А. В. Швыров

Легенды европейских народов

Введение

Первые христиане, следуя апостолу Павлу[1], почти совершенно отреклись от светской науки, находя единственное успокоение в религии. Но со II века в христианство переходят люди, жаждущие знания, не желающие коснеть в невежестве; религия к этому времени теряет уже в некоторой степени свою первобытную чистоту, и среди христиан появляются сомневающиеся, вероотступники и просто индифферентные. Тогда церковь, чтобы поддержать свой престиж, позволяет людям образованным комментировать Евангелие. С этого момента философия на вечные времена становится спутницей теологической колесницы. Науке позволяют проникать в тайны религии, освещать темные места Священного Писания, но лишь под тем условием, чтобы разум держался строго христианских принципов; для острастки же с церковной кафедры не перестают предавать науку анафеме.

Таким образом разум и наука поступили на службу религии. В служебном отношении к религии находилась наука более шести веков. За этот период Священное Писание служило отцам церкви и всем верующим единственным неисчерпаемым источником мудрости, кладезем, в котором они находили ответы на все сомнения и запросы времени.

Для обыкновенного мирянина Старый и Новый Заветы в большинстве случаев были недоступны, так как переводились лишь на мертвые языки, и для таких людей составлялись на народном языке жизнеописания святых мучеников, апостолов и других угодников, которые прочитывались в церквах в известные праздники.

Этим благочестивым чтением духовенство старалось поддержать в народе религиозный дух, и жития святых обыкновенно составлялись с описанием чудес.

Христианская религия, как известно, не ограничивается одними поучениями и наставлениями, заключающимися в богословских тезисах или, подобно древней языческой философии, в холодных теоретических уроках, но требует от человека практических доказательств веры. Самым характерным в христианской религии является концепция нравственного типа, совершенного существа. Тип этот — Иисус Христос, то есть Евангелие. Стараться быть безгрешным, приблизиться, так сказать, к Божеству, стремиться к нравственному совершенству — таков главный принцип христианства. Для поддержания и развития этого принципа была написана Фомой Аквинским замечательная книга — «Подражание Христу».

Грубые умы первых веков христианской эры, когда царила большая путаница в понятиях, не в силах были отличить аллегорию от прямого смысла, и подражание Христу понимали в буквальном смысле, то есть что человек, достигший известной нравственной чистоты, должен был, по мнению Средневековья, подобно Христу, совершать чудеса в доказательство благодати, лежащей на нем.

Представим себе теперь монаха, так как именно монахи занимались этим делом, составляющего жизнеописание избранного им святого. На основании каких данных приходилось составлять ему житие? Если он был современником святого, он писал то, что ему диктовала память; если же это было в давно прошедшие времена, то ему приходилось верить устным преданиям, ходившим в народе о его герое, так как письменных достоверных источников в то время еще не было.

Даже и в наше время немногие биографии замечательных людей могут похвастаться полной беспристрастностью и правильным освещением фактов, несмотря на то что к услугам современного составителя биографии имеется громадный рукописный и печатный материалы. Нельзя поэтому укорять средневекового монаха-аскета, доводившего себя постом и молитвой до галлюцинаций, и говорить, что он, сам слепо веруя и желая других подкрепить в вере, сгущает иногда краски, приводя в доказательство нравственной чистоты святого два или три чуда, совершенные якобы этим святым.

Подобные жизнеописания, сочиненные в уединении монастырской кельи, повествующие о тех или других чудесах, совершенных тем или другим святым, прочитывались, как мы уже сказали, всенародно в церкви в день празднования памяти святого. Чтения эти носили общее название «легенда» — название, происходящее от латинского слова legenda, что значит: «то, что должно читать». Впоследствии словом «легенда» стали обозначать всякий рассказ, в котором играют роль сверхъестественные силы.

Слышанные в церкви рассказы о чудесах проповедников разносились по домам, передавались из уст в уста, причем, конечно, одни части забывались, другие измышлялись вновь, и весь рассказ нередко коренным образом изменялся, теряя свою основную идею, так что впоследствии сама церковь отвергала его как совершенно вымышленный.

Попытки собрать воедино легенды о святых, рассеянные по всему христианскому миру, предпринимались не раз, но никому не удалось сделать это в таком количестве, как архиепископу генуэзскому Джакопо де Вораджине (умер в 1299 году). Им составлен огромный сборник легенд, носящий общее заглавие «Legenda aurea» — «Золотая легенда».

Этот сборник считается самым первым по времени; в нем собраны почти все легенды с их бесконечными вариациями за первые десять веков нашей эры.

Перелистывая этот сборник, прежде всего нельзя не обратить внимания на одно обстоятельство, а именно: большинство чудес, рассказываемых в этих легендах, являются вариациями тех, о которых нам повествует Евангелие. Так, в одном месте мы наталкиваемся на вариацию Благовещения. Ангел возвещает матери, что от нее родится дочь, которая озарит своим светом всю землю. В другой легенде отец, не верующий, что у него родится сын, слепнет и прозревает лишь в тот момент, когда исполняется пророчество. Эта легенда является легким изменением рассказа Священного Писания о немоте Захария. В третьей ребенок питается молоком девственницы и т. д.

Все собрание легенд состоит из небольшого пролога, в котором автор объясняет систему своего сборника (вся жизнь человеческая делится на четыре периода: первый — Совращение с пути от Адама до Моисея; второй — Обновление — от Моисея до Рождества Христова; третий — Примирение, когда Христос примирил нас с Господом, и четвертый — Странствования — современная жизнь наша), и ста восьмидесяти двух глав, кроме прибавлений.

В этом же сборнике мы находим легенды, относящиеся к последним часам жизни Иисуса Христа. Народная фантазия, не довольствуясь драмой, описанной евангелистами, разукрасила отдельные моменты крестной смерти Спасителя полными поэзии легендами. Эта фантазия развила второстепенные истории некоторых лиц, принадлежащих к драме, как, например, историю о Пилате, о двух разбойниках, об Иосифе Аримафейском; она создала причудливые эпизоды о Веронике, которая получила отпечаток божественного лика на полотне; о Лонгине слепорожденном, прободевшем копьем бок Христа и получившем зрение после того, как он помазал глаза кровью, потекшей из раны. Все подробности, указанные евангелистами, становятся точками отправления более или менее поэтических легенд.

Гораздо сложнее по идее легенды, созданные после IX века и носящие светский отпечаток.

В IX веке в жизни народов замечается новое течение: в обществе вдруг просыпается жажда жизни. Оно, как юноша, уверовавший в свои силы, захотело применить их к живому делу. Общество жаждало живой деятельности и земных удовольствий. Теология же, застывшая в своем холодном величии, продолжала оберегать паству от всего светского, неустанно проклинала мирскую суету и утешала человечество лишь обещаниями блаженства в загробной жизни. Понятно, что науке, обещавшей человечеству все земные блага, нетрудно было отодвинуть на задний план безжизненную теологию.

Особенную лихорадочную деятельность и жажду к просвещению обнаружило общество при Карле Великом. Так как своей науки христианство еще не создало, то искавшие знания обратились к античным народам и к испанским маврам, культура которых тогда стояла очень высоко. Из древних философов христианское общество больше всего поразил Аристотель, наиболее синтетический ум Эллады. В погоне за знаниями философия Аристотеля принималась на веру без всякой проверки или критики со стороны изучавших его. Аристотель стал вторым Евангелием, откровением высшей мудрости, которому следовало верить, даже если читавший и не понимал его. Кроме того, как мы уже сказали, многие ездили в Испанию и слушали там философию у мусульманских и еврейских светил науки. Это умственное движение в XVI столетии привело германские народы к Реформации и к ожесточенным религиозным войнам, а романские народы — к блестящей эпохе Возрождения.

За этот период, то есть с IX по XVI столетие, были созданы народным воображением самые величественные легенды, которые вследствие своего общечеловеческого характера сделались достоянием всего цивилизованного мира и не раз служили сюжетами для поэтических произведений гениальных писателей всех эпох и народов. К этому же времени надо отнести создание рыцарских легенд, благородных, возвышающих душу преданий. Народная память и народное воображение не устают работать; все великое, значительное, все, что так или иначе поразило воображение, надолго остается в людской памяти и украшается пестрыми цветами фантазии. Народ окружает излюбленных своих героев целыми облаками легенд, за которыми трудно разглядеть действительный образ. Нет ни одного выдающегося события, вокруг которого не наслоился бы ряд легенд, созданных народной фантазией.

Кто-то сказал, что поэзия процветает только там, куда не проникла культура и где неизвестны законы природы, по которым движется и живет весь мир. Эта мысль яснее всего подтверждается легендами, и особенно светскими, не связанными никаким догматом. Чем древнее легенда по своему происхождению, тем сильнее дышит она истинной поэзией, и наоборот, чем позже создалась легенда, тем яснее проглядывает в ней тенденция.

Кроме самобытных европейских легенд, сложенных европейскими народами в воздаяние уважения к тому или другому герою и основанных либо на чистой фантазии, либо на уцелевших остатках языческих верований, либо на неверно понятых евангельских текстах, в Средние века в Европу были занесены еще легенды других народов, преимущественно азиатских, а также перерабатывались в легенды мифы греков и римлян, знакомство с которыми после IX века пошло быстрыми шагами вперед.

Заимствованными легендами Европа обязана главным образом Индии. Индийские легенды, благодаря своей чудовищной фантазии, яркости и выпуклости образов, пользовались большой популярностью у соседних народов. Легенды Индии переплывали моря и забрасывались в Египет и там, ассимилировавшись с египетскими мифами, переходили через горы и попадали в Персию, где обрабатывались в поэмы персидскими поэтами, как, например, знаменитым Фирдуси.

Когда европейцы в погоне за образованием обратились к мусульманам и евреям, они вместе с греческой философией и отрывками Гомера занесли в Европу и некоторые индийские легенды, записанные в «Ведийских гимнах».

Что индийские легенды могли поразить европейцев своей новизной и силой фантазии, в этом не может быть никакого сомнения. Для образца мы приведем здесь одну из кратких, но вместе с тем оригинальнейших ведийских легенд.

«В Ягурведе чудовищный полет фантазии особенно проявляется в изображении действия жертв и жертвенных изречений, а также в легендах этой части вед. Из немногих осмысленных между ними следующая может служить примером всей фантастичности индийских воззрений на природу: “Горы обладали сначала крыльями; они летали в разных направлениях и садились, где только хотели; но земля качалась от этого в разные стороны. Индра отрезал у гор крылья и этим сделал землю неподвижной. Крылья превратились в грозовые тучи. Потому-то тучи постоянно и стремятся к горам”» (Л. Шредер).

Не только буддийские легенды и притчи заносились в Европу, но и сама легендарная жизнь Будды была описана в знаменитом греческом романе «Варлаам и Иоасаф», который поистине можно назвать любопытнейшим произведением византийской литературы. В этом романе под именем принца Иоасафа автор рассказывает легендарную историю Будды, превратившегося под его пером в христианского аскета, обращенного из язычества в христианство неким Варлаамом. Этот роман пользовался в свое время таким шумным успехом, что историю о царевиче Иоасафе стали считать не вымышленной, а истинной. В этой же истории помещены некоторые притчи и легенды буддийской религии, которые с более или менее значительными вариантами перешли в народ, приняли местный колорит и даже не раз служили сюжетами для французских фаблио и chansons des gestes[2].

В легендах чисто национальных, которые имеются в каждой стране и у каждого народа, мы встречаем тоже стремление к прославлению своих героев, к фантастическим прикрасам. В таких чисто народных легендах можно встретить указания на народные обычаи и нравы, намеки на языческие обряды и яркие черты народного характера.

В легендах кельтского народа, сочиненных бардами, чувствуется туманный мистицизм Альбиона, слышатся горькие сетования об утраченной свободе и самостоятельности, вспоминаются фантастические подвиги мифического Мерлина и рассказывается о блестящем периоде правления короля Артура в Кардигане, личность которого служила центром средневековой романтики и окутана густым туманом разных легенд и преданий. Позднейшие английские легенды носят более жизнерадостный характер: они воспевают Old merry England[3], Зеленую Ирландию и народных героев вроде Робина Гуда.

Легенды германского народа носят более ясный характер и лишены расплывчивости кельтских сказаний. В этих легендах о великанах и гномах отражается спокойная уравновешенность германского характера, вся их несложная фантазия, смелая и прямодушная натура. Впоследствии во время крестовых походов, которые дали европейским народам возможность к частым сношениям друг с другом, германцы заимствовали у французов дух их рыцарских учреждений и рыцарский взгляд на женщин. Наряду с этим германцы обрабатывают по французским источникам церковные и античные легенды. Они заимствовали у французов тон, приемы и форму. Особенно распространились в это время легенды, представляющие собою сплетения всевозможных чудесных происшествий, которые как нельзя больше подходили к характеру того времени. Однако надо отдать справедливость немецким составителям легенд в том, что они умели самым фривольным французским темам придать приличный характер. Основным фоном этих легенд постоянно служила одна и та же тема — борьба христиан с миром ислама.

В легендах романских народов отличительной чертой являются мистицизм и мрачность фантазии. Кроме того, каждый из романских народов имеет еще свои собственные легенды, отличающиеся от других не только сюжетами, но и основными идеями. В испанских легендах, например, чувствуется влияние арабов; в них рассказывается о рыцарской доблести, о беззаветной храбрости и отваге. В итальянских легендах слышатся отзвуки погибшего античного мира, воспеваются любовь, любовная верность. Во французских наряду с ультракатолическими легендами существуют такие, в которых чувствуются чисто галльская веселость, беззаботный жизнерадостный юмор. Французские фаблио, в которые, как мы уже говорили, нередко обрабатывались разные легенды, напоминают несколько наши русские легенды.

Просматривая народные русские легенды, собранные Афанасьевым, нельзя не заметить, что они проникнуты юмором. С особенным комизмом обрисован в них нечистый дух, получивший образное имя Потаньки. Личность черта рисуется самыми смелыми штрихами: народ награждает его черной рожей, рогами и хвостом. Но роль, которую он играет во всех рассказах, очень незавидная. Самый последний мужик, простая баба изобличают его козни и одерживают над ним верх. В русской легенде, как и в средневековой драме, дьявол теряет свое могущественное страшное обаяние и играет незавидную роль шута. Мужик обращается с ним чуть не запанибрата и вовсе не боится его.

При всей запутанности содержания легенды сохраняют поэтическую истину. Постоянная же борьба добра со злом и победа добра придает русским легендам поучительный характер. Мы еще вернемся к ним и тогда будем говорить о них подробнее; теперь же скажем лишь, что источником для них послужили «Прологи», как отреченный, так и принятый церковью.

Резюмируя в кратких словах все сказанное, следует заметить, что христианская легенда зародилась в церкви и оттуда попала в народ. Затем народ, не довольствуясь одними преданиями о святых, создал собственные легенды о национальных героях и выдающихся событиях. Впоследствии в народ перешли индийские легенды, которые, ассимилировавшись, потеряли свой местный колорит и сделались полною собственностью европейцев. Эпохи великих умственных движений породили великие мировые легенды, до сих пор не потерявшие своей яркости и красоты. Расцвет рыцарства и крестовые походы также оставили потомкам память о себе в виде громадного цикла рыцарских легенд.

Установить точно или хотя бы только приблизительно порядок появления легенд нет никакой возможности; не претендуя поэтому на хронологический порядок, мы начнем свою монографию с легенд наиболее интересных, известных всему образованному миру и не раз подвергавшихся литературной обработке под пером писателей разных эпох и разных народов.

Прежде чем говорить о национальных легендах разных стран, считаем уместным выделить небольшую группу легенд, которые вследствие своей популярности можно считать собственностью всего мира.

ВЕЧНЫЙ ЖИД[4]

Прототипом легенды о Вечном жиде служит история Каина, который после братоубийства блуждал по земле со знаком на лбу. Сама же легенда зародилась на основании Евангелия, и именно того места, где Христос говорит ученикам, что желает, чтобы Иоанн остался на земле, пока Он не придет вновь. Разница лишь в том, что бессмертие Иоанна является знаком благоволения к нему Спасителя, а бессмертие Агасфера — проклятием, приносящим ему неизреченное страдание.

Когда и как зародилась легенда о Вечном жиде, до сих пор неизвестно. Первое свидетельство о нем мы читаем у Матиаса Париса, английского хроникера (умершего в 1259 году), который рассказывает, что в 1228 году в Англию прибыл архиепископ из Армении и рассказал «об Иосифе, имя которого так часто упоминается в разговорах и который присутствовал при страданиях Спасителя, говорил с Ним и находится еще в живых до сих пор как свидетель истинности нашей веры». Архиепископ уверял, что он знал этого Иосифа, который ел за его столом и рассказал его историю.

Во время осуждения Христа этот человек, называвшийся тогда Картафилус, был привратником претории Понтия Пилата. Когда Иисус, приговоренный и влекомый евреями, переступил порог претории, Картафилус ударил Его кулаком в спину и, презрительно усмехаясь, сказал: «Иди же, Иисус, иди скорее; чего ты так медлишь?» И Иисус, нахмурив чело и строго взглянув, ответил: «Я иду, а ты подождешь, пока я вернусь».

То же самое почти сказано и у евангелиста: «Сын человеческий уходит, как сказано в Священном Писании, но ты подождешь Его второго пришествия». Слово Спасителя исполнилось, и Картафилус Его ждет. В то время ему было около тридцати лет, и каждый раз, достигнув столетнего возраста, он заболевает какой-то болезнью, впадает в род экстаза, после чего снова поправляется и возвращается к тому же возрасту, какой имел в день смерти Христа.

Его окрестил Ананий и дал ему имя Иосифа. Обыкновенно он живет в обеих Армениях и в других странах Востока. Общество его составляют епископы и прелаты. Он человек благочестивый и ведет святой образ жизни. Говорит он редко, и то только, когда его спрашивают. Тогда он рассказывает события из древности и разные подробности крестной смерти Христа. Все это он говорит, заливаясь слезами. К нему приезжают из дальних стран, чтобы насладиться его видом и разговором; людям благочестивым и почтенным он отвечает на вопросы, которые ему задают. Всякие приношения и подарки он отвергает, довольствуясь одной одеждой и простой пищей. Он надеется на прощение, так как совершил грех по неведению.

Несколько лет спустя брат архиепископа в свою очередь приехал в Англию, и монахи, сопровождавшие его, уверяли также, что они знают и имеют несомненные доказательства, будто Иосиф, видевший Христа, все еще живет, как и прежде.

Армянский архиепископ отправился затем в Кёльн. На обратном пути он остановился на время поста у епископа Турнейского и здесь еще раз рассказал свою историю, вариант которой записан в стихотворной хронике Филиппа Муске.

«Архиепископ, — сообщает Муске, — рассказал, что видел человека, присутствовавшего при распятии Христа. Когда евреи вели Господа на смерть, этот человек сказал: “Подождите меня, я тоже пойду с вами посмотреть, как распинают лжепророка”».

Кроме этих двух рассказов о Картафилусе, больше не имеется никаких сведений не только на Западе, но и на Востоке, где, по словам армянского архиепископа, имел обыкновение проживать бессмертный еврей; поэтому можно почти с уверенностью сказать, что этот рассказ является чистейшей выдумкой благочестивого архиепископа. Положим, что английский хроникер в начале своего рассказа заявляет, будто этот человек уже известен в Англии и часто служит темой для разговора, но это, как справедливо замечает Гастон Пари, является просто предлогом, вступительной фразой — и только. Самое имя Картафилуса служит поводом для различных догадок ученых. Шебель считает это имя греческим, которое в переводе означает «возлюбленный».

Отсюда прямой переход к евангелисту Иоанну, который был возлюбленным учеником Христа. О нем действительно Иисус сказал Петру: «Если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того?» И тогда среди учеников распространился слух, будто возлюбленный ученик Христа не умрет до скончания мира[5]. Точно так же были поняты эти слова и народом.

До сих пор среди христиан ходит легенда, что Иоанн-апостол не умер, а только спит в своем гробу в Эфесе и перед Страшным Судом снова восстанет и начнет проповедовать Евангелие. Подобная же легенда ходит и у восточных народов. Вождь арабов Фадила рассказывает, как он однажды в пустынном месте встретил величественного старца с длинной седой бородой, который рассказал ему, что он по повелению Иисуса должен жить до конца мира и что он называется Зерибом — избранным сыном. Но эти легенды о бессмертии любимого ученика Христа говорят о благоволении к нему Спасителя, тогда как бессмертие Картафилуса является наказанием, ниспосланным ему небом за оскорбление Иисуса.

Все легенды Средних веков, группирующиеся вокруг Страстей, развивают те или другие мелкие факты, упомянутые евангелистами, но ни в одной из них ни слова не говорится о привратнике претории Пилата.

Ни проповедники, ни поэты ничем решительно не намекают на этот случай. Нужно подняться к XVII столетию, чтобы встретиться с аналогичной историей, которая на этот раз с чрезвычайной быстротой облетает всю Европу и на долгое время всецело захватывает народное воображение.

Вот как описывается одно из первых появлений Вечного жида в народе, причем к рассказу пристегивается имя доктора теологии Пауля фон Эйтцена, горячего поборника Реформации и одного из преданнейших учеников Лютера. Это имя должно служить народу как бы гарантией истинности рассказа. Грессе приводит этот рассказ с печатного экземпляра, относимого им к 1602 году.

Рассказ этот носит довольно длинное заглавие: «Neue Zeitung von einem Juden von Jerusalem, Ahasverus genannt, welcher die Kreutzigung unseres Herren Jesus Christus gesehen, und noch am leben ist aus Dantzig an einen guten Freunde geschrieben», то есть «Новое сообщение об Иерусалимском жиде, именуемом Агасфер, видевшем распятие нашего Господа Иисуса Христа и находящемся еще в живых; писано из Данцига доброму другу».

Содержание письма следующее:

«Пауль фон Эйтцен, доктор Священного Писания и шлезвигский епископ, рассказывал нескольким лицам, что в молодости, окончив образование в Виттенберге и вернувшись в 1547 году к своим родителям в Гамбург, он в первое же воскресенье отправился в церковь, где во время проповеди им был замечен человек высокого роста с длинными, падавшими на плечи волосами, босой, стоявший прямо против кафедры и с большим вниманием слушавший проповедника; каждый раз, когда произносилось имя Иисуса, он склонялся с выражением величайшего благоговения, ударял себя в грудь и вздыхал. На нем, несмотря на холодную зиму, не было никакой другой одежды, кроме панталон, чрезвычайно изодранных внизу, кафтана, опоясанного ремнем; на вид ему казалось лет пятьдесят. Многие присутствовавшие говорили, что видели этого человека в Англии, Франции, Италии, Венгрии, Персии, Испании, Польше, в Московии, Ливонии, Швеции, Дании, Шотландии и других странах.

Каждый дивился этому страннику, и вышеозначенный доктор после проповеди подошел к человеку и стал его спрашивать, откуда он пришел, куда идет и сколько времени пробудет здесь. На это он очень скромно ответил, что он родом еврей из Иерусалима, называется Агасфер, а по ремеслу сапожник; что он собственными глазами видел крестную смерть Спасителя, и, продолжая жить с того времени, посетил многие страны и города, в доказательство чего рассказал много подробностей о жизни других народов. О жизни Христа он также сообщил много нового, чего не имеется ни у исторических писателей, ни даже у самих евангелистов. Особенно же подробно описал он последние минуты жизни Спасителя, так как лично присутствовал при всем происходившем.

После того как доктор Пауль фон Эйтцен с большим удивлением узнал от него неслыханные дотоле вещи, он стал его упрашивать, чтобы тот рассказал ему и другие подробности. На это Агасфер ответил, что во время суда над Иисусом он жил в Иерусалиме и вместе с прочими евреями считал Спасителя за лжепророка и возмутителя, Которого как можно скорее следовало распять или казнить каким-либо другим способом. После того как Пилат отдал Иисуса народу, Его должны были провести мимо дома Агасфера. Поэтому еврей поспешил домой и объявил семье, чтоб они вышли поглядеть, как поведут лжеучителя.

Сам же он, взяв на руки ребенка, вышел к дверям и стал дожидаться. Проходя мимо и сгибаясь под тяжелым крестом, Христос остановился у дверей его дома, чтобы отдохнуть, причем прислонился к стене, но сапожник из злобы и тщеславного чувства, желая похвастаться перед своими товарищами рвением, стал гнать Иисуса и сказал, что Он должен идти, куда лежит Его путь, на что Христос, строго взглянув на него, проговорил следующие слова:

— Я хочу здесь стоять и отдыхать, ты же должен ходить до второго Моего пришествия.

Тотчас же Агасфер опустил на землю ребенка и, не будучи в силах оставаться на месте, последовал за Христом и присутствовал при Его распятии, страданиях и смерти.

Когда все разошлись с Голгофы, ему стало страшно возвращаться в Иерусалим, и он, не заходя домой, отправился странствовать и только спустя долгие годы снова вернулся в родной город, где уже от прежнего не осталось камня на камне. Бог, по его мнению, оставил его в живых до Страшного Суда затем, чтобы он постоянно свидетельствовал верующим обо всем случившемся; поэтому Агасфер с терпением и со спокойствием переносит ниспосланное ему наказание.

После этого рассказа вышеупомянутый доктор познакомил его с P. Р., человеком ученым, в совершенстве знавшим историю, который не мог надивиться в достаточной степени, сколь неисповедимы пути Божии, и тому, что у Бога все возможно, о чем даже человеку и не снится.

Еврей после своего рассказа держит себя тихо и скромно, говорит немного, только когда его спрашивают; если его приглашают в гости, ест и пьет умеренно; постоянно торопится, не остается долго на одном месте, денег же, которые ему предлагают, не берет никогда больше двух шиллингов и те тотчас раздает бедным, говоря, что не нуждается ни в каких деньгах, так как Бог заботится о нем.

За все время его пребывания в Данциге и Гамбурге никто не видел его смеющимся; в какую бы страну он ни приходил, везде говорил на языке этой страны, как будто там родился и вырос. Чтобы посмотреть на него и послушать его рассказов, сходилось много людей из соседних и далеких мест; он все рассказывал спокойным тоном, и только при упоминании имени Иисуса Христа тяжко вздыхал и не мог терпеть, когда при нем начинали клясться или браниться. Когда же при рассказе о страданиях Иисуса кто-нибудь произносил проклятие, он, вздыхая, говорил: “О ты, жалкий человек, жалкая тварь, зачем ты произносишь всуе имя твоего Господа и Его благочестивых мучеников; если бы ты, как я, видел сам тяжкие страдания и раны Иисуса, ты скорей бы позволил сам себе нанести такие раны, а не стал бы бесчестить Его имя”.

Все это и многое другое верно и подробно передал мне господин доктор Пауль фон Эйтцен и некоторые другие из моих старых знакомых, видевшие того же самого человека и подтверждавшие правдивость рассказа доктора.

Алпо 1575. Господин секретарь Кристоф Краузе и магистр Якоб фон Гольштейн пребывали некоторое время в качестве посланников при королевском дворе в Испании, а затем в Нидерландах, где уплачивали жалованье военным людям, служившим в том государстве. Вернувшись домой в Шлезвиг, они рассказывали, подтверждая все клятвами, что видели в Мадриде этого удивительного человека, сами с ним разговаривали и от многих других людей слышали, что он отлично говорит по-испански.

Anno 1599. В Кристмонате правдивым лицом из Брауншвейга написано, что в то время известный чудесный человек находился в Вене, затем в Польше, откуда переехал в Данциг, намереваясь затем побывать в Московии. В 1601 году Агасфер был в Любеке, потом в Лифляндии и в Кракове у поляков. Появлялся он также и в Москве, где многие видели его и с ним разговаривали.

Что следует думать христианам об этом человеке, каждому предоставляется свободный выбор. Пути Божии неисповедимы, и люди поймут их лишь в день Страшного Суда.

Писано в Ревеле, 1 августа 1613 года».

Это письмо анонимного автора, как предполагают, было написано в конце XVI столетия, но стало известно лишь в начале XVII-го. К тому же времени относится наибольшая популярность легенды. В начале XVII века почти ни о чем другом не говорят, как только о Вечном жиде, сперва в Германии, затем во Франции, Бельгии, Дании, Швеции. В Германии народ несколько раз разносил еврейские кварталы, отыскивая будто бы прятавшегося там Агасфера. Общественное мнение было взволновано.

Парижский адвокат Ботереиус, выпустивший в 1604 году историю своего времени, упоминает о бессмертном еврее, занимавшем всю Европу. Правда, он боится, что его упрекнут, будто он передает бабьи сказки, и потому спешит оправдаться, говоря: «Ничто так не распространено, как эта история, и потому я, не краснея, передаю ее. В подтверждение своих слов я могу привести летописи наших древних писателей, которые видели его больше ста лет тому назад в Испании, Италии и Германии, и то, что еще недавно гамбургские жители видели его в своем городе».

Другой историк, Луве, дает более точные сведения о знаменитом жиде. «Несколько лиц, а в том числе и автор, — говорит он, — видели его в октябре месяце 1604 года в городе Бове, где он по выходе из церкви рассказывал детям о Страстях Спасителя. Говорили, что это был знаменитый Вечный жид, почти никто не обращал на него внимания, так как он был очень просто одет и походил больше на рассказчика побасенок, чем на человека, живущего больше полутора тысячи лет. Автору очень хотелось поговорить с ним, и он охотно бы расспросил его, но упустил случай вследствие того, что другие не обращали на него внимания, о чем впоследствии очень сожалел. Тем не менее он говорил о нем с жителями Бове, которые, однако, мало придавали веры тому, что слышали о Вечном жиде».

Агасфер часто появлялся в Германии и Бретани; появлялся он также в Англии, где в конце XVII века, если верить письму герцогини Мазарин, сумел многих одурачить и вызвал толки даже в ученом мире.

Этот новый тип Вечного жида рисуется в воображении народа как неутомимый путешественник, который то тут, то там взбудораживает страны своим появлением. О нем пишутся целые книги, спорят и критикуют. В разных местах Вечный жид получает разные имена. В Бельгии его зовут Исааком Лакедемом, другие называют нашего героя Григориусом, в Италии — Боттадио, а в бретонских легендах он известен под именем Будедео. Имя это в переводе означает «толкнувший Бога» и произошло вследствие рассказа, в котором говорится, что еврей ударил Христа сапожной колодкой.

В Италии о похождениях Боттадио сохранилось много документов, из которых наиболее интересным является сообщение некоего Антонио ди Франческо ди Андреа. Антонио и его два брата, Андреа и Бартоломео, жили в Борго в Сен-Лоренцо и, кроме того, имели еще дом во Флоренции. Все лица, упоминаемые в рассказе Антонио, действительно проживали когда-то в Италии. Встречаются лишь некоторые неточности в датах, но эти ошибки произошли вследствие того, что воспоминания написаны спустя долгое время после событий. Искренность же и правдивость Антонио вне всякого сомнения. Из этих воспоминаний мы приведем некоторые выдержки, чрезвычайно интересные по своему содержанию.

«Во славу всемогущего Бога, Святой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа и Пресвятой Девы Марии и всех святых, я, бедный грешник или, лучше сказать, великий, привычный и закоренелый грешник, соберу в этом томе воспоминания о чудных событиях, которые, может быть, большей части живущих теперь никогда не были известны. И с великим страхом берусь я за перо, чтобы написать и собрать воедино все столь чудесные вещи, боясь, что люди не дадут им веры. Но я призываю всю мою отвагу и беру в свидетели Бога и других небожителей и, кроме того, некоторых лиц, живущих еще в настоящее время и видевших часть тех событий, о которых я собираюсь рассказывать; их имена я буду называть по мере того, как стану писать это произведение и когда будет необходимо назвать их».

После этого возвышенного вступления Антонио напоминает, что человек по имени Джиованни Боттадио или Джиованни Слуга Божий появлялся в их местах около 1310—1320 годов. После этого о нем долгое время ничего не было слышно, и лишь через сто лет, а именно в 1411 году, брат Антонио, Андреа, видел Вечного жида. Окружающая обстановка, в которой Андреа его встретил, и роль, которую тот играл, как нельзя более подходит к страждущей фигуре этого великого грешника, наказанного за свою жестокосердость, но раскаявшегося и помогавшего страждущему человечеству.

Незадолго до рождественских праздников житель Болоньи Джиано ди Дуччио бежал в Борго, в Сен-Лоренцо, так как изгнанники Болоньи, томимые голодом, грозили съесть его детей. Переждав некоторое время, Джиано решается вернуться на родину и отправляется в путь в сопровождении Андреа, брата рассказчика.

«Они отправились из Борго вместе с двумя сыновьями Джиано, которые были усажены в корзинки и привязаны к лошади. Андреа вел в поводу лошадь с детьми, а Джиано ехал сзади на другой. И, достигнув Альп, им пришлось перенести большую снежную метель, во время которой лошади спотыкались и даже падали, причем не раз детям грозила смертельная опасность. Остановившись на минуту, чтобы сделать небольшую передышку, они встретили Джиованни Боттадио, который быстрыми шагами уверенно подвигался вперед. Андреа остановил его и обратился к нему со следующими словами: “Брат, не будете ли вы так любезны составить нам компанию и помочь охранять этих детей?” Он был одет в монашеское платье францисканского ордена, но без плаща и в одном сапоге. Он ответил: “О да, с удовольствием!” — и пошел вместе с ними, поддерживая руками корзинки. Андреа вел лошадь, а Джиано ехал сзади них. Подвигаясь вперед таким образом (опасность же была велика), вышеназванный Джиованни Слуга Божий повернулся к Джиано и сказал: “Хочешь, я доставлю твоих детей в безопасное место?” — Джиано ответил: “Да, ради Бога!” — “Где вы намерены остановиться сегодня вечером?” — спросил Джиованни. — “В Скарикалазино”. Джиованни сказал: “Ну так с Богом!” — Он поднял детей, посадил их на свои плечи и сказал им: “Возьмите меня за волосы и держитесь крепче”. Он опустил свой капюшон и пошел вперед; так как ему мешал сапог, он сбросил его с ноги и вскоре скрылся из виду. Он остановился в гостинице у хозяина по имени Капеччио, поместил детей перед огнем, приказал убить пару добрых каплунов, и они уже жарились, когда приехал Джиано, думавший, что навсегда потерял детей; немного спустя приехал и Андреа. Когда пришло время, все сели за стол, поужинали, затем вернулись к огню и повели разговор, развлекаясь в то же время печеными каштанами. Джиано повернулся к хозяину и спросил его: “Как идут дела?” Тот ответил: “Понемножку. Вот у меня две дочки, и я не имею средств наделить их приданым и выдать замуж”, — на что Джиованни Слуга Божий рассмеялся, а Джиано спросил: “Чему вы смеетесь?” Он сказал: “Я смеюсь, потому что этот человек рассказывает сказки: он говорит, что у него плохи дела, тогда как от Болоньи до Флоренции нет лучшей гостиницы, чем эта, и ни у кого не идут дела лучше, чем у него; он говорит, что не может выдать замуж своих дочерей, потому что не может дать им приданого, а я знаю, что в стене его дома им замурованы двести сорок золотых флоринов, при помощи которых он легко мог бы выдать дочерей замуж, но не делает этого из скупости, в чем впоследствии раскается”. Капеччио возразил: “Кажется, у меня ночуют сегодня прорицатели”. После этого произошел оживленный разговор — один отрицал, другой утверждал, а затем все пошли спать. Когда Джиано уже лежал в постели вместе со своими детьми (но Джиованни в кровать не ложился, так как никогда не имел обыкновения спать на ней), Джиано сказал Джиованни: “Правду ли вы говорите, будто у него деньги в стене?” Джиованни ответил: “Они над твоей головой, и если ты хочешь видеть, я покажу их тебе”, на что Джиано сказал, что он верит и так.

Ночь прошла; начали собираться в дорогу. В это время Капеччио взял за руку Джиованни и, отведя его в сторону, сказал: “Посоветуйте, что мне делать”. Джиованни ему ответил: “Выдай замуж твоих дочерей, иначе они пойдут по дурной дороге”. Хозяин обещал исполнить это и исполнил.

И я рассказываю все это вам для того, чтобы вы поняли, насколько было известно ему таинственное будущее и недоступные для людского знания вещи, а теперь мы поговорим о более важных предметах».

Эти важные предметы, в которых Джиованни еще раз выказал свое всеведение, касаются главным образом Болоньи. Джиано ди Дуччио, как мы видели, собирался вернуться туда, и Джиованни предсказал ему, что изгнанники через десять дней сделаются снова хозяевами города, и дал ему талисман, благодаря которому он избегнет всякой опасности; и действительно, все произошло, как он сказал.

Антонио не говорит, каким образом Андреа и Джиано признали своего таинственного спутника за Вечного жида или, как называют его итальянцы, за Джиованни Боттадио; он ли признался путешественникам или они пришли к этому заключению сами, на основании простых догадок, неизвестно. При прощании Андреа просил, чтобы он навестил его в Борго или во Флоренции.

В следующем году, посетив Анкону, Венецию и Виценцу (где его хотели повесить как шпиона, но где самые толстые веревки не выдерживали и рвались, так что его отпустили, но причинив ему никакого вреда), Джиованни зашел также в Борго, а затем во Флоренцию, где пробыл довольно продолжительное время.

«Во Флоренции он остановился у меня в доме, находившемся в квартале degli Alberti da San Romeo, куда сошлось множество народа, чтобы взглянуть на него, и между другими пришел также и г-н Лионардо д’Ареццо[6], который оставался в моем доме больше трех часов, занимаясь разговором с чудесным человеком. По выходе из дома к Лионардо многие из граждан обращались с вопросом, что он думает об этом человеке, и он ответил: “Или это ангел Божий, или дьявол, так как он знает все науки, говорит на всех языках и помнит самые редкие слова всех провинций”. Больше он ничего не сказал».

Вот что рассказывает благочестивый Антонио о первом посещении Джиованни Флоренции. В мае месяце следующего года он вторично посещает рассказчика.

«Посмотреть на него сошлись все: и Перуци, и Риказоли, и Бузини, и Морелли, и Альберти, и другие, как ближние, так и дальние. Я боялся, что доски моего дома, который был и мал, и стар, не выдержат и рухнут, и, признавшись всем в этом, сказал: “Он пойдет ночевать сегодня вечером в другое место”.

Все вышли на улицу и с терпением ожидали часа, когда он должен выйти, чтобы посмотреть на него; народу собралось такая масса, что вся площадь Альберти и улицы, прилегающие к ней, были совершенно заполнены любопытными. Около двух часов вечера правительство прислало за ним большой отряд солдат под командой Ришара и четырех сержантов, и мы вместе с ним вышли из дома. Бартоломео, мой брат и я держали в руках факелы и, несмотря на тесноту и на многолюдство, прошли, никем не замеченные. О, истинный Боже, как чудны твои дела!..

На следующий день его отвели во дворец, где с ним говорили все высшие сановники и узнали от него много сведений. Затем, распрощавшись с нами, он из Флоренции отправился в Сицилию».

Между тем любопытные, напрасно ожидавшие всю ночь его выхода, были чрезвычайно огорчены, что не видели этого странного человека, и с трудом поверили рассказу Антонио, будто он, никем не видимый, прошел сквозь многолюдную толпу. Один из них, по имени Джиованни Морелли, поклялся, что если Джиованни попадет случайно на его землю, то он посмотрит, как он убежит от него по воздуху. Случилось так, что на следующий год Джиованни действительно забрел в Мучели, где Морелли был полновластным начальником. Как только Вечный жид появился в его области, Морелли, под предлогом оказать ему почести, заключил его в отдельную комнату, находившуюся под башней, где окна были заделаны толстой железной решеткой, через которую не могла бы пролезть даже и крыса; дверь та была из массивного дерева, тоже обделанная железом и запиравшаяся на крепкие засовы; но на другой день в комнате никого не оказалось, и Морелли вернулся во Флоренцию пристыженный, но вместе с тем и утешенный, так как Джиованни предсказал ему, что его жена, до тех пор бесплодная, подарит ему сына. Пророчество это в скором времени исполнилось.

Три раза еще приходил Джиованни во Флоренцию и каждый раз поражал жителей, рассказывая им тайны, считавшиеся ими никому неизвестными. При втором посещении Джиованни остановился в гостинице и, призвав к себе брата Антонио, сказал, что был у него, хотя Бартоломео хорошо знал, что Антонио уехал в путешествие на несколько дней; но случаю было угодно, чтобы он вернулся неожиданно назад, и таким образом Бартоломео, потерявший было веру в Джиованни, к великому для себя изумлению, нашел брата дома и привел его к их странному другу.

«Я отправился к нему, — повествует Антонио — и, когда пришел, он заказал великолепный обед с большим количеством рыбы. Он усадил меня за стол, и мы с большим аппетитом поели, когда же я хотел заплатить, хозяин гостиницы воспротивился и взял плату только от Джиованни. Мы пошли домой, и так как это была суббота, то я попросил у него позволения помыть ему голову, на что он охотно согласился, и я со всем уважением приступил к омовению, и от его волос исходил великий аромат.

Когда голова была высушена, я начал разговаривать и спросил у него, могу ли я молить его об одной милости. “Проси!” — сказал он. Я сказал ему: “Ответьте определенно, действительно ли вы Джиованни Боттадио?” Он ответил, что мы искажаем слово. “Как так?” — спросил я. “Нужно говорить, — объяснил он, — Джиованни Ботте-Иддио, что значит Джиованни, ударивший Бога. Когда Христос восходил на гору, где его должны были пригвоздить ко кресту, и когда его матерь с прочими женами с великими слезами и стенаниями шла позади, он обернулся, чтобы ей что-то сказать, и на некоторое время остановился. В эту минуту Джиованни ударил его сзади в бок и проговорил: “Иди скорее”. Иисус, повернувшись к нему, сказал: “Я хочу стоять и буду, а вот ты пойдешь так скоро, что даже будешь меня дожидаться”.

И я спросил его, это вы и есть? Он ответил мне: “Антонио, не старайся проникнуть дальше”. И вслед за тем он потупил глаза, заплакал и не сказал ничего более.

Немного спустя он встал и ушел. Многие говорят, что он третий свидетель земной жизни Спасителя, но двое других находятся в земном рае — это Енох и Илья[7], на земле же этот Джиованни.

Он всегда блуждает и не может оставаться дольше трех дней в одной провинции; ходит он быстро и иногда становится невидим; одет он плохо, не имеет ни кошелька, ни сумы и всегда одет в плащ с капюшоном; стан его опоясан веревкой, ноги большею частью босые; он заходит в гостиницы, где ест и пьет в свое удовольствие, затем раскрывает свою руку и отдаст сколько нужно хозяину, и никогда не видно, откуда он вынимает деньги, а также непонятно и то, почему никогда не остается лишних. Он обладает всеми тремя науками — еврейской, греческой и латинской, знает все языки и имеет в своем распоряжении самые редкие слова провинции, так что, слушая его, разговаривающего с флорентинцами, можно подумать, что он сам родился и вырос во Флоренции; то же самое можно подумать, когда он говорит с женевцами, бергамасками, сицилианцами и с разными другими народами».

Последний раз, когда он пришел к своему другу Антонио, жена последнего была очень серьезно больна, и врачи вместе с родными и друзьями утешали Антонио и советовали ему приготовиться ко всему, не питая никакой надежды на выздоровление жены.

«И вышеназванный Джиованни, прибыв ко мне, пошел вместе со мною в комнату, чтобы взглянуть на мое горе как раз в тот момент, когда жена бредила. Джиованни утешил меня и сказал: “Она поправится, я дам тебе средство”. — Он отошел в сторону и затем подал мне какую-то вещь. — “Возьми вот это, — сказал он, — и повесь на шею ей во имя всемогущего Бога”. Я сделал, как он мне указывал, и тотчас же больная встала совершенно здравой и невредимой, точно с ней ничего не было. Да будет благословенно имя Господне! При помощи этого талисмана я вылечил многих людей от разных болезней. Впоследствии я кому-то одолжил его и не получил обратно: да простит ему Бог.

Когда Джиованни отправлялся в обратный путь, он обнял и поцеловал меня, чего прежде никогда не делал. Я удивился и спросил: “Разве я вас никогда больше не увижу?” Он ответил мне: “Телесными глазами никогда”. Он ушел. Он отправился в Парадизо (монастырь близ Флоренции), где монахи хотели задержать его силой, но он ночью невидимо исчез, и вся братия была сильно пристыжена. Больше он не возвращался в нашу страну.

И так он ходит по всему миру и будет ходить, пока Бог не придет судить живых и мертвых в Иосафатскую долину. Пусть же он молит за нас Господа, дабы были прощены грехи наши и души наши были бы приняты на небеса! Аминь!»

Для тех, кто сомневается в истинности слов превосходного Антонио и в существовании в Тоскане в ту эпоху лица, игравшего роль Джиованни Боттадио, итальянский ученый Морпурго приводит другое свидетельство, слово в слово подтверждающее первое.

Один из современников Антонио, флорентинец Сальвестро Маннини, вел в то время дневник, куда изо дня в день записывал все, что ему казалось замечательным. В этот дневник, который, к сожалению, дошел до нашего времени только в отрывках, он записывал предсказания, особенно касавшиеся политики, и нередко делал к ним впоследствии примечания, что осуществилось и что нет.

23 июня 1416 года Маннини, будучи в Аглиане, видел Джиованни Слугу Божьего и задал ему несколько вопросов насчет ближайшего будущего, причем ответы, как всегда, записал к себе в дневник. Из этих пророчеств видно, что итальянский Вечный жид обладает недюжинным умом и при этом гораздо скромнее, чем его немецкий коллега. Он не пускается рассказывать подробностей Страстей Господних, а наоборот, когда о них заходит разговор в его присутствии, красноречиво молчит и проливает слезы. Впрочем, добрые тосканцы немного и расспрашивали его об этих подробностях, интересуясь больше своими личными и общественными делами, расспрашивая его, сколько им еще осталось жить, поправятся ли они от своей болезни, будут ли у них дети и проч.

Первый раз, когда он пришел в Борго и народ, не особенно с ним церемонясь, стал осаждать его просьбами, Джиованни повернулся к местному градоначальнику (подестату, как его называют в Италии) и промолвил: «Взгляните на этих людей, задающих мне вопросы; если бы они знали, что знаю я, сильно бы закручинились и залились горькими слезами, так как, прежде чем вы выйдете со службы, один из присутствующих в этой толпе будет повешен на этом самом месте». «И не прошло месяца, как один из жителей, молодой человек, по имени Эркаль, — пишет в своем дневнике Маннини, — слывший за одного из лучших граждан, был действительно повешен, как предсказал Джиованни». Подобный случай предвидеть было нетрудно; нетрудно было при некотором знании людей удивить и аптекаря Галетти, как это сделал Вечный жид. Галетти спросил Джиованни, как ему следует вести себя; Джиованни ответил: «Старайся быть на самом деле таким добрым, каким тебя считают другие». Галетти что-то хотел было сказать, но тот прервал его словами: «Ты знаешь, и я знаю!..» Он приблизился к его уху и назвал ему потихоньку те грехи, о которых никто ничего не знал.

Советы Джиованни всегда нравственны и миролюбивы, и если ему пришлось на своем веку одурачить нескольких людей, то в то же время он многим другим принес, несомненно, большую пользу.

Кроме вышеприведенных сведений о Вечном жиде, среди разных европейских народов немало циркулировало в ту эпоху печатных и устных преданий по тому же поводу. В 1640 году два брюссельских обывателя видели Вечного жида, и из их рассказов составилась книжка, довольно популярная в свое время. В 1600 году в Бордо на французском языке появился перевод немецкой народной книжки, которая, впрочем, не представляет ничего интересного, так как является простым пересказом сообщения, сделанного другом Пауля фон Эйтцена. Новым здесь является лишь рассказ о путешествиях Вечного жида по свету, в котором неизвестный автор делает фантастическое описание разных стран и народов.

Тем не менее книжка эта стала довольно популярной и переведена была на голландский, датский и шведский языки; для англичан же она послужила сюжетом для народной баллады. Подобные баллады существуют и на других северных языках, а также и на французском. Последняя особенно замечательна. Несмотря на свою тривиальность и плоскость, она не лишена некоторой подкупающей наивности; составлена она, по-видимому, в Бельгии.

В ней выводятся два брюссельских гражданина, встреча которых с Вечным жидом в 1640 году оставила по себе память в стране и которого в балладе называют Исааком Лакедемом. В этой рапсодии между прочим упоминаются две постоянно присущие черты Вечному жиду: одна — что он постоянно ходит, другая — что в кармане у него лежат пять су, которые снова возобновляются по мере того, как он их тратит. О первой черте вскользь упоминает Пауль фон Эйтцен, что же касается чудесных пяти су, они, по-видимому, образовались из тех двух шиллингов, которые принимал Агасфер. Эти пять су не хуже нашего «неразменного рубля» вошли в поговорку и до сих пор на Западе говорят, что у того или у другого есть «пять су Вечного жида».

Чрезвычайно популярен Вечный жид в Бретани. Нет, кажется, человека, который не знал бы существующей о нем бретонской песни. До сих пор в Пикардии и Бретани, когда ветер неожиданно взметет придорожную пыль, простой народ говорит, что это идет Вечный жид.

Это поверье дало повод некоторым исследователям связать легенду о Вечном жиде с народными мифами, между тем как наш герой ничего не имеет с ними общего. Вообще легенду и ее происхождение пытались объяснить на разные лады. Ее признавали за эмблему человечества, шагающего вечно вперед по пути прогресса до скончания мира; в ней хотели видеть также аллегорическое изображение судьбы еврейского народа, изгнанного из своей отчизны, блуждающего с тех пор по свету и, несмотря на все передряги, имеющего довольно полный кошелек. Некоторые утверждали, что Вечный жид поглощает в своей личности Каина, Бодана, Иисуса и много других. Шебель говорит, что легенда об Агасфере — «это эволюция войны, первобытное состояние человечества, стремящегося к миру как к своему типическому состоянию».

Гастон Пари говорит, что народное воображение, возбужденное рассказом армянского архиепископа, по инерции продолжило и развило этот рассказ, украсив его цветами своей наивной фантазии.

Даже то противоречие, что Иисус Христос из всех грешников наказал лишь одного Агасфера, народ постарался сгладить. По его объяснениям, Вечный жид оставлен на этом свете для того, чтобы свидетельствовать об истинности описанного евангелистами события и предвещать маловерным второе пришествие Христа.

Если откинуть в этой легенде религиозный элемент, все же воображение поражает образ человека, остающегося бессмертным в продолжение многих десятков поколений и неустанно появляющегося среди живых в разных концах мира. Это, конечно, может дать для поэта материал для того или другого рода литературного произведения, но не настолько богатый, как кажется на первый взгляд. Почти все поэты Франции, Германии и Англии, обрабатывавшие этот сюжет, потерпели неудачу. Наш Жуковский, взявший легенду о Вечном жиде для своей поэмы, оставил ее неоконченной, вероятно, по тому же поводу. Эпопея о Вечном жиде не может быть ничем иным, кроме смены целого ряда исторических картин, лишенных всякой реальной связи. Гёте одно время тоже собирался написать поэму об Агасфере и даже набросал первоначальный ее план, придав характеру иерусалимского сапожника много оригинальных черточек, изобразив его человеком рассудительным, но несколько ограниченным и в то же время не лишенным иронии, но, набросав первые строки, он понял эфемерное богатство сюжета и отказался от продолжения, увлекшись легендой о Фаусте, более плодовитой и человеческой.

Из других поэтов и романистов, писавших на сюжет легенды о Вечном жиде, следует упомянуть Клингемана, написавшего трагедию «Агасфер» по незначительной новелле Франца Горна, датского поэта Андерсена, который называет Агасфера в посвященном ему стихотворении «гением сомненья». Шлегель, Ленау, Зедлиц и многие другие выводят Агасфера в своих произведениях; Эдгар Кине в 1833 году написал прекрасную мистерию «Агасфер», которую называет «историей сомнения в мире». Мозен выводит Вечного жида в одной из своих больших поэм как резкого противника христианства. Гамерлинг в своей поэме «Агасфер в Риме» представляет его вечно страдающим и борющимся за свой идеал человеком. Эжен Сю в обширном романе «Вечный жид» в pendant[8] к нему выводит вечную жидовку, а самого героя рисует как проповедника религии любви. В стихотворении Кёлера «Новый Агасфер», наоборот, Вечный жид является проповедником свободы. Представителем еврейства Агасфер является в произведениях Геннери и Герриха. Кармен Сильва, не мудрствуя лукаво, дала просто поэтическую обработку легенды.

Но, несмотря на талантливость всех этих писателей, они все потерпели крушение при обработке этого сюжета, так как, повторяем, богатство этого сюжета чисто эфемерное, кажущееся.

ФАУСТ[9]

Вера в чернокнижие, астрологию и другие таинственные науки, дающие якобы возможность сноситься с загробным миром и повелевать духами, была сильно распространена в Средние века не только среди простого народа, но даже и среди ученых. К астрологии чувствовали склонность такие люди, как Корнелий Агриппа, Парацельс, Карданис, Томас Кампанелла и Альберти Магнус. В Кракове в XVI столетии в тамошнем университете публично читались лекции по черной магии.

Чернокнижников, колдунов, магов и волшебников, несмотря на строгости религии, в Средние века было чрезвычайно много; но еще больше ходило среди народа всяких рассказов о людях, обладавших таинственным могуществом вызывать при помощи заклинаний нечистую силу.

Уже в XIII столетии среди народа ходила легенда о Теофиле, сенешале епископа Адамасского. Теофил в погоне за земными благами продал черту душу. После многих лет наслаждений, присутствуя однажды при обращении какого-то грешника на истинный путь, он вдруг сознал свои великие прегрешения и решил раскаяться. Но боясь прямо обратиться к Богу, он прибег к посредничеству Пресвятой Девы и молил ее о заступничестве, и та, сжалившись, упросила Иисуса Христа простить великого грешника.

Почти то же самое рассказывалось и о златокузнеце Конраде Вюрцбургском. С течением времени таких легенд, где рассказывалось о разных чудесах, совершаемых людьми при посредстве дьявола, накопилось целые десятки, причем одни и те же чудеса приписывались разным лицам.

В XVI столетии отдельные рассказы о сношениях людей с загробным миром и с дьяволом сгруппировываются вокруг одного лица и порождают легенду о Фаусте. Легенда эта создалась в Германии и быстро распространилась по всей Европе не только потому, что в ней, как в фокусе, соединились отдельные предания, но также и вследствие того, что в ней наивно и ярко была изображена борьба между религией и наукой, между авторитетом и разумом, между слепой верой и мыслью, между аскетическим отречением и чувственными удовольствиями, — та борьба, отголоски которой еще не замолкли до сих пор.

Некоторое время поляки утверждали, что Фауст есть не что иное, как сколок с их пана Твардовского, но теперь доказано, что Фауст не пустая народная выдумка, но действительное лицо, жившее и действовавшее в Германии в первой половине XVI столетия. Генрих Гейне, опровергая поляков, говорит, что «доктор Иоганнес Фаустус натура настолько глубоко честная, правдивая, глубокомысленно наивная, стремящаяся познать сущность вещей и даже в своей чувственности столь ученая, что может быть либо чистым измышлением фантазии, либо немцем».

Об Иоганне Фаусте как о действительном лице упоминает Меланхтон, знаменитый помощник Лютера и земляк Фауста, так как оба они родились в Швабии, в маленьком городке Кудлингене. О нем упоминает Дельрио как о друге Корнелия Агриппы; Гесснер говорит о его смерти и сравнивает с Парацельсом.

От всех этих писателей мы узнаем, что Фауст родился в конце XV столетия в Кудлингене в бедной крестьянской семье, а умер в 1540 году[10] в Римлихе, близ Виттенберга. В молодые годы он учился в Кракове, затем получил наследство от своего дяди, которое быстро спустил, после чего занялся магией и отыскиванием философского камня. В таких тайных науках, как астрономия, чернокнижие и пр., он, по замечанию современников, достиг больших успехов и мог сноситься с разными духами. В это искусство он посвятил также своего слугу Вагнера, и вместе, как два странствующих схоласта, они путешествовали по Германии. Вагнера он представлял то своей тенью, то Мефистофелем. За двадцать четыре года этих странствований Фауст с Вагнером побывали в Эрфурте, Зальцбурге, Лейпциге, во Франкфурте-на-Майне, при дворе императора Максимилиана и т. д.

В Эрфурте Фауст читал свои объяснения к Гомеру и так ярко и живо характеризовал гомеровских героев, точно их видел лично. Студенты, слышавшие не раз о том, что он далеко проник в тайны магии, просили показать в действительности героев гомеровского эпоса, на что Фауст согласился. В назначенный день он собрал всех желавших у себя в комнате, закрыл доступ свету и запретил разговаривать; затем по его приказанию гомеровские герои стали появляться друг за другом. Особенно сильное впечатление произвел на студентов циклоп Полифем — это был гигант с одним глазом во лбу, с кудластой рыжей бородой, державший во рту человеческую голень, как будто он только что съел всего человека.

Заметив, что появление Полифема особенно устрашило зрителей, Фауст сделал вид, будто не может прогнать его обратно в Тартар; вдруг раздался страшный подземный удар, от которого потряслось все здание и многие попадали на пол. Впоследствии некоторые уверяли, что будто Полифем даже укусил их. Результатом всего этого явилось выселение Фауста из Эрфурта.

Пребывание Фауста в Лейпциге увековечено двумя картинами, находящимися в Ауэрбаховском кабачке. Одна из этих картин изображает Фауста в кругу пирующих студентов, а другая — Фауста, улетающего на бочке.

В иных местах к Фаусту относились с доброжелательством, в других же грозили тюремным заключением и даже смертью. Так, курфюрст Иоганн Саксонский за какие-то темные проделки хотел посадить его в тюрьму, и Фаусту пришлось спасаться бегством; у императора же Максимилиана, наоборот, он пользовался симпатией и не раз по его приказанию показывал свои фокусы, вызывая древних героев.

Умер Фауст близ Виттенберга, как говорят, задушенный своим слугою и спутником Вагнером. О смерти его упоминают несколько писателей. Теолог Гаст в 1545 году говорит об «ужасной кончине некроманта Фауста». Меланхтон также упоминает о смерти своего земляка. Врач Филипп Бегарди в своем «Indix sanitatis», появившемся в 1549 году, посвящает несколько строчек смерти «знаменитого человека, называвшего себя Фаустом philosophus philosophorum etc и обладавшего большим искусством в врачевании и всякого рода предсказаниях, прославившегося во всех странах, княжествах и королевствах и обманувшего немалое количество людей». В хронике графа Фробена Кристоф фон Цишнерн говорит, что «замечательный некромант Фауст в 1541 году в местечке Брейгау, будучи в преклонных годах, был умерщвлен злым духом, который при жизни назывался его зятем».

Таковы полудействительные, полуфантастические показания современников об интересной личности Фауста. Кроме этих сведений, более или менее достоверных, имеются еще сообщения о людях, выдававших себя за Фауста. Это большей частью шарлатаны и ярмарочные фокусники, пользовавшиеся именем Фауста, чтобы побольше одурачить легковерную толпу. Об одном из таких шарлатанов упоминает аббат Тритгейм, сам втихомолку изучавший запрещенные науки. Некий Сабеллискус называл себя «младшим Фаустом, кладезем заклинаний, вторым магом, вторым предсказателем будущего по руке, по воздуху, по огню и по воде». Шесть лет спустя тот же «Фауст-младший» именовал себя «полубогом из Гейдельберга».

В народе долгое время Фауста-волшебника смешивали с Фустом — первым книгопечатником. Заблуждение это происходило не из одного сходства имен, но также и потому, что изобретение печатного шрифта считалось делом нечистого духа. Это смешение особенно часто выступает в кукольных народных комедиях, изображающих в лицах жизнь Фауста.

Долгое время легенда о Фаусте ходила в народе как устное предание, но в конце XVI столетия она была увековечена печатно. Первая народная книжка о Фаусте появилась в 1587 году во Франкфурте-на-Майне. Это была первая «История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом волшебнике и чернокнижнике, который продал свою душу черту, испытал немаловажные приключения, пока не получил достойной себе мзды». Книжка эта написана Иоганном Шписом, составившим ее «для устрашения христиан, дабы они знали, какая опасность грозит при сношении с чертом, и оберегались бы от него, чтобы не подвергнуться одной участи с доктором Фаустом».

В самой книжке рассказывается, как гордые стремления к безграничному знанию после основательного изучения земли и неба влекут Фауста в пасть злого духа, которого он вызывает при помощи разных заклинаний в дремучем лесу близ Виттенберга. Злой дух появляется в образе серого монаха. (В легендах Средних веков черт часто принимает образ монаха.) Черт этот не сам князь тьмы, но один из его ближайших сотрудников Мефостофель (а не Мефистофель, как его называют теперь), что в переводе, по всей вероятности, означает «не любящий света», имя, придуманное каким-нибудь полуученым шарлатаном. Мефостофель предлагает Фаусту следующее условие: он, Мефостофель, будет служить Фаусту двадцать четыре года и в это время станет исполнять все его желания и приказания; после же истечения срока Фауст душой и телом будет принадлежать аду. Фауст соглашается на эти условия и дает черту расписку, написанную своей кровью. Такую же расписку, как мы видели, дал черту и епископский сенешаль Теофил.

С того же момента Мефостофель становится деятельным и предусмотрительным слугою Фауста, чем-то вроде немецкого домашнего духа. Фауст не желает больше оставаться на старом месте и на плаще уносится по воздуху в Пармское герцогство, где в него влюбляется герцогиня. Затем он отправляется в Константинополь и повсюду спешит упиться чувственными удовольствиями.

В конце у него появляется желание жениться; этим, очевидно, автор хотел показать, что брак — дело рук нечистого духа. Кроме всевозможных чувственных удовольствий, Фауст погружается в тайны волшебства, которые спешит раскрыть перед ним Мефостофель, чтобы отвести его мысли от Бога. Но, несмотря на все, душа Фауста стремится к познаванию божества, и сам черт должен рассказывать ему о Боге, о рае и об аде. Под впечатлением этих разговоров Фауст не раз готов раскаяться, но дьявол всегда вовремя успевал потушить в нем это желание.

Вторая часть книги «Фауста» рассказывает о его предсказаниях, о его разговорах с Мефостофелем насчет астрологии, движения неба, сотворения мира и человека. Здесь же описываются его путешествие в ад и воздушный полет в Виттенберг. Целый ряд разговоров с Мефостофелем о кометах, звездах и о злых духах, мучающих человека, является заключением этой части книги.

В третьей части описывается большое число разных фокусов и всевозможного рода шарлатанств, которые приписываются Фаусту, тогда как на самом деле проделывались другими лицами. Так, здесь между прочим рассказывается, как какой-то старый богобоязненный врач убеждает Фауста покаяться, но дьявол заставляет отказаться его от этой мысли, угрожая изрезать его на куски, если он нарушит условие. Фауст снова погружается в разврат, и Мефостофель приводит к нему красивейших женщин из всех стран. Наконец, на двадцать третьем году условия Фауст приказывает доставить ему Прекрасную Елену.

На этом месте мы остановимся несколько долее. Фауст, как мы видели, был один из тех гуманистов, которые с энтузиазмом предавались греческой науке и искусству и радели об их распространении в Германии. Центр этой пропаганды находился тогда в Риме, где знатнейшие прелаты и даже сам папа принадлежали к этому культу. То было время, известное под именем эпохи Возрождения. В Италии поклонение перед греческой культурой распространилось гораздо скорей, чем в Германии, где этому несколько помешала реформа Лютера. Поэтому намерение Фауста жениться на Елене Прекрасной можно понимать аллегорически: это было желание гуманиста XVI столетия ознакомить немцев с греческой культурой.

Мы уже рассказывали, как Фауст в бытность свою в Эрфурте показывал студентам героев Илиады и Одиссеи. В книге Иоганна Шписа рассказывается, как Фауст однажды за пирушкой вызвал Елену Прекрасную.

«Однажды в квартире Фауста собрались студенты, принесли с собой разных вин и закусок и устроили веселую пирушку. Когда вино отуманило головы гостям, за столом поднялся веселый разговор о прекрасных женщинах. Один из присутствующих выразил мнение, что никого бы так не хотел видеть, как Елену из Греции, из-за которой погибла Троя; она должна быть очень хороша, если ее столько раз похищали и столько пролили из-за нее крови.

— Если вы так жаждете видеть царицу Елену, жену Менелая, сестру Кастора и Поллукса, которая считалась красивейшей женщиной в Греции, то я могу вызвать ее, и вы увидите ее такой, какой она была при жизни, так как я уже раз вызывал ее по желанию императора Карла V, показав ему вместе с тем и Александра Великого с его супругой.

После этого доктор Фауст приказал всем хранить глубокое молчание и вышел из комнаты. Когда он снова вышел к гостям, царица Елена шла сзади него и блистала такой красотой, что студенты не знали, наяву или во сне видят они все это. Елена появилась в драгоценном темно-пурпуровом платье, прекрасные золотистые волосы были распущены и доходили ей до колен, глаза ее были черные, как уголь; маленькая, красиво сформированная головка поддерживалась белой лебединой шеей, на щеках у нее играл легкий румянец, фигура ее была высокая и чрезвычайно стройная. В общем в ней нельзя было найти ни одного недостатка. Она оглянула комнату с несколько дерзкой и вместе притягивающей улыбкой, от которой все студенты пришли в неописанный восторг, но так как они считали ее за духа, то не проронили ни одного слова, и Фауст увел ее обратно в комнату.

Придя в себя, студенты качали упрашивать доктора Фауста, чтобы он показал ее им завтра, так как они хотят привести с собой художника, который увековечит ее образ на полотне, но Фауст отказался, говоря, что не всегда может повелевать духами. Но он дал им уже готовый портрет Елены, с которого впоследствии художник сделал многочисленные копии, разошедшиеся по разным странам. Студенты же после всего виденного не могли заснуть всю ночь. Из этого видно, что черт иногда воспламеняет в людях любовь и толкает их на разврат, от которого им впоследствии трудно освободиться.

Фауст же, проснувшись в полночь у себя дома и вспомнив о Елене, которую он показывал студентам, вдруг захотел ею обладать и утром, вызвав духа, прислуживавшего ему, приказал доставить себе Елену, которую сделал своей наложницей. И эта Елена была именно такой, какой она показывалась студентам. Как только Фауст увидел ее, он воспылал к ней такой страстью, что не мог прожить без нее ни одного мгновения, и Елена через год родила ему сына, что привело Фауста в неописанный восторг. Сына этого он назвал Justus Faustus. Этот ребенок рассказывал Фаусту будущее всех стран. Когда же Фауст умер, ребенок и жена оба неизвестно куда-то исчезли».

В начале последнего года Фауст назначил своим наследником Кристофа Вагнера, слугу, неотлучно находившегося при нем. Этот Вагнер, о жизни и делах которого в 1593 году была выпущена целая книга, тоже пользовался репутацией великого волшебника. Фауст обещал Вагнеру, что после его смерти один из подвластных ему духов будет прислуживать Вагнеру.

В последний месяц договора Фауст начинает пространно жаловаться на свою судьбу, на что Мефостофель отвечает насмешками и поговорками. За день перед окончанием договора черт объявляет ему, что явится за ним в следующую ночь. Это ужасное событие происходит в деревне Римлих, близ Виттенберга, куда Фауст удаляется вместе со своими друзьями, «магистрами, бакалаврами и другими студентами», которых наставлял на истинный путь и предостерегал от соблазнов дьявола.

Следующая книга о Фаусте была издана в Гамбурге Георгом-Рудольфом Видманом в 1599 году. Несмотря на свои недостатки, она получила более широкое распространение, чем книга Шписа.

По своему содержанию она мало чем отличается от первой. В ней также рассказывается, что Фауст получил наследство от своего дяди, быстро его растратил и занялся отыскиванием философского камня. Дьявола он вызывает также в Виттенбергском лесу. Черт сперва появляется в виде тени, следует за ним в дом и там принимает образ медведя с человеческой головой. Так как он оказывается самим сатаной, то служить не может и посылает Фаусту опытного и быстрого Мефистофеля. Фамулус Фауста называется у Видмана Иоганном Вагнером. Он внебрачный сын католического священника.

За полгода до истечения договора к Фаусту является Мефистофель в виде черного лохматого чудовища, а за ним сам сатана, который предъявляет ему расписку. Фауст два раза пытается отнять у него бумагу, но черт ломает ему руку. Рассказ часто прерывается напыщенными рассуждениями об астрологии, магии, но в общем книга гораздо скучнее той, содержание которой мы только что передали.

Нельзя обойти молчанием также и то, что Фауст после своей смерти оставил несколько рукописей, известных под заглавием «Заклинания ада». Но действительно ли написано это сочинение Фаустом или кто-нибудь другой воспользовался его именем, чтобы придать большую цену своим сочинениям, точно не установлено. Издателем этого сочинения называют Вагнера, который, как мы знаем, сделался наследником всего имущества знаменитого мага. Книга эта несколько раз переписывалась, печатно же, однако, никогда не издавалась. В одной из рукописей имеется предисловие, написанное якобы самим Фаустом, которое мы здесь приведем, так как оно дополняет многочисленные предания о Фаусте.

«Я, доктор Иоганн Фауст, — гласит это предисловие, — никогда прежде не занимался свободными искусствами, хотя с юношеских лет неустанно читал разные книги; однажды попалась мне в руки книга, в которой имелись разного рода заклинания. После некоторого размышления мне вздумалось испытать какое-нибудь заклинание, и не веря, что опыт удастся, я прочел вслух заклинание, после чего в ту же минуту предо мной предстал могущественный дух Астарот и спросил меня, для чего я его потребовал. Так как я не успел придумать никакого желания, то сказал ему, что желаю, чтобы он мне во всем помогал и исполнял мои желания, на что дух ответил требованием заключить с ним союз; я сначала не согласился, но так как при заклинании очертил себя неполным кругом, то не мог противиться его воле, и вскоре между нами состоялось соглашение в том, что он в продолжение известного срока будет служить и угождать мне.

После этого он представил мне духа Мокиеля, который должен был всегда состоять при мне. Я спросил его, какой быстротой обладает он. Ответ: “Как ветер”. — “Ты не можешь служить мне, отправляйся туда, откуда пришел”. Затем появился Анигуель; этот отвечал, что он обладает быстротой птицы. “Ты тоже слишком медлителен, — ответил я, — уходи”. В тот же момент предстал передо мной третий, называемый Азиелем; и этого я спросил, какой обладает он быстротой. “Я так быстр, как человеческая мысль”. — “Ты удовлетворяешь меня, тебя я желаю иметь”, — сказал я и взял его к себе. Этот дух служил мне долгое время, как уже о том известно по разным сочинениям».

Мы не станем пересказывать содержания других народных книжек о Фаусте, так как в большинстве случаев они являются сколком с книги Видмана, а вместо этого скажем несколько слов о народной песне, сложенной, вероятно, в XVI столетии и рассказывающей нечто новое. Содержание этой песни следующее.

Фауст, получив в услужение духа, ни одной минуты не желает оставаться в своем затхлом кабинете и спешит посмотреть мир. Черт несет его с быстротой мысли по разным странам и по приказанию Фауста рисует на полотне те виды, которые нравятся знаменитому некроманту. Так они осматривают Португалию, Испанию. Везде черт услуживает ему и предупреждает все его желания. Наконец, прилетают в Иерусалим, и здесь Фауст приказывает духу написать Голгофу и на ней распятого Христа; черт начинает отговаривать Фауста и в то же время не смеет прямо отказать ему в силу заключенного условия; но Фауст продолжает настаивать, и тогда черт отдает ему расписку, а сам, будучи не в силах исполнить желания своего повелителя, улетает обратно в преисподнюю.

Это, кажется, единственная версия Фаустовской легенды, в которой герой избавляется от ада, и то только благодаря своей хитрости. Во всех же других известных нам вариантах дьявол по прошествии двадцати четырех лет забирает Фауста. В книге Видмана последние минуты жизни Фауста описываются так: «При наступлении срока дьявол явился к Фаусту, поднял его высоко на воздух и сбросил оттуда, всего изломанного, на навозную кучу».

Но каковы бы ни были варианты легенды Фауста, все они преследуют поучительную цель — устрашить слушателя или читателя и отвлечь его от сношения с нечистым духом. Не то мы видим в кукольных народных комедиях, взявших Фауста в свои излюбленные герои. Здесь в большинстве случаев как Фауст, так и сопровождающий его черт изображаются в комическом виде.

Происхождение кукольных комедий о Фаусте до сих пор точно не исследовано. Есть предположение, что они были занесены в Германию из Англии английскими бродячими актерами, которые в свою очередь заимствовали этот сюжет из трагедии «Фауст» Марло, написанной в середине XVI века.

Эти кукольные комедии впервые были изданы по рукописным материалам Зимроком в начале XIX века, а некоторые из них, между прочим, описаны Генрихом Гейне.

«Мне вспоминается, — пишет Гейне, — как я сам дважды видел жизнь Фауста, разыгранную этими бродячими артистами, и видел не в обработке новейших поэтов, но, по всей вероятности, разыгранную по старым рукописным отрывкам. Первый раз я видел эту пьесу лет двадцать пять тому назад в одном из захолустных театров на так называемой Гамбургской горе между Гамбургом и Альтоной. Я помню, как вызванные черти появились, все закутанные в серые простыни. На вопрос Фауста: “Мужчины они или женщины?” — они ответили: “Мы не имеем пола”. Фауст дальше спрашивает, какой они имеют вид, а они говорят: “У нас нет никакого внешнего вида, который был бы нам присущ, мы можем появиться в том образе, в каком ты пожелаешь нас увидеть; мы всегда будем такими, какими представляют нас твои мысли”.

После заключения договора, во время которого ему обещают все знания и все наслаждения, Фауст осведомляется о свойствах неба и ада, а после того, как любопытство его удовлетворено, философски замечает, что на небе слишком прохладно, а в аду слишком жарко, самым сносным климатом поэтому является наша милая Земля. Красивейших женщин этой милой Земли он приобретает посредством магического кольца, которое сообщает ему цветущую юность, красоту и грацию, а также блестящее рыцарское одеяние. После долгих лет, проведенных в праздности и разврате, он вступает в любовную связь с синьорой Лукрецией, знаменитой венецианской куртизанкой, но потом тайно ее оставляет и отправляется на корабле в Афины, где в него влюбляется дочь герцога и хочет выйти за него замуж.

Доведенная до отчаяния Лукреция жаждет мести и обращается за помощью к адским силам, и черт открывает ей, что все великолепие Фауста зависит от кольца, которое он носит на указательном пальце. Синьора Лукреция в одежде пилигрима отправляется в Афины и приходит ко дворцу как раз в то время, когда одетый в свадебное платье Фауст собирается подать руку прекрасной герцогской дочери, чтобы вести ее к алтарю. Но таинственный пилигрим (жаждущая мести женщина) срывает поспешно с пальца жениха кольцо, и вдруг юношеские черты лица Фауста превращаются в морщинистую старческую рожу с беззубым ртом; вместо золотистых локонов на бедном черепе появляются жиденькие космы седых волос; блестящее пурпурное одеяние спадает, как осенняя листва, с согбенного вялого тела, покрытого грязным тряпьем.

Но уличенный волшебник не замечает, что он так изменился или, вернее, что тело и платье приняли теперь свой настоящий вид, который он благодаря адскому искусству в продолжение двадцати лет скрывал от людских глаз под ложным великолепием; он не понимает, почему придворные с ужасом сторонятся от него, почему кричит принцесса: “Прогоните долой с глаз моих этого старого нищего!” Но вот замаскированная Лукреция злорадно подносит ему зеркало, он со стыдом видит свою настоящую фигуру, и дерзкая прислуга гонит его за ворота, как шелудивую собаку.

Другую драму о Фаусте я видел во время конной ярмарки в одном Ганноверском местечке. На свободной лужайке был сколочен маленький театр, и, несмотря на то что представление давалось днем, сцена заклинания произвела жуткое впечатление. Появляющийся демон называется не Мефистофелем, а Астаротом, имя, которое в прежние времена было тождественно с именем Астарты, хотя в тайных рукописях магов она считается супругой Астарота. Эта Астарта изображается с двумя рогами на лбу, образующими полумесяц, и у финикийцев она действительно почиталась как богиня луны, вследствие чего евреи вместе с другими божествами своих соседей считали ее за черта. Тем не менее Байрон воспел ее в своем “Манфреде”. В кукольных комедиях, изданных Зимроком, книга, которой Фауст был искушен, называется “Claris Astarti de magica”.

В пьесе, о которой я собираюсь говорить, перед произнесением заклинания Фауст жалуется, что он должен всегда бегать пешком и его ни разу не поцеловала даже коровница. Он хочет продать свою душу черту, чтобы получить лошадь и прекрасную принцессу. Вызванный черт появляется сначала в образе различных животных: свиньи, быка, обезьяны, но Фауст прогоняет его со словами: “Ты должен появиться в таком виде, чтобы внушить мне страх”. Тогда черт появляется в виде рыкающего льва, ищущего, кого бы пожрать, quaerens quem devorat. Но и теперь он не страшен отважному некроманту, поэтому тот с поджатым хвостом удаляется за кулисы и возвращается в виде гигантской змеи. “Ты все еще недостаточно противен и страшен”, — говорит Фауст. Черт, снова посрамленный, удаляется, и теперь мы его видим в образе красивого человека, закутанного в красный плащ. Фауст высказывает по этому поводу свое удивление, и красный плащ отвечает: “Нет ничего ужаснее и страшнее человека — в нем хрюкает, и рычит, и блеет, и шипит натура всех других животных; он такой же отвратительный, как свинья, такой же грубый, как бык, такой же смешной, как обезьяна, такой же гневный, как лев, такой же ядовитый, как змея, — он совмещает в себе всех животных”.

Странное совпадение этой тирады с одним из главных учений новейшей натурфилософии, особенно как ее развивает Окен, немало поразило меня. После заключения договора Астарот предлагает ему на выбор несколько женщин, которых расхваливает перед Фаустом, например, Юдифь. “Я не хочу эту головорезку”, — отвечает тот. “Хочешь Клеопатру?” — спрашивает тогда дух. “Эту также нет, — отвечает Фауст, — она расточительна и даже разорила богатого Антония; она пьет жемчуг”. — “Тогда я предлагаю тебе Прекрасную Елену из Спарты, — говорит, смеясь, дух и прибавляет иронически: — С этой дамой ты можешь говорить по-гречески”. Ученый доктор приятно очарован таким предложением и требует теперь, чтобы дух дал ему телесную красоту и богатое платье, дабы он с успехом мог конкурировать с прекрасным рыцарем Парисом; кроме того, он требует лошадь, чтоб немедленно ехать в Трою. После исполнения его желаний он уходит с духом, и оба сейчас же появляются за стенами театрального балагана на двух высоких конях. Они сбрасывают свои плащи, и Фауст, точно так же как Астарот, оказывается одетым в богатые рыцарские костюмы и проделывает всевозможные кунштюки перед удивленными конными торговцами, которые стоят вокруг, все с красными, чисто ганноверскими лицами, и от удовольствия хлопают себя по кожаным панталонам и поднимают такой шум, какого я не слыхал ни при одном драматическом представлении. Астарот действительно сидел на лошади превосходно и оказался стройной красивой девушкой, обладающей большими черными, как сам ад, глазами. Фауст тоже казался недурным в своем блестящем рыцарском костюме и держался на лошади гораздо лучше, чем все другие немецкие доктора, которых я когда-либо видел верхом. Он кружился с Астаротом вокруг театральной сцены, изображавшей теперь город Трою, и на вершине ее увидал Прекрасную Елену».

Подобные кукольные комедии появились в XVII столетии, и Нейман делает предположение, что сама легенда о Фаусте была бы давно забыта народом, если б не служила сюжетом для народных комедий, которые постоянно возобновляют в народной памяти предание о Фаусте. Этими же комедиями воспользовался и Гёте для своего «Фауста», главным образом при составлении первой части трагедии; с народными книгами о Фаусте он, по-видимому, не был тогда знаком и только сорок лет спустя после выхода первой части ознакомился с ними, следствием чего во второй части «Фауста» появилась Елена, о которой так много рассказывают народные книжки. На протяжении всей трагедии Гёте только здесь остался верен легенде, во всех же остальных сценах фантазирует, не справляясь с преданием. Особенно искажен им характер Мефостофеля. Из простого черта, «осторожного духа», как он сам себя называет, Гёте превратил его в очень высокопоставленного, в одного из самых важных чертей, который на адской иерархической лестнице занимает пост вроде имперского канцлера и отличается при этом цинизмом и высокомерием, на которые в легендах даже нет и намека.

Кроме Гёте, легенда Фауста обработана в драму и трагедию более тридцати раз писателями разных национальностей. Об одной из первых таких обработок — о трагедии Марло — мы уже упоминали. В свое время Лессинг тоже увлекся этим сюжетом, и им был написан не только подробный план, но даже и первые сцены будущей драмы. Во время путешествия его по Италии план этот затерялся, и Лессинг так и оставил произведение неоконченным. Затем сюжет этот более или менее поэтически обрабатывался Байроном, Шрейбером, графом Сорелем, Шамиссо и многими другими. Фауст послужил также многим писателям героем для эпических произведений. Им воспользовался для одного из своих рассказов Гамильтон; Клингер сделал его героем большого романа; Бехштейн взял Фауста сюжетом для одного из красивейших своих стихотворений, написанного в полулирической, в полуэпической форме.

Во всех этих произведениях Фауст является человеком с раздвоенной душой, одна половина которой стремится ввысь, к небесам, другая — тоскует по земным наслаждениям. Он рисуется нам существом, снедаемым безграничной жаждой к всеведению, мучающимся над вечными загадками жизни, и в то же время рабом своих страстей, низменных желаний, червем, извивающимся во прахе.

Эту двойственность Фауста Гёте характеризует сам в следующих стихах:

Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust,

Die eine will sich von der andern trennen;

Die eine hält, in derber Liebeslust,

Sieh an die Welt, mit klammernden Organen;

Die andre hebt gewaltsam sich vom Dust

Zu den Gefilden hoher Ahnen[11].

ДОН ЖУАН[12]

За величавым образом Фауста как-то невольно приходит на ум изящная фигура Дон Жуана. На первый взгляд между Дон Жуаном и Фаустом, по-видимому, лежит целая бездна, но, изучая характер того и другого, замечаешь много общего в них, несмотря на то что точки отправления у каждого совершенно различны. Фауст весь погружен в науку, борется с судьбой при помощи могущественной мысли и лишь изредка в виде реакции отдается чувственному удовольствию; Дон Жуан, наоборот, ненасытно стремится все к новым и новым земным удовольствиям, игнорируя все остальное. Но постоянное стремление к бесконечному, страстные порывы мятежного чувства против судьбы, постоянное напряжение фантазии и воли сближают его с Фаустом. Когда же Фауст сам отдается любви и уверяет в ней Елену или Маргариту, оба образа сливаются воедино и сходство достигает полной тождественности. Дон Жуан, однако, стоит ниже своего сверстника, в нем нет могучей работы мысли и цель его жизни всегда одна и та же: он все время не перестает стремиться к земным наслаждениям, к любовным утехам и в быстрой калейдоскопической смене любовниц видит главнейшее наслаждение жизни. Чтобы испытать безграничные наслаждения, чтобы изведать новые, неизвестные смертному ощущения, он не остановился бы ни перед чем и, как Фауст, с радостью продал бы душу черту.

Народ так и понял этот характер, и в легендах о Дон Жуане нечистой силе отводится довольно видная роль. Участием дьявола легенда объясняет удивительные любовные удачи Дон Жуана, участием дьявола объясняет она его ловкость, с которой он взбегал наказания как Божеского, так и человеческого, его смелость, отвагу и даже самую ненасытность страсти, бившую ключом в его жилах.

В подтверждение этого про Дон Жуана рассказывается такой случай. Однажды вечером он вышел прогуляться по Севилье. Идя правым берегом Гвадалквивира, он заметил на другой стороне реки господина, курившего сигару. Недолго думая, Дон Жуан вынимает тоже сигару и кричит тому через реку, чтобы он дал закурить. Незнакомец протягивает руку, рука удлиняется, достигает противоположного берега и подносит сигару Дон Жуану. Дон Жуан нисколько не смущается этим странным фактом, смело закуривает и продолжает свою прогулку.

Народная молва рассказывала про этот случай, считая его доказательством сношения Дон Жуана с нечистой силой. За эти сношения Дон Жуан должен был и поплатиться, как поплатился за них Фауст, которого, как мы знаем, при конце его жизни растерзал сатана.

С начала прошлого XIX столетия внутреннее родство Фауста с Дон Жуаном разбиралось не только в поэтических произведениях, но и в научных трактатах. Это родство характеров первым отметил Розенкранц в своем этюде «О трагедии Кальдерона “Чудотворный маг”». Разбирая характер кальдероновского героя, он невольно сравнивает его с Дон Жуаном и Фаустом: «Рядом с Фаустом, оторванным от жизни и веры своими стремлениями к познанию и высшему наслаждению, стоит полумифический образ Жуана, примиренного с жизнью, но лишенного веры, способного довести легкомысленные поиски за житейскими утехами до преступных размеров».

После этой параллели обобщения Дон Жуана с Фаустом посыпались как из мешка. Одни видели в Фаусте трагедию духа, а в Дон Жуане трагедию чувственности, другие — символическое изображение идеализма и реализма, и т. д.

Отличительные черты характеров обоих народных героев не раз подвергались поэтической обработке, то сливаясь в одно лицо, то действуя как два разных человека, живущих в одну и ту же эпоху. В последнем роде разработана трагедия Граббе «Дон Жуан и Фауст», дающаяся и поныне на некоторых немецких сценах.

Содержание пьесы следующее. Дон Жуан и Фауст встречаются в Риме, где оба влюбляются в донну Анну, которая со своей стороны симпатично относится к Дон Жуану. Фауст повелевает подвластным ему духам построить среди дикой местности на вершине Монблана замок и при помощи магической силы переносит в этот замок донну Анну, где всякими ласками и развлечениями старается добиться ее любви. К замку в сопровождении Лепорелло проникает Дон Жуан, намереваясь похитить донну Анну; однако они узнаны Фаустом, который перебрасывает их на крыльях волшебного вихря снова в Рим. Между тем Анна умирает в замке, и Фауст спускается с горы; он хочет поделиться с Дон Жуаном горем, но противник вместо всякого сожаления вызывает его на дуэль. Фаусту не суждено умереть от руки Дон Жуана, так как его мгновенно душит таинственный спутник, «рыцарь», как именуется он в драме. После этого Жуан оскорбляет статую, которая зовет к себе стоящих поодаль демонов, и тот же рыцарь завладевает Дон Жуаном, насмехаясь над ним.

Вильгельм Шерер, один из лучших историков литературы, находит эту пьесу Граббе просто «смешной» и не удостаивает ее даже отзыва, к немалому ужасу поклонников немецкого писателя. И действительно, герои пьесы своим поддельным пафосом, фальшивостью положения и бессмысленной напыщенностью речей не только не трогают души зрителя, но, наоборот, вызывают один лишь смех.

Для каждого здравомыслящего человека невольно является неразрешимый вопрос: зачем немецкому поэту понадобилось сводить двух героев вместе, когда они разделены, по крайней мере, двумя столетиями, хотя и имеют много общего между собой. Бертольд Ауэрбах говорил, что «обе легенды взаимно дополняют друг друга и являются двумя ветвями — германской и романской — одного и того же дерева и лишь рассажены в разных местах, в силу чего и разрослись совершенно разнообразно».

Теперь обратимся к первоисточнику легенды о Дон Жуане, а затем постепенно проследим ее развитие и изменение основной идеи.

Своим зарождением легенда о Дон Жуане, как и многие другие легенды, обязана духовенству. В севильской хронике рассказывается о Дон Жуане следующее: «Дон Жуан Тенорио, отпрыск одной из двадцати четырех знатнейших фамилий Севильи, убил однажды ночью командора Гонзало Уллоа и затем похитил его дочь. Командор был погребен в фамильном склепе в монастыре святого Франциска, а над могилой была поставлена статуя. Склеп этот и статуя командора впоследствии погибли от пожара. Францисканские монахи, а также родственники покойного решили отомстить Дон Жуану за поругание чести командора, но, боясь преследований со стороны правительства за убийство такого знатного лица, как Дон Жуан, пользовавшегося личной симпатией и покровительством короля, решили прибегнуть к хитрости. Они заманили его ночью к себе в монастырь и там убили, а затем распустили слух, будто Жуан забрался ночью в склеп, где оскорбил статую, которая вдруг ожила и, схватив его в объятия, унесла в ад».

Д ля того суеверного времени рассказ этот пришелся по вкусу народу, да и не только народу, но, по-видимому, и правительству, так как оно, насколько нам известно, не произвело никакого расследования относительно непонятного исчезновения севильского обольстителя.

Из других исторических источников мы узнаем, что Дон Жуан жил в XIV столетии, в царствование короля кастильского Педро Жестокого, в просторечии называемого Дон Педро. Следовательно, Дон Жуан жил на два столетия раньше Фауста.

Дон Жуан родился в Севилье. Его отец Алонзо Тенорио при короле Альфонсе XII прославился как боевой адмирал, не раз одерживавший громкие победы в сражениях с маврами. Он пал как герой во время одного из морских сражений близ Трафальгара с мечом в одной и со знаменем в другой руке. После смерти он оставил вдову Эльвиру с несколькими детьми, из которых младший, Жуан, был сверстником и другом детства короля Педро Жестокого.

Когда в 1350 году Педро Жестокий занял кастильский трон, то назначил старшего брата Дон Жуана, Алонзо, альгвазилом в Толедо; второй брат, Гарсия, стал на сторону Генриха, другого брата короля, и был впоследствии казнен. Тереза, сестра Дон Жуана, жила в Севилье в родовом дворце, который Тенорио взяли себе как военную добычу после изгнания мавров из Севильи. Дон Жуан по своему необузданному характеру имел много сходства с королем Доном Педро, вследствие чего был с ним в самых дружеских отношениях, чему в известной степени способствовало и то обстоятельство, что знаменитая Мария Падилла, любовница короля, приходилась близкой родственницей Дон Жуану.

Дон Педро произвел своего любимца Дон Жуана в звание оберкеллермейстера[13]. Похождения короля и его друга служили предметом бесчисленных рассказов, и имя Дон Жуана, как и имя короля, произносилось с трепетом в народе. Впоследствии был даже составлен список жертв необузданной страсти Дон Жуана.

Однажды ночью Дон Жуан задумал похитить дочь командора Гонзало Уллоа. Но в то время как он находился в комнате донны Анны, туда вошел командор; между Дон Жуаном и им произошла дуэль, командор был убит, а Дон Жуан бежал на некоторое время из Севильи. Командора похоронили в монастыре святого Франциска в фамильном склепе. Родственники убитого, несмотря на всю ненависть к Дон Жуану, не осмелились привлечь его к суду и даже пожаловаться на него, так как наперед знали, что король будет не на их стороне. Они затаили в себе обиду и решили ждать более удобного момента для мести. Неизвестно, сколько времени пришлось бы им ждать, если б не помогли францисканские монахи; они написали Дон Жуану любовное письмо от имени какой-то красавицы и назначили ему свидание ночью в монастыре. Отважный Дон Жуан отлично, вероятно, знал, какой подвергался опасности в этом монастыре, и тем не менее отправился туда в назначенный час и уже больше не возвращался назад.

Монахи обрызгали кровью статую командора, воздвигнутую на его могиле, и распустили слух, что Дон Жуан ночью прокрался в капеллу с намерением оскорбить мраморную статую, но та вдруг ожила, схватила его в свои мраморные объятия и бросила дерзкого в ад. Ни один благочестивый испанец не посмел сомневаться в истинности того рассказа, и дело на том кончилось.

Капелла со статуей командора погибла во время пожара в середине XVIII столетия. Еще до сих пор в Севилье близ Alameda Viega находится полуразрушенная статуя, которую, по рассказам, хотел оскорбить Дон Жуан. Испанцы называют ее Каменным гостем.

Дворец Тенорио, в котором жила сестра Дон Жуана Тереза, в 1370 году был обращен в женский монастырь святого Леандра, существующий и поныне. Вот почти все исторические данные, которые можно найти в севильских хрониках о роде Дон Жуана Тенорио.

Кроме этого, в Испании сохранились еще до сих пор разные предания и обычаи, имеющие отношение к Дон Жуану. Еще и теперь жители Севильи показывают иностранцам дом Дон Жуана, где он предавался разврату и где его, наконец, задушил черт. На улицах Севильи даже в наши дни можно купить летучие листки, в которых рассказывается легенда о Дон Жуане в форме испанских романсов.

Дом, который показывают иностранцам как принадлежавший некогда Дон Жуану, находится в уединенном уголке Plaza de la Feria; он довольно поместительный и принадлежит в настоящее время графскому роду Монтихо и Теба.

Люди, побывавшие в Испании, уверяют, что легенда о Дон Жуане настолько укоренилась в народе, что вызвала даже некоторые обычаи. Так, Левальдс в своих мадридских письмах рассказывает следующее: «Известно, что Дон Жуан Моцарта, Мольера и Байрона происходит из Испании, но, может быть, немногим известию, что на родине его еще очень хорошо помнят и память о его делах до сих пор живет в народе. Каждый год на масленице во вторник устраивается процессия, во время которой несут Дон Жуана, с головы до ног одетого во все белое, коленопреклоненного на белой подушке; сперва его обносят вокруг площади, где происходит бой быков, а затем на Прадо. По-видимому, это должно означать, что знаменитый севильский грешник при жизни не успел покаяться в полной мере и доканчивает покаяние всенародно теперь».

Другая, еще менее понятная церемония происходит в среду на первой неделе Великого поста. Дон Жуан, одетый во все черное, со связанными ногами кладется на спину на носилки, и в таком положении его несут по улицам. В сложенные накрест руки ему вставляют сардинку; за носилками следует целая толпа духовных и мирян с зажженными свечами. Процессия с большой пышностью двигается по направлению к довольно отдаленному от Мадрида каналу. Здесь мертвый снова воскресает, и остальное время дня проводится в веселом кутеже. Эта церемония называется Enterrar la sardina (погребение сардинки). «Я, — пишет Левальдс, — осведомлялся, что означает этот обычай, и получил следующий ответ: “Это у нас такое обыкновение”; и когда я спросил, почему, мне ответили: “Потому!” После такого ответа я ничего не мог больше требовать и предоставляю читателям самим разбираться в значении этого обычая. Быть может, для духовных этот обычай послужит впоследствии мотивом для новой легенды».

Мы со своей стороны можем добавить, что, несмотря на все старания, нигде не нашли объяснения «таинственной сардинки» и можем предположить лишь одно, что обычай этот относится не к Дон Жуану Тенорио, а к другому народному герою, к Дон Жуану де Марана. Он, как и Тенорио, в свое время прославился также любовными приключениями, наводил страх на добродетельных мужей и отцов семейств, но кончил несколько иначе, чем его знаменитый предшественник. Пробираясь однажды ночью на любовное свиданье, Дон Жуан де Марана встретил в одном из глухих переулков погребальную процессию. Молчаливые монахи с закрытыми капюшонами лицами с зажженными свечами несли роскошный гроб. Неурочное для погребения время, мрачность и торжественность процессии невольно привлекли внимание Дон Жуана, и он обратился с вопросом к монаху: «Кого хоронят?» — «Великого грешника и распутника Дон Жуана де Марана», — был ответ. Это так подействовало на молодого человека, что он тут же повернул назад и, не заходя домой, отправился в монастырь и там строгим постом и молитвой искупил свои бесчисленные грехи.

Долгое время легенда о Дон Жуане Тенорио находилась как бы в забвении. Конечно, в народе не переставали рассказываться его отдельные любовные приключения, его ужасный конец, но в литературе этот интересный характер совсем не обрабатывался. Популярностью он обязан опять-таки духовному лицу.

Габриель Тельес, более известный под именем Тирсо де Молина, монах и писатель, первый взял характер Дон Жуана для своей драмы «El burlador de Sevilla» («Севильский обольститель»). Одна из поездок, предпринятая им по делам братства, завела его в Севилью во францисканский монастырь, где ему пришлось услышать из первого источника предание о Дон Жуане Тенорио. Под сильным впечатлением Тирсо написал затем свою драму, которая появилась в печати около 1630 года. Впоследствии она не раз переделывалась и искажалась разными издателями, но и до сих пор не утратила своих свежести и силы.

Тирсо де Молина принадлежит к современникам Лопе де Вега и считается одним из талантливейших предшественников Кальдерона. Испанская драма эпохи Возрождения имеет много сходства с английской, но в то время, как английские предшественники Шекспира у нас в России пользуются уважением и популярностью, в то время как их изучают и переводят, — испанские драматурги едва известны по имени. Между тем многие из них заслуживают лучшей участи. Тот же Тирсо де Молина нисколько не уступает лучшим из предшественников Шекспира. Несмотря на то что нас отделяет от него целых три столетия, если мы преодолеем предубеждение и возьмемся за его драмы, то будем поражены, какое глубокое понимание жизни и людей, сколько художественности и сколько мыслей, имеющих отношение к вашему времени, кроется в старомодных пьесах Тирсо. Он не только был талантливым драматургом, но и чутким здравомыслящим критиком. Он упорно боролся против аристотелевских правил о трех единствах, провозглашал свободу поэзии и доказывал необходимость наблюдать жизнь во всех ее проявлениях. Конечно, монастырь отразился на его пьесах, но все же большинство из них так жизненны и с такой яркостью описывают страсти и земные влечения, что даже не верится, что они написаны монахом почтенного ордена de la Merced.

Драма «Севильский обольститель» открывается сценой Дон Жуана с его отцом. Отец недоволен поведением сына и в мягкой форме старается отклонить его от беспутной жизни, на что сын отвечает насмешками. Чтобы хоть на время лишить его возможности вести такой образ жизни, отец отправляет Дон Жуана в Неаполь к дяде, посланнику при неаполитанском дворе. Но это только придает разнообразие похождениям Жуана и увеличивает длинный ряд его побед, приобретающих после этого до некоторой степени интернациональный характер. Вскоре после прибытия в Неаполь Дон Жуан влюбляется в герцогиню Изабеллу, невесту Октавио. Ночью, переодетый в плащ Октавио, он пробирается в покои Изабеллы, но та узнает его по голосу, поднимает крик, на который прибегают король и Октавио. Разгневанный король приказывает отдать Жуана дяде с тем, чтобы примерно наказать его. Но Дон Жуан спасается от когтей правосудия и бежит в Испанию. Его сопровождает неразлучный спутник Каталинон; это смышленый, трусливый лукавец, всеми способами увертывающийся от рискованных поручений и читающий мораль своему господину, одним словом, это будущий Сганарель и Лепорелло.

Около берегов Испании корабль терпит крушение невдалеке от рыбачьей деревни. Обоих путников спасают, и Тисбея, один из грациознейших образов Тирсо, тут же влюбляется в Дон Жуана. Пока Дон Жуан находится без чувств, молодая рыбачка не спускает с него глаз и предается девичьим грезам о счастье в длинном красивом монологе. Впоследствии этот образ еще с большим талантом был обработан Байроном во второй и третьей песнях его поэмы под видом Гайде. Едва придя в себя, Жуан, забыв о благодарности, восхищается красотой девушки, говорит ей о своей любви, быстро ею овладевает и затем бежит в Севилью. Бедная девушка с отчаяния бросается в море, но ее спасают.

Встретившись с прежним товарищем по романическим похождениям, маркизом де ла Мота, Дон Жуан вспоминает с ним о разных любовницах и женщинах полусвета, которых когда-то знавал в Севилье. Мота хвастает перед ним любовью донны Анны, и Дон Жуан решает тут же отбить у него невесту. Случайно в руки Дон Жуана попадает письмо, которым она назначает свидание болтливому маркизу; он идет туда, встречается с командором, ранит его насмерть, и когда его хотят схватить, сваливает всю вину на Моту, которого одного застали перед домом убитого.

Действие быстро развертывается, безостановочно двигается вперед и десять раз меняет место, что одно уже доказывает, как мало обращал внимания Тирсо на аристотелевский закон. Наконец, следы преступлений Дон Жуана начинают открываться, и обманутые им жертвы решают действовать против него сообща. Сначала в Севилью приезжает Изабелла, и испанский король для восстановления ее чести предлагает Дон Жуану жениться на ней. Дон Жуан снова встречается с Изабеллой, снова влюбляется в нее и почти соглашается закончить бурную жизнь законным браком; но прежде чем идти в церковь венчаться, Дон Жуан отправляется в ту часовню, где похоронен Дон Гонзало. Накануне Гонзало был у него на пиру и взял с него слово, что Жуан в свою очередь придет к нему. Каталинон за ужином занимал командора и, трепеща всем телом, но не смея ослушаться приказания господина, задавал ему комические вопросы о том, как живется ему на том свете, ровная или гористая там местность, холодно ли там или жарко, есть ли корчмы, пьют ли вино, поют ли песни, и страшный гость на все отвечал лишь кивками головы. Итак, в назначенную ночь Жуан приходит в церковь, ощупью пробирается вперед, пока не наталкивается на статую, которая идет ему навстречу. Из-под могильного камня поднимается накрытый черной скатертью стол, черные пажи молчаливо прислуживают гостям, откуда-то издали доносятся печальные песни, вместо вина подаются уксус и желчь, вместо кушаний — ядовитые скорпионы. После ужина, до которого никто не дотрагивался, настала расплата. Каменный хозяин берет в свою каменную десницу руку Дон Жуана и вместе с ним отправляется в ад. Но Дон Жуан не из робкого десятка: в бешенстве он выхватывает шпагу, чтобы заколоть вторично командора, но поражает лишь воздух. Тогда он вдруг обращается к Богу, клянется, что честь донны Анны не запятнана, зовет духовника, но все поздно — земля разверзается и оба проваливаются в преисподнюю.

Пьеса этим, однако, не заканчивается. Следующая сцена происходит во дворце: к королю являются оскорбленные и погубленные жертвы Дон Жуана и требуют для него самой жестокой кары; но в это время является неожиданно Каталинон и рассказывает об ужасной гибели своего господина.

Тирсо де Молина как нельзя более удачно воспользовался смутными очертаниями рассказа о Дон Жуане. После его пьесы образ Дон Жуана встает ясным и цельным перед очами. Главные черты, подмеченные Тирсо: блеск и красота, смелость, доходящая до дерзости, чувство безнаказанности, вера в свою счастливую звезду, презрение к людям и ненасытная жажда наслаждений — сделали то, что герой народной легенды стал излюбленнейшим характером поэтов. Самый конец его — гибель в объятиях каменной статуи — как нельзя более соответствовал народному суеверию.

Вмешательство в людские дела каменных изваяний, в которые на время воплощался дух умершего или какое-нибудь божество, известны в самые отдаленные эпохи. Подобные рассказы можно найти еще у Плутарха; в жизнеописании Камилла статуя Фортуны ясно говорит «да» и высказывает свое согласие наклонением головы. В другом месте статуя Фортуны дважды одобряет римских женщин. В Средние века рассказывалось предание, будто Вергилием для охраны спокойствия Рима были воздвигнуты две статуи, сами собой звонившие во время опасности; рассказывалось также про статуи, бросавшие друг другу мячи в начале каждой недели; статуя Правды сама собой сжимала уста и не выпускала руки ложноприсягнувшего. Гастон Пари в своих римских легендах говорит, что статуям приписывались не одни только несложные поступки, но также и разные человеческие страсти. Взгляд этот зародился в то время, когда новообращенные христиане еще не совсем отрешились от язычества и втайне побаивались мщения богов.

В XII столетии рассказывалось, как один молодой человек, проходя мимо статуи Венеры, в шутку надел ей на память обручальное кольцо; когда же он захотел снять его, бронзовый палец с кольцом сам собой согнулся: Венера шутку приняла всерьез и отстаивала свои права на юношу даже перед своим супругом. Почти то же самое рассказывается и о женщине. Покинутая своим мужем женщина, идя ночью по площади мирно спавшего города, увидела статую какого-то бога в несколько легкомысленной позе; вспомнив о своем неверном муже, женщина поднялась по ступеням к изваянию и поцеловала его, но статуя вдруг оживилась, заключила ее в свои объятия и так продержала до утра, пока не пришел народ.

Когда христианское вероучение окончательно пересиливает язычество, вера в античных богов тускнеет. В преданиях о христианских образах слышится нота сострадания, кротости и любви. Начиная с этого времени, изваяния посвящают себя спасению других, и их вмешательства служат не ко злу, а к благу. Так, в мистерии Жана Боделя статуя святого Николая раскрывает тайное воровство. В другой старинной французской пьесе Мадонна сходит со своего места в церкви и преграждает путь монахине, которая хочет тайно уйти на любовное свидание; по другой же версии Мадонна каждый раз, когда монахиня уходит на свидания, становится на ее место, чтобы скрыть ее отсутствие.

Но мало-помалу эти чудеса со святых переходят на надгробные памятники и принимают более прозаический оттенок. В большинстве случаев в надгробные памятники на время переселяется личность умершего и мстит кому-нибудь из живущих за нанесенную ему на земле обиду. Тут уже мы имеем дело с самым грубым народным суеверием о возвращении умерших на землю. Суеверие это распространено у всех европейских народов. В Испании оживления надгробных памятников встречаются не только в народных легендах, но и в литературных произведениях. В комедии Лопе де Вега «Dineros son calidad» («Деньги — главное достоинство человека») молодой человек, испытав все средства к достижению богатства, отправляется к гробнице короля, для поддержания которого отец молодого человека истратил все свое состояние, и в порыве злобы хочет разрушить ее. Но вдруг сами собой зажигаются факелы, и из-под обломков мавзолея появляется статуя. Она зовет оскорбителя внутрь склепа, осыпает его укоризнами, но Октавио, герой пьесы, выхватывает меч и старается поразить статую; его меч, однако, так же как и меч Дон Жуана, рассекает лишь воздух.

Несмотря на всю порочность своей натуры, на ветреность и безграничный эгоизм, Дон Жуан до сих пор остается любимцем человечества. Почти три века тому назад его имя прозвучало впервые в пьесе благочестивого монаха и с тех пор не перестает действовать на умы и давно уже стало нарицательным. Никто уже не драпируется в «Гарольдов плащ», никто не хочет казаться ни Вертером, ни Печориным, но типические черты Дон Жуана, как и в былые дни, продолжают привлекать толпу. И даже чем больше человечество становится малокровным, бессильным и слабовольным, тем привлекательнее кажется ему далекий образ Дон Жуана, непобедимого, полного энергии и здоровья, полного веры в себя, безумно смелого и уж ни в каком случае не неврастеника. Арман Гайен замечает совершенно правильно, что нервный Дон Жуан быстро сошел бы со сцены. XIX век выдвинул длинный ряд Дон Жуанов, «его сыновей», «дочерей» и т. д. Народные сцены Германии и Италии, драмы и роман, скульптура и живопись не перестают изображать этого общего любимца.

Необыкновенная популярность не могла выпасть на долю обыкновенного сластолюбца, и оправдание его бессмертия имеет другие глубокие причины. Здесь не случайная удача крепко полюбившегося людям поэтического образа, но настойчивая и последовательная попытка или, вернее, ряд попыток объяснить одну из самых загадочных сторон человеческой натуры. Однородных с Дон Жуаном характеров история и поэзия могут привести длинный список. Все они друг с другом братья по крови, но Дон Жуан покрывает их всех своей репутацией. Однако все эти Гамильтоны, Ловеласы, Альмавивы и прочие «всесветные женихи», как называет Дон Жуана мольеровский Сганарель, неспособны подняться выше обыкновенной чувственности; Дон Жуан же, наоборот, из века в век изменяет свой характер и является чуть ли не идеалистом, бесплодно ищущим свой идеал.

В глубине Средних веков можно отыскать не один прообраз Дон Жуана. В народных пениях и фаблио, в духовной драме и в светском фарсе, там и сям встречаются отрывочные робкие намеки о распущенных, сластолюбивых рыцарях. Из таких развратников выделяется уже в XII столетии удалой Обри Бургундец. В XIII столетии Адам де ла Галль, талантливый трубадур, составил из народных песен грациозный водевиль, в котором в смешном виде выводятся развратник рыцарь и его неудачные похождения в деревне. Довольно популярно было также и предание о Роберте-Дьяволе, похождения которого мы расскажем позднее.

Теперь же обратимся снова к Дон Жуану, личность и характер которого обрабатывались всеми европейскими поэтами. Постепенное распространение популярности Дон Жуана и кочевание типа по Европе уже само по себе имеет большой интерес. Распространение это шло самыми затейливыми зигзагами: из Испании легенда о Дон Жуане перекинулась в Италию, поднялась к северу во Францию, переплыла Ла-Манш и проникла в Англию, пустила глубокие корни в Германии, забралась на далекий север — в Россию, Швецию и Данию.

Прошло каких-нибудь двадцать лет, а пьеса Тирсо де Молина не только обошла все испанские сцены, но уже стала известной в Италии. В Испании «Дон Жуан» вскоре стал излюбленной народной пьесой. Она в одно и то же время исполнялась в разных театрах, как пьеса правильно литературная и как commedia dell’arte. Для последних комедий составлялся только сценарий, а весь диалог актеры должны были придумывать самостоятельно. На этой новой почве пьеса сразу выиграла в одном отношении: исчезли ее наставительность, трагизм и удвоились веселость и оживление, которыми не только была проникнута роль слуги, но и роль самого Дон Жуана; забавнее и живее стали и второстепенные лица комедии, холодное презрение к людям сменилось бойкой шуткой, так что все вместе превратилось в смесь комических сцен с редкими мрачными промежутками для контраста.

В народных комических аранжировках Дон Жуана было много простора для всевозможных выдумок. В некоторых из этих пьес шутки и буффонады слуги были так многочисленны, что отодвигали самую роль Дон Жуана на второй план. Слуга, носивший в итальянских комедиях dell’arte имя Арлекина, буквально царил на сцене; он острит и гримасничает по поводу всевозможных событий: убивают командора, Арлекин мечется по сцене и обещает десять тысяч червонцев тому, кто найдет убийцу; во время крушения на море, устав бороться с волнами, Арлекин кричит: «Не нужно больше воды, слишком много воды, дайте лучше вина!» В последнем действии он читает Дон Жуану мораль, подражая его отцу, и рассказывает ему басню о двух ослах, из которых один был нагружен солью, а другой — губками. Дон Жуан прикидывается покаявшимся, падает перед ним на колени, а затем вскакивает и бьет его. Арлекин ведет список жертв Дон Жуана, развертывает его в виде ленты перед глазами зрителя, объясняет и острит по этому поводу.

Как известно, итальянские актеры странствовали по белу свету, заходили и в Испанию, и во Францию. Особенно прочно основывались они в Париже; многие из итальянских комиков составили себе славу в Париже и оставались там всю жизнь. Ими же впервые была занесена и пьеса «Дон Жуан», которая настолько понравилась публике, что французские актеры захотели иметь своего «Дон Жуана», и Мольер в угоду им обработал сюжет наново.

Гениальный драматург воспользовался для своей пьесы итальянской обработкой Чиканьини, где очень удачно была обрисована комическая личность слуги. 15 февраля 1675 года мольеровский «Дон Жуан» был впервые поставлен на сцене. Однако публике пьеса не понравилась, во-первых, потому, что была написана в прозе, а во-вторых, тем, что автор, как и в «Тартюфе», задел ханжей, которые в то время давали тон обществу. Публика и критика с такой яростью обрушились на пьесу Мольера, что автор уже при втором представлении счел благоразумным сделать в пьесе разные урезки и даже выкинуть целые сцены. Зато в настоящее время «Дон Жуан» считается одной из лучших пьес Мольера и почитается первой романтической драмой в Европе. Перемена взгляда зависит, конечно, не от того, что за это время произошло какое-нибудь значительное изменение в нравственных принципах человечества, а от того, что к Дон Жуанам и их похождениям на сцене мы в настоящее время относимся благодушнее, хотя редко прощаем Дон Жуанов в жизни.

Мольер совершенно отрешился от легенды, которой так строго придерживался Тельес. Драма благочестивого монаха передает лишь содержание легенды. Ее герой — нечестивец и великий грешник, сознающий в конце все свои злодеяния, и, как верующий католик, хочет покаяться перед смертью. Французский же Дон Жуан — веселый, беспечный атеист, насмехающийся над небом и адом. Кроме того, Мольером впервые была нарушена национальность героя: его Дон Жуан — настоящий французский маркиз, остроумный, изящный, без малейшего оттенка мрачности. Даже само действие перенесено из Испании в Сицилию.

Что касается донжуановского Сганареля, то его веселость не уступает веселости лучших итальянских актеров; он прямой потомок Санчо Пансы, трусливый, лукавый и эгоистичный. После гибели своего господина Сганарель главным образом жалеет, что ему не удалось извлечь никакой пользы из этого события. «Вот смерть, удовлетворяющая все и всех, — комически важно говорит Сганарель в конце пьесы. — Оскорбленное небо, поруганные законы, обольщенные девушки, обольщенные семьи, опозоренные родители, развращенные жены, осмеянные мужья — все должны быть довольны. Только мне, несчастному, после стольких лет службы ничего не перепало, кроме одного утешения: собственными глазами увидеть, какая страшная кара постигла моего господина за безбожие».

Мы не станем перечислять и разбирать остальные многочисленные литературные обработки легенды о Дон Жуане, достаточно будет, если мы скажем, что испанскому гидальго выпала на долю завидная участь, свойственная немногим избранникам. Несмотря на всю несложность первоначального рассказа о севильском обольстителе, он не переставал волновать человечество и могущественно возбуждать художественное творчество. От монастырской драмы и народных арлекинад до комедии Мольера, оперы Моцарта, поэмы Байрона и меланхолической исповеди Ленау развитие легенды о Дон Жуане отразило на себе все стадии изменений, происшедших в народном сознании.

В то время как легенда о Фаусте одной своей могучей идеей протеста настраивала возвышенно воображение, грешный и земной Дон Жуан, казалось, вряд ли кого мог прельстить и дождаться просветления и идеализации. Но не знавший неудач в любви Дон Жуан и здесь достиг своей цели. Сначала его бичует монах в своей уединенной келье, обличает и громит его греховность и эгоизм; затем в последующих произведениях нравственные качества Дон Жуана, сначала казавшиеся второстепенными, по мере изучения его характера выдвигаются на первый план, и из первобытного образа жреца чувственности перед вами вырисовывается смелый рыцарь, обладающий недюжинным умом, всепобеждающим красноречием, ловкий, изящный гидальго, протестующий против католического аскетизма. Еще позже он воплощает социальный протест, мечтает о лучшем общественном строе и гибнет как вольнодумец и атеист. В основе его характера все же еще остается главная цель личного самоуслаждения.

Наконец, в позднейших произведениях Дон Жуан раскрывается перед нами весь со всеми своими великими качествами и ошибками. Мы видим в нем идеалиста, беспокойно, неустанно гоняющегося за призрачным идеалом, сменяющего одну женщину на другую, и не обвиняем, потому что видим его нравственные страдания и искренность. Он расстается с любимыми женщинами с болью в сердце, неудовлетворенный, и мы понимаем, что не его вина, если никто не сумел заронить ему в душу истинное чувство. И вот, наконец, наступает развязка: Дон Жуан гибнет ввиду обетованной земли или уходит в монастырь, где в одиночестве отдается своим невеселым думам. И вместо омерзения читатель испытывает чувства сострадания и жалости к этому ненасытному сластолюбцу.

Так, у Пушкина Дон Жуан в последнюю минуту гибели вспоминает донну Анну, идеал, встреченный им после долгой бурной жизни, а у Алексея Толстого герой преклоняется перед зовом умирающей донны Анны, духовно возрождается и кончает свою жизнь в тихой монастырской обители.

ПАН ТВАРДОВСКИЙ[14]

В Кракове в начале XIX столетия среди прочих достопримечательностей каждому приезжему показывали старинный мрачный дом с лепными украшениями, с многоугольными неуютными комнатами, переходами и коридорами, со стрельчатыми окнами и пробоиной на наружной стене. Дом этот, по уверениям старожилов, принадлежал Твардовскому, великому волшебнику Польши; в этих комнатах он жил и совершал свои чудеса, через эту пробоину выезжал на нарисованном коне, и теперь, по народному поверью, эту дыру нельзя заделать обыкновенными кирпичами.

Пан Твардовский, чародей, жил во времена короля польского Сигизмунда-Августа (1548—1572). Откуда он был родом и как провел детство, народные легенды рассказывают разно. Достоверно известно только, что юношей он поступил в Краковский университет, изучал астрономию и естественные науки, богословие, а также магию и чернокнижие, которые в то время преподавались в тамошнем университете. Снедаемый неутолимой жаждой знания, Твардовский быстро проник в тайники науки и по окончании университета в короткое время прославился как искусный эскулап.

Его ученость и таинственный образ жизни (никто ни разу не переступал порога его дома) дали повод думать, что Твардовский водится с нечистой силой. Громадное значение для популярности имело еще то обстоятельство, что у Твардовского находилось гладко отшлифованное металлическое зеркало, обладавшее магической силой. При помощи этого зеркала Твардовский во время чтения о Гомере показывал студентам всех гомеровских героев, которые отражались в зеркале как живые. Зеркало это служило ему могущественным орудием и для борьбы с врагами: с его помощью он мог убивать людей на расстоянии и сжигать дотла целые замки.

Впоследствии один из потомков Твардовского, по имени Красинский, которому досталось по наследству это зеркало, подарил его в один из католических мужских монастырей. Фогль говорит, что, по рассказам людей, видевших зеркало, оно с внешней стороны не представляет ничего особенного. Оно состоит из гладко отшлифованной металлической доски, вставленной в довольно красивую деревянную рамку, на которой вырезана следующая надпись:

Luserat hoc speculo magicus Twardowsky artes Lusus at iste Dei versus in absequiuin est[15].

Каждый раз, когда кто-нибудь брал зеркало в руки, чтобы посмотреться в него, на гладкой поверхности появлялось всегда отражение отвратительной рожи черта, вследствие чего настоятель монастыря приказал повесить это зеркало высоко над церковным входом, дабы не вводить в соблазн братии.

Несмотря на достигнутые большие успехи в разных науках, Твардовский не переставал стремиться к еще большему знанию и, наконец, достиг того, что мог по собственному желанию вызывать дьявола. Стремясь стать самым могущественным человеком в мире, мучимый жаждой славы, Твардовский решил призвать к себе на помощь нечистую силу и какой бы то ни было ценой добиться от нее содействия. Выбрав глухую полночь в бурную осеннюю ночь, Твардовский отправился в пустынное место Кржеменки, близ Подгоржа, где еще до сих пор показывают кафедру Твардовского, с которой он когда-то поучал своих учеников. Обведя себя магическим кругом, волшебник произнес подобающие заклинания и вызвал дьявола.

Дух тьмы не заставил себя долго ждать. Твардовский объяснил ему, что за славу, знание и прочие блага мира он готов продать свою душу. Черт согласился служить ему в продолжение семи лет, после чего душа и тело Твардовского должны были поступить в полное распоряжение ада. Твардовский ничего не имел против этого и поставил лишь условием, чтобы черт завладел им не иначе, как в Риме, куда Твардовский приедет перед окончанием контракта. Черт сначала было задумался, но, решив, что сумеет овладеть Твардовским даже и в таком святом городе, как Рим, дал свое согласие и, проколов у Твардовского большой палец левой руки, написал цирограф, то есть договор, и затем исчез.

Твардовский, совершив сделку с дьяволом, отправился обратно в Краков. Едва он вошел в город, как на всех колокольнях стали перезванивать колокола, словно хоронили какого-нибудь вельможу. Перезвон этот раздражал и угнетал ученого; он спрашивал у всех прохожих о причине звона, но никто ему не мог этого объяснить, пока, наконец, самого Твардовского не озарила мысль, что этот звон означает похороны его души. Разгневанный, он крикнул: «Замолчите, колокола!» — и мгновенно оборвались все веревки на всех колокольнях.

Узнав, каким могуществом владел он теперь, Твардовский первое время исполнял все странные фантазии и причуды, приходившие ему в голову. Однажды пришло ему в голову, чтобы дьявол перенес все имеющееся в Польше серебро в Олькутские копи краковского воеводства, и с тех пор долгое время эти копи считались самыми богатыми во всей Польше; в настоящее же время это разрушенное, никем не обитаемое местечко заброшено и забыто.

В другой раз, выйдя из гостиницы и увидев на вывеске нарисованного коня золотистой масти, он приказал ему сойти и при всеобщем изумлении гостей и хозяина отправился на этом коне домой.

Разные легенды рассказывают также, что однажды Твардовский, не найдя ничего подходящего, на чем бы он мог поехать домой, схватил петуха и, сев на него задом наперед, отправился на нем домой.

Немало таким образом доставлял он работы черту, и недешево должна была тому достаться душа Твардовского.

Был у Твардовского слуга, странный и непонятный парень. Сам Твардовский рассказывал про него, что он приготовлен им в химической реторте; люди же говорили, что Твардовский взял его на воспитание от какой-то нищей, найденной им умиравшей на паперти. Как бы то ни было, но этот бледный молодой человек с апатичным лицом и вялыми движениями был всей душой предан ученому и сторожил его добро не хуже сказочного дракона, хотя Твардовский не очень ценил его преданность и обращался с ним не много лучше, чем с собакой.

Про этого слугу, между прочим, рассказывается следующее. Как-то раз в отсутствие Твардовского какому-то польскому магнату нужно было вернуть молодость. Гомункулус Твардовского видел несколько раз, как проделывалась такая операция, и, соблазнясь большим гонораром, решил сам опробовать полечить старика. Захватив необходимые мази и травы, он отправился к магнату. Приехав в замок и увидев чуть живую развалину, слуга немедленно приступил к лечению; он дал ему усыпительного снадобья, извлек из его тела душу и поместил ее в склянку, которую второпях забыл закупорить, и душа незаметно улетела в заоблачную высь. Всю остальную операцию он произвел правильно по рецепту, но когда захотел оживить старика, души не оказалось, и самозваный врач впал в отчаяние. Несколько дней он бродил как помешанный, и все домашние стали догадываться, что с хозяином замка не все благополучно.

Открыли комнату, где происходила операция возвращения юности, и нашли старика мертвым. Недолго думая, слугу ученого связали и бросили в подвал, намереваясь сжечь его через несколько дней как опасного колдуна. В назначенный день был устроен костер, приготовлены палачи, одним словом, для безумца не было никакого выхода из тяжкого положения. В тот момент, когда его собирались вести на казнь, в сырой подвал, где томился узник, явился Твардовский, отвел сторожам глаза и вывел своего слугу на свободу. Смешавшись с толпой, они стали ждать, что произойдет дальше.

К великому своему изумлению, слуга вдруг увидел, как его самого вывели из подземелья, при криках негодования зрителей взвели на костер, и скоро его фигура скрылась в густом дыму разгоравшихся дров. Но вот дым рассеялся, и слуга ясно увидел, что вместо человека на костре горит мешок, набитый соломой. Все это сделал Твардовский при помощи своего волшебства.

Слава Твардовского как могущественного чародея стала быстро распространяться по всему миру, золото и почести дождем сыпались на него. Ученый решил разделить и то, и другое, то есть деньги и славу, с любимым человеком и стал приискивать себе жену. В это время в Кракове за первую красавицу слыла дочь горшечника. Немало женихов сваталось за нее, но всем она предлагала одну и ту же загадку, и так как никто ее не мог решить, то она всем отказывала. Вместе с прочими решил попытать счастье и Твардовский.

Одевшись в платье нищего, нацепив седую бороду, он пришел с предложением к гордой красавице. Та, хитро улыбнувшись, ушла в другую комнату; через несколько минут вернувшись, она показала Твардовскому небольшую склянку и предложила угадать, что находится в ней: змея или червяк?

— Ни то, ни другое, — ответил Твардовский, — обыкновенная пчела.

Он угадал; девушка побледнела и испугалась, что должна стать женой такого старого нищего, но в это время Твардовский сбросил свое рубище и привязную бороду и предстал пред очами очарованной красавицы прекрасным кавалером в богатом костюме.

Он получил согласие на брак и, не откладывая дела в долгий ящик, женился на прекрасной горшечнице. Едва успел окончиться медовый месяц, как между молодыми супругами начался разлад, ссоры и свары, и вскоре парочка разошлась. Дочь горшечника вернулась опять к своему отцу и стала по-прежнему торговать горшками на рынке, а Твардовский, отрешившись от прежней таинственности и затворничества, целиком ушел в светские развлечения.

Достигнув всего, что только мог достичь человек, продавший душу свою черту, Твардовский охладел в значительной степени к науке и, благодаря громадным деньгам, всегда имевшимся у него, стал вести рассеянный образ жизни, задавал пиры, завел многочисленное знакомство и жил с такой роскошью, что быть с ним знакомым даже самые знатные магнаты считали за честь для себя.

И вот благодаря какому-то злому капризу Твардовский, будучи совершенно равнодушным к своей жене, время от времени устраивал ей разного рода неприятности; так, ему, например, нередко приходилось проезжать по рынку, где она торговала горшками; тогда он приказывал кучеру нарочно ехать и давить колесами попадавшиеся на пути горшки. При виде своего погибшего товара горшечница разражалась проклятиями, а Твардовский, откинувшись в глубину кареты, от души хохотал над своей проделкой.

Проводя ночи в кутежах, а дни в спорах с учеными и в лечении недужных, пан Твардовский составил себе как бы две славы или, вернее, двоякую репутацию. Академики и разные ученые, а также бедный класс почитали его за ученого человека и замечательного эскулапа, а представители аристократии — за любезного, изящного кавалера, без счета сорившего деньгами, умевшего хорошо покушать и еще лучше выпить.

В этот период жизни с Твардовским случилось важное событие, повлиявшее до некоторой степени на его последующую жизнь. У Сигизмунда-Августа умерла молодая и нежно любимая супруга Варвара Радзивилл. Однажды ночью король в глубокой задумчивости сидел у окна в одном из своих внутренних покоев и мечтал о своей юной, безвременно скончавшейся супруге. Вдруг его поразил сильный луч света, который, как молния, прорезал ночную тьму и быстро потух. Через несколько минут к королю вошел придворный и объявил, что загорелся замок магната Кржицкого, который, как полагали многие, поджег Твардовский, находившийся в ссоре с вельможей.

Король выразил удивление, каким образом мог Твардовский, находясь в Кракове, поджечь довольно отдаленный замок. Когда ему объяснили, что Твардовский при помощи своего магического зеркала совершает и не такие чудеса, в нем пробудилась надежда еще раз увидеть умершую Варвару, и, недолго думая, он приказал привести к себе Твардовского.

Узнав о желании Сигизмунда вызвать тень умершей королевы, Твардовский согласился, но лишь с тем условием, что король при виде любимой женщины не выйдет из заколдованного круга, не произнесет ни одного слова, а будет сидеть и смотреть совершенно неподвижно и молчаливо. Как ни трудно было это условие, тот, однако, согласился, и оба перешли в нижний зал, где король провел счастливейшие часы со своей молодой женой. Здесь волшебник усадил короля в кресло, очертил его волшебным кругом, сжег несколько волосков умершей, произнес заклинания...

Минуту спустя комната наполнилась густым туманом, сквозь который были видны неясные очертания женской фигуры; но вот туман рассеялся, и перед очарованным королем появился образ его юной прекрасной супруги. Она стояла перед ним как живая, на устах у нее светилась улыбка, на щеках горел румянец. Король не выдержал и, вскочив с своего кресла, воскликнул:

— Это ты, Варвара!

В ту же секунду образ Варвары померк, и вместо него появился отвратительный полуобглоданный червями мертвец, распространявший вокруг себя невыносимый трупный запах; мертвец костлявыми руками схватил короля за грудь и стал его душить. Король вскрикнул и упал без чувств. На его крик сбежались придворные, а Твардовский исчез неизвестно куда.

Весть о том, что Твардовский вызывает загробные тени и имеет прямое непосредственное сношение с нечистой силой, быстро разнеслась по городу; народ стал волноваться, и дальнейшее пребывание Твардовского в Кракове стало небезопасным. Поэтому Твардовский счел за лучшее уехать из Кракова.

Вместе со своим неразлучным слугой ученый отправился в путешествие; он побывал в разных местах Германии и Польши, вращался в самом разнообразном обществе и расширил до бесконечности круг своего знакомства и известности. Вот одно из приключений Твардовского из этого периода, описанное доктором Иоакимом Посселем, лейб-медиком Сигизмунда III.

В Бромберге ученый познакомился с каким-то господином, который понравился ему изящными манерами и красотой лица. Долгое время спустя Твардовский встретил этого господина в Кракове, и вот при каких обстоятельствах. Раз Твардовский, идя по улицам Кракова, обратил внимание на замечательно хорошенькую еврейку. Он пустился ее преследовать, как вдруг на повороте одной из улиц его внимание было привлечено необычным зрелищем: по улице бежал бегом тот самый человек, с которыми он познакомился в Бромберге, а за ним гналась целая толпа евреев в меховых картузах. Добежав до Твардовского, господин обратился к нему за помощью. Он объяснил ему, что значила вся эта сцена. Когда-то после отца ему осталось большое наследство, которое он не только прожил, но успел еще и задолжать. Долго ожидавшие уплаты долгов кредиторы потеряли всякое терпение и, случайно встретив его на улице, чуть не разорвали в клочки.

Твардовский решил спасти его, и так как тот сам просил указать ему какие-либо средства для достижения большого богатства, то ученый дал ему следующий совет.

Он должен был во время полнолуния в глухой полночный час, как раз в тот момент, когда луна посеребрит блестящие шпицы Вавельской башни, переплыть на ту сторону Вислы и добраться пешком до Кржеменки. Там он найдет покинутую хату, куда должен войти и подобрать с пола те монетки, которые там окажутся. Затем вплоть до последних петухов он должен пересчитывать эти монеты, сперва от одного до девяти, потом от девяти до одного, в обратном порядке, не обращая внимания ни на что происходящее вокруг него, не останавливаясь и не сбиваясь со счета. Если он выполнит без ошибки всю задачу, то станет обладателем огромного богатства, если же даст себя сбить хоть на одну минуту, то не только ничего не получит, но даже может поплатиться жизнью.

Бедняк сделал все, что ему посоветовал Твардовский. В первое же полнолуние он переехал через Вислу, нашел нужную ему избенку в Кржеменках и, усевшись поудобнее, стал пересчитывать монетки. Пропели одни петухи, пропели вторые, дело уже приближалось к концу, задача была почти уже выполнена, как вдруг вмешался дьявол. Он подошел к окну и, выставив свою отвратительную рожу, зычно крикнул:

— Ну, как идут дела, не сбился ли ты?

— Нет еще, — ответил человек, застигнутый врасплох.

— А на чем ты теперь остановился? — спросил опять дьявол.

Дворянин сробел, начал что-то бормотать, перескакивать с цифры на цифру и, наконец, видя, что запутался окончательно, швырнул монеты и бросился бежать. За ним в погоню пустилась и караулившая его нечистая сила. Черти и бесы всевозможных родов, самой разнообразной внешности, со свистом и гиканьем летели за ним вплоть до Вислы. Этот случай так повлиял на бедного дворянина, что он вскоре после того решил покаяться и поступить в монастырь.

Быстро пролетели первые шесть лет договора, и наступил седьмой год. Снова Твардовский вместе со своим неизменным слугой отправился в путешествие. Легенды рассказывают, что он побывал в Триесте, оттуда проехал в Венецию, где представлялся восемнадцатилетнему дожу Петру Лоредано, познакомился с Тинторетто и со многими выдающимися людьми той эпохи. Был он также в Падуе, где осматривал древнейший в Европе университет и даже прочел несколько лекций и, наконец, достиг Рима. В Вечном городе он осматривал древние памятники искусства, а также местные святыни, и, несмотря на все препятствия, устраиваемые ему чертом, успел уехать из Рима до окончания условия.

По возвращении Твардовского в Краков в то время, когда он гулял в своем излюбленном местечке Кржеменке, перед ним явился дьявол и объявил, что ему пора снова поехать в Рим.

— Зачем? — удивился Твардовский.

— Как зачем? — в свою очередь спросил дьявол. — Приближается срок нашего условия, и я должен тебя взять, но не иначе, как в Риме.

— Так ведь в условии написано, что я должен быть в Риме на седьмой год, и я там был, если же ты меня не взял, то пеняй на себя, вторично же я ехать не намерен.

Дьявол понял, что его перехитрили, и в ярости, выхватив из земли старую сосну, бросил ее на Твардовского, а сам исчез. Разбитый, весь засыпанный песком и мхом, Твардовский еле поднялся с земли и, волоча ногу, отправился домой. С этих пор до конца жизни он хромал на одну ногу и получил в народе прозвище хромого.

Но и черту не прошла даром эта выходка: при помощи своей магической книги Твардовский жестоко наказал дьявола. Наполнив большую чашку святой водой, он заставил черта несколько раз нырнуть в эту воду, что, конечно, для печального духа являлось несказанным мучением. Потом он приказал ему покрыть весь свой дом семенами мака и каждое семечко прибить семью гвоздями — работа трудная и для самого черта, — крышу же украсить жидовскими бородами. Третье наказание было следующее: в окрестностях Кракова находилась высокая, так называемая Пяцковая скала, напоминавшая своей формой сахарную голову; эту скалу по приказанию Твардовского черт перевернул основанием кверху, и в таком виде она стоит до сих пор, напоминая людям о былом могуществе великого чародея.

Несмотря, однако, на могущество Твардовского, к нему мало-помалу приближалась старость с ее недугами и скукой, но чародей не унывал. Чувствуя близкую свою кончину, он ревностно стал изыскивать средства не только для продления жизни, но и для возвращения юности. Много лет провел он в бесплодных поисках, но, наконец, секрет возвращения молодости был им открыт, и прежде всего он захотел испытать его на самом себе. Взяв пергаментный свиток, он подробно записал весь рецепт, затем позвал своего слугу и, дав ему в руку кинжал, приказал проколоть ему сердце. Слуга, не понимая сути дела, испугался такого предложения и наотрез отказался убить своего господина, которому был предан всей душой. Но, наконец, узнав, что это клонится ко благу Твардовского и что он должен впоследствии воскресить его, нанес ему смертельный удар в сердце. Твардовский слабо вскрикнул, упал, судорога пробежала по его лицу, и великого ученого не стало.

Слуга Твардовского объявил по городу о смерти своего господина и о его последнем желании быть зарытым в гробу тотчас после смерти. В то время всякое малейшее желание покойного исполнялось беспрекословно, и потому никто из присутствовавших на похоронах не пытался прощаться с умершим. Похоронив Твардовского, преданный слуга вернулся в пустой дом, развернул пергамент и стал читать дальнейшие указания. Оказывалось, он должен был бездействовать, пока не пройдет семь лет, семь месяцев, семь дней и семь часов.

Как ни грустно было слуге Твардовского прожить одному-одинешеньку целых семь лет в пустом и мрачном доме, но у него даже и в мыслях не было изменить воле умершего. По прошествии назначенного срока слуга отправился на кладбище в глухую полночь, воткнул вокруг могилы семь зажженных свечей и принялся рыть землю. Немало удивился он, найдя гроб ученого целым и невредимым, но удивление его еще больше возросло, когда он вместо трупа старого человека нашел в гробу спящего младенца на подушке из фиалок, хотя слуге хорошо было известно, что под голову Твардовского был положен мешок со стружками.

Бережно завернув ребенка, слуга отнес его домой и решил завтра же найти для него мамку, но ребенок уже на другой день казался двухлетним, и в нем заметно было сходство с прежним паном Твардовским. Не по дням, а по часам стал расти и развиваться Твардовский, и не прошло какой-нибудь недели, как уж он превратился в красивого молодого человека. На вторую неделю Твардовский уже выходил из дому и как ни в чем не бывало встречался с прежними знакомыми. Он снова стал вести рассеянный образ жизни, собрал круг друзей, пировал и кутил по целым ночам.

Секрета возвращения юности он никому не открывал, за исключением своего слуги, который не мог не знать его во всех подробностях. Постепенно в душу Твардовского закралось подозрение, не обманывает ли его слуга и не пользуется ли его рецептом для возвращения юности другим лицам. Действительно, однажды слуга, прельстившись большими деньгами, попробовал было вернуть юность дряхлому старику, но мы уже говорили, что из этого вышло. Твардовский спас его, но в наказание за дерзость превратил при помощи магических заклинаний в паука-крестовика и заставил его раскинуть свою сеть на окне в своей комнате. С тех пор слуга Твардовского уже никому не пытался возвращать юность, а ловил в свою паутину ни в чем не повинных мух.

Мы уже не раз упоминали о магической книге Твардовского, при помощи которой он производил все свои чудеса. Книга эта после смерти чародея попала к отцам-иезуитам в Вильну. Долгое время она, прикованная цепями к стене, находилась в полном забвении; но раз как-то один из любознательных монахов решил познакомиться с ее содержанием. Придя вечером в монастырскую библиотеку, он раскрыл таинственный фолиант и с трепетом в теле стал вчитываться в магические заклинания. Едва он прочел несколько фраз, как в книге послышалось какое-то странное потрескивание: казалось, будто миллиарды микроскопических червячков выползали из всех углов книги, из корешка и переплета. Страх обуял благочестивого монаха: ему почудилось, что злая сила, так часто призываемая при помощи этой книги, слетелась на эти листы и готовится появиться на зов. Монах закрыл книгу и, обуреваемый мистическим ужасом, бежал из библиотеки. На другой день книга навсегда исчезла из монастыря, и больше ни один смертный не видал ее.

Следующий случай покажет нам, какое громадное значение придавалось народом этой таинственной книге. Легенда рассказывает, что после ссоры Твардовского с дьяволом чародей задумал сам пробраться в ад и отнять у сатаны цирограф. Произнеся требуемые по форме заклинания и захватив магическую книгу, он отправился в ад. Темную извилистую дорогу населяли всевозможные чудовища; путь указывали синие блуждающие огоньки. Несколько раз Твардовскому угрожала смертельная опасность, но магическая книга оберегала его. Самые фантастические видения, страшные призраки преграждали ему дорогу, но, услышав заклинания, исчезали, не причинив вреда. Все предметы, мимо которых ему приходилось идти, оживали и строили ужасающие гримасы.

Лишенные листвы деревья принимали человеческий образ, дразнили и пугали отважного путешественника; горы принимали форму сжатых кулаков и с шумом падали около нашего героя, который, не теряя ни на минуту самообладания, безостановочно подвигался вперед. Выйдя на какую-то долину, Твардовский был поражен отчаянным протяжным воем — казалось, тысячи мертвецов поднялись из своих гробниц и уныло застонали, тоскуя по минувшей жизни. Как неожиданно раздался тот звук, так же неожиданно он и замер. Но Твардовский даже не повернул головы в ту сторону, откуда доносился тот звук. Он знал, что кричала адская птица Devil-bird, от созерцания которой умирает каждый смертный.

Наконец, сквозь туман стал вырисовываться какой-то фантастический образ: огромное чудовище с неясными очертаниями, по-видимому, приближалось к Твардовскому; целый столб пламени вырывался из громадной пасти, но ученый и эту опасность миновал благополучно и вступил в пределы ада.

Здесь общая картина резко изменилась. Со всех сторон сонмища чертей волокли бесчисленное количество грешников. Бесы тащили людей за волосы, за ноги, толкали их в спины, подгоняли нагайками... Невообразимый гул голосов покрывал всю эту местность; грешники стонали, кричали от боли, умоляли о пощаде, но их никто не слушал.

Твардовский с книжкой и магической палочкой обгонял целые толпы, не обращая ни на кого внимания, весь занятый преследованием своей цели. Наконец, после долгих странствований он достиг резиденции сатаны, причем представившаяся его глазам картина устрашила даже его отважное сердце, и он едва не повернул назад. Неисчислимое количество всякого рода чертей, чудовищ, оборотней, привидений окружало его со всех сторон и не давало дороги. Собравшись с духом, ученый поднял над головой свою магическую книгу и ринулся вперед. Он победил все препятствия, достиг сатаны, но цирограф, однако, получить ему не удалось.

Таким образом, из своего путешествия в ад Твардовский вернулся ни с чем. Тем не менее по случаю своего избавления от грозившей ему смертельной опасности он устроил великолепный пир, на котором венгерское и другие вина лились рекой. В самый разгар пира в комнату с расстроенным лицом ворвался какой-то незнакомец и, упав на колени перед Твардовским, стал молить оказать ему одну великую милость. После целого ряда вопросов выяснилось, что у этого человека захворал отец, и настолько опасно, что все доктора приговорили его к смерти; только один Твардовский мог еще его спасти. Больной, как оказалось, жил довольно далеко по Сандомирской дороге, но повсюду были приготовлены лошади, и незнакомец уверял, что Твардовскому не придется ехать слишком долго.

Времени терять было нельзя, и ученый, распрощавшись с гостями, прямо из-за стола сел на лошадь и поскакал в сопровождении незнакомца. Несмотря на всю быстроту, с какой они скакали и меняли лошадей, Твардовский не мог не обратить внимания на некоторые дурные предзнаменования. Так, между прочим, всю дорогу его сопровождал совиный крик, летучие мыши и вороны кружились над его головой, заяц несколько раз перебегал ему дорогу. Твардовский решил принять все меры предосторожности, и когда приехал, то первым его делом было оглядеться, не грозит ли ему откуда-нибудь опасность; в то же время он искал для себя на всякий случай какой-нибудь защиты. Увидев в колыбели спавшего ребенка, незадолго перед тем окрещенного, он осторожно вынул его из люльки и спрятал к себе под плащ.

В этот момент дверь отворилась, и на пороге появился знакомый Твардовскому дьявол.

— Я пришел к тебе за расплатой, — проговорил черт.

— Ты по уговору не можешь взять меня ни в каком другом месте, кроме Рима, а здесь Польша, — возразил Твардовский.

— Да, — согласился дьявол, — но в цирографе не сказано Roma Italiana, а эта корчма носит название «Рим», и ты не заметил вывески только потому, что приехал ночью.

Дьявол подошел к Твардовскому с намерением схватить его, но тот живо распахнул плащ и показал черту невинного младенца. Дьявол заскрежетал зубами, видя, что его опять перехитрили, а Твардовский, улыбаясь, заметил:

— Хитрость за хитрость!

Не желая, однако, потерять свою жертву, дьявол прибег к красноречию, начал распространяться о польской чести, о шляхетском слове и не ошибся в расчете. Задетый за живое, Твардовский положил обратно в люльку ребенка и предоставил себя в полное распоряжение черту. В одну минуту за спиной у черта выросли два крыла летучей мыши, он крепко обнял пана Твардовского и вылетел вместе с ним из избы.

Все выше и выше поднимался Твардовский, поддерживаемый чертом; уже Краков казался ему едва заметным муравейником, а Висла — тонкой серебряной ленточкой. Вот они поднялись так высоко, что вся земля казалась лишь туманным пятном. Твардовский потерял всякую надежду и, сам не зная почему, запел гимн в честь Девы Марии, который, по преданию, он сам сочинил в юности. Потом ему вспомнилось, что в кармане у него находится молитвенник давно умершей матери; он вынул его и стал петь другие молитвы и в то же время почувствовал, что перестал подниматься кверху. Оглянувшись, он не заметил никого вокруг себя — злой дух давно отлетел, а он повис в пространстве между небом и землей. В это время голос, похожий на звук трубы, долетел до его слуха:

— Молитвы твои спасли тебя от ада — так будешь висеть ты вплоть до Страшного Суда.

Спустя еще немного времени Твардовский почувствовал, что кто-то ползет у него по рукаву; то был слуга, превращенный им в паука. Перед отъездом Твардовского из дому он забрался к нему на кунтуш[16] и вместе с ним совершил поднебесное путешествие. Верный своему хозяину, паук не отходит от него и разделяет с ним страдания. Каждое утро на длинной паутине спускается он на землю, собирает там все новости и, вернувшись назад, на ухо рассказывает их Твардовскому.

Войцицкий, автор одной из народных легенд о пане Твардовском, говорит, что старики во время полнолуния показывают детям высоко над Вислою черную маленькую точку и уверяют, что это висит Твардовский. Нити паука, которые в тихие летние дни летают по воздуху и то задевают за лицо, то пристают к платью, по народному поверью и есть те самые нити, которые прядет паук Твардовского, то спускаясь на землю, то поднимаясь в поднебесье.

Так поэтически кончается легенда о Твардовском. Этот конец примиряет гораздо больше, чем конец легенды о Фаусте или страшная гибель Дон Жуана. С тем и другим народными героями Твардовский имеет, как мы видели, много точек соприкосновения. Особенно часто легенда о пане Твардовском совпадает с легендой о Фаусте. Припомним хотя бы такие эпизоды, встречающиеся как в той, так и в другой легенде, как, например, вызов дьявола, продажа собственной души, писание цирографа и т. д. Все это совершенно тождественно в обеих легендах, разница лишь в самых незначительных деталях: так, Фауст продает душу за четырнадцать лет земных наслаждений, а Твардовский — только за семь. У того и у другого имеется слуга, но обхождение и характер слуг совершенно разные. Вагнер Фауста достигает больших успехов в науке и становится его товарищем и спутником. Фауст вместе с ним путешествует по разным странам и пользуется им как своим главным помощником, а после смерти передает ему все свои тайны и приставляет к нему одного из подвластных ему духов. Наоборот, слуга Твардовского — невежественный деревенский парень, но преданный и неприхотливый; польский ученый третирует его свысока и в конце превращает в паука.

Подобные превращения людей в животных не раз встречаются в народных легендах и ведут свое начало из глубокой древности. О таких превращениях рассказывают Библия, античная поэзия и религиозные верования буддистов. В Средние века немало ходило преданий о том, как колдуньи и колдуны по злобе превращали людей в разных животных. В одном из вариантов о пане Твардовском, который мы не включили в наш рассказ, чтоб не нарушать цельности изложения, говорится, что великий волшебник, застав однажды свою жену с любовником, проклял его и превратил в шелудивую собаку.

Сходство Фауста с Твардовским замечается еще в том, что оба весь свой век стремились к знанию, просвещали свой народ и, по-видимому, стояли в первых рядах гуманистов. Фауст популяризовал в Германии античную греческую поэзию и читал лекции о Гомере, то же самое рассказывается и про Твардовского. При этом оба они вызывали тени гомеровских героев. Но приемы каждого были различны. Фауст, по-видимому, пользовался чем-то вроде гипнотического внушения, Твардовский же показывал их в магическом зеркале.

Поверье о волшебных зеркалах встречается чуть ли не у всех народов. В японских народных сказаниях, например, рассказывается, что самым драгоценным предметом у древних японцев считались металлические, гладко отшлифованные зеркала. Они переходили из поколения в поколение. Японцы верили, что душа предка отчасти живет в этом зеркале[17] и наблюдает за своими потомками.

Перерождение Твардовского встречается и в других славянских легендах. В преданиях о Якове Брюсе, одном из главных сподвижников Петра Великого, которого русский народ, вероятно, в благодарность за составление календаря, возвел в свои герои, рассказывается также нечто подобное. Когда Брюс состарился, говорится в одной легенде, он захотел обновиться и сызнова начать жизнь. У него, как и у Твардовского, имелся преданный слуга, которому он приказал изрезать себя на куски и закопать на семь дней в навоз. Слуга все исполнил, но забыл снова выкопать Брюса, и тот так и не воскрес.

В наших русских легендах тоже говорится о подобных путешествиях в ад то солдата, то старого мужика. В одной старинной немецкой песне рассказывается, как три ландскнехта попали в ад и произвели там целый переполох, так что сам сатана рад был, когда от них избавился.

В варианте легенды о Твардовском есть следующий рассказ, записанный между прочим Крашевским. Отец Твардовского, небогатый шляхтич, попал в руки дьявола и избавился только тем, что запродал ему душу своего сына, будущего великого ученого. Когда мальчик подрос, он решил достать обратно расписку, данную отцом сатане, и отправился по совету монаха в ад, где, несмотря на все препятствия, ему удалось вырвать цирограф из рук черта.

Одним словом, легенда о пане Твардовском является не только сколком с немецкого Фауста, но в то же время и амальгамой разных отдельных легенд, ходивших в славянских народах. Популярность Твардовского вследствие этого достигла громадных размеров не только среди поляков, но также и среди нас, русских, и в деревнях до сих пор нередко на посиделках можно услышать повесть о грешном польском пане Твардовском.

Но если в народе образ Твардовского еще живет до сих пор, то в литературе, нужно признаться, ему не особенно посчастливилось. Развитие идейной стороны легенды почти не подвинулось вперед. Правда, некоторые писатели, по преимуществу, конечно, польского происхождения, обрабатывали легенду в художественную форму, но эти обработки не поднялись выше самой обыкновенной посредственности. Самая значительная из них по объему принадлежит популярному и у нас польскому писателю Крашевскому. Написана она очень близко к народным сказаниям, но характер Твардовского разработан шаблонно. Злой дух, сопровождавший его повсюду, имеет некоторые претензии казаться Мефистофелем, но является лишь жалкой и грубой пародией на остроумного гётевского героя.

Из других писателей, обрабатывавших легенду о Твардовском, следует упомянуть Адама Мицкевича, написавшего довольно длинное стихотворение; затем доктора К. Вурцбаха, выступившего с поэтическим рассказом о приключениях польского ученого. Поэтесса Анна Георге в своих «Цветах ночи» поместила балладу о Твардовском. Известный немецкий славист и поэт Иоганн Фогль популяризовал Твардовского в Австрии, издав в шестидесятых годах в Вене пересказ легенды о Твардовском. Вот и все или почти все литературные обработки знаменитой польской легенды.

ТАНГЕЙЗЕР[18]

Среди разных европейских народов есть один, которому человечество обязано самыми яркими, самыми очаровательными своими сказаниями. Большинство наиболее популярных средневековых легенд были созданы кельтами. Благодаря их страстному, меланхолическому воображению, мы имеем теперь такие прекрасные создания, как «Тристан и Изольда», «Парсиваль» и «Тангейзер». Затерявшись среди своего народа, эти легенды в своей первобытной чистоте перешли к французам, а затем в другие страны и главным образом в Германию.

Когда и как зародилась в Германии легенда о Тангейзере, трудно сказать. Однако в XV столетии в Германии появились сразу три поэмы, рассказывавшие об истории рыцаря Тангейзера и его пребывании в Венерином гроте. В 1453 году стихотворец Герман фон Заксенгейм написал длинную поэму об очарованной горе, где царит вечная весна и где Венера, окруженная бесчисленным штатом, живет вместе со своим супругом Тангейзером.

Почти в ту же эпоху появилось другое, несколько меньшее по объему стихотворение, в котором Тангейзер раскаивается в том, что пошел на Венерину гору, и повествует о том, как ему было отказано в прощении папой Урбаном IV; тем не менее он надеялся получить отпущение грехов по молитвам Девы Марии. Та же самая мысль развивается и в другой поэме, написанной в форме диалога и относимой тоже к середине XV века. Эти три поэтических произведения заставляют предполагать, что легенда в своих основных чертах уже существовала в то время.

Но всеобщей известности достигла легенда лишь в XVI столетии, когда появилась народная песня на тот же сюжет. Этим стихотворением восхищался еще Гейне: «Какая чудная поэма, эта старая народная песня! Наряду с “Песнею песен” великого царя (т. е. царя Соломона, хочу я сказать) я не знаю произведения более любовного, более пылкого, чем диалог Венеры с Тангейзером. Эта песня — любовная битва, в ней течет самая красная кровь сердца».

Народная песня о Тангейзере существует под довольно разнообразными формами и на разных наречиях: на верхнегерманском, нижнегерманском, нидерландском, датском. Она имеется в рукописях и печатных экземплярах XVI и XVII веков. Вот перевод этого наивного шедевра, который Гейне ставил наряду с «Песнею песен».

«Тангейзер был славный рыцарь и желал увидеть чудеса; он задумал проникнуть в грот Венеры, где богиня живет вместе с другими красавицами.

Вот прошел год, и грехи стали мучить его.

— Венера, прекрасная и благородная дама, я хочу расстаться с вами.

— Сеньор Тангейзер, я люблю вас, вы не должны забывать этого; вы клялись мне страшной клятвой не расставаться со мной.

— Прекрасная дама Венера, я вовсе не клялся вам и утверждаю это; если б кто-нибудь другой сказал что либо-подобное, я бы вызвал его на суд Божий.

— Сеньор Тангейзер, что вы говорите? Вам следует остаться вместе с нами. Я дам вам одну из моих дам, и она вечно будет вашей женой.

— Если я возьму себе другую жену вместо той, которую держу в мыслях, в адском огне должен буду гореть вечно[19].

— Вы говорите об адском огне, а между тем сами его никогда не испытали; лучше вспомните о моих розовых губах, которые смеются ежечасно.

— Что мне до ваших губ? Они меня нисколько не прельщают. Отпустите же меня от себя, благородная дама.

— Не говорите так, Тангейзер, перемените ваш образ мыслей. Пойдемте в мою комнату и насладимся благородной игрой любви!

— К вашей любви я чувствую отвращение; я угадываю ваши дурные мысли: по огненному блеску ваших глаз я вижу, что вы дьявол в образе женщины.

Он ушел с горы смущенный и кающийся.

— Я хочу идти в Рим и там исповедаться у папы. И вот я на пути. Да поможет мне Бог! Я найду папу Урбана. Может ли он только спасти меня?

— Ах, папа, мой дорогой сеньор, в слезах каюсь вам в своем грехе, который совершил я в жизни и который сейчас расскажу вам.

В продолжение целого года я жил у дамы, именуемой Венерой. Я хочу покаяться вам, получить отпущение и уверенность, что могу вновь увидеть Бога.

Папа держал в руке сухую палку; он воткнул ее в землю:

— Когда эта палка зазеленеет, тогда и ты получишь отпущение грехов!

Он ушел от папы в смущении и печали: “О, Мария, Пречистая Богоматерь, я должен расстаться с Тобою!”

Он вернулся опять в грот, но уже навсегда.

— Я возвращаюсь к моей столь нежной даме, так как Бог отринул меня.

— Добро пожаловать, Тангейзер, я вас дожидаюсь давно. Добро пожаловать, дорогой сеньор, мой избранный, из всех возлюбленный!

Настал третий день, и сухая палка зазеленела: папа разослал во все стороны гонцов, чтобы узнать, что сделалось с Тангейзером.

Он вернулся в грот, он вернулся к своей возлюбленной, и вследствие этого папа Урбан IV погиб навеки.

Никакой папа, никакой кардинал не должен осуждать грешника: как бы ни был велик грех, Бог всегда может простить его».

В этой прекрасной поэме с ее страстным диалогом, с ее смешением языческих воззрений с христианским мистицизмом нужно различать несколько элементов. Прежде всего суть легенды: смертный проникает в царство богини, погружается в чувственное наслаждение, остается там продолжительный срок, возвращается обратно к людям и кончает тем, что снова идет в объятия богини; затем религиозный оттенок, приданный всему этому приключению, мораль, поучающая, что нет такого греха, который Бог не простил бы раскаявшемуся человеку, и, наконец, специально германский элемент, заключающийся в имени героя и названии горы.

В XIII веке существовал миннезенгер по имени Тангейзер. Он жил приблизительно от 1240 до 1270 года и все время вел скитальческую жизнь, доходя во время своих странствий даже до мусульманского Востока. В противоположность всеобщему тогда поклонению женщине он осмеивал рабское служение ей, не без иронии вышучивая тех женщин, которые требуют невозможных услуг от своих поклонников. В одной из своих песен Тангейзер говорит, что дама, которой служит он, обещает ему свою благосклонность лишь в том случае, если он постарается отвести течение Рейна подальше от Кобленца, если принесет ей песку из того моря, в которое опускается во время заката солнце, если подарит ей блеск луны, если научится летать, как скворец, сломает тысячу копий, вынет саламандру из огня и т. д.

В материальном отношении Тангейзеру, по-видимому, жилось не очень хорошо. Но благодаря своему веселому характеру он и тут не унывал. Он рассказывает с забавным комизмом, что постоянными жизненными его путниками бывают г-н Mangel (недостаток), г-н Schaffennichts (ничего не приобретающий) и г-н Seltenreich (редко бывающий богатым); поместье его заложено ради прекрасных женщин, старого вина, вкусных блюд и двукратных купаний каждую неделю; дом у него без крыши, комната без дверей, погреб обрушился, кухня сгорела, амбар опустел; для него больше не пекут хлеба, не мелют муки, не варят пива; лошадь его едва волочит ноги, а багаж легок, как пух.

В веселых плясовых песнях Тангейзер повествует о своих многочисленных любовных приключениях, истинных или мнимых — это, конечно, остается тайной автора.

В XV столетии миннезингеров очень редко читали, и поэтому непонятно, почему забытый поэт возродился в одной из поэтических легенд. Дело в том, что во времена Ганса Закса, т. е. в расцвет мейстерзингеров, среди других напевов и стихотворных размеров существовал так называемый долгий и короткий тон Тангейзера. Некоторые старинные поэмы, повествующие о легенде, были написаны «в долгом тоне Тангейзера», и, вероятно, вследствие этого веселый миннезингер XIII века, и в мыслях не мечтавший покорить сердце Венеры, обратился в легендарного героя. Тем не менее всем хорошо было известно, что герой был миннезингер XIII века. Шмидт говорит, что этого бродячего певца легенда окружала уже давно; в народной песне раскаивающийся грешник обращается прежде всего к папе Урбану IV, что как нельзя более согласуется с эпохой, в которую жил Тангейзер.

Название «Венерина гора» принадлежит также специально немецкой легенде, хотя и является лишь простой переделкой сказания о горе Сивиллы, о которой рассказывают итальянские легенды. Легенда об этой горе подробно описана малоизвестным у нас французским писателем XV века Антуаном де ла Саль, а впоследствии Гастоном Пари.

Еще и теперь Monte della Sibilla называются одна из вершин центральных Апеннин и вся небольшая группа, окружающая ее. Недалеко от этой горы находится озеро Пилата, с именем которого также связано несколько поэтических легенд, о которых мы в свое время скажем подробно; теперь же послушаем, что рассказывает старинный французский писатель.

Наслышавшись разных чудес о горе Сивиллы, Антуан отправился в экскурсию с целью побывать в ее таинственном гроте. 18 мая 1420 года Саль поднялся на вершину горы. В это время года на Апеннинах расцветают сотни чудных ярких цветов. Путешественника не только очаровывали эти цветы, но два из них — centofoglie и pollastro — он даже описывает в своей книге. «Туземцы, — пишет он, — собирают эти цветы в бельевые корзины, сушат, толкут в порошок и прибавляют к пище». Он зарисовывает эти цветки в свой альбом и включает рисунки в книгу вместе с наброском горы. Странная вещь: в настоящее время никому ничего неизвестно об этих цветах — ни туземцы, ни самые ученые ботаники никогда не видали их цветов и даже не слышали об их существовании; а между тем правдивость ла Саля вне всякого сомнения.

Из двух тропинок, которые еще и теперь ведут на вершину горы, Антуан избрал правую, более длинную, но в то же время и более легкую, и совершил подъем пешком. Он не был привычным горцем, и две мили восхождения показались ему длинными и утомительными, но, наконец, вершина горы была достигнута. Здесь имеются две дороги ко входу в пещеру, и путешественник уверяет, что лучшая из этих дорог может устрашить самое отважное сердце, особенно при спуске, когда каждый неверный шаг может быть причиной верной гибели. Вход в пещеру невелик, и внутрь можно проникнуть только на четвереньках. Первая пещера, имеющая около двенадцати футов вышины, является как бы передней с высеченными по стенам каменными скамьями. Комната эта слабо освещается круглой дырой, находящейся в потолке.

В настоящее время вход и внешний вид комнаты несколько изменились. Вход увеличен, первая комната вследствие поднятия почвы стала ниже, а отдушина наверху законопачена.

Антуан де ла Саль дальше не проникал, он удовольствовался тем, что написал на одном из выступов стены свое имя. Но зато он описывает то, что ему рассказали об этой пещере туземцы, и эта часть рассказа представляет для нас главный интерес. Вправо от первой комнаты находится узкий низкий коридор, по которому можно двигаться лишь ползком. Куда ведет этот коридор? Жители Монтемонако рассказывают много чудесного по этому поводу. Незадолго до прибытия де ла Саля пять молодых людей, все тамошние жители, решили проникнуть в глубь пещеры и отправились по коридору, запасшись провизией, фонарями и веревками. Антуан видел двух из этих искателей приключений, и они сообщили ему, что коридор после нескольких десятков сажен расширяется, так что по нему совершенно свободно могут идти два или три человека в ряд. Пройдя таким образом приблизительно около трех миль, они встретили «земляную жилу, перерезывавшую пещеру, откуда дул такой сильный и при этом странный ветер, что никто из путников не отважился идти дальше».

В Монтемонако жил в то время священник по имени дон Антон Фумато, который уверял, что проникал дальше. Он рассказывал, что этот ветер дует всего на протяжении каких-нибудь пятнадцати туазов и не представляет никакой опасности. Пройдя это расстояние, достигаешь чрезвычайно длинного моста, при этом очень узкого — не более одного фута в ширину, висящего над страшной бездной, в глубине которой ревет могучий поток. Но едва сделаешь несколько шагов по этому мосту, как он расширяется, и чем дальше идешь, тем шире становится мост и тем глуше становится шум водопада. После этого выходишь на широкую удобную дорогу, в самом начале которой стоят два дракона с грозно пылающими глазами, кажущиеся живыми, на самом же деле они высечены из камня и совершенно безвредны. Пройдя их, достигаешь небольшой четырехугольной площадки с двумя металлическими дверьми, беспрерывно хлопающими день и ночь, так что, кажется, нельзя пройти мимо них без того, чтобы не быть раздавленным в мелкие куски.

Дальше дон Антонио не пошел. Вернувшись назад, он, как и прежние путешественники, рассказывал о непрерывно дующем ветре и о разных других вещах, которые видели его предшественники, в силу чего люди верили и прочим подробностям, но, к несчастью, вскоре после того он сошел с ума и сильно подорвал веру в свой авторитет. Однако, по уверениям нашего писателя, в минуты просветления он рассуждал совершенно здраво и в один из таких моментов рассказал, что в другой раз ему пришлось провожать в пещеру двух немцев, которые, дойдя до упомянутых металлических дверей, решили, что эта опасность такая же призрачная, как и другие; приказав ему дожидаться их возвращения, они беспрепятственно проникли за двери, но уже больше никогда не возвращались.

Вот что рассказывают другие местные жители об этой пещере.

В давно прошедшие времена зашел в эти места немецкий рыцарь, который, наслышавшись разных чудес о горе Сивиллы, решил убедиться во всем лично. Он вошел в пещеру со своим оруженосцем. Пройдя металлические двери, они достигли двери, сделанной из чистого кристалла. Остановившись здесь, они громко назвали свои имена, и перед ними распахнулась дверь. Их попросили переодеться в более богатые платья и затем при звуках музыки провели через целую анфиладу комнат, больших и малых зал, через красивые сады, наполненные прелестными женщинами, рыцарями и оруженосцами, разряженными, что называется, в пух и прах. Наконец, их привели к королеве, сидевшей на великолепном троне, принявшей их очень милостиво и разговаривавшей с ними на их родном языке, — легенда уверяет, что каждый человек, пробывший в пещере триста тридцать дней, может говорить на всех языках в мире, пробывший же девять дней научается лишь понимать, но не говорить.

Выслушав восхищение рыцаря, королева милостиво сказала:

— Вы увидите еще и не такие чудеса, которые будут здесь продолжаться, пока стоит мир.

— А когда мир кончится, что тогда станется с вами?

— То, что предрешено; не пытайтесь проникать в эту тайну.

Затем королева объявила ему обычай страны: он может остаться восемь дней и выйти на девятый; если он не уйдет на девятый, то должен ждать тридцатого дня, затем триста тридцатого; если же он и тогда не покинет пещеры, то должен остаться в ней навеки. Кроме того, он и его оруженосец, который всем был очень доволен, обязаны были выбрать себе подругу из тех дам, которые гуляли без кавалеров. Рыцарь сперва остался на девять дней, затем прожил до тридцатого дня и, наконец, решил пробыть до триста тридцатого: удовольствия так сокращали время, что день казался не длиннее часа. Обитатели этого очарованного места никогда не стареются и не знают, что такое скука. Каждый ест то, что ему нравится, и всякие развлечения имеются здесь в изобилии. Люди не страдают ни от холода, ни от жары; наконец, все развлечения таковы, что их нельзя ни вообразить, ни описать.

Но среди этого бесконечного счастья и благополучия есть одна маленькая неприятность. Каждую пятницу в полночь все дамы оставляют своих кавалеров и отправляются к королеве и вместе с нею запираются в отдельные комнаты, где остаются ровно сутки, превращаясь на это время в змей и других пресмыкающихся. Правда, на другой день они кажутся еще краше прежнего, но это еженедельное превращение заставляло задумываться нашего рыцаря; он мысленно решил, что все эти прелести исходят от дьявола, и ужаснулся собственным грехам. Эта мысль пришла ему в голову как раз на трехсотый день, и с этой минуты каждый час казался ему длинней целого дня.

Он рассказал про свои сомнения оруженосцу, и тот, несмотря на то что ему нравилось их житье-бытье, не захотел оставить одного своего господина и решил вернуться сюда после того, как проводит рыцаря домой. Настал триста тридцатый день, они распрощались с королевой и, переодевшись в свое платье, ушли, сопровождаемые сожалениями всех жителей этого странного рая и рыданиями своих подруг. Им дали для освещения пути две зажженные свечки, которые моментально потухли, едва они вышли на свет, и после их никогда не удалось зажечь.

Рыцарь прямым путем отправился в Рим, торопясь покаяться в своем грехе. Но духовник, к которому он обратился, объявил ему, что не имеет власти разрешать такой тяжкий грех, и направил его к папе. Папа, выслушав ужасную историю рыцаря, был очень обрадован его чистосердечным покаянием и сначала обещал простить грех через несколько дней, но потом передумал и прогнал его от себя, как самого последнего человека.

Бедный рыцарь пришел в отчаяние, какой-то кардинал принял в нем участие и обещал переговорить с папой. Однако дни проходили за днями, а отпущения грехов не получалось. В то же время оруженосец не переставал выражать сожаления о потерянном блаженстве и старался уговорить рыцаря вернуться обратно в пещеру. Наконец, он пустился на хитрость: он рассказал рыцарю, будто узнал из достоверных источников, что их обоих хотят умертвить тайным образом. Тогда рыцарь с отчаяния снова вернулся в пещеру, но перед тем обратился к пастухам, пасшим на горе стада:

— Друзья мои, если вы услышите от кого-нибудь про рыцаря, раскаявшегося в своем грехе и не прощенного папой, потому что он был в пещере Сивиллы, скажите, что рыцарь этот, не имея возможности спасти душу и тело, решил вернуться снова в пещеру, где его могут найти, если захотят.

Он передал им письмо к старшине Монтемонако, в котором писал почти то же самое, и, проливая слезы, в сопровождении своего оруженосца вошел в пещеру, и больше о нем ничего не слыхали.

Между тем папа отпустил ему тяжкий грех. Узнав же, что рыцарь покинул Рим, папа сильно стал беспокоиться, чувствуя, что рыцарь ушел с отчаяния, до которого он довел его своей медлительностью. Немедленно во все стороны, а также на гору Сивиллы отправлены были гонцы с письменным отпущением тяжкого греха рыцаря; но было уже поздно, и гонцы вернулись обратно, узнав о судьбе грешника из рассказов пастухов.

Среди разных надписей, украшающих стены входа в пещеру, Антуан де ла Саль нашел имя какого-то немца, написанное следующим образом: «Her Hans Wanbranbourg Intravit»[20].

«Ho, — замечает ла Саль, — хотя он и говорит, что вошел, но зато не говорит, что вышел. Пониже его подписи находится имя не то французского, не то английского происхождения: “Thomin de Pons”, которое, мне думается, принадлежит никому другому, как оруженосцу».

Ла Саль рассказывает еще историю с гасконским дворянином, который в 1380 году восходил на гору, отыскивая своего брата, который, как он думал, проник в пещеру Сивиллы. Затем он передает, что, будучи в 1422 году в Риме, ему нередко приходилось описывать свое путешествие в таинственную пещеру. Один из римских жителей клялся ему своей рыцарской честью, что дядя его отца был в этой пещере и видел там всякие чудеса, на что Антуан ответил, что все рассказы о пещере сущая ложь и придумываются людьми ради собственного развлечения.

Однако, отдавая долг своему времени, Антуан пускается в длинное рассуждение, почему он не верит, говоря, что все сочинения, греческие и латинские, а также Священное Писание упоминают лишь о десяти Сивиллах, и из них ни одна не живет на упомянутой горе. После этого он довольно весело заканчивает свое описание, составленное им для сына короля Рене:

«Все это я написал, глубокоуважаемый сеньор, ради шутки и препровождения времени, чтобы вы могли час-другой в ожидании обеда или ужина развлечься легким чтением; если же вам вздумается самому отправиться в ту пещеру, то я заранее предсказываю вам отличный прием у королевы и у других дам».

Почти то же самое, что описывает ла Саль, имеется в романе итальянского писателя Андреа да Барберино. В 1391 году им был написан роман «Guerino il Meschino», который среди итальянского народа еще до сих пор находит себе почитателей.

Герино — молодой рыцарь, отправляется на поиски за своим отцом, подобно древнему Телемаху, — прием, довольно часто употребляемый средневековыми писателями при сочинении разных фантастических романов. Ему говорят, что Кумская Сивилла может указать местонахождение отца, так как ей известно настоящее и прошедшее каждого человека. Герой узнает, что она живет в одной из пещер в Апеннинах, и отправляется немедленно туда. Жители местечка Норсия пробуют отговорить его от безумной попытки проникнуть в пещеру Сивиллы и между прочим рассказывают, что какой-то французский рыцарь по имени Лионель де Франс тоже предпринял подобную попытку, но был отброшен назад страшным ветром; в другой раз какой-то неизвестный вошел в пещеру и больше никогда оттуда не возвращался. Но юноша упорно стоял на своем, и, посоветовавшись с мудрыми отшельниками, пускается в путь. Он взбирается на ужасные скалы и, работая руками и ногами, достигает, наконец, входа в пещеру. С факелом в руке он идет по подземелью, доходит до металлических дверей, на которых нарисован страшный демон, держащий дощечку со следующей надписью: «Кто войдет в эту дверь и не выйдет в продолжение года, тот должен остаться здесь до Судного дня, после чего будет приговорен к вечной муке».

Герино стучит, дверь отворяется, и его проводят к Сивилле, дожидающейся его вместе с своими дамами. Она показывает ему свой дворец, свои сокровища и свой сад, похожий на рай, где были спелые фрукты всех сезонов, что явилось для Герино ясным доказательством, что тут не без колдовства. Но еще серьезнее было следующее обстоятельство: каждую субботу все обитатели этого царства принимали образ животных, змей и скорпионов и оставались в таком виде до утра понедельника, пока папа не кончал свою мессу в Риме.

Сивилла рассказывает Герино, что она действительно Кумская Сивилла и будет жить до конца мира, но ничего не объясняет, откуда у нее сверхъестественное могущество. В продолжение целого года Герино ведет постоянную борьбу с Сивиллой: она старается склонить его уступить ее желаниям, он же, предупрежденный отшельниками, отказывается и вместе с тем хочет вырвать у нее секрет, где находится его отец. Наконец, в последний день года он прощается с ней, переодевается в свое платье, которое снял в первый день прихода в пещеру, и возвращается обратно к людям. Он заходит по пути к отшельникам, благодарит их и поспешно направляется в Рим, где папа отпускает ему грехи, принимая во внимание благородную цель его путешествия и его сопротивление искушению.

Этот рассказ обязан своим происхождением, очевидно, той же самой легенде, которую рассказывает Антуан де ла Саль, хотя в ней и встречаются некоторые несущественные изменения. Так, в итальянском романе Сивилла рисуется нам в виде какой-то волшебницы, которой известно настоящее и прошедшее всех людей, из чего следует заключить, что здесь мы встречаем наиболее древнюю форму легенды, так как подобный эпизод находится в Энеиде. В позднейших вариантах Сивилла из волшебницы и пророчицы мало-помалу превращается в одно из тех существ, полных сладострастия и соблазнительности, которые очаровывали пылкую фантазию смертных.

Тем не менее в Италии гора Сивиллы не пользовалась особенной популярностью. Славу ей составили немцы, считавшие ее за Венерину гору, упоминаемую в легендах о Тангейзере. Приблизительно с XV века немцы начинают интересоваться горой Сивиллы. Энеа Сильвио Пикколомини, будущий Пий II, рассказывает, что к нему обращался однажды немец, врач саксонского короля, с просьбой указать, где находится «гора Венеры», на которой будто бы можно изучить тайные магические науки, на что будущий папа ответил, что он знает только одну гору, посвященную Венере, которая находится в Сицилии и называется гора Эрикс.

В другой раз Арнольд фон Гарф, кельнский патриций, совершая путешествие из Рима в Венецию, свернул с пути, чтобы посмотреть на гору Венеры, «о которой так много слышал на своей родине». Когда он объяснил местным жителям, что желает взглянуть на чудесный грот Сивиллы, те только рассмеялись, но тем не менее на другой день проводили его на вершину горы и показали грот, в котором, однако, никаких чудес не оказалось.

В наше время гора Сивиллы посещается редко, так как чудеса ее совершенно забыты.

Одно из последних описаний путешествия на гору Сивиллы имеется у Гастона Пари, путешествие, совершенное им самим в 1897 году. Вместе со своим другом Пио Рахна он благополучно добрался до подножия горы Сивиллы, но тут путешественникам встретилось неожиданное препятствие: стояла холодная погода, и никто из жителей не решался проводить их на гору. Им отказали даже дать мулов. «Однако наш друг, привычный альпинист, сумел уговорить какого-то крестьянского парня, и в полночь мы отправились в путь. Предсказания туземцев оправдались: все время нас окутывал густой туман, и проводник не раз сбивался с дороги. Тем не менее в конце концов мы достигли грота, описанного Антуаном де ла Салем, и убедились в правильности его слов».

Так как погода, по-видимому, не предвещала ничего хорошего, то путешественники, не возобновляя своей попытки проникнуть в глубину пещеры, уехали домой. Слабым утешением для них могло служить предание, которое им удалось узнать от местных жителей. Им рассказали, что вход в подземный коридор, находящийся в первой «комнате», завалили туземцы громадным камнем, чтобы воспрепятствовать выходить оттуда феям. Иногда в прекрасный летний вечер или утро, когда восходящее солнце или луна освещают в долине легкие волны тумана, жители видели танцующих фей, и это зрелище, несмотря на всю свою красоту и очаровательность, наводило неопределенный ужас; иногда же — но это уже совсем сомнительно — фей видели вмешивавшимися в деревенский хоровод, который водят в горах по вечерам под звуки местных инструментов. Но так как феи могут уменьшаться по своему усмотрению до каких угодно размеров, то камень не мешает им спускаться в долину и теперь.

Из всех приведенных нами сказаний о горе Сивиллы можно вывести одно заключение, а именно, что обе легенды, т. е. итальянская и легенда о Тангейзере, имеют несомненное родство. В обеих мы встречаем героя, мучающегося угрызениями совести за грех, взятый им на свою душу, потому что он проник в подземный рай; в обеих он отправляется прямо в Рим и просит папу отпустить ему грех, в чем ему тот отказывает; в обеих с отчаяния он возвращается на фатальную гору, и послы папы, разосланные, чтоб объявить ему прощенье, приходят слишком поздно. Некоторые из вариантов народной немецкой песни, выше приведенной нами, совпадают с итальянской легендой даже в деталях: одна из таких песен рассказывает, что когда Тангейзер находился у «благородной дамы Венеры», то год ему показался за день, т. е. совсем как у героя ла Саля; в швейцарской песне говорится, что по воскресеньям все дамы Венеры превращались в ехиден и в змей, точно так же как обитательницы рая Сивиллы.

Альфред де Реймон, разбирая обе легенды, приходит к заключению, что германская легенда древнее итальянской. Зедергельм также думает, что легенда о Тангейзере была занесена на гору Сивиллы немецкими путешественниками, о которых упоминает ла Саль. Но с этой гипотезой трудно согласиться. Прежде всего является вопрос, зачем ездили в Италию немцы отыскивать гору о чудесах, которой до них никто не знал? Как могло им прийти в голову, что таинственная гора Венеры находится в центральных Апеннинах, а не где-либо ближе?

Скорей следует допустить, что обе легенды зародились самостоятельно из полузабытого предания кельтов, причем за итальянской легендой следует признать права первородства. По крайней мере, Гастон Пари говорит, что уже в конце XIV века итальянская легенда рассказывается в одном из романов, написанном в Тоскане, когда о легенде Тангейзера в Германии еще ничего не знали. Вернее всего, что легенда эта в своей религиозной форме появилась сперва в Италии, а затем уже занесена была в Германию.

В варианте, сообщаемом ла Салем, папа, отказав простить грех рыцаря, вскоре раскаивается и приказывает отыскать пропавшего грешника. Окончание в итальянской легенде несколько неудачно: в первый момент папа хочет простить рыцаря, и только благодаря хитрости оруженосца грешник возвращается к Сивилле. С этим неудачным окончанием легенда перешла в Германию. Имя Сивиллы было заменено Венерой, и гора Венеры надолго становится предметом ужасов и любопытства немцев; гору эту они искали и в Германии, и в Италии. Что касается героя, он, без сомнения, в старинных итальянских легендах не имел никакого имени, в Германии же он получил имя Тангейзера по причинам, выше приведенным нами.

В Германии же был присоединен эпизод о палке, покрывающейся листьями и цветами. Во всех древнейших вариантах легенды о нем ничего не упоминается, а между тем им скрадывается натянутость конца. Очень понятно, что рыцарь не захотел ждать, так как не надеялся, чтоб сухая трость зазеленела. Но то, что невозможно для человека, возможно для Бога.

Подобные эпизоды зеленеющей палки встречаются и в некоторых других легендах. Это один из поэтических плодов народной фантазии.

Мораль, вытекающая из этой легенды, — та, что нет такого греха, которого Бог не простил бы кающемуся грешнику. Легенды о святом Григории, Роберте-Дьяволе иллюстрируют ту же самую мысль. В легенде о Тангейзере есть только одна отличительная от прочих черта, именно: в ней ясно выражено несогласие церкви с бесконечным милосердием Бога. Эта черта придает всему рассказу оригинальный трагический характер — слушателю или читателю так и остается неизвестным, прощен ли грешник или по вине папы он приговорен к адским мукам.

Правда, он возвращается в пещеру и таким образом как бы добровольно отказывается от райского блаженства, но чудо с тростью свидетельствует, что он спасен, и в Судный день рыцарь к вящему для себя удивлению увидит, что он помещен по правую руку, тогда как папа, так безжалостно приговоривший его, пойдет в ад расплачиваться за свою жестокость.

По-видимому, эту религиозную форму легенда получила в Италии и прежде всего на таинственной горе Сивиллы. На это намекает и путешествие в Рим; от горы до Рима расстояние сравнительно недалеко, и путешественники уверяют, что в ясные дни с ее вершины можно разглядеть купол Святого Петра. Характер рассказа также больше всего соответствует итальянскому гению, и в своих главных чертах легенда, по всей вероятности, существовала в XIII веке; в Германии же, как мы видели, она стала известна лишь во второй половине XV столетия.

Тем не менее честь зарождения легенды принадлежит кельтам и занесена в Италию с далеких берегов океана. Христианская идея вложена в нее гораздо позднее, а раньше она должна была изображать психологическую борьбу между чувственной и идеальной любовью — идея, которой слегка коснулся Вагнер в своей опере.

Герой нашей легенды попадает в такое место, где неизвестны никакие земные страдания, где время протекает без следа для живущих, не грозя им ни старостью, ни разрушением, где все радости, так трудно достижимые на земле, достаются легко и не сменяются огорчениями, где, наконец, любовь, «единственное счастье на земле», — вечна и всегда нова. Но в этом раю, в этой стране вечной юности он спустя несколько дней начинает чувствовать пресыщение, он томится от бездеятельности и всем существом стремится вернуться снова к настоящей человеческой жизни, с ее редко удовлетворяемыми желаниями, с ее горем и лишениями, которые чередуются со счастливыми промежутками. Одним словом, все то, о чем грезит человеческая душа, что она считает за полное счастье, хорошо только в грезах, но лишь осуществляется на деле, человек чувствует себя неспособным наслаждаться им.

Мысль, вложенная в эту легенду, послужила сюжетом для одной из поэм Сюлли-Прюдома. Он описывает двух любовников, встречающихся в раю, что гораздо возвышеннее любви простого смертного с богиней или феей. Они живут утопая в блаженстве — нет ни плача, ни воздыхания, каждое их желание удовлетворяется немедленно, здесь они могут наслаждаться своей любовью без помехи и без конца. Но вскоре в душу Фауста закрадывается печаль или, вернее, меланхолия: он не хочет брать наслаждений, не заслужив их; он вспоминает о людях, стонущих под тяжестью невежества, нищеты, горя, порока и, согласившись со своей Стеллой, испрашивает разрешения снова вернуться на землю, чтобы зажить той жизнью, которая одна прилична человеку, жизнью, в которой есть борьба, усилия и заслуга.

Туманная мысль седой старины здесь выражена более определенно философом-идеалистом, но в главных своих чертах она все та же. На первый взгляд, идея эта принадлежит к числу пессимистических, но, вдумываясь в нее, находишь нечто утешительное. Она примиряет нас с судьбой, доказывая, что наше горемычное существование как нельзя больше подходит к характеру нашей натуры и мы напрасно грезим о лучшей участи, которой все равно не в состоянии воспользоваться. Она заставляет нас безропотно переносить труды, заботы, старость и смерть; она советует нам ценить дороже радости, достающиеся нам так редко и с таким трудом; наконец, она возвышает нас в собственных глазах: достигая с таким трудом сравнительно незначительных успехов, мы гордимся, однако, ими и считаем себя выше тех, кому счастье, богатство и прочие земные блага валятся прямо с неба, а не завоевываются упорной борьбой.

Эта идея, столь глубокая и поэтическая, впоследствии несколько затуманивается тем обстоятельством, что герой легенды возвращается в конце концов в подземный рай. Сюжет сказания, по всей вероятности, навеян древним поверьем о стране бессмертья, который, как неясная греза, жил в наивной душе первобытных людей, наблюдавших день за днем, как исчезало солнце в далекой морской пучине. Воображение рисовало им таинственную страну, где пребывает целую ночь дневное светило и затем утром появляется с другого конца неба; они предполагали, что существует царство вечной юности, откуда солнце выплывает каждый день помолодевшим и где, быть может, существует то вечное счастье, которое человечество тщетно ищет несколько тысячелетий.

Эти мечты первобытных людей, переходя с места на место, от поколения к поколению, окрашивались изменчивыми мыслями разных эпох, рас, стран, в которые их заносила судьба. Древняя Гесперия — страна, куда опускается солнце, — превратилась в феерический уголок, населенный красавицами, где царствуют бесконечное счастье и вечная юность.

Воцарилось христианство, и церковь усмотрела в этом невинном сравнительно рае настоящий ад, вместилище греха и отказалась простить дерзкого, рискнувшего проникнуть туда. Но народ иначе взглянул на этот случай и решил, что Бог простил грешника, так как он чистосердечно раскаялся.

В наш век поэт-философ в этой грезе не видит ничего, кроме суетности, для драматурга же борьба между раем и адом превращается в борьбу между двумя формами любви — чувственной и идеальной... Но под разными масками лицо остается все то же, все тот же сфинкс глядит на нас своим загадочным взором.

В нас не перестает жить желание сочетать между собою эфемерные, непрочные радости жизни с продолжительным спокойным счастьем, наслаждения с нравственным благородством, чистую, невинную, преданную любовь с могучими, неудержимыми порывами чувственности. Тая в душе такие неосуществимые желания, мы жадно слушаем и будем еще долго слушать сказки, хотя бы они заставляли нас страдать еще больше, что некоторые смертные проникали в такую чудную счастливую страну и, возвращаясь на короткое время к людям, приподнимали уголок завесы, закрывающей от нас великие тайны.

РОБЕРТ-ДЬЯВОЛ[21]

Мы берем второй оперный сюжет не по случайной аналогии, но вследствие более глубоких причин. Легенда о Роберте-Дьяволе, прозванном «божиим человеком», является дополнением, и дополнением существенным, к длинной серии легенд, где так или иначе замешана нечистая сила.

Легенда о Роберте-Дьяволе относится приблизительно к XIII веку, т. е. к той эпохе, когда герцогство Нормандское было окончательно присоединено к Франции. Ее сравнительная древность послужила поводом к бесконечным спорам и догадкам, к какому историческому лицу может быть отнесена эта легенда. Споры эти еще и до сих пор не привели ни к какому положительному результату.

Бенедиктинцы утверждают, что будто бы легенда эта не что иное, как сатира на герцога Robert Court-Heuse, старшего сына Вильгельма Завоевателя. Предположение это, как наиболее вероятное, нашло многочисленных сторонников и довольно прочно установилось. Было решено почти единогласно, что Роберт Court-Heuse, изгнанный своим отцом, собрал вокруг себя шайку отважных, лихих молодцов и вместе с ними стал грабить границы Нормандии и других герцогств. В семье принца между тем происходит раздор: отец узнает о недостойном поведении сына, грозит ему жестоким наказанием, мать трепещет за любимое чадо и старается умиротворить отца; чем бы все это кончилось — неизвестно, но сын сам кладет всему конец: он бросает свою шайку, едет в дальние страны и очень выгодно женится в Италии.

Документально доказать эти факты невозможно и поэтому вместе с Ришомом приходится предположить, что вся эта фантастическая биография сына Вильгельма Завоевателя создалась впоследствии, долго спустя после зарождения легенды и с единственной целью — подкрепить популярную уже в то время легенду.

Разбивая это мнение, тот же скромный антикварий Ришом дает объяснение, но уже собственное, о создании легенды. По его словам, миф этот зародился как далекое эхо кровавых воспоминаний войн и пленения Нормандии. Многочисленные рассказы об ужасах, связанных с этим захватом, в устах народа приняли поэтическую окраску, а затем и конкретную форму. Что народ мыслит и мечтает только образами — старая истина, не требующая доказательств.

Легендарный Роберт не может относиться ни к одному из исторических лиц, с которыми его сравнивают ученые. Он имеет сходство со всеми, так как в нем собраны характерные черты всех герцогов, — это собирательный идеальный тип разбойника-рыцаря мрачного Средневековья, относимый к Нормандии лишь потому, что герцоги нормандские были самыми отчаянными пиратами, наводившими ужас на мирное население французского побережья.

Роберт-Дьявол, заслуживший впоследствии название Homme de Dieu («божьего человека»), зародившись в народной фантазии, стал вскоре, благодаря своим неугомонным страстям, бурной, неукротимой энергии, благодаря своим неслыханно жестоким преступлениям и невероятным добродетелям, самым цельным типом средневекового рыцаря.

Когда и при каких обстоятельствах зародилась легенда, трудно сказать. Одно только известно, что труверы, хроникеры и поэты стали обрабатывать и придавать литературную форму легенде в конце XII века. В XV же веке легенда была переделана в народную мистерию и благодаря своей замечательной сценичности пользовалась шумным и продолжительным успехом.

Сопоставляя различные варианты, число которых довольно значительно, и беря лишь самую сущность, ядро легенды, без мелких позднейших прибавлений, содержание ее рисуется так.

Герцог Нормандский Губерт и его супруга, дочь герцога Бургундского, в продолжение долгой совместной жизни остаются бездетными. Они возносят горячие молитвы к небу, но все напрасно — детей у них нет. Тогда мать, конечно, потихоньку от отца, дает обет — если у нее родится ребенок, посвятить его аду.

Вскоре у нее рождается мальчик. В день его появления на свет небо заволакивается грозными черными тучами и в полдень становится темно, точно ночью. Раскрываются хляби небесные, гремит гром, молнии беспрерывно прорезывают черные тучи. Ветры дуют со всех четырех сторон. Поднимается такой вихрь, что дом трепещет, как осиновый лист, и большой кусок стены отламывается и с грохотом валится наземь. Одним словом, настает что-то ужасное. Темный люд, напуганный волхвами и кудесниками, ждет конца мира.

Когда, наконец, погода проясняется, ребенка несут крестить и нарекают Робертом. Странно, что легенда не воспользовалась этим моментом, когда отрицательная сила, породившая ребенка, столкнулась с Божеским началом, и ничего не говорит о подробностях крещения. В этом отношении легенда о пане Твардовском проявляет больше находчивости и изобретательности. В ней рассказывается, что маленького Твардовского, проданного также дьяволу, никак не могли окрестить. Ксендзы, которых приглашали, по разным обстоятельствам не попадали на хутор Твардовского. Роберта же окрестили, по-видимому, без всяких затруднений и препятствий.

Мальчик рос буквально не по дням, а по часам, но в то же время очень рано стал выказывать и дурные наклонности. Не проходило дня, чтобы он не принес своей матери какого-нибудь огорчения. Едва он показывался на улицу, как его сверстники начинали собираться группами и дразнить его, обзывая его «злым Робертом, Робертом-Дьяволом», и затем быстро скрывались в какой-нибудь дом, чтобы не быть избитыми этим герцогским сыном. С раннего детства за ним укрепилась кличка Роберта-Дьявола.

Своего наставника и учителя он закалывает, священника убивает у алтаря и даже молящимся в церкви не дает пощады и, пользуясь своим высоким положением, проделывает с ними разные непристойные шутки. Отец возмущается его поведением и готов проклясть его, а мать, чувствуя за собой вину, молчит и плачет.

Когда он достигает восемнадцатилетнего возраста, родители, надеясь все еще на его исправление, думают, что он переменит образ жизни, если его посвятят в рыцари. В Троицын день устраивается турнир, на котором Роберт должен впервые выступить в качестве рыцаря. Надежды родителей и родственников, однако, рассыпаются прахом. Роберт на турнире весь отдается своим диким порывам. Презирая всякие правила и законы, он сражается с рыцарями точно на смертном бою и убивает не только противников, но и лошадей.

После таких подвигов ему неудобно оставаться дольше в родительском доме, и Роберт вместе с небольшой дружиной начинает разъезжать по стране. Он грабит монастыри, насилует монахинь, сжигает храмы, он нападает на проезжих купцов и богатых людей; словом, ведет себя, как настоящий атаман разбойников. Отец посылает к нему вооруженных людей с целью образумить его и привести обратно. Он схватывает этих людей, ослепляет их и в таком виде отсылает обратно. Отец в порыве гнева проклинает его и жалуется папе; папа отлучает Роберта от церкви.

В это время Роберт со своими головорезами строит в мрачном густом лесу грозный разбойничий замок. Живя в этом уединенном жилище, он продолжает заниматься прежним делом. Как кровожадные волки, разбойники нападают на купцов и пилигримов и грабят и жгут все окрестности.

В том же лесу, где поселился Роберт, жил благочестивый отшельник, святая жизнь которого и любовь к нему народа постоянно раздражали рыцаря. Встретясь с ним однажды в уединенном месте, Роберт убивает его. Возвращаясь домой через поля, Роберт замечает, с каким ужасом и ненавистью глядят на него поселяне, видя его, залитого кровью. Роберт машинально задумывается о своей судьбе. Незаметно он подъезжает к замку Дарк, куда, как ему сообщает пастух, должна приехать герцогиня, его мать.

Роберт подъезжает к воротам и спрыгивает с коня, но никто из слуг не отваживается выйти к нему навстречу и подержать коня. Тогда он оставляет коня на произвол судьбы и, обнажив кровавый меч, отправляется по лестнице и входит в зал, где находит свою мать. При виде грозной фигуры сына с мечом в руках мать трепещет от страха и хочет бежать. Сын, однако, удерживает ее непривычно ласковыми словами и, положив перед ней меч, умоляет ее сказать ему всю правду, в силу каких причин наградила его судьба таким злым и жестоким характером. Обливаясь горькими слезами, герцогиня рассказывает ему, как они с мужем долго ждали детей, как горячо молили Бога и как, наконец, она втайне от мужа обратилась к нечистой силе и та исполнила ее желание. Она никого не винила во всем этом, кроме себя.

Услышав печальную повесть своего рождения, Роберта охватывает непреодолимое желание побороть в себе дьявола, исправиться и раскаяться. Как человек решительный, он сейчас же решает привести план в исполнение. Он спускается вниз, вскакивает на лошадь и отправляется в Рим.

По дороге он заезжает в аббатство, не раз им ограбленное, где аббатом состоит его близкий родственник, и передает ему ключ от своего дома. Там, по его словам, хранятся все награбленные им сокровища, которые теперь аббат должен вернуть по принадлежности владельцам. Коня и меч он оставляет в монастыре, как свидетелей и помощников его преступлений, и в дальнейший путь отправляется уже пешком, как самый обыкновенный паломник, идущий в Рим поклониться папе.

Достигнув Рима, Роберт кается папе во всех своих изуверствах и неисчислимых преступлениях. Папа поражен неслыханною жестокостью этого человека и, не решаясь отпустить ему грехи, отсылает его к праведному старцу, живущему неподалеку от Рима. Снова грешнику приходится перечислять все свои многочисленные и тяжкие грехи, и снова он видит на лице слушателя страх и недоумение.

Ночью к праведному отшельнику спускается ангел и дает ему наставление, как должен каяться грешный рыцарь. На другой день пустынник говорит Роберту, что если он хочет спастись и получить прощение, то в продолжение семи лет он должен ходить в рубище, как нищий, спать и есть вместе с псами, подвергаться на улицах и в разных домах всякого рода оскорблениям, никогда ни единым жестом не проявлять своего неудовольствия, даже не отвечать, для чего он должен все время притворяться немым. Роберт принимает эти условия и долгое время безропотно переносит всевозможные оскорбления, за самое мелкое из которых он наказал бы дерзкого смертью. Народ принимает его за блаженного, он приобретает своеобразную популярность и нередко в качестве шута и посмешища присутствует при дворе.

На седьмой год его покаяния турки, переплыв Средиземное море, целыми полчищами наводняют Италию, жгут и грабят попадающиеся им на пути города и селения, словом, ведут себя, как и подобает туркам, искони веков отличающимся жестокостью. Они доходят до Рима и производят опустошения в окрестностях.

Король и придворные от страха и неожиданности теряются. Высланное войско возвращается, понеся значительный урон. Полководцы в отчаянии собирают жалкие остатки армии, чтобы в последний раз попытаться отразить неприятеля.

В это смутное время к Роберту является ангел. Он дает ему меч и рыцарские доспехи, коня и приказывает выступить против турок, но после битвы снова вернуться сюда и превратиться в прежнего нищего. Роберт с радостью повинуется этому приказанию, вскакивает на коня и врезывается в самую середину турок. Те, увидя нового рыцаря, одетого во все белое, наносящего направо и налево смертоносные удары, приходят сперва в смущение, затем их охватывает панический страх, и они обращаются в беспорядочное бегство.

Не прошло незамеченным появление рыцаря в белоснежных одеждах и в рядах итальянцев. Они видели, с какой отвагой, с каким мужеством он напал на магометан и как быстро опрокинул их полчища, и придворные не замедлили донести об этом удивительном случае королю.

Так бьется Роберт, охраняемый ангелом, в продолжение трех лет. После каждой победы король устраивает великолепный пир, на котором присутствуют все бароны, причем их оделяют богатыми подарками. Роберт присутствует тут же в качестве шута и слушает, как восхваляют храбрость и отвагу неведомого рыцаря. Король обещает большую награду тому, кто укажет или назовет имя этого спасителя отечества. Конечно, все стараются разузнать, куда девается рыцарь после битвы, за ним следят, однажды даже несколько человек пустились преследовать его, но конь вихрем унес его, так что бароны не успели даже уследить, куда он скрылся.

Только немая дочь короля знает истину. Она, прогуливаясь по дворцовому саду, случайно видела преображение Роберта, и когда он после победы возвращается обратно во дворец и принимает вид придурковатого нищего, она, встречая его, низко ему кланяется и оказывает шуту все знаки уважения. Над ее странным поведением смеются все рыцари, но никто не придает этому никакого значения.

Не добившись никакого результата относительно установления личности белого рыцаря, король объявляет повсюду, что если рыцарь явится ко двору, то будет назначен наследником престола и король отдаст за него свою дочь. Узнав про такие обещания, к королю является сенешаль, незадолго перед тем изменивший отечеству. Он влюблен в красавицу-дочь и выдает себя за белого рыцаря. Ему верят, воздают почести, и уже все готово к венцу, но в это время совершается чудо: дочь короля вдруг получает дар слова и открывает истину.

Приводят Роберта, но он отказывается от оказываемых ему почестей и уступает только тогда, когда является пустынник. В это время приходят нормандские бароны, которые ищут Роберта, чтобы предложить ему корону, так как старый герцог умер.

Но Роберт от всего отказывается; за время своего покаяния он сознал тщету мирскую и удаляется в пустыню, где и проводит остатки своих дней.

МЕРЛИН[22]

Между Робертом-Дьяволом и Мерлином существует некоторое сходство. Последний также рожден был при участии злой силы, но влияние ее на него было несколько иное.

Где-то в Британии, рассказывает легенда о Мерлине, жили три сестры. Одна из них сошлась с молодым человеком и по законам страны была казнена, другая стала вести распутную жизнь, и лишь третья оставалась верной Богу и добродетели. Эта именно и обратила на себя внимание злого духа. Он разными способами старался сбить ее с истинного пути, но все его попытки разбивались, как о каменную стену, о добродетель девушки.

Когда девушке становилось трудно, она шла к знакомому пустыннику и у него находила всегда утешение, вследствие этого черт, как ни старался, ничем не мог ее ввести в грех. Наконец, он привел к ней ее распутную сестру, надеясь таким образом вызвать в ней гнев и досаду, а вслед за сестрой в дом вломилась целая ватага молодых гуляк.

Увидя сестру, девушка испугалась и приказала ей уходить вон, так как ее предосудительное поведение виной тому, что и она пользуется дурной репутацией. Та же, вместо того чтобы уйти, ответила со злобой сестре, что она сама виновата в своей дурной репутации, так как живет в незаконной связи с благочестивым пустынником, и когда люди об этом узнают достоверно, то ей несдобровать. Девушка в страшном гневе приказала уйти сестре и хотела вытолкнуть ее за дверь, но та вместе с молодыми людьми накинулась на нее и избила ее так, что она еле-еле спаслась от них в другую комнату, где, запершись, бросилась на постель и заснула тяжелым сном.

Этим состоянием ее воспользовался черт. Проснувшись, девушка прежде всего вспомнила о своем недостойном поведении, а затем почувствовала себя обесчещенной.

Ужас, охвативший ее, невозможно описать. Она то плакала и молилась, то принималась осматривать углы и закоулки комнаты, то перебирала в уме всех знакомых, которые могли бы совершить такую подлость. Только убедившись, что в комнате никого не могло быть, так как дверь была заперта на ключ, девушка пришла к заключению, что только злой дух мог так жестоко поступить с ней, и, остановившись на этой мысли, она бросилась на колени и долго горячо и страстно молилась.

В скором времени девушка почувствовала себя беременной, и когда всем это стало ясно, ее посадили в тюрьму с тем, чтобы после рождения ребенка казнить се. Но прежде чем отправиться в заключение, девушка повидалась с пустынником, и тот посоветовал ей окрестить будущего ребенка.

Рожденный ею ребенок в одно и то же время походил на черта и на Божеское подобие; во-первых, тем, что знал все, происходящее в настоящее время на земле, а с другой стороны, так как мать все время вела благочестивый образ жизни, был одарен от Бога разумом и способностью знать будущее.

Когда он родился, все окружающие женщины боялись подойти к нему уже потому, что внешний вид его внушал ужас: он был необыкновенно велик и весь порос волосами. Его окрестили и назвали в честь отца девушки Мерлином.

Ребенок рос замечательно быстро и через несколько месяцев начал уже ходить. Когда прошло полтора года после рождения ребенка, девушку решили судить. Однажды, сидя в тюрьме и ожидая своей горькой участи, девушка пригорюнилась и стала вслух жаловаться на свою судьбу. Ребенок, сидевший у нее на коленях, вдруг улыбнулся и проговорил:

— Не бойся, матушка, ты не умрешь из-за меня!

Мать так испугалась, что невольно толкнула ребенка, и он покатился по полу. На его крик прибежали женщины и, когда узнали о чуде, стали обращаться с вопросами к ребенку, но он продолжал упорно молчать. Тогда мать взяла ребенка к себе на руки и попросила женщин пожалеть ее.

— Бедная вы женщина, — заговорили ее подруги, — скоро вам придется распрощаться навсегда с этим миром.

— Вы лжете, — ответил ребенок. — Так говорить приказала вам мать.

Женщины тоже немало испугались, слыша, как разумно говорит грудной младенец, и решили, что это необыкновенный ребенок.

Наконец, настал день суда. Мать с ребенком отправилась к судьям. Когда ее приговорили к смертной казни, Мерлин соскочил с ее рук и заговорил:

— Ты, — начал он, обращаясь к старшему судье, — приговорил ее к смертной казни, но я не позволю этого, потому что ничего подобного она не заслужила. Если бы начать сжигать тех, кто грешит потихоньку, нарушая супружескую верность или соблазняя невинных девушек, то пришлось бы сжечь всех здесь присутствующих. Я знаю все ваши тайные грехи, и если начать их рассказывать, то вы все окажетесь виновнее моей матери.

Моя мать, — продолжал ребенок, — действительно не знает моего отца, но я его знаю. Ты же, — обратился он к судье, — сам не знаешь своего отца, так как тот, кого ты считаешь за отца, вовсе не отец тебе, и об этом можешь спросить у своей матери.

Таких оскорблений судья не хотел сносить и приказал позвать свою мать, чтобы она уличила лично маленького лгуна. Та, конечно, сперва отперлась, но когда Мерлин доказал ей, что она не дольше как час тому назад виделась со своим любовником, бедная женщина во всем покаялась своему сыну. После такого удивительного случая судьи оправдали ребенка, и он вместе с матерью и пустынником, которого звали Блазием, отправился домой.

В то время страной управлял король по имени Констанс. У него было три сына: Муан, Утер и Пендрагон. При дворе было множество рыцарей, из которых особенно выделялся рыцарь Фортигерн. Когда король умер, народ и дворяне избрали на престол старшего сына короля, Муана, несмотря на то что он был еще ребенок. Фортигерн же занял место сенешаля.

Этот рыцарь стал править государством вполне самостоятельно, не обращая никакого внимания на юного короля. Когда он достиг известного благосостояния и приобрел навык в государственных делах, так что никто лучше его не мог управлять страной, он вдруг неожиданно удалился от двора и зажил уединенной жизнью. Язычники, грабившие и нападавшие в то время на разные земли, узнав об этой вести, тотчас в большом количестве двинулись на страну.

Король отправился к Фортигерну и стал умолять его выступить против язычников, но тот уклонился, ссылаясь на свою старость, и посоветовал королю взять себе другого помощника.

— Ваш народ, — говорил Фортигерн, — ненавидит меня за то, что я постоянно держал вашу сторону.

Тогда король решил лично встать во главе войска и идти навстречу врагу. Но король был неопытен, войско язычников к тому же превосходило численностью его войско, и кончилось тем, что его разбили и обратили в бегство.

После такого поражения в народе поднялся рокот на молодого короля, говорили, что если бы пошел на войну Фортигерн, то никогда ничего подобного не случилось бы. Недовольство завершилось восстанием, во время которого молодого короля убили и на престол избрали Фортигерна.

К новокоронованному королю прежде всего начали подлаживаться убийцы Муана, но Фортигерн делал вид, что не замечает их и не узнает. Когда же они осмелились о себе напомнить, он одних распорядился казнить, других посадить в тюрьму. Всех заговорщиков было двенадцать человек, но у них была многочисленная родня, которая поклялась отомстить королю.

Опасаясь нападений на свою особу, король решил на всякий случай выстроить башню, которая бы служила ему надежным убежищем от личных врагов. Он созвал лучших каменщиков и указал место, где нужно было возвести башню. Каменщики принялись за работу, но едва они выложили фундамент, как кирпичи точно по волшебству распались в разные стороны. Делать было нечего, приходилось строить снова, но постройка опять разрушилась сама собою. Доложили королю, но тот, конечно, тоже ничего не мог сделать и, заинтересовавшись таким странным обстоятельством, приказал созвать старейших мудрецов, чтобы они объяснили ему причины этого факта.

Мудрецы явились, посмотрели, покачали головами, однако не пришли ни к какому результату; на вопрос короля ответили полным незнанием. Тогда были призваны астрологи-звездочеты, которым под страхом смертной казни было приказано найти объяснение, почему разрушается постройка.

После долгих наблюдений над звездами астрологи пришли к заключению, что объяснение этого факта может дать лишь какой-то мальчик, которому в настоящее время семь лет и который был рожден от девушки. Но в то же время по звездам же они прочли, что мальчик этот послужит причиной их смерти, а так как они умирать не хотели, то сказали королю, что постройка пойдет успешно, если убить такого-то мальчика.

Король сейчас же снарядил нескольких человек отыскивать мальчика и взял с них клятву, что они непременно убьют его, где бы он им ни встретился.

Проезжая мимо одного селения, послы вдруг услышали, как один мальчик ругал другого тем самым именем, каким обыкновенно ругают детей, рожденных вне брака. Действительно, когда они расспросили обиженного, он оказался Мерлином. Но убить его им не пришлось. При первых же словах он удивил их своими чудесными способностями. Во-первых, он с мельчайшими подробностями передал им все, что случилось у них в королевстве перед их отъездом, а затем сказал, что он один может объяснить королю, почему ему не удается построить на желаемом месте башню.

Посланные вместо того, чтобы убить, повезли его к королю, который, узнав об его всеведении, поспешил с ним познакомиться. Он привел его на место постройки проектируемой башни и спросил объяснения.

— На этом месте, — отвечал Мерлин, — под землей протекает река, а под рекою живут два дракона — красный и белый. Каждый раз, как ты, король, начинаешь строить башню, драконы, чувствуя на своей спине тяжесть, начинают ворочаться, происходит сотрясение земли, и взводимая постройка рушится. Чтобы избежать этого, нужно откопать этих двух драконов, которые никогда не видят друг друга, так как их разделяет скала; когда же они встретятся, то вступят в ожесточенный бой и умертвят друг друга.

Король захотел проверить слова мальчика и, созвав рабочих, приказал копать. Через несколько дней рабочие достигли действительно реки и не знали, как поступить дальше; но Мерлин распорядился нарыть канавы и отвести русло. Когда это было сделано, приступили к дальнейшим раскопкам. Еще прошло несколько дней, и докопались до драконов. Как только драконы увидели друг друга, они вступили в ожесточенный бой, смотреть который стеклось множество народа. После долгого и упорного боя победил белый, но через несколько времени и он издох от полученных им ран.

Присутствующие были поражены всем виденным, а главное, точностью предсказания Мерлина и, расходясь, говорили, что это самый мудрый из людей.

— Теперь, — сказал Мерлин, — я объясню тебе, король, и твоему совету, что значит битва двух драконов.

Когда собрался совет, Мерлин начал:

— Узнай, король, что красный дракон — ты сам, а белый — сыновья короля Констанса.

Слова эти несколько смутили короля, и Мерлин, заметив это, продолжал:

— Если хочешь, то я не стану ничего больше рассказывать, чтобы не огорчить тебя и не восстановлять против себя.

Когда же король ответил отрицательно, Мерлин сказал следующее:

— Итак, красный цвет дракона означает твою нечистую совесть, а само чудовище — твое могущество. Дети умершего короля, которых ты лишил законного наследства, являются под видом белого дракона; битва означает их продолжительное изгнание и твою несправедливость. Огонь же, которым был спален красный дракон, значит, что ты будешь сожжен детьми Констанса в одном из своих замков, и не думай, чтобы какая-нибудь башня могла тебя спасти, — эта смерть предназначена тебе свыше.

Предсказание это сильно напугало короля, и он обратился к Мерлину с вопросом, где теперь находятся изгнанные им законные наследники престола.

— Они, — отвечал Мерлин, — на пути к твоему королевству; с ними большое войско, при содействии которого они собираются отмстить тебе за смерть своего старшего брата. Через три месяца они войдут в гавань Винчестер.

После этого Мерлин распрощался с королем и отправился в Нортумберлендский лес к своему знакомому пустыннику, которому приказал записать в книгу все случившееся. Он прожил в лесу до тех пор, пока за ним не прислали дети Констанса.

Фортигерн же после ухода Мерлина приказал оповестить по всей стране, чтобы все жители через три месяца приготовились к войне, а затем, собрав рыцарей, вышел с ними к гавани Винчестер встретить врага.

Как предсказывал Мерлин, так и случилось. Ровно через три месяца на горизонте показались корабли, направляющиеся в гавань. Фортигерн, сам находившийся с войском, отдал приказ быть готовым к сражению. Когда корабли приблизились к гавани, люди Фортигерна увидали, что на мачтах развевается герб Констанса. Они дали высадиться приезжим и обратились к ним с вопросами, кто они и откуда.

Те ответили, что они сыновья короля Констанса — Пендрагон и Утер, приехали с намерением отнять у Фортигерна принадлежащий им престол.

Таким образом, почти все войско Фортигерна перешло на сторону законных наследников, и у Фортигерна осталась лишь небольшая кучка людей, преданных ему. Вместе с этими людьми король заперся в башне, находившейся на берегу моря, и долгое время с успехом защищался против нападений врага. Братья после целого ряда бесплодных попыток овладеть крепостью подожгли башню, и Фортигерн сгорел в ней со всеми своими людьми. Пендрагон и Утер отправились затем в главный город, и там Пендрагон как старший брат принял корону при общем ликовании народа. Пророчество Мерлина сбылось в точности.

Однако многие еще города заняты были язычниками с их предводителем Гангиусом во главе. Вследствие этого король Пендрагон созвал совет, чтобы найти меры для изгнания язычников из своей страны. На совете не пришли ни к чему определенному и только напомнили королю о Мерлине, рассказав, какие чудеса творит этот мальчик. По мнению советников, только он один мог бы придумать средства, необходимые для изгнания язычников. Королем немедленно же были посланы гонцы в разные стороны с приказанием не возвращаться без Мерлина.

Мерлин, как всегда, узнал о том, что его ищут, и вышел сам навстречу послам, но, чтоб его не узнали, принял вид старого пастуха. Придя на постоялый двор, где посланные королем люди как раз обедали, Мерлин обратился к ним со следующей речью:

— Нечего сказать, хорошо вы ищете волшебника Мерлина. Вместо того чтобы ездить по всему королевству, угощаетесь в трактирах.

Те удивились, откуда он знает, кого они ищут, и обратились с вопросом к мнимому пастуху, не может ли он указать им местопребывание Мерлина.

— Где находится Мерлин, этого я указать не могу, — ответил волшебник, — но он поручил мне передать королю, что тот до тех пор не освободится от язычников, пока будет жив их предводитель Гангиус. Если же король хочет знать больше, то пусть придет на пастбище, если же не придет, то не увидит и Мерлина.

Посланные, как ни были удивлены этой речью, однако вернулись сейчас же к королю и обо всем ему доложили.

Король, выслушав сообщение послов, передал королевство Утеру, а сам поехал с немногочисленной свитой в Нортумберленд, куда приглашал его Мерлин. После долгих блужданий по лесу Пендрагон, наконец, повстречал маленького уродливого пастуха, пасшего на лужайке скотину. Он обратился с вопросом к пастуху, не знает ли тот, где находится Мерлин.

И пастух ответил, что волшебник приказал передать королю, чтобы он ехал, не теряя времени, в ближайший город, куда в скором времени прибудет и Мерлин.

В городе короля встретил какой-то всадник и сказал, что брат короля Утер сейчас убил Гангиуса.

Король не хотел было этому поверить, но в то же время от брата прискакали два гонца с теми же известиями. Король поспешил в свою столицу, чтобы узнать подробности, и туда же через некоторое время пришел Мерлин, но уже в своем настоящем виде, в каком его видели в первое посещение короля Фортигерна.

Король первым долгом захотел проверить знание и могущество Мерлина. Он попросил его рассказать подробности битвы его брата с Гангиусом. Тот, не задумываясь, привел все подробности. По его словам, Гангиус задумал ночью напасть на спящего принца и убить его; но Мерлин, приняв вид старика, предупредил брата короля о готовившемся нападении, посоветовав ему выйти из палатки. Ночью Гангиус действительно прокрался никем не замеченный в палатку, но никого там не нашел. Только что он хотел выйти, как появился Утер, и между обоими противниками завязалась кровопролитная битва, окончившаяся победой христианина.

Король после этого разговора поехал к брату и, прежде чем тот успел начать разговор, стал рассказывать ему со всеми подробностями о его поединке с предводителем.

Утер, понятно, страшно удивился, откуда брат мог знать подробности ночного боя, когда, кроме двух противников, вблизи никого не было. Пендрагон объяснил ему тогда, что старик, который появился ночью у него в палатке, был никто другой, как тот знаменитый волшебник Мерлин, которого он отправился искать в Нортумберлендский лес. Он рассказал также про свои похождения, про то, как Мерлин несколько раз разговаривал с ним, меняя каждый раз свой внешний вид.

Как раз в это же время в палатку вошел Мерлин, и Пендрагон познакомил брата с чародеем, говоря, что это их лучший и мудрейший друг и советник, которому они так много обязаны.

После этого Мерлин удалился из королевства на долгое время; король же продолжал воевать с язычниками, но они заперлись в городах и крепостях, и он ничего не мог с ними поделать. Наконец, вернулся Мерлин. Первым долгом король попросил у него совета, каким образом освободить страну от язычников. Тот приказал снарядить послов и предложить язычникам добровольно очистить страну, причем послы должны были сказать: в случае если язычники выразят на это свое согласие, то король подарит им несколько кораблей, на которых они могут отправиться за море.

Язычники собрали совет, на котором пришли к заключению, что лучше всего согласиться на предложения Пендрагона, тем более что, сидя в городах, они уже начинали испытывать недостаток в пище.

Таким образом, благодаря совету Мерлина, страна была очищена от врага, чем, понятно, народ и король были очень довольны. С этих пор Мерлин окончательно покорил себе короля, и тот ничего не предпринимал без его согласия.

Жил в королевстве в то время очень знатный и богатый рыцарь. Он возненавидел Мерлина за его ум и всеведение и решил во что бы то ни стало осрамить его перед королем и лишить его прежнего авторитета. Прежде всего рыцарь отправился к королю и сказал, что все могущество Мерлина исходит не от Бога, а от злого духа, и он, рыцарь, может это доказать в любой момент. Король разрешил ему испытать силу Мерлина, с тем только, чтобы Мерлину не было сделано никакого вреда.

Однажды, когда король прогуливался по саду вместе с Мерлином, к ним подошел рыцарь и, притворившись больным, спросил, не может ли Мерлин сказать ему, поправится он от своей болезни или умрет.

— От этой болезни вы не умрете, так как в настоящее время вы ничем не хвораете; перед смертью же вы упадете с лошади и сломаете шею.

— Надеюсь, Бог сохранит меня от этого, — ответил насмешливо рыцарь и задумал снова испытать Мерлина.

Он переоделся, изменил свое лицо и, поселившись в гостинице, пригласил к себе Мерлина, опять притворившись больным. Король и Мерлин вместе отправились посетить больного.

— Какою смертью я умру? — спросил мнимобольной, когда Мерлин его осмотрел.

— В день вашей смерти вы будете повешены, — ответил волшебник.

Король и рыцарь были удивлены таким противоречивым указанием, но решили еще раз испытать волшебника. Рыцарь переоделся монахом и поехал в ближайший монастырь, а оттуда послал аббата с просьбой к королю, чтобы он приехал к нему сам и привез Мерлина, так как чувствует себя очень слабым.

Мерлин и король немедленно отправились, но кудеснику уже надоела эта игра в жмурки, и он откровенно сказал рыцарю:

— В третий раз испытываете вы меня, но знайте, что сбить меня нельзя, и я еще раз скажу вам, что в день своей смерти вы сломаете себе шею, будете висеть и утонете.

Даже король и его брат Утер усомнились в этом предсказании, но Мерлин был уверен, что все сбудется так, как он предсказывал.

Через несколько времени после того рыцарь в сопровождении свиты и вместе с другими придворными был на охоте. Случилось ему переезжать через реку по небольшому и довольно узкому мосту. Лошадь под ним была норовистая и, испугавшись чего-то, бросилась в сторону, скинув с себя всадника. Падая, он сломал себе шею о перила моста, а затем повис, зацепившись платьем за перекладину, но так, что ноги остались на воздухе, а туловище и голова погрузились в воду, и рыцарь, конечно, захлебнулся.

Это точное исполнение предсказания поразило всех и заставило смотреть на Мерлина как на пророка. Но Мерлин и на этот раз долго не остался, а опять отправился в Нортумберлендский лес к своему знакомому пустыннику Блазию и приказал ему записать все, что случилось и что должно случиться. В то же время кудесник решил не пророчествовать с прежней ясностью, а затемнять смысл своих речей для того, чтобы люди могли понять его слова лишь после исполнения предсказания.

Вскоре он опять вернулся ко двору короля, но на этот раз пришел печальный и удрученный горем. Оба брата — король и Утер, — понятно, сейчас же стали расспрашивать о причине его грустного вида.

— Друзья мои, — начал Мерлин, — я горюю о вас, так как вам предстоит тяжелое испытание. Смерть Гангиуса произвела на язычников большое впечатление, он происходил из благородного рода, и теперь его родственники поклялись отмстить вам за смерть своего вождя: они собрали громадное войско и теперь направляются в вашу страну.

Братья испугались и стали просить у него совета, как им поступить, чтобы с успехом отстранить неприятеля.

— Их войско, — отвечал Мерлин, — в два раза больше вашего, но вы не падайте духом, так как судьбой вам уготована победа. Соберите теперь же все ваши силы и отправляйтесь на берег. Там ждите, когда они приедут, но не нападайте на них, а дайте им высадиться. Затем, когда они отойдут подальше от берега, пусть один из вас с большим отрядом зайдет в тыл неприятелю и обрежет ему доступ к кораблям, где хранятся провиант и оружие.

Братья послушали разумного совета и решили, что Утер пойдет в обход врагу, а Пендрагон навстречу ему. Но перед тем они хотели узнать от Мерлина, не грозит ли кому-нибудь из них смерть, и стали его об этом расспрашивать. Волшебник сначала отказывался ответить, но затем признался, что действительно один из братьев будет убит в этом сражении, а какой именно, так и не сказал. Вследствие этого оба брата перед походом исповедались и причастились, чтобы быть готовыми принять смерть.

Случилось все так, как рассказывал Мерлин. Братья вышли навстречу язычникам, дали им высадиться и отойти подальше от берега, а затем сразу напали с двух сторон — спереди и с тыла, и уничтожили все их войско.

В этой битве был убит король Пендрагон, и на престол, по закону, вступил его брат Утер. Всех воинов, павших в этой битве, Утер приказал похоронить каждого в отдельную могилу, а над каждой могилой поставить памятник с обозначением имени убитого. На могиле же короля Пендрагона памятник был поставлен выше прочих, и на нем ничего не было написано, так как, но мнению Утера, глуп будет тот, кто не догадается, что этот памятник поставлен в честь предводителя.

Однако Мерлин не удовольствовался таким памятником королю и сказал Утеру, чтобы он послал с ним несколько кораблей в Ирландию, где имеются громадные камни, которые можно перевезти в Британию и из них сложить памятник Пендрагону. Утер, всегда исполнявший советы Мерлина, немедленно отправил с ним несколько больших кораблей к ирландскому берегу. Когда корабли прибыли к указанному месту, там действительно оказалась масса камней, но таких громадных, что их не могли бы поднять все люди на свете. Поэтому матросы, приехавшие с Мерлином, не стали даже пытаться поднимать их на корабли, а, поглядев на них, уехали обратно, оставив Мерлина одного на берегу. Приехав назад, они откровенно созналась королю, что невозможно было поднять такие громадные камни. Прошло несколько дней. Как-то раз утром король, выглянув в окно, был поражен, увидев на площади гигантскую гору камней. В то же время в комнату к королю явился Мерлин и объяснил ему, что так как его люди отказались помочь ему, то он сам перевез все камни из Ирландии. Чудо это привело в удивление не только приближенных короля, но и весь народ, который не мог достаточно надивиться могуществу Мерлина. После своего подвига Мерлин недолго оставался у короля и снова вернулся к своему отшельнику Блазию, которому велел записать все происшедшее.

Прошло много времени, прежде чем Мерлин вернулся ко двору Утера. В этот приход он предложил новый проект королю.

— Во времена Иисуса Христа, — так начал свою речь Мерлин, — в Иудее жил благочестивый человек по имени Иосиф Аримафейский, который купил тело Христа и с честью предал его погребению. Этот добрый рыцарь впоследствии подвергся гонениям и принужден был вместе со своей семьей бежать в пустыню, где ему и его близким пришлось терпеть всевозможные лишения. Семья его не вынесла нужды и стала роптать на Бога. Тогда к Иосифу явился ангел и передал ему сосуд вместе с обещанием, что, пока будет этот сосуд, называвшийся священным Граалем, храниться них, до тех пор никто из его семьи не станет терпеть ни в чем нужды и всякое желание его будет исполняться. По приказанию ангела Иосиф устроил в пустыне круглый стол, за который садилась вся его семья, оставляя при этом всегда одно пустое место. У них действительно был постоянно полный стол всевозможных яств, и каждое их желание исполнялось быстро и точно. Впоследствии Грааль неизвестно куда исчез; говорят, будто он хранится где-то на Западе, но где именно — никому неизвестно.

Мерлин предложил королю Утеру устроить точно такой же круглый стол и пригласить к нему пятьдесят рыцарей, которые бы находили за этим столом всегда готовую пищу и питье, но чтобы они при этом всегда оставляли одно свободное место, которое будет занято впоследствии одним из самых достойных людей. Кто это должен быть, Мерлин пока его не назвал. Королю понравилась эта мысль; он немедленно же распорядился, чтобы в одной из самых красивых долин, окутанной лесом, был устроен «круглый стол», к которому пригласил пятьдесят знатнейших рыцарей. Четыре раза в году, а именно на Рождество, на Пасху, в день Троицы и в день Всех Святых, король посещал «круглый стол» вместе со всем своим двором. Для избранных же пятидесяти рыцарей были устроены дома, и они жили там круглый год и даже перевезли туда свои семьи.

Устроив все, как нужно, Мерлин опять покинул короля, сказав, что не придет раньше двух лет.

«Круглый стол» и праздники, устраиваемые королем, понравились всем его подданным. Одно только всех смущало: почему Мерлин приказал оставить одно пустое место. Нашелся рыцарь, который объявил, что это приказание не больше, как пустой вздор, и что он в следующий раз сядет на пустое место. В ближайший праздник рыцарь вместе с двором отправился в долину, где находился «круглый стол». Когда пятьдесят рыцарей заняли свои места, хвастун подошел к пустому месту, сел на него и протянул под стол ноги; но вдруг, ко всеобщему удивлению, рыцарь исчез у всех на глазах. Как его ни искали, как ни кликали, все поиски остались безуспешными.

Мерлин знал, конечно, все, что происходит при дворе Утера, и мог предупредить гибель рыцаря, но не пошел, желая, чтобы люди без его помощи убедились в неприкосновенности этого места. Он явился гораздо позже и еще раз подтвердил королю, что место у «круглого стола» будет занято, но не при его жизни, и хотя король пытался узнать, кем именно, волшебник не сказал ему ничего более.

На одном из праздников, данных королем, присутствовала прекрасная герцогиня Тинтайольская, Игурна, в которую безумно влюбился Утер. В продолжение праздника король неотступно ухаживал за герцогиней, которая хотя и понимала, что король влюблен в нее, однако не показывала ему вида, принимая его ухаживания за простую любезность. По окончании праздника герцогиня уехала вместе с своим мужем домой, а Утер остался один в тоске, сгорая желанием во что бы то ни стало добиться любви прекрасной герцогини.

У короля был доверенный человек, некто Ульзий, который обладал и умом, и хитростью. Этому Ульзию открылся король, и тот дал ему следующий совет. Нужно было объявить по всему королевству, что при дворе в скором времени состоится праздник, который будет продолжаться две недели. На этом празднике должны присутствовать все вассалы со своими женами, дочерьми и сыновьями.

Ульзий и король полагали, что двух недель будет достаточно, чтобы покорить Игурну. Герцог с герцогиней не замедлили, конечно, прибыть в назначенный день и были с особенной радостью приняты королем. Празднество вышло очень удачным: гостей съехалось множество, и одно развлечение сменялось другим.

Однажды за обедом король сидел рядом с герцогом Тинтайольским. Перед королем стоял его драгоценный золотой кубок; он налил в него вина и поднес его герцогу, а затем, выпив сам, послал кубок с одним из своих рыцарей герцогине Игурне. Та не хотела пить из одного кубка с королем, но так как отказать было неловко, выпила и передала кубок обратно рыцарю; тот же сказал, что король дарит его ей совсем.

Обиженная герцогиня вскоре после обеда ушла к себе в комнату и долго там плакала. Вошел герцог и, заметив на ее прелестных щеках слезы, стал расспрашивать о причине грусти. Та ответила, что король вот уж сколько времени добивается ее любви, но что она никогда не согласится изменить своему любимому мужу. Герцог вспыхнул, созвал свою свиту и приказал немедленно укладываться, чтобы к ночи быть готовыми к отъезду. Когда все во дворце заснули, герцог с женой и с рыцарями потихоньку сели на лошадей и ускакали домой. Только утром во дворце узнали, что герцог уехал домой без разрешения короля.

Когда Утеру доложили о дерзком поступке герцога, он страшно разгневался и, созвав совет, стал вместе с ним придумывать средства для отмщения. После долгого обсуждения было решено идти войной на герцога. Герцог предвидел это и со своей стороны сделал все нужные приготовления. Из всех его замков только два могли выдержать продолжительную осаду — это были Тинтайоль и еще какой-то другой. В первом герцог оставил свою жену под охраной нескольких отважных рыцарей, а во втором заперся сам с войском.

Король Утер прежде всего осадил тот замок, в котором находился герцог. Несколько раз его войско пробовало штурмовать крепость, но каждый раз было отбито с большим уроном. Война, по-видимому, должна была затянуться, а между тем страсть не давала покоя Утеру. Раз, сидя пригорюнившись в своей палатке, король получил извещение, что сейчас придет Мерлин. Радость короля, когда он увиделся вновь с Мерлином, была необычайна. Мерлин, как и всегда, знал все происходившее в душе короля и вызвался ему помочь. Он обещал королю, что проведет его в замок к герцогине и даст ему возможность насладиться ее любовью, но за это король должен обещать отдать ему то, что у него попросит завтра Мерлин. Так как король готов был принести какую угодно жертву, лишь бы добиться любви прекрасной герцогини, то, понятно, охотно согласился на такое условие.

На другой день вечером король, Мерлин и Ульзий тайно оставили лагерь и поскакали к замку, где находилась герцогиня. Невдалеке от дома Мерлин приказал им остановиться, сошел с коня, нарвал какой-то травы, затем потер этой травой лица своих спутников и самого себя, после чего все трое вдруг преобразились: король Утер принял внешний вид герцога Тинтайольского, а его спутники, Мерлин и Ульзий, — двух верных рыцарей герцога.

Они смело подъехали к воротам замка, и стража, узнав своего господина, беспрекословно их пропустила. Герцогиня только что легла в постель, когда служанка доложила, что приехал герцог. Понятно, что мнимый герцог был принят герцогиней с распростертыми объятиями. Всю ночь герцог утопал в море блаженства, но на рассвете дня поднялся и отправился в обратный путь в сопровождении своих друзей. На обратном пути Мерлин объясняет, какую награду он хочет получить за свою помощь. По его словам оказывается, что герцогиня с сегодняшнего дня понесла от «герцога» сына, который будет славен под именем Артура и после смерти Утера сядет на его трон. Этого-то ребенка и потребовал теперь Мерлин. Король должен отдать его волшебнику в день его рождения. Как ни грустно и ни тяжело было соглашаться королю на такое условие, но делать было нечего — слово уже было дано.

В лагере, куда вскоре прибыли путники, их ожидала новая весть: ночью был убит герцог. Он в самый глухой час ночи сделал с несколькими рыцарями вылазку, но был отбит и бросился обратно к воротам замка. Здесь его встретили свои же воины, которые, не узнав его, вступили с ним в бой; в этой схватке и погиб герцог Тинтайольский. Это известие и огорчило, и обрадовало короля — смерти герцога он не желал, но, с другой стороны, смерть эта давала ему надежду завладеть Игурной. Утер созвал совет, на котором было решено послать к герцогине послов с предложением сдаться.

Когда послы пришли и объявили ей волю своего короля, она, посоветовавшись с рыцарями и родственниками, отправилась к королю с повинной. При этом свидании король опять повторил ей о своей любви, и так как теперь ей больше уже ничто не могло препятствовать, герцогиня согласилась вступить в брак с королем. Таким образом через несколько недель после заключения мира Игирна стала королевой и женой Утера. В это время у нее уже были две взрослые дочери: одна из них была замужем за герцогом Орканийским, вторая славилась своим умом и познаниями, в особенности в области астрологии; впоследствии ее звали феей Моргантой.

Спустя несколько месяцев после свадьбы, когда беременность королевы уже вполне обнаружилась, Утер спросил ее, от кого понесла она этого ребенка, так как ни он, ни герцог не могли быть отцом ребенка. Игурна при этих словах залилась слезами и отвечала, что сама не знает, кто отец этого ребенка. Тот, кого она приняла за герцога, не мог быть ни в каком случае герцогом, так как он в ту ночь был убит у ворот другого замка.

Король не стал ей объяснять, кто был этот мнимый герцог, но посоветовал отдать куда-нибудь ребенка, как только он родится, на что королева, чувствуя себя виновной, беспрекословно согласилась.

Вскоре после того в Лондон явился Мерлин и приказал Ульзию передать королю, чтобы он отдал ребенка на воспитание жене рыцаря Антора. Рыцарь этот сейчас же приглашен был к королю и, несмотря на его нежелание взять на воспитание чужого ребенка, когда у него имеется свой, ему приказали это сделать, так как такова была воля короля. Затем перед самым рождением ребенка Мерлин снова явился в королевский дворец и сказал, чтобы тотчас же после рождения ребенок, которого должны назвать Артуром, передан был бы человеку, которого встретит служанка при выходе из спальни королевы.

Все было исполнено, как приказывал Мерлин. Как только родился ребенок, пришел старик и отнес новорожденного к рыцарю Антору. С тех пор ни король, ни королева не видели своего сына.

Еще много лет царствовал счастливо король. Под старость он сильно разболелся и уже не мог с прежней энергией заниматься делами. Об этом узнали язычники и снова напали на страну. Они грабили и жгли города, угоняли скот из селений. Некоторые бароны выходили против них со своим войском, но так как каждый действовал отдельно, то, понятно, язычники всегда оставались победителями. Вся страна пришла в уныние, и когда наконец в Лондоне снова появился Мерлин, народ и двор встретили его с восторгом. Волшебник прежде всего отправился к королю, которого застал чуть не при смерти. На жалобы короля Мерлин ответил, что язычников он еще раз прогонит из своей страны, но зато сам скоро должен умереть. Действительно, по совету Мерлина бароны, собравшись вместе, отразили неприятеля. Через некоторое время умер король Утер, и престол остался без наследника.

Бароны собрались на совет, но не пришли ни к какому заключению, пока их не надоумил Мерлин. Так как бароны не находили никого, кто был бы достоин сесть на трон Утера, то он предложил им обратиться за советом к Богу. Тогда чуть ли не весь город собрался в соборе и во главе с епископом молился целую ночь. Мерлин уверил их, что Бог укажет им, кого избрать на царство. Однако прошла почти вся ночь, а обещанного указания все еще не было. Тогда некоторые стали сомневаться в правдивости обещания Мерлина, а наиболее маловерные из них стали даже насмехаться над словами Мерлина и направились вон из церкви.

Едва они вышли, как были поражены невиданным зрелищем: на площади перед собором была устроена кем-то небольшая площадка, а на ней находилась железная наковальня, в которую был воткнут железный меч. Все бросились к этому мечу и прочли на нем следующую надпись: «Кто вытащит этот меч из наковальни, тот должен быть королем».

Об этом чуде было доложено епископу, и он отправился на площадь вместе со всем причтом. Затем все бароны, каждый по очереди, стали подходить и тянуть меч. Среди них было много сильных и отважных рыцарей, но никто из них не мог даже покачнуть меча, а не только что его вытащить.

Так прошло несколько дней, а меч все оставался на своем месте, и народ еще не имел короля. Около наковальни была поставлена стража, которая наблюдала за тем, чтобы злоумышленники не похитили ее вместе с мечом. Раз за городом был назначен турнир. На праздник отправились все рыцари; пошли туда также Артур и Лионель, сын Антора. Когда оба молодых человека были уже за городом, Лионель вдруг вспомнил, что оставил свой меч дома, и попросил Артура сбегать за ним. Артур сейчас же повернул назад, но, дойдя до дому, нашел дверь запертой. Он отправился в соседнюю гостиницу посмотреть, нет ли там кого-нибудь из домашних, и, проходя мимо площади, заметил наковальню с воткнутым мечом. Стражи около наковальни как раз в это время не случилось, и Артур, подбежав, выхватил легко меч из наковальни и побежал догонять своего названого брата. Не успел он передать меч Лионелю, как к ним приблизился отец и спросил, откуда у него этот меч. Лионель ответил, что его принес Артур.

Тотчас же по всему городу распространилась весть, что меч вытащен из наковальни Артуром, приемным сыном Антора. Народ уже готов был признать его царем и повел в собор, но бароны воспротивились, заявив, что не желают подчиниться такому молодому юноше. Тогда епископ, державший сторону Артура, предложил повторить опыт. Меч снова был вонзен в наковальню, и снова каждый подходил и пробовал вытащить его. Последним подошел Артур и совершенно легко вытащил меч из наковальни. На этот раз уже все поголовно признали волю Бога и присягнули Артуру.

Епископ короновал Артура, и он стал благополучно править народом. Мерлин за время его царствования несколько раз посещал его, давал ему ценные советы, но эти посещения становились все реже и реже, пока, наконец, Мерлин совсем не пропал.

О его конце легенда рассказывает следующее. Однажды волшебник в одном из британских лесов познакомился с прекрасной девушкой Нинианой. Он так увлекся красотой, что забыл все на свете и дни и ночи проводил вместе с красавицей. Она тоже полюбила его и вместе с тем училась от него всем тайным наукам, которые Мерлин знал в совершенстве. Долго пробыл он у нее, а затем отправился к своему пустыннику Блазию. Продиктовав ему, что было нужно, он распрощался с ним и снова вернулся к Ниниане. Та безумно обрадовалась ему и, боясь, чтобы он ее опять не покинул, решила каким бы то ни было способом привязать его к себе навсегда. Гуляя с ним однажды по лесу, она пригласила его отдохнуть под тенью деревьев и здесь, лаская его, стала расспрашивать, какие нужно делать заклинания, чтобы зачаровать человека. Мерлин настолько сильно любил ее, что не мог ни в чем ей отказать, и объяснил всю тайну.

Едва он уснул, как Ниниана встала, десять раз обвела вокруг него волшебный круг и произнесла нужное заклинание. Когда Мерлин проснулся, то увидал, что он лежит на богатой постели в высокой крепкой башне. Тут только понял он, к чему спрашивала его Ниниана о разных заклинаниях. Он понял, что ему никогда не выбраться из этого заколдованного круга, и покорился своей участи, тем более что возлюбленная обещала ему не покидать его. Так и до сих пор остается Мерлин в заколдованной башне.

РОЛАНД[23]

Карл Великий избрал столицей своего государства город Аахен. Здесь он содержал блестящий двор, здесь построил знаменитый собор, в котором нашел себе вечное успокоение. Сюда же как к центральной точке стекались все вести из его обширного государства, и сюда же пришло известие, что предводитель мавров Марсилий опять угнетает христиан и, поддерживаемый союзниками из Африки, опустошает границы государства Карла Великого.

Этот Марсилий, как и многие другие повелители, когда-то заключил вечный мир с Карлом. Но теперь оказывалось, что вся эта дружба была пустым звуком. Карл немедленно созвал на совет двенадцать паладинов, а также архиепископа Турпина и объявил, что собирается идти с войском против Марсилия. Паладины с восторгом приняли это решение, особенно же обрадовался Роланд, племянник и любимец Карла, рыцарь, наводивший страх на неприятеля; его знаменитый меч Дурандаль считался непобедимым, а рог Олифант обладал таким громким звуком, что его было слышно на несколько миль.

Едва враг узнал, что Карл Великий идет во главе многочисленного войска, как тотчас же очистил границы и отступил в глубь страны. Однако Карл перешел горы несколько раз, разбил наголову неприятеля и принудил Марсилия укрыться под защиту крепких стен Сарагосы. Окруженному со всех сторон франкским войском, Марсилию ничего не оставалось делать, как просить о мире. К Карлу явилось с богатыми дарами посольство и передало просьбу Марсилия о заключении мира на каких угодно условиях.

Император был готов сжалиться над побежденным врагом, но архиепископ Турпин и Роланд настойчиво советовали ему не доверяться фальшивому человеку, который столько раз оказался лживым, но на сторону Марсилия встал паладин Генелон, давно уже завидовавший влиянию этих двух людей. Ему удалось убедить императора, и он послал его самого в Сарагосу для переговоров о мире.

Оказалось все-таки, что противники мира были правы, и вскоре Карл должен был сам убедиться в этом. Марсилий хотел только как можно скорее освободиться от своего врага и в посланнике Карла нашел сильного себе помощника. Когда он водил Генелона по залам своего дворца, показывая ему разные сокровища, от его внимания не ускользнула жадность, светившаяся в глазах посла. Марсилий заметил также, что Генелон ненавидит Роланда и архиепископа, и сумел воспользоваться тем и другим в свою пользу. Он изловил в свои сети Генелона, и тот предал своего господина и императора.

Вернувшись в лагерь франков, Генелон убедил императора отправиться в обратный путь вместе с войском. В то же время ему удалось уговорить Карла оставить небольшой отряд с несколькими лучшими рыцарями на границе, чтобы быть всегда наготове дать отпор неприятелю. Карл поверил ему и поступил во всем согласно его советам. Он двинулся со своим войском обратно к северу, оставив в Ронсевальской долине Роланда, Турпина и еще несколько рыцарей.

Долина была узка, со всех сторон поднимались высокие неприступные скалы, поэтому проход можно было защищать без большого труда.

Отряд разбил палатки и расположился на отдых; но уже через несколько часов часовые дали знать, что приближается неприятель.

— Это дело Генелона, — воскликнул Роланд, а вместе с ним и все остальные решили, что Генелон предал их.

Наскоро были сложены палатки, и прежде чем сесть на коней, воины преклонили колена, и архиепископ дал им свое благословение.

При входе в долину показались сарацины и с криком «Аллах!» бросились на франков. Бой завязался ожесточенный; сарацинов было в десять раз больше франков, но что могли сделать маленькие тщедушные сарацины против великанов гуннов, мечи которых направо и налево рубили неприятеля! Через некоторое время сарацины дрогнули и были обращены в бегство.

Смолк шум битвы, и герои вздохнули свободнее. Однако Марсилий не успокоился и, собрав все свое войско, решил еще раз напасть на врага, но сразу с двух сторон. Силы его теперь были в сто раз больше немногочисленного отряда, расположившегося в Ронсевальской долине под начальством Роланда. Что могли значить при этом бесконечном численном превосходстве отвага и храбрость христианских рыцарей? Целые горы трупов набросали вокруг себя рыцари, но враг прибывал все больше и больше.

Тогда Роланд схватил свой рог Олифант и так затрубил в него, что ужас охватил врагов, и битва на минуту приостановилась. Теперь оставалось лишь несколько рыцарей, но и те были окружены тысячами. Роланд еще раз затрубил так, что жилы лопнули у него на шее, и в ответ издали послышались звуки франкских труб.

Крик «Император Карл приближается» заставил сарацинов затрепетать и обратиться в бегство. На поле битвы оставались только архиепископ Турпин и Роланд, оба настолько тяжело раненые, что их минуты уже были сочтены.

— Кого Бог любит, того Он призывает к себе, — сказал архиепископ, пожимая руку Роланду. — Я чувствую, что пробил мой последний час. Прощай, Роланд! Да благословит Бог нашего дорогого императора Карла!

С этими словами он испустил дух.

— Прощай, — промолвил ему в ответ Роланд. — Я тоже чувствую, что скоро должен последовать за тобою.

Он медленно и с трудом потащился к выходу долины, но не дошел и тяжело повалился на землю. В это время поднялся тяжело израненный сарацин. Он узнал героя и, собрав остаток последних сил, подошел, чтобы заколоть его, но тут Роланд открыл глаза и, поняв замысел убийцы, ударил его рогом по голове, так что и голова, и рог разлетелись вдребезги.

— Это был твой последний подвиг, мой Олифант, — проговорил умирающий герой. — А теперь пришла твоя очередь, мой дорогой Дурандаль, — ни один язычник не осквернит тебя своим прикосновением.

Он решил сломать меч и ударил им об скалу, но силы его оставили, и он упал бездыханный на землю.

Император Карл успел уже довольно далеко отойти от Ронсевальской долины, но, услышав громкий звук Олифанта, понял, что его любимый рыцарь Роланд находится в смертельной опасности. Он немедленно же повернул обратно, но как ни торопился, пришел все-таки слишком поздно. Они не нашли ничего, кроме груды тел сарацинов и франков, ничего, кроме мертвых лошадей и сломанного оружия: враг пропал.

Громкие крики огласили кровавое поле, так как всех самых сильных героев нашли мертвыми и, наконец, самого Роланда. Сильно потрясенный император сошел с коня и обхватил голову своего любимого племянника. Прошло немало времени, прежде чем он поборол в себе душевную боль. Затем он вперил свой орлиный взор в Генелона, приказал заковать его в цепи и отвести в Аахен.

Для погребения мертвых Карл оставил небольшой отряд в Ронсевале и только тела убитых паладинов приказал взять с собой на родину; сам же со всем войском отправился нагонять сарацинов, которых совершенно уничтожил и сломил все их могущество.

Битва в Ронсевальской долине произошла 15 августа 778 года. Приведенный же нами рассказ заимствован отчасти из королевских летописей, отчасти из книги Эйнгарда «Жизнь Карла Великого». По арабским же версиям, сами мусульмане позвали Карла в Испанию и затем напали на арьергард, когда франки покинули арабскую территорию. Вернее же всего новейшее предположение, что нападающей стороной были не мусульмане, а баски, которым были известны все горные тропинки.

Как бы там ни было, но это трагическое происшествие подействовало угнетающе на короля. Полуофициальные летописи, составленные немного спустя после того случая и, по всей вероятности, при личном участии Карла, заканчиваются следующими словами: «Память об этой ране изгладила почти совершенно в сердце короля наслаждение победой в Испании». Можно подумать, что эта фраза продиктована самим императором: она резко отличается своим интимным характером от обыкновенной сухости летописей. И кто другой, кроме Карла, мог знать сокровенные чувства его великого сердца?

Горе и гнев короля разделяла его армия, а затем и весь народ. Возмущение нации было велико, но это так и должно было быть; удивительно лишь то, что волнение не прекратилось еще и до сих пор. Уничтожение целого отряда в узкой долине — явление довольно обычное на войне, и военные истории всех народов могут насчитать таких поражений целые десятки. А между тем все они забыты, за исключением самых последних. Совсем по-другому обстоит дело с поражением 15 августа 778 года. Название местности, видевшей фатальное поражение, — Ронсевальская долина — еще и теперь будит в душе мрачные воспоминания. Имя Роланда, одного из предводителей отряда, ставшего жертвой басков, популярно даже и теперь не только во Франции, но почти во всей Европе; смерть его оплакивали тридцать поколений, его изображения красовались на портиках церквей, на стенах и на окнах; еще и теперь его имя служит символом справедливости и свободы.

Как объяснить эту необыкновенную живучесть события, которое, по-видимому, могло интересовать и волновать лишь одну эпоху и одну страну?

Франция в то время переживала эпический период, а военные события и сами воины становились немедленно сюжетом песен, которые благодаря бродячим трубадурам быстро распространялись по всей стране, переводились на разные диалекты. Французская эпопея, начавшаяся в эпоху Меровингов, к концу X века достигла полного расцвета. Новые песни, появлявшиеся от времени до времени, жили наряду со старыми, если только старые заслуживали бессмертия. Одно поколение передавало их другому, варьируя соответственно своему времени устарелые выражения и слова.

Песня, посвященная Роланду, надо думать, зародилась прежде всего во французской Бретани, где он был графом, и уже после распространилась по всей Франции. В XI веке песня эта существовала под разными формами. Две из этих форм встречаются в разрозненных отрывках латинского романа и латинской поэмы. От других имеются лишь жалкие остатки, встречающиеся там и сям во французских и итальянских поэмах. Самой отдаленной от оригинала формой является песня о Роланде, относимая к 1060 году: в конце XII века в песне этой ассонансы были заменены рифмой. Вскоре песня о Роланде была переведена на разные языки и достигла широкой популярности: в Испании она породила национальную эпопею; в Италии она была изменена и явилась в изложении Боярдо и Ариоста; в Англии она была переведена на английский и галльский языки; в Германии появилась в конце XII века; в Нидерландии ее переводили несколько раз в прозе и стихах; в Скандинавии она была переложена в норвежскую прозу в XIII столетии, откуда затем перешла в Исландию и Данию.

Песня о Роланде заслужила справедливо подобный успех. Сюжет ее был поистине героический, и, кроме элемента национального, в ней заключался еще христианский элемент, могущий возбудить энтузиазм в германо-латинских народах. Позднейшие поэты, разрабатывавшие эту тему, особенно развили именно последнюю сторону, введя, кроме того, несколько грандиозных и патетических сцен, которые резкими чертами вырисовывают характеры главных действующих лиц, в особенности же Роланда и его товарища Оливье. Сама по себе поэма XI столетия, говоря по правде, не обнаруживает в ее создателе большого поэтического таланта, но ее простота облегчала простому народу ее понимание и перевод; к тому же слушателям того времени требовались не искусство и не поэзия, а сильные воинственные впечатления. Дух поэмы заключался в восхвалении самых могущественных чувств, волновавших в то время феодальное рыцарство Франции, а за нею и всей Европы; эти чувства были: храбрость, честь, любовь к родине, верность феодала своему государю и преданность христианской идее. То была эпоха крестовых походов, и песня о Роланде сыграла в европейской поэзии ту же самую роль, какую сыграла Франция в крестовых походах.

Но все эти причины, быть может, были бы еще недостаточны для той громадной популярности легенды о Роланде, если бы она не оживлялась время от времени в памяти народов в продолжение многих веков.

В первой трети IX столетия в Галиции близ Ирии открыли могилу святого Иакова. Это открытие сделало то, что Компостелла стала целью паломничества, и почти в продолжение целого тысячелетия католики всех стран толпами путешествовали к этим мощам. Все эти паломники переходили через Пиренеи как раз в том месте, где происходила битва. В Ронсевальской долине вскоре после того была устроена гостиница, где странники останавливались дня на два. Здесь на одной из скал была воздвигнута Карлом Великим часовня; здесь паломникам показывали место, где испустил дух Роланд, а также камень, о который он пытался сломать свой знаменитый меч Дурандаль, и источник, из которого он перед смертью утолял жажду.

Насколько сильно волновали зрителей все эти достопамятные места даже через девять столетий, можно видеть из наивного рассказа болонского священника Доменико Лаффи, который в 1670— 1673 годы совершил три путешествия в Галицию. Вот как он описывает свое посещение Ронсевальской долины:

«Наконец, с помощью Бога и святого Иакова Галицийского мы достигли самого высокого пункта Пиреней; там находится маленькая древняя часовня: мы вошли в нее и пропели “Те Deum”, возблагодарив Бога за совершенное благополучно восхождение; но прежде чем покинуть вершины Пиренеи, на которые взобрались с таким трудом, мы расположились на отдых в часовне. В ней находились древние скульптурные изображения и разные полустертые надписи. Из нее можно было видеть, если смотреть на восток, Францию, а на запад — Испанию. На этом самом месте Роланд трубил в свой рог, призывая Карла Великого.

Покинув часовню, мы начали спускаться и, не пройдя четверти мили, достигли гостиницы, которую предполагали в более далеком от нас расстоянии. Войдя под своды убежища, мы прежде всего заметили несколько древних гробниц, в которых покоятся останки многочисленных королей, герцогов, маркизов графов, паладинов, умерших в том сражении и живущих в народной памяти до сих пор. Карл Великий приказал их здесь похоронить, а епископ Турпин отслужил по ним обедню... Перед большим алтарем находится большая и крепкая железная решетка, наверху которой повешен рог Роланда длиною около двух локтей. Рядом с этим рогом висят две железные палицы: одна Роланда, другая Рене, которыми они поражали в битве врагов.

По выходе из церкви мы пошли посмотреть на другие предметы, имеющие связи с приснопамятным событием. Близ самой гостиницы, на запад от нее, находится маленькая часовня, построенная по повелению Карла Великого после смерти Роланда и других паладинов. Она устроена в форме правильного квадрата, не очень высока и расположена как раз на том месте, где Роланд, упав на колени и повернувшись лицом к Ронсевалю, оплакивал своих людей и между прочим сказал: “О печальная, несчастная долина, отныне ты навсегда будешь возбуждать кровавые воспоминания!”

Видя, что все люди погибли, Роланд удалился в свою палатку, схватил рог и, поднявшись на вершину горы, чтобы его было лучше слышно, затрубил изо всех сил, и Карл действительно его услышал. Некоторым это казалось большим чудом, но я думаю, что это могло быть, так как Карл в это время успел уйти всего лишь шесть с половиною миль, и притом же Роланд трубил так сильно, что при третьем разе кровь хлынула у него изо рта и из носа, а рог дал трещину. Протрубив, он вернулся в палатку и, окинув взором поле битвы, не нашел ни одного живого врага; сам он был так утомлен и измучен долгим сражением, что не мог дольше оставаться на лошади; сойдя наземь, он подошел к небольшому источнику, который теперь называется источником Роланда, и сделал из него два или три глотка. .. Затем он в последний раз схватил свой Дурандаль и ударил им по скале, но все-таки не мог сломать его, тогда он ударил им с такой силой, что разрезал скалу и от меча отскочил небольшой кусок близ рукояти... Он стал на колени и обратился с последней молитвой к Богу... Затем, поднявшись, он проговорил, обращая свой взор к небесам: “Господи, в руки Твои предаю дух мой. Ты знаешь, Господи, что я всегда хотел умереть за Твою святую веру”. Он сделал два или три шага, но лишился сил и, упав на землю, отдал Богу свою душу. Все это я прочел в книге “Ронсевальская долина” и во многих других.

В том самом месте, где молился Роланд в последний раз, Карл Великий приказал вырыть могилу и похоронить в ней Роланда. Эта могила увенчана маленькой часовней, построенной в форме правильного квадрата, имеющей в окружности около двадцати футов, с красивым куполом пирамидальной формы. Внутри часовни находится гробница, по-видимому, квадратной формы, я говорю — по-видимому, потому что кругом гробницы нельзя обойти. Утверждают, будто там похоронены и другие паладины. На четырех стенах имеются изображения всех сражений, происходивших в этих местах. У порога двери находится камень, который разрубил Роланд. Мы не могли наглядеться досыта на эту гробницу, и нам было жаль уходить от нее. Пробыв два дня в Ронсевале, мы перед отправлением в дальнейший путь зашли еще раз поклониться гробнице Роланда. И каждый из нас при этом думал: “Бог знает, увидим ли мы ее еще раз!” Мы смотрели на нее долго, долго и затем написали наши имена острием ножа на камне. Уходя, мы не раз оборачивались, так как нам было жаль расставаться с Ронсевалем».

Гробница святого Иакова перестала привлекать паломников, но Ронсеваль стали посещать другие лица, отыскивая там исторический и легендарный материал о знаменитой битве. Уэнтворт Уэбстер, знаток басков, их истории и обычаев, совершил в Ронсевальскую долину не менее четырех путешествий. Жюльен Бенсон тоже посетил ее лет двадцать тому назад. Побывали там флорентинский ученый Рахна, французский исследователь Бладе и в 1900 году — Гастон де Шан, сообщивший свои впечатления читателям газеты «Temps»; а в 1901 году туда свершил путешествие Гастон Пари.

«Достичь Ронсеваля, — пишет Пари, — в наше время очень легко со стороны Франции. Курьерский поезд выходит в 10 часов утра из Сен-Жана и в 6 часов вечера прибывает в деревню Бургет, расположенную в трех километрах от Ронсеваля. Восемь часов езды для 25 километров покажется, может быть, слишком долго, но за это время останавливаются завтракать в Лузаиде, и, кроме того, расстояние здесь взято по птичьему полету, тогда как дорога, по крайней мере, в своей последней части идет все время извилинами. Вид из окна вагона чрезвычайно живописный, и проехаться по этой дороге стоит даже просто ради одного развлечения.

Нас настойчиво отговаривали от этого путешествия, доказывая, что в это время года на горах страшный холод и, кроме того, вечный туман, из-за которого мы ничего не увидим. Однако нам не оставалось другого выбора, как ехать именно в эту пору, и мы рискнули. Погода утром была скверная, шел дождь, но затем прояснилось, и оба следующих дня были прямо прекрасны. Мы не видели и следов тех туманов, которые, говорят, заволакивают все окрестности серой и сырой пеленой на целые недели; о зиме не было и помина, и только на некоторых горных склонах лежал снег. Конечно, растительность в июне месяце богаче и роскошнее, и мне самому хотелось бы посетить Ронсевальскую долину 15 августа, в день годовщины битвы, но в общем и теперь здесь было очень недурно.

Из Сен-Жана мы выехали в готические ворога, уцелевшие от старинных укреплений. На повороте дороги можно любоваться некоторое время оригинальным видом города с его высокими домами, построенными в стиле басков и жмущимися друг к другу, окруженными валами, ставшими бесполезными после постройки крепости Вобана. Скоро город теряется из виду, и поезд начинает подниматься медленно в гору. После Вергара железная дорога проложена между испанскими и французскими крепостями, а затем вскоре мы пересекаем границу и оказываемся в Испании.

Здесь проходит пограничная черта. Долина, в которую мы прибыли, принадлежит вся целиком французским Пиренеям; по ней протекает река, служащая пограничной чертой.

Вскоре прибываем в Лузаиду. Имя это на языке басков означает “маленький замок”. Домики этого местечка ютятся на краю глубокой бездны, на дне которой протекает река Арнеги. С этого места пейзаж принимает более величественный вид: путь часто окружают высокие отвесные скалы серого цвета, спускающиеся террасами к потоку. Через час окрестность опять принимает другой характер, горы раздвигаются и издали кажутся еще величественнее. Путь поднимается почти параллельными зигзагами, так что в семь часов с четвертью мы проходим не более шести километров. Мы медленно подвигаемся среди развесистых деревьев, сквозь сучья которых мелькают соседние горы.

Наконец, мы достигаем вершины Ибаньеты, где полуразрушенные стены являются единственными свидетелями находившейся здесь когда-то часовни Спасителя и разрушенной во время карлистских войн. Отсюда можно любоваться безграничной панорамой: позади нас узкая долина, по которой мы только что карабкались; перед нами громадная зеленеющая площадь, окруженная со всех сторон горами с лесистыми скатами: это Ронсеваль! У наших ног мы можем различить лишь крепкие ветви бука, которые, несмотря на то что лишены листьев, мешают увидеть нам находящуюся в четверти мили отсюда странноприимную гостиницу.

Наша карета огибает гостиницу, которая еще и теперь служит приютом для двенадцати августинских монахов, затем церковь; проезжаем мимо часовни и останавливаемся перед деревенской гостиницей, внешний вид которой, однако, мало заманчив, и мы отправляемся дальше до Бургета, где надеемся найти лучшее помещение. На следующее утро мы возвращаемся к ней опять и сознаем свою ошибку. В ней имеются чистые комнаты, и хотя дом сам по себе неказист, он тем не менее представляет интерес для историка: одна из его стен построена из больших квадратных камней черного и белого цвета, выложенных наподобие шахматной доски. По всей вероятности, стена эта является единственным памятником прежней гостиницы. Мы позавтракали в ней в обществе погонщиков мулов, выказавших себя замечательно вежливыми по отношению к иностранцам.

Чтобы достичь Бургета, нам пришлось проехать вдоль почти всей Ронсевальской долины, благодаря чему мы составили себе о ней ясное и довольно полное представление.

Если бы я не был предупрежден читанными мною описаниями, то, вероятно, испытал бы сильное удивление. Песня о Роланде будит в нас вместе с именем “Ронсеваль” картины глубоких пропастей, высоких мрачных скал, надвигающихся на ущелье. Каково же будет удивление туриста, когда, приехав в Ронсевальскую долину, вместо грозного вида его глазам представится смеющийся идиллический пейзаж.

“Взгляд обнимает, — говорит Рахна, — обширную долину эллипсической формы, всю покрытую зелеными деревьями и лужайками и опоясанную лесистыми горами”.

Испанский автор, поклонник этого события, следующим образом описывает долину Ронсеваля:

“Долина имеет форму неправильного эллипсиса, в самом широком месте достигает пяти километров, в самом узком — трех. Целая масса густых деревьев позволяет прогуливаться по ней даже в самый жаркий июльский день, когда солнце стоит в зените; его лучи не проникают сквозь листву, и тропинки вследствие этого всегда тенисты и прохладны; сочная зеленая трава покрывает всю долину, как чудный ковер, а птицы немолчно щебечут в густых деревьях; во многих местах извиваются ручьи, блестя на солнце, как серебряные нити. Вся долина окружена высокими горами, покрытыми девственными лесами. С каждого возвышенного пункта открывается восхитительный вид. Все, что может создать воображение, все, что может пожелать человек, все собрано здесь”.

Особенно, — продолжает Пари, — в тот час, когда мы впервые пересекали ее, т. е. в момент захождения солнца, это мрачное по воспоминаниям место полно необыкновенного очарования, мира и поэзии. В разных местах видны стада быков, коз, жеребят, пасущихся на зеленой траве; слышатся мягкие переливы колокольчиков, подвешенных к шеям животных, которые сейчас вслед за нами придут в Бургет и укроются в маленьких кубикообразных домиках, похожих на игральные кости, четырехугольные окна которых напоминают черные точки. Вечером в гостинице мы любуемся хотой, которую танцуют под звуки гитары и кастаньетов; засыпая, нам довольно трудно возобновить трагические воспоминания, связанные с этой местностью.

На другой день мы осматривали подробно то, на что вчера бросили лишь общий взгляд, и первое впечатление от этого лишь еще больше окрепло. Мы совершили очаровательную прогулку вдоль ручьев в тени развесистых деревьев. Памятники, возвышающиеся в северной части долины, — единственные предметы, напоминающие о достопамятной битве.

К числу их относится прежде всего гостиница. Она была основана в 1127 году пампелунским епископом у подножия горы, где в прежние времена паломники терпели разные лишения, подвергаясь опасности быть засыпанными снежными обвалами или съеденными волками. В продолжение многих столетий эта гостиница принимала под свой кров тысячи благочестивых странников, ухаживая за ними в болезнях и даже с честью погребая, если кто-нибудь из путников, не выдержав лишений пути, отдавал Богу душу. В старину горы эти не так легко было переходить, как в наше время; дорога, идущая теперь, прежде представляла из себя едва доступную тропинку. Например, в 1560 году малолетняя Елизавета Валуа, отправлявшаяся к своему мужу Филиппу II, прибыла в Ронсеваль еле живая от холода, потеряв на дороге половину своего багажа и часть фрейлин, которых засыпал снежный обвал. Гостиница, чтобы иметь возможность идти навстречу нуждам паломников, получила привилегию собирать пожертвования по всему христианскому миру. В настоящее время дом носит на себе следы всех эпох, но славится, главным образом, своей чудотворной иконой Божией Матери, которая и поныне привлекает богомольцев.

Кроме того, здесь есть предметы, напоминающие и о знаменитой битве. Так, путешественникам показывают оружие Роланда и Оливье, туфли епископа Турпинского; прежде показывали также рог Роланда и рог Оливье, меч Дурандаль, шпоры Роланда и пр., но большинство этих сомнительных редкостей куда-то исчезло. Большого внимания заслуживают постройки, разбросанные в разных местах долины.

Интересна прежде всего часовня, воздвигнутая во имя Св. Духа. Она уже существовала в XII веке, и латинская поэма, написанная в честь гостиницы, описывает и часовню. “Она, — говорится в поэме, — имеет четырехугольную форму, но вершина ее кругла и увенчана крестом. Ее называют усыпальницей, потому что в ней покоится прах героев; ее посещают ангелы, и есть люди, которые лично видели их”. По традиции предполагают, что здесь погребены убитые воины, по душам которых ежегодно совершается служба. В подземелье, устроенном под часовней, можно видеть массу человеческих костей. По характеру постройки ее можно отнести к VIII веку. Но весьма возможно, что она выстроена гораздо позднее и не имеет ничего общего с Ронсевальской битвой. В одной латинской поэме говорится, что часовня служила местом погребения умерших паломников. Со своей стороны паломники в XII веке не видели в этой часовне ничего общего ни с Карлом, ни с Роландом. Есть поверье, что, когда Карл Великий находился в затруднении, как отличить франков от сарацин, он обратился к Богу указать ему средство: тотчас же из каждого трупа сарацина вырос терновый куст. После этого франки зарыли своих павших братьев в пятидесяти или шестидесяти общих могилах. Из этого следует предположить, что часовня построена не Карлом. Перед дверьми часовни показывали камень, рассеченный Роландом; в настоящее время его больше там нет.

Немного далее, по дороге к Бургету, стоит древний каменный крест, называемый крестом пилигримов. На нем имеются грубые барельефы, изображающие Христа, Богоматерь и святых, а также весьма неразборчивая надпись. “Источник Роланда” находится посреди развесистых деревьев; во времена Лаффи он был отделан камнем, теперь же все это пришло в полное разрушение. Здесь, как говорят, Роланд в последний раз утолял жажду и здесь же он разрубил камень, который впоследствии был перенесен к часовне».

Все эти воспоминания, несмотря на их относительную древность, по-видимому, не имеют никакого фактического основания. Большинство из них — плод фантазии посетителей, приходивших из Франции, или изобретения местных жителей, старавшихся удовлетворить любопытство пришельцев. Очень невероятно, чтобы событие 778 года породило местную легенду. Исторические традиции повсюду очень недолговременны: в редких случаях они переживают несколько поколений. Положим, в этом случае у горцев должны бы были сохраниться воспоминания о победе над могущественным королем, но, как уверяют исследователи, даже самое имя Роланда неизвестно местным жителям. У басков нет ни исторических легенд, ни песен, несмотря на то что они очень привязаны к старым обычаям и до сих пор ведут пастушескую патриархальную жизнь. К тому же окрестности Ронсеваля долгое время были необитаемы, и понятно, что традиции этих мест сравнительно недавнего происхождения.

В 1127 году епископ Хозе де ла Роза в обнародованной хартии относительно устройства странноприимного дома в Ронсевальской долине ни одним словом не упоминает о знаменитой битве, хотя все поэты Франции, а отчасти и Испании, уже воспевали Роланда, и трудно предположить, чтобы епископ не знал об этих произведениях современных поэтов. Еще более удивительно, что о Роланде не упоминается и в латинском панегирике, написанном в честь гостиницы, в котором автор не пропускает ничего, что могло бы так или иначе увеличить значение гостиницы. Это тем более удивительно, что три четверти века «Путеводитель» рассказывает содержание легенды и между прочим упоминает о церкви, перед которой находился камень, разрубленный Дурандалем. Опущение это, быть может, умышленное, так как в то время в Испании особенно сильно вспыхнул патриотизм и чувствовалась реакция против французской поэзии.

Французские поэты в противоположность историческим хроникам, которых они не знали, утверждали, что неприятель, напавший на арьергард Карла Великого, состоял не из наваррцев, а из мусульман, вышедших из Сарагосы. Пилигримы, которые с конца IX века стали совершать паломничества в Компостеллу, знали наизусть поэмы о Роланде и невольно распространяли их в тех местах, которые им приходилось посещать. Французские жонглеры в поисках счастья часто посещали кастильский двор, и они-то главным образом содействовали популярности легенды о Роланде. Испанские поэты, выросшие на французских образцах, без всякой задней мысли подражали им, так как враги Карла Великого были сарацины, вследствие чего испанские поэты не колеблясь стали на сторону французов.

Однако в начале XIII века ошибка эта выяснилась. В эту эпоху в Париж приехал молодой испанский ученый по имени Родриг Гименез, впоследствии толедский архиепископ. Здесь он познакомился с латинскими хрониками и из них узнал, что атака на франкский арьергард приписывалась историками не сарацинам, а наваррцам. По возвращении он написал испанскую историю, в которой между прочим выступил с протестом против песен о Роланде и доказал, что уничтожение франкского арьергарда составляет одно из славных событий Испании; он не решился пересказать целиком содержание французской хроники, а допустил лишь предположение, что маврам в этом деле помогали испанцы, в чем, однако, нет ничего унизительного, так как и те, и другие старались лишь изгнать своего общего врага из пределов своей страны.

Мысль Родрига подкрепил в своей хронике и царственный хроникер Альфонс X, а также и позднейшие поэты.

Главное, что нам нужно установить, — это то, что ни в Ронсевале, ни в его окрестностях не существовало никогда местных традиций. Все, что было известно народу о событии 778 года, пришло извне сперва через пилигримов, а затем через Родрига Толедского и его последователей. Теперь это событие рассматривают как испанскую победу. Монах, который показывает в настоящее время часовню на Ронсевальской долине, говорит, что каждый год по павшим здесь французам совершается богослужение.

Такое патриотическое чувство привело к тому, что в конце XVII или в начале XVIII века в честь Ронсевальских победителей был воздвигнут небольшой памятник. Паломник, видевший его в 1748 году, так описывает этот памятник:

«Посередине долины, где произошла битва, стоит железный крест, приблизительно в двенадцать футов вышиной и пять вершков толщиной; он находится под навесом, укрепленном на четырех столбах, тоже железных».

Памятник, по всей вероятности, имел какую-нибудь надпись, унижающую французов, так как в 1794 году он возбудил негодование французской армии, расположившейся лагерем в Ронсевальской долине. Крест был сломан, и вместо него было посажено дерево свободы; по этому поводу в Конвент был послан доклад следующего содержания:

«Пиренейская армия, одержав в Ангви победу 26 и 27 вандемьера, отомстила за старинное оскорбление, нанесенное французской нации. Наши предки эпохи Карла Великого были разбиты в Ронсевальской долине. На поле битвы испанец воздвиг пирамиду. Побежденный в свою очередь французскими республиканцами, он собственной кровью смыл надпись с этого памятника; в настоящий момент мы разрушили и это последнее воспоминание; республиканское знамя развивается сегодня там, где еще вчера был дряхлый памятник королевской гордости, и дерево свободы заменило символ тиранов. Трогательная и воинственная музыка сопровождала это изменение».

Историк «Королевского дома» не без горечи вспоминает об этом разрушении.

«Посередине этой долины, — пишет он, — возвышался когда-то крест Роланда, памятник, воздвигнутый в воспоминание о победе отважных наваррцев и разрушенный потомками тех, которые погибли под ударами испанской армии».

Между тем если не в самом Ронсевале, то в его окрестностях сохранились воспоминания, по-видимому, очень древние. В хартии об устройстве странноприимного дома в Ронсевальской долине архиепископ Пампелунский объявляет, что устраивает ее «на вершине горы, известной под именем Ронсеваль, близ часовни Карла Великого, самого знаменитого из французских королей». Эта часовня, известная под именем Ибаньета, несколько раз перестраивавшаяся, но все-таки существовавшая в начале XII столетия, считалась построенной еще Карлом Великим. Собственно, нет никакого основания не верить в правдивость этого предположения. Разве не естественно поверить, что Карл, который, как нам известно, принимал очень близко к сердцу потерю любимого племянника, в память о нем воздвиг часовню? Предположим, что пилигримы придали ей значение памятника о Роланде; но тогда остается все-таки вопрос, кто ее построил? По какому поводу? Мы уже говорили, что в начале XII столетия место это было настолько пустынно, что волки целыми стаями нападали на путешественников; долина же Ронсеваля даже в начале XIII века была совершенно необитаема и не культивирована. По всей вероятности, Карл, выстроив эту часовню, принял известные меры к ее охране, но в смутное время X и XI веков часовня была заброшена. Устройство странноприимной гостиницы явилось первой попыткой обезопасить эту местность.

Другой памятник, воздвигнутый Карлом, имеет отношения вообще к народу 778 года. Это — «Крест Карла» (Crux Caroli). О нем упоминается в хартии епископа Байонского как о границе Сизской долины. Он возвышается на самом возвышенном пункте римской дороги, по которой, вероятно, проходила армия Карла.

Вот что говорит о нем «Путеводитель паломников», уже цитированный нами однажды:

«В стране басков по дороге из Сен-Жака находится высокая гора, которую называют Сизскими воротами; восхождение на нее равняется восьми милям. Она так высока, что когда стоишь на ее вершине, то кажется, можешь достать рукой до неба. Отсюда можно видеть три государства: Кастильское, Арагонское и Французское. На самом верху есть место, называемое Крестом Карла, так как Карл, отправляясь в Испанию во главе своей армии, пробил при помощи топоров, пик и других инструментов дорогу и водрузил там крест... На этом месте паломники становятся на колени, совершают молитву и каждый делает на земле крест: таких крестов можно видеть тысячи».

В этом точном и подробном рассказе нет ничего, что заставило бы подозревать правдивость автора. Карл восстановил действительно римскую дорогу, и выражения, употребляемые автором, наводят на мысль, что он вспомнил об этой работе, прочитав надпись на кресте. В настоящее время креста этого не существует, но при тщательных розысках, быть может, драгоценный памятник и отыскался бы.

Труднее указать, где находится «Долина Карла», упоминаемая в разных старинных легендах. Впервые, по-видимому, о ней упоминается в германской поэме, которая представляет собою интересную версию испанского похода Карла, затем несколько десятков лет спустя — в «Путеводителе». Судя по последнему, «Долиной Карла» называется то место, где Карл остановился лагерем в то время, когда на Роланда напал враг. Мы уже говорили, что армия Карла следовала по римской дороге, а следовательно, и долину эту нужно искать где-либо вблизи Сизских ворот.

Таким образом, «Крест Карла», «Часовня Карла» должны считаться памятниками, воздвигнутыми императором франков, — первый в память восстановления древней дороги, второй в честь павших в бою 15 августа 778 года. Последний, следовательно, имеет большую историческую ценность, так как позволяет утверждать, что битва при Ронсевале действительно была и что во время этой битвы погиб цвет франкского рыцарства, о чем упоминается во французских поэмах, верных хранителях исторических преданий.

Эти французские поэмы сохранили не только имя Ронсеваля, но подробности, с которыми они изображают самую битву, заставляют предполагать, что безвестные авторы были знакомы даже с самой местностью. Их описания природы если нельзя приложить к самой долине, зато они безусловно верно изображают характер местности близ Сизских ворот. Описывая переход армии Карла Великого через эти ворота, поэт говорит следующее:

Высоки горы, мрачны долины,

Скалы и таинственные ущелья.

А в тот момент, когда армия бросает лагерь, чтобы возвратиться в Ронсеваль по той же дороге, поэт повторяет:

Высоки горы, мрачны и громадны;

Глубоки долины, где бегут потоки.

В описаниях Ронсевальской долины нет упоминания ни об ущельях, ни о мрачных долинах. Все время поэт говорит о поле, и вид, представляющийся глазам Карла, когда он возвращается на место сражения, не имел формы узкого прохода: он видит поле, ложбины и горы, одним словом, долину, окруженную высокими горами, а в двух милях от долины по дороге, ведущей в Эбро, замечает пыль, поднимающуюся от убегавших сарацинов.

В описании самой битвы имеется немного подробностей, которые позволили бы нам дополнить эти указания, но в общем здесь нет ничего, что бы противоречило первому описанию.

Одно место в поэме вызвало бесчисленные споры — это именно указание, что Роланд, умирая, ложится под сосну. Эта подробность поразила французского ученого Дешана, когда он посетил Ронсевальскую долину. «Я, — говорит Дешан, — внимательно осматривался по сторонам, но не нашел и следов сосен... Мне кажется, что трувер упоминает об этом просто ради “шику”, сам же, по всей вероятности, даже и не был в Пиренеях».

По поводу этого замечания и возгорелся спор. Особенно горячо вступился ученый историк Камил Жулиан. «Я всегда верил, — пишет он, — что дорогой поэт был лично в Ронсевале, лично видел место, где произошло сражение. Если нет сосен теперь, то я уверен, что они были в XI или XII веках...»

Пиренеи в прежние времена имели еще другое название — Сосновая роща. На это Венсон, компетентный ботаник и антикварий, возразил в следующем роде: «Вряд ли возможно, чтобы во времена Карла в Пиренеях было больше елей, чем их имеется теперь. Леса, окружающие Ронсевальскую долину, состоят преимущественно из елей и буков; поэтому я, со своей стороны, не верю, чтобы автор “Песни о Роланде” был когда-нибудь лично в Ронсевале».

Третейским судьей в этом споре является Гастон Пари. «Был ли автор “Песни о Роланде” в Ронсевальской долине? — ставит он вопрос самому себе и затем продолжает: — Мне кажется, подобный вопрос нельзя задавать так прямо. “Песня о Роланде” не относится к числу произведений, вылившихся из-под пера сразу в момент поэтического вдохновения: она заключает в себе отдельные части, которые, по-видимому, принадлежат разным эпохам и разным авторам. Одни из этих частей вылились из груди трувера непосредственно вслед за событием и, следовательно, должны быть отнесены к VIII или к IX векам, другие вошли позже и создавались профессиональными поэтами, чтобы подогреть интерес к произведению или разжечь патриотический пыл народа. Что некоторые из этих поэтов побывали в Ронсевальской долине, это весьма вероятно. Французские труверы чуть ли не с X века переходили через горы в Испанию и там искали счастья и денег. По возвращении во Францию они по собственным воспоминаниям о посещении Ронсеваля вставляли новые эпизоды или исправляли старые упущения в этой старинной поэме, которая продолжала приносить им главный доход. Но кто мог бы указать, какие составные части поэмы кому принадлежат? Кроме того, многие погрешности поэмы были исправлены, вероятно, даже не вследствие личного посещения долины, а согласно рассказам паломников, сотнями и тысячами посещавших Компостеллу. Паломники занесли в Ронсеваль легенду о битве и в то же время предполагали, что видели действительно все то, что было сказано в поэме относительно описания места. “Песня” прямо ссылается на свидетельство паломников, когда упоминает о могиле Роланда в Блэ, им же она, вероятно, обязана и точному описанию местности... Имя автора “Песни о Роланде” — легион, и было бы странно утверждать, что из всех поэтов, которые так или иначе прикосновенны к этой песне, ни один не побывал в Ронсевале, где столько людей проходило каждый год. Можно даже предполагать, что автор первой песни, которая впоследствии была увеличена и дополнена разными вариантами, был одним из участников в походе Карла».

Таким образом, можно смело утверждать, что описания Ронсевальской долины почти списаны с натуры, зато нельзя того же сказать относительно других подробностей поэмы.

Поэма, которая рисует Карла с белой бородой и голым черепом, когда ему в 778 году было всего лишь 37 лет, которая не знает про участие в битве басков, которая заставляет сарацинов поклоняться идолам Магомета, Аполлона и Тревагаля, которая рассказывает, что Карл Великий не только разбил близ Эбры врага, ускользнувшего от отряда Роланда, но даже взял Сарагосу и обратил его в христианский город, — такая поэма, по-видимому, очень удалена от событий, и только при ближайшем с ней знакомстве можно уловить следы современности этой эпохи.

«Вопрос о сосне» поэтому является пустым и ничтожным. Сосна вообще была в большой моде у французских старинных поэтов, и в ее тени часто совершались разговоры и крупные события. Поэты никогда не стеснялись пересаживать ее в совсем неподходящий климат, раз того требовал ассонанс или рифма. В силу той же необходимости часто оливковые деревья переносились на север Франции. Во всяком случае, на авторитет Венсона можно положиться, а он, как мы видели, говорит, что сосен никогда не могло быть в Ронсевале.

Самое имя «Ронсеваль», перешедшее в Песню о Роланде, можно лишь объяснить тем, что оно сохранилось в народной памяти до XI века, поэтому можно быть уверенным, что битва 15 августа 778 года произошла именно в Ронсевале, а не в каком-либо ином месте. Если сличить поэтическое описание сражения с указаниями историков, то можно почти с уверенностью сказать, что неприятель, скрывшись в соседних с Ронсевалем лесах, занял вершину Ибаньеты и, окружив арьергард, взбиравшийся с трудом на Ронсевальскую долину, уничтожил его. Это предположение вполне согласуется с описанием Эйнгарда.

«Когда армия подвигалась медленно вперед, растянувшись в длинную ленту вследствие узкого прохода, баски, расположившись засадой на вершине горы (место это как нельзя лучше пригодно для засады благодаря дремучим лесам, покрывающим его), бросились сверху на последний отряд армии, конвоировавший обоз и прикрывавший тыл передовых отрядов, заставили его отступить вниз на долину и истребили весь отряд до последнего человека, затем, захватив что можно было из обоза, баски рассеялись, пользуясь темнотой ночи. У басков было то преимущество, что они были легче вооружены, знали отлично расположение места, заняли заранее выгодную позицию, тогда как франкам мешали их тяжелое вооружение и узость прохода, не позволявшая развернуть фронт».

Эти слова, по всей вероятности, были написаны ради того, чтобы уменьшить чувство нравственного угнетения, которое должно было зародиться во Франции при известии о таком поражении. Вся ответственность за нападение взводится здесь на басков и объясняется, каким образом ускользнули они от мести Карла. Таким образом, всю вину взвалили на басков и объяснили, почему они избегли заслуженного ими наказания. В общем же описание Эйнгарда очень точно. Баски, подвижность которых вошла в поговорку, действительно были легко одеты и вооружены; все их вооружение состояло из одних дротиков, которые они бросали с удивительной ловкостью. Франки же, наоборот, тяжело вооруженные, отягощенные своими повозками, сброшенные в долину и окруженные со всех сторон врагами, не могли защищаться с успехом. Очень возможно, что баски соединились с мусульманами и даже пустили их вперед, и когда те внесли беспорядок в ряды арьергарда и отбросили его до середины долины, докончили поражение.

Но в песнях о Роланде сражение рисуется совсем иначе. Ни один из поэтов не упоминает ни о багаже, ни о засаде врага, загородившего путь и отбросившего франков к середине долины. Не упоминается также ни о различии вооружения, ни о невыгодности позиции. Рассказ одного автора, выдавшего свое произведение за произведение епископа Турпина, в некоторых чертах совпадает с действительностью. Сарацины числом пятьдесят тысяч спрятались за холмами и в лесах, окружающих Ронсеваль, чтобы напасть на французов, которых всего было двадцать тысяч. На заре первый корпус в составе двадцати тысяч человек вышел из засады и напал «в тыл» христианам. Он весь уничтожен был французами к трем часам дня; тогда второй отряд в тридцать тысяч человек снова нападает на утомленных первой битвой франков и всех их уничтожает, за исключением Роланда и нескольких сотен человек, спрятавшихся в лесу. Роланд сзывает их, трубя в свой рог, и нападает сам на сарацинов. Все его товарищи на этот раз убиты, но сарацины потеряли своего вождя и обращаются в бегство, после чего Роланд умирает победителем.

Песня о Роланде еще более удалена от истины. Неожиданность заключается главным образом в том, что сарацины нападают на французов после того, как заключили с ними мир и признали свою подчиненность; битва же происходит самая обыкновенная. Франки, расположившись лагерем в Ронсевальской долине, слышат со стороны Испании звук тысячи рогов — это трубят сарацины; вскоре Оливье, взойдя на возвышенность, замечает приближение громадной армии, покрывающей собою «все горы, долины и холмы». Французы готовятся к встрече и после нескольких схваток подавлены превосходящей их численностью, преувеличенной до невероятного количества: сарацины в числе четырехсот тысяч нападают на двадцать тысяч, и тем не менее французы, прежде чем погибнуть, убивают их почти всех. Роланд обращает последние остатки в бегство и после того, как ранит их вождя, умирает сам, повернувшись лицом к вражеской стране.

В начале поражение при Ронсевальской долине было описано вернее, то есть по крайней мере так можно предполагать. Автор первой песни, той самой, которая послужила зерном, а последующие дополнения к которой можно сравнить с корой, быть может, сам участвовал в походе или же слышал рассказы про него из уст очевидцев, вернувшихся во Францию. Решить этот вопрос наверное — нет никакой возможности в настоящее время. Во всяком случае, он вставил в свое произведение несколько драгоценных подробностей, уцелевших в его памяти и следы которых еще можно разглядеть теперь, несмотря на то что в продолжение трех столетий песня подвергалась многочисленным изменениям и стала почти неузнаваемой.

Одним из главных следов с этой точки зрения является утверждение, что нападающей стороной были сарацины из Сарагосы. Поэзия вообще не история, но в этом случае песня о Роланде не сильно уклоняется от истины, наоборот, она даже вернее и правдивее официальных летописей. Правда, песня ничего не упоминает о басках, но в этом нет ничего удивительного, так как это горное племя совершенно не известно на севере Франции. Самое интересное то, что арабские летописи, французские историки и песня о Роланде — все утверждают, что нападение было сделано сарацинами.

Мы уже упоминали об имени Ронсеваля; другая географическая подробность, встречающаяся в поэмах, — это Сизские ворота, которые проходил Карл на обратном пути во Францию. Можно также указать еще на некоторые названия, встречающиеся в песне о Роланде: так, между прочим здесь упоминаются Аспийские ворота (западная сторона Ронсевальской долины), Сарагоса, Эбра (называемая в песне Себрой), Рюна, древнее название реки, протекающей в Помпелуне, и несколько городов северной Испании, взятых Карлом перед его возвращением во Францию. Но эти имена могли быть присоединены к поэме впоследствии, благодаря рассказам пилигримов, так как многих из этих городов Карл даже не мог встретить на обратном пути. Теперь скажем два слова о действующих лицах поэмы.

Двое из этих лиц — Карл и Роланд — безусловно достоверны. О двух других знатных рыцарях, упоминаемых Эйнгардом, не осталось никакого воспоминания. О Роланде поэт упоминает с третьей строчки и делает его центральной фигурой. Так как Роланд был маркграфом британским, то весьма вероятно, что первая песня о Роланде была сложена во французской Бретани. Как умер Роланд, достоверно не известно, потому что ни один из участников битвы не пережил его. Но возможно, что его труп был найден посреди других, и народное воображение решило, что Роланд один обратил в бегство врагов и умер победителем. Быть может также, что случайная трещина в скале, близ которой нашли труп Роланда, заставила предполагать, что герой пытался разбить свой меч, опасаясь, как бы он не достался в руки врагов.

Что касается других героев поэмы, погибших вместе с Роландом, и главным образом его друга, известного под именем Оливье Женевского, — мы не можем сказать, существовал ли он действительно. Единственным историческим лицом является архиепископ Рейнский Турпин. Но этот прелат, о котором, собственно, ничего неизвестно кроме имени, умер долго спустя 778 года; нам неизвестны причины, которые заставили поэтов вывести его среди сражавшихся при Ронсевальской долине. Одно только можно предположить: что он участвовал в экспедиции франков в Испании.

Три обстоятельства, кроме уже упомянутых, следует отметить еще. Это, во-первых, что арьергард Карла Великого, предводительствуемый знатными рыцарями, был уничтожен в Пиренейском проходе; во-вторых, армия Карла возвращается, но не находит уже врага и затем она возвращается в Ронсевальскую долину в момент заката солнца. Эти три драгоценные черты, общие как истории, так и поэме, имеют, несомненно, фактическую подкладку. Последнее указание особенно интересно потому, что в одно и то же время доказывает и тесную связь поэмы с историей, и старание поэмы, несмотря на ряд изменений, сохранить правдивость. Первобытная поэма, вероятно, рассказывала, точно так же как и Эйнгард, что приближение ночи помешало армии Карла попытаться преследовать врагов. Позднее появились новые варианты, утверждавшие, что Бог не захотел оставить без возмездия Ронсевальский разгром и приказал солнцу остановиться, дабы дать возможность Карлу истребить убегавших сарацинов. Поэт, изобревший этот вариант, имел очень смутные понятия о географии Испании: он заставляет французскую армию пройти сразу все расстояние от Ронсеваля до Эбры, дистанцию, требующую по крайней мере трех дней ходьбы. Другой автор поправил его ошибку, но тоже довольно неудачно, сказав, что Бог удерживал на небе солнце в продолжение трех дней.

Арьергард, допустивший так неожиданно напасть на себя, по-видимому, подвигался вперед без всякой предосторожности и слишком отстал от главного корпуса армии. Поэты видели в этом неожиданном нападении результат предательства и взвалили всю вину на рыцаря Ганелона. Однако, говоря откровенно, трудно сказать, в чем состояло предательство. Ганелон, посланный к эмиру Сарагосы и подкупленный подарками, а также будто бы из ненависти к Роланду, советует эмиру подчиниться для вида требованиям Карла, а затем напасть на арьергард, когда армия будет переходить горы. В поэме Турпина говорится, что Ганелон подал эмиру идею, до которой тот мог додуматься сам, — спрятаться в окрестностях Ронсеваля. В песне же даже нет речи и об этом легком стратегическом маневре: рыцарь просто обещает поставить Роланда во главе арьергарда. Конечно, на самом деле никакого предательства не было, но воображение народное поражение во что бы то ни стало хочет объяснить предательством. По всей вероятности, первоначально в песне ни слова не было об измене Ганелона, и только последующие переделыватели и подражатели ввели этот вариант ради поэтического эффекта, и потому его следует считать просто плодом фантазии.

Несмотря на всю темноту истории и преувеличение поэзии, один пункт, в одно и то же время светлый и туманный, можно установить с точностью, а именно, что в долине Ронсеваля и на горных вершинах, господствующих там, французы, жертвы засады, которую они не могли предвидеть, умерли геройской смертью с лишним тысячу двести лет тому назад. С высоты Ибаньеты король Карл, который впоследствии должен быть императором Карлом Великим, со слезами на глазах глядел на поле битвы, усеянное трупами, среди которых находился Роланд, один из его лучших рыцарей, граф Бретонский, а неизвестный поэт, чтобы утешить товарищей Роланда, к которым, быть может, он принадлежал сам, воспел его храбрость и оплакал его смерть в песне, которая передавалась из поколения в поколение, от народа к народу, которая в продолжение многих веков разносила по всей Европе славу французского имени, которая стала точкой отправления огромного поэтического движения и которая после многочисленных переделок, достигнув нашего времени, все еще волнует сердечные струны.

«Когда, стоя близ развалин бедной часовни, построенной вместо часовни Карла, смотришь на расстилающуюся у ног долину, где когда-то столько храбрых нашли свою кончину, то кажется, будто слышишь стоны и плач тысячи умирающих людей; чувствуешь, несмотря на целые века расстояния, живую связь, соединяющую наши души с душой этих отдаленных предков, которые за столько веков до нас любили наше отечество, из которых одни отдали за нее свою жизнь, а другие уже на нашем языке воспели ее славу и горе. Это место заслуживает того, чтобы его сделать целью паломничества. Оно для нас вдвойне священно», — такими красивыми словами заканчивает свои этюд о Ронсевальской долине Гастон Пари.

Мы, конечно, не можем утверждать, что гибель Роланда, как она описывается в поэзии, заставляет звучать в нас высокие чувства патриотизма. Для нас разгром французского арьергарда является ни больше, ни меньше как одним из военных случаев, которых в истории можно насчитать целые десятки. Гораздо важнее со всеобщей европейской точки зрения то поэтическое движение, которое породила собой «Песня о Роланде».

Благодаря ей образовался целый цикл сказаний и легенд о Карле и его сподвижниках. В этих сказаниях обрисовываются следующие моменты из истории Карла: древний геройский дух обращается мало-помалу в придворную вежливость, рассказываются отдельные характеристики рыцарей, воспеваются величие Карла, мудрость герцога Баварского, мужество Роланда, его дружба с Оливье, низость и предательство Ганелона и, наконец, общая гибель героев. Попытка привести эти сказания в одно общее целое была сделана в романе Жирарта Омьенского, а кроме того, в большом стихотворении Адене под заглавием «De Berte aus grans píese». Это стихотворение, как и роман Жирарта, написано александрийскими стихами; в нем описываются история матери Карла Великого, гонения, которым она подвергалась, и в заключение восстановление ее прав. Содержание страдает длиннотами, но написано все произведение в старинном духе, наивно и трогательно.

Роман Жирарта Омьенского в первой книге повествует о преследованиях, которые испытал Карл в своем детстве, его бегство в Испанию, где он под чужим именем поступает на службу к сарацинскому королю и совершает первые свои геройские подвиги. Здесь он влюбляется в Галиену, дочь сарацинского короля, и затем после покорения отцовского царства женится на ней. Во второй книге описываются саксонские и славянские войны; в третьей и последней — поход в Испанию и гибель Роланда. Весь этот роман написан на основании старинных героических песен, целым потоком лившихся из уст трубадуров после Ронсевальского погрома. Между прочим, здесь имеется очень поэтический рассказ, относящийся к детству Роланда.

Кроме упомянутых двух произведений, есть еще прозаические сочинения, описывающие жизнь Карла и Роланда на основании старинных сказаний. Из них заслуживают упоминания роман Виана и книга четырех сыновей Эмона. Обе книги описывают битвы Карла с вассалами.

Роман Виана является, однако, лишь отрывком большого стихотворения и, по-видимому, должен был иметь семь частей. В введении рассказывается, как поэт по имени Бертан находит случайно в аббатстве Сен-Дени книгу, в которой описывается происхождение главных франкских фамилий. Первая, самая знаменитая фамилия — короля, вторая — Доона Майнцкого, могущественного, богатого и храброго, но, к сожалению, не особенно преданного: из этой фамилии вышел Ганелон; третья — Гарева Монклэва, из которой выходили великодушные и мудрые герои. Не входя в оценку этого произведения, мы приведем из него несколько выдержек относительно осады Карлом Великим Вианы, или Виенны на Роне. Чтобы читателю было понятно содержание отдельных отрывков, мы сделаем сначала небольшой эскиз этого сказания.

Ренье и Гергард, сыновья Гарена Монклэвского, оказали Карлу Великому существенные рыцарские услуги. Первому он отдает освобожденную Геную, второму обещает освобожденное герцогство Бургундское. Но спустя некоторое время он влюбляется во вдову герцога и предлагает ей свою руку. Герцогиня, успевшая за этот срок влюбиться в Гергарда, просит дать ей время на размышление и призывает его к себе. Гергард находит странным, что женщина зовет мужчину. Она посылает вторично гонцов, но он приказывает передать ей, что раньше двух недель не может приехать; оскорбленная этим отказом, она приглашает Карла, и тот немедленно приезжает. Она отдает ему свою руку, и Карл, чтобы удовлетворить Гергарда, жалует ему крепкий город Виану на Роне. Гергард входит в покой императора, чтобы поблагодарить его и поцеловать у него ноги. Сидевшая рядом с супругом императрица выставляет вперед свою ногу, так что Гергард целует ее туфлю вместо ноги императора. Затем он отправляется в Виану, где женится на вдове прежнего повелителя. Спустя некоторое время к императорскому двору приезжает Эмери, сын Милона Апулийского, племянник Гергарда. Однажды, в отсутствии императора, императрица рассказывает за столом, как она поступила с дядей Эмери, и тот в гневе бросает в нее ножом, однако ранит ее неопасно. Воздержавшись от дальнейшей мести, он отправляется в Виану к своему дяде. Этот последний решает отмстить за себя и объявляет войну императору. Карл отправляется с войском к Виане и осаждает ее в продолжение семи лет. Гергарду помогают его братья Милон Апулийский, Арнольд Боландский и Ренье Генуэзский, последний — вместе со своим сыном Оливье и дочерью Аудэ. В войске Карла находится его племянник Роланд, герцог Баварский. Оливье поймал как-то залетевшего сокола Роланда, и из-за этого между рыцарями происходит первая ссора. Следуют описания отдельных сражений и рыцарских подвигов. Однажды прекрасная Аудэ вместе с другими дамами вышла из города, чтобы посмотреть на битву. Роланд нападает на нее и хочет увести в лагерь, но брат спасает ее. Затем Оливье отправляется в палатку императора с предложениями мира, но император не принимает его условий, после чего Оливье вызывает Роланда на остров, находящийся против Вианы, на поединок; условия поединка таковы: если Роланд будет побежден, то император снимает осаду, если же падет Оливье, то герцог Гергард отдаст Виану и очистит страну. Между Оливье и баронами императора возникает кровавый спор. Вианцы выходят к нему на помощь. Происходит общее сражение. Вианцев теснят; Гергард трубит отступление и схватывает коня Оливье за узду, чтобы тот не остался в сражении, а затем спешит укрыться за стенами города вместе со своим войском.

Уже вианцы вернулись в город, подняли мосты и заперли ворота. Увидев это, Карл от бешенства едва не теряет рассудка и громко кричит: «Доблестное рыцарство, вперед за мной и станем штурмовать крепость! Если кто теперь отстанет, то все, что он имеет во Франции: замок, город или поместье, — все будет сравнено с землей».

При этих словах все двинулись вперед по направлению к крепким стенам. Вианцы же в ответ начали бросать камни, и более сотни юношей прекрасной Франции были сброшены наземь.

— О император, — обратился тогда герцог Найм длиннобородый с речью к Карлу, — если вы хотите взять город силой, город, окруженный крепкими стенами и башнями, насчитывающими несколькими столетий существования, построенный еще язычниками, то вам это не удастся никогда; поэтому пошлите лучше во Францию и позовите сюда плотников, и когда они придут, прикажите им построить какой-нибудь помост, с которого можно было бы напасть на стены.

Карл, услышав такие слова, глубоко опечалился. Но герцог с раскрасневшимся лицом продолжал:

— О император Карл, не скрою я от вас, глупо и неразумно поступаете вы, если думаете, что можно штурмом взять крепость, построенную язычниками! Всю жизнь простоите вы здесь и все-таки ничего не добьетесь. Прикажите прислать из Франции ремесленников, и тогда старые стены падут.

Карл слушает его речь и еще больше распаляется гневом.

— Monjoie! — восклицает он. — Чего же вы медлите, мои доблестные рыцари?

Снова начинается штурм крепости еще с большею яростью. В это время на стене города показывается прекрасная Аудэ. Она одета в богатый плащ, вышитый золотом; ее голубые глаза блестят, а на лице горит юный румянец. Она выходит на крепкую стену. Увидев общее смятение, она берет камень и сбрасывает его со стены; тот попадает в шлем гасконца и, раздробив железо, едва не убивает его до смерти. Роланд, увидев девушку, окидывает ее смелыми взорами и громко восклицает:

— Клянусь Сыном Девы Марии, с этой стороны город никогда не будет взят, так как против дам я никогда не бьюсь!

Немного спустя он обращается уже прямо к ней:

— Кто вы, прекрасная дама? Не оскорбляйтесь лишь моим вопросом, потому что я ничего дурного не держу в мыслях!

— Сударь, — отвечает она, — не скрою от вас, кто я такая. Воспитавшие меня называют меня Аудэ — я дочь Ренье, который правит Генуей, сестра Оливье, племянница Гергарда, могущественного повелителя Вианы. Мой род велик, благороден. До сегодняшнего дня еще никто не владел мною и не будет владеть, пока я нахожусь под защитою Оливье и Гергарда.

— Очень жаль, — заметил на это про себя Роланд, — что ты не находишься в моей палатке, но, впрочем, это еще может случиться после битвы, на которую вызвал меня Оливье Генуэзец.

Но умная прекрасная Аудэ заговорила вновь:

— Господин рыцарь, теперь вы знаете все обо мне, так скажите же мне в свою очередь, кто вы сами и откуда ведете свой род! Вам очень идет и щит с крепкими ремнями, и меч, который висит у вашего бедра, и копье, на котором развевается знамя; хорош также и ваш конь, быстрый, как стрела. Вы сильно теснили сегодня наши войско, и, по всем видимостям, вы доблестный рыцарь. И когда вы мне скажете, кто вы такой, тогда я поверю, что ваша неприятельница действительно очень красива.

Услышав эти слова, рыцарь рассмеялся и проговорил:

— Да, вы говорите правду, во всем христианском мире нет вам подобной.

Затем Роланд открыл ей свое происхождение, если не совершенно, то во всяком случае правдиво.

— Прекрасная дева, — проговорил он, — друзья зовут меня Роландом.

Это обрадовало Аудэ.

— Так, значит, вы тот рыцарь, который должен будет выступить на единоборство с моим братом. Вы, вероятно, не знаете, как отважен Оливье. Поистине говорю вам, меня это очень огорчает, потому что охотно приняла бы вас в число своих друзей, так как знаю, как верно служите вы Карлу. Ведь если бы я не избегла вас вчера, то вряд ли бы мне пришлось снова увидеть отчизну.

Услышав это, Роланд ответил:

— Прошу вас, не насмехайтесь надо мной!..

В это время император обратился к графу Берри:

— Господин Ланберт, сообщите мне, пожалуйста, точные сведения, кто эта дама, которая стоит там, на стене, и разговаривает с Роландом.

— Клянусь честью, — ответил Ланберт, — это прекрасная Аудэ, дочь Ренье Генуэзского. Ломбардский герцог собирается жениться на ней и увезти к себе в Руэн.

— Ну, этому не бывать, — воскликнул император, — так как Роланд сам, кажется, метит на нее. Прежде чем ему удастся увезти ее, сто рыцарей, закованных в железо, распрощаются со своей жизнью.

Так говорил Карл, а Роланд в это время отошел от Аудэ. Император заметил его и поманил его к себе.

— Скажи, племянник, — проговорил он, — что ты думаешь насчет прекрасной девушки, с которой ты только что разговаривал? Если она чем-нибудь разгневала тебя, то прошу простить ее.

При этих словах вся кровь прилила к лицу Роланда — ему стало стыдно за дядю.

— Она тебя задержала слишком долго, — продолжал император. — Пока ты с ней разговаривал, из города вышел Оливье и с ним сто рыцарей и напали на твое войско. Наших двадцать человек сложили свои головы, а многие другие попались в плен. Аудэ, по всей вероятности, знала об этом и нарочно задерживала и насмехалась над тобой.

Услышав это, Роланд воспылал страшным гневом, но в это время Карл опять обратился к нему с дружескими словами:

— Ну, не сердись так сильно, дорогой племянник: из любви к этой красавице мы можем снять осаду и вернуться к домашнему очагу.

— Как вам будет угодно повелеть, — ответил Роланд.

Раздался звук трубы, и войско повернуло обратно.

Ночью императору приснился сон, будто его ястреб вступил в жестокий бой с соколами, залетевшими из города, и как после долгой борьбы птицы помирились. Мудрец предсказал, что этот сон относится к предстоящему поединку юношей. Рано поутру Оливье вооружился. Старый еврей Иоахим подарил ему хорошее вооружение и между прочим натыльник, который надевал еще Эней. Оружие, кроме того, благословил епископ. Оливье выезжает, несмотря на отговаривания Гергарда, и, достигнув острова, три раза трубит в рог. Роланд сильно радуется, заслышав звук трубы, опоясывается мечом Дурандалем и, не отвечая на просьбы Карла остаться дома, быстро уезжает.

Роланд сел на драгоценного коня, надел на шею щит и взял в руку крепкое копье, к которому пятью гвоздями было прибито маленькое знамя. Он быстро промчался мимо палаток, переправился вплавь через реку и очутился на острове, где поджидал его Оливье отважный. Герцог Роланд направил на него коня, а тот поскакал ему навстречу, прикрывая щитом свое лицо, так как мужество Роланда ему было хорошо известно. Приблизившись к Оливье, Роланд воскликнул:

— Кто вы такой, рыцарь? Отвечайте! Свободный аллеман, баварец, фламандец, норманн или кто-нибудь другой?

— Как, Роланд, вы больше уж меня не узнаете? — возразил Оливье. — Я сын храброго Ренье, повелителя Генуи, и мой дядя Гергард — храбрый вождь, мой кузен Эмери — мужественный юноша, у которого вчера вы отбили лошадь; чтобы отмстить за моего кузена, я и пришел сюда. Мне очень памятен тот день, когда я чуть было не лишился своей сестры и только благодаря своему мечу спас ее от вашей власти. Тогда вам пришлось сильно пришпоривать коня, чтобы доскакать до своего дома. Но это говорю я, не желая пристыдить вас, наоборот, ради заключения мира, я готов хоть сейчас отдать за вас свою сестру.

— Что за болтовню приходится мне слышать! — воскликнул Роланд. — Когда тебя я приведу как пленного в свою палатку, то, если захочу, возьму тогда и твою сестру.

— Ну нет, — ответил Оливье, — этому не бывать, пока я буду жив.

Оливье вначале был полон самых рыцарских чувств, но, услыхав высокомерную речь Роланда, глубоко оскорбился.

— Роланд, в вас говорит пустое тщеславие, — промолвил он. — Вы слишком заносчивы, если надеетесь покорить меня и моего дядю Гергарда. Не будет вашим он вассалом никогда, в этом я вас уверяю.

— Ты заблуждаешься, — ответил ему Роланд, — и вся твоя брань на меня нисколько не действует. Коли Бог поможет мне, то твоя голова еще до вечерни будет отделена от туловища при помощи моего Дуранд аля.

— Ну, этого я не позволю сделать над собой, — возразил Оливье, — так как моя смерть может принести несчастье дяде Гергарду.

Таких двух рыцарей еще никто никогда не видал. Племянник императора обратился к сыну Ренье со следующей речью:

— Вассал, останови поток твоей речи. Я пришел сюда, чтобы биться за твердый город Виану, и если ты храбр, то докажи теперь это.

В ответ на это Оливье возразил:

— Роланд, благородный рыцарь и храбрый герой, прошу вас, ради Бога оставим ссору и заживем в дружбе. Я отдам за вас свою сестру, красавицу Аудэ, вы будете повелевать Вианой, на что охотно согласится дядя мой Гергард, а я же буду вашим вечным спутником и всегда стану сражаться рядом с вами.

— Не говори мне больше о мире, — перебил его Роланд. — Когда я убью тебя, то Виана и Аудэ и так будут принадлежать мне.

— Нет, господин Роланд, — сказал Оливье, — то, что вы говорите, никогда не случится. Лучше согласитесь на то, что я предлагаю вам из любви: примите мир и станем друзьями. Ради этого я даже отказываюсь от чести нанести вам рану и победить вас. В конце концов все-таки вследствие такого поступка на меня и на мой весь род ляжет несмываемое пятно позора. Король и дядя мой никогда не помирятся между собой, и все время у них будут возникать ссоры и раздоры. А если вы сделаете то, о чем я вас прошу, дядя мой и я будем навсегда вашими покорными вассалами.

— Довольно, — вскричал Роланд, — ты не перехитришь меня! Мне нужно или убить тебя, или взять в плен и привести к моему дяде Карлу. У него в палатке ты пробудешь до тех пор, пока тебя не вышлют из этой страны. А вслед за тем я получу Аудэ вместе с городом Вианой, из которого будет изгнан твой дядя Гергард.

— Это все пустые выдумки, — ответил Оливье. — Я буду дураком, если стану продолжать упрашивать тебя о мире. Помоги же мне Бог! Теперь, Роланд, берегитесь, я больше уж не стану щадить вас.

С этими словами оба рыцаря пришпорили своих коней и разъехались в разные стороны, и при повороте потрясали копьями и прикрылись щитами. Затем они поскакали друг другу навстречу.

Все видевшие этих рыцарей и наблюдавшие, как они ловко управляли своими конями, клялись, что никогда не приходилось им видеть более прекрасных рыцарей. Оба противника нанесли друг другу могучие удары, от которых разлетелись в куски их щиты и сломались копья, и только крепкие латы остались невредимы. От этого толчка сильные кони упали на передние колена, но оба рыцаря сейчас же подняли их и, разъехавшись снова, как два сокола, бросились друг на друга.

Роланд, сидя на гасконском коне, обнажил свой крепкий Дурандаль и ударил им по шлему Оливье, но удар, нанесенный с громадной силой, скользнул по шлему, и меч рассек седло, разрубил пополам великолепного арагонского коня, на котором сидел Оливье, и сам рыцарь очутился на земле.

— Monjoie! — воскликнул Роланд. — Еще сегодня будет разрушена Виана, в которой прятался твой Гергард-предатель; еще сегодня ему придется понести наказанье — он будет повешен, как последний вор.

Но в это время Оливье обнажает свой меч и, как разъяренный лев, бросается вперед. На городской же башне стоит озабоченный Гергард с крепко сжатыми устами — ни за какие сокровища он не проронил бы теперь ни одного слова, но тут не выдержал он и воскликнул:

— Всемогущий Боже, пославший Сына Своего ради нашего спасения, спаси для Твоей славы моего рыцаря, которому в настоящий момент угрожает Роланд. Потеря такая была бы слишком сильна для меня.

Прекрасная Аудэ тоже стоит у своего окна и плачет, опершись на локоть. Когда она увидела, что брат ее упал с коня на зеленую траву, от горя у нее едва не разорвалось сердце. Тотчас же она спустилась к себе в часовню и там распростерлась ниц перед иконой Божией Матери, прося Ее в горячей молитве помирить рыцарей, так как они оба дороги ей.

Но оставим деву и вернемся к Роланду и его противнику, отважному Оливье, который сражается стоя на земле. Он поднимает свой меч с золотой рукоятью и ударяет им по шлему Роланда с такой силой, что сбивает с него драгоценные каменья и перья. Но меч соскальзывает и падает на переднюю часть лошади и рассекает пополам гасконского скакуна рыцаря, причем вместе с конем валится на землю и Роланд. Оливье ликует, видя своего врага спешившимся, и за эту победу он не взял бы в дар Орлеан вместе с епископством Реймским.

Если бы вы сами присутствовали на острове, где происходил поединок, то вы сами бы признались, что никогда не видали двух более достойных и более отважных героев. Они ловко и сильно наносят друг другу удары мечами, проворно защищаются щитами, от их ударов летят такие искры, что вся полянка освещается точно молниями. Такой ожесточенной борьбы еще не видал никогда ни один человек и никогда, наверное, больше не увидит.

Герцог Гергард продолжает смотреть на бой со стены города, рядом с ним стоят Арнольд Боландский и Эмери, отважный рыцарь. Ренье Генуэзский начинает жаловаться на судьбу, которая подвергает такой опасности его сына.

— Святая Мария, — говорил он, рыдая, — возьми под свое покровительство моего сына и не дай ему погибнуть в этом бою!

И Карл Великий тоже с своей стороны молит Пресвятую Деву:

— Святая Мария, сохрани мне Роланда — он наследует мою корону!

А на острове между тем происходит битва, и каждый из бойцов, не щадя своих сил, наносит противнику удар за ударом, превосходя яростью диких зверей. Ни один из них не хочет ни в чем уступить друг другу. Сверкающие мечи бьют по шлемам, по щитам и разрубают золотые звенья, точно шелковые нити. От силы удара брызжут вокруг искры; они так разгорячились, что все их желание состоит лишь в том, чтобы покончить друг с другом. Уже разбиты были панцири и щиты, и если бы не воля Бога, оба они уже давно бы пали мертвыми.

На городской стене стояла благородная дама Габорг и, ломая руки, громко жаловалась:

— О Виана, лучше бы тебя поглотил огонь и испепелил все твои строения вместо того, чтобы из-за тебя бились таких два рыцаря! Коли умрет один из них, мы знаем наперед, что армия Франции опустошит всю эту страну.

Аудэ же после короткого раздумья обратилась со следующей речью к знаменитому Арнольду Боландскому:

— Скажите, дядя, как бы нам без позора помирить тех двух благородных рыцарей?

— Ничем не могу помочь, — ответил храбрый муж. — Этот поединок решили устроить император Карл и дядя твой Гергард.

Оба рыцаря все еще продолжали битву, стоя на земле, так как мы уже сказали, что лошади их были разрублены. Но, наконец, Роланд заговорил:

— Клянусь честью, господин Оливье, еще ни разу не встречал я в жизни такого доблестного рыцаря, как вы. Но раз мы уже встретились с вами в открытом поле, то будем продолжать битву, пока один из нас не будет побежден или убит! И пусть никто не смеет вмешиваться в нашу битву. Отсюда вижу я, как две дамы, стоя на стене, ломают себе руки и, по-видимому, скорбят за вас.

— Вы правы, — ответил ему Оливье, — это дама Габорг и моя сестра Аудэ, которые печалятся за мою участь. Если Бог поможет мне уйти отсюда живым, то завтра же я сообщу ей, что только вы достойны быть ее мужем, или же она должна поступить в монастырь.

И вот на миг оба бойца разошлись, чтобы сделать передышку. Роланд немало нанес сегодня ударов своим Дурандалем, который так верно послужил ему впоследствии во время битвы при Ронсевальской долине. Когда они снова сошлись грудь с грудью, Оливье поднял свой меч и нанес Роланду могучий удар, но тот успел загородиться щитом, и меч, глубоко врезавшись в выпуклую поверхность щита, сломался у самого эфеса. Оливье отбросил обломок в реку, и тотчас же всем стало известно, что Оливье сломал свой меч. Услышав это, Аудэ упала без чувств на землю, но затем, поднявшись, обратилась с молитвой к небесам. И сам король, когда ему доложили об этой грустной вести, заплакал тихо, прикрыв лицо дорогой мантией.

Когда Оливье увидел, что все его оружие изломано, а верный конь разрублен пополам, то он пришел в великий гнев. Оглядываясь по сторонам и не находя нигде ни запасного оружия, ни места, куда он мог бы укрыться, Оливье от горя и досады едва не сошел с ума. И он уже решил принять честную смерть, лишь бы не спасаться от врага бегством, и с этим намерением кинулся с кулаками на Роланда. Но Роланд понял его намерение и, не желая пользоваться своими преимуществами, проговорил:

— Как вы храбры, господин Оливье, сломали свой меч и щит, тогда как у меня в руках меч, который никогда не может сломаться. Я племянник императора Франции, и если бы я теперь вас ранил или убил, то покрыл бы себя несмываемым позором за то, что напал на безоружного. Ступайте же скорей за мечом и захватите также бутылку вина или кларета, так как мне очень хочется пить.

Оливье, услышав эту речь, поблагодарил его.

— Господин Роланд, я вам очень признателен. Если вы немного отдохнете здесь, то я схожу и переговорю с перевозчиком, который привез меня сюда, чтобы он принес мне новое вооружение.

— Как вам будет угодно, — ответил Роланд.

После этого Оливье поспешил к берегу и стал звать перевозчика, и когда тот подъехал, он ему сказал:

— Слушай внимательно меня! Иди скорей в Виану и там скажи моему дяде, что у меня сломался меч и чтобы он сейчас же прислал мне новый, а я за это уж постараюсь с Божьей помощью одержать победу и выручить его из беды. Пусть он также пришлет бутылку вина или кларета, так как Роланду очень хочется пить.

— Все будет, сударь, исполнено, как вы приказываете, — ответил перевозчик и вскочил в свое судно.

Он живо переправился на другой берег и бегом отправился по направлению к Виане, как приказывал ему Оливье, которого он сам хотел выручить из беды. Войдя во дворец, он прямо обратился к герцогу:

— Ради Бога, — проговорил он, — господин Оливье приказал передать вам, сударь, чтобы вы помогли ему в его беде, так как у него сломался меч. Пошлите же ему другой как можно скорей и вместе с тем бутылку вина или кларета, так как Роланд, племянник императора, очень хочет пить.

— Все будет сделано, — ответил Гергард и немало дивился на геройство и великодушие племянника короля.

Герцог не замедлил ответить мужественному перевозчику.

— Друг, — сказал он, — спаси тебя Господь от беды! Неси скорей помощь отважному Оливье! Вот ключ, спустись в погреб и выбери вина, какого хочешь; возьми также и эти два меча: один принадлежит мне, другой — Ренье, отцу Оливье.

— Охотно исполню ваше повеление, — ответил посланец.

Весь этот разговор подслушал Иоахим, еврей, снабдивший Оливье оружием, и, боясь, как бы ему не попасть в ответ, поспешил обратно в свой дом, где отыскал другой чудесный меч, хранившийся у него сотни лет и принадлежавший знаменитому рыцарю Клозаманту, который потерял его в лесу близ Рима в той страшной битве, когда его умертвил Мокон Вальфондейский. Рыцарь упал с разрубленной головой, а меч вывалился у него из ножен и затерялся в густой траве. Спустя долгое время его нашли во время сенокоса крестьяне из окрестной деревни и отнесли его папе римскому. Тот обратил внимание на его богатую отделку и, кроме того, из надписи, вырезанной на нем, узнал, что называется меч Альтеклэр и что он изготовлен в Риме, а сковал его известный мастер Монификан. Папа приказал очистить его и приложить к другим своим сокровищам. Пипин Французский получил его в дар, когда короновался в Риме. Бевонский герцог отдал его в виде платы, от герцога впоследствии получил его Иоахим. С тех пор о мече никто больше ничего не слышал до того дня, пока еврей не узнал, что данное им Оливье оружие все сломалось.

Этот добрый еврей передал блестящий стальной меч герцогу Гергарду, а вместе с ним вино и золотой кубок. Сейчас же был снаряжен паж, который и повез все эти вещи на берег, где его уже ждал бравый перевозчик. Граф Оливье вышел ему навстречу, взял меч и, налив вино в золотой кубок, подал его Роланду, который так хотел утолить жажду. Паж, видя, что благородный рыцарь Роланд закинул назад голову, захотел изменнически помочь своему господину и обнажил меч, готовясь нанести удар. Заметив то, Оливье бросился на пажа и нанес ему такой жестокий удар кулаком, от которого тот как подкошенный свалился на землю.

— Собачий сын, — воскликнул Оливье, — ты этим поступком лишился всей моей любви! Завтра же чтобы тебя не было у меня во дворце: иди куда хочешь и ищи себе приют у других господ.

Когда Роланд утолил свою жажду, он обратился к Оливье:

— Оставим разговор об этом негодяе. Если бы я был убит, вся Франция очутилась бы в нужде и все бароны с королем во главе пожалели бы обо мне. Беритесь же за оружие, еще сегодня должен Гергард затрепетать при нашем входе в город.

— Пустую болтовню опять приходится мне слышать, — ответил Оливье. — Во всем я полагаюсь на Бога да на свое оружие, с помощью которого надеюсь отстоять интересы дяди.

Оба рыцаря схватились за мечи, и Роланд, взмахнув Дурандалем, ударил в шлем своего противника и рассек его до нижнего ободка, но Бог не допустил погибнуть герою, и меч, соскользнув налево, ударился об щит, разбил его и врезался глубоко в землю. Вся кровь вскипела в сердце Оливье.

— Да спасет меня Бог! — воскликнул он. — Я вижу по удару, что это далеко не шутка!

Он замахнулся Альтеклэром и нанес в свою очередь удар Роланду в шлем. Шлем разбился, но меч, соскользнув налево, попал в щит и, расщепив его, врезался в землю. Не встать бы Роланду от этого удара, если бы его не защитил Господь.

— Ого, — сказал Роланд, — я вижу, ты не жалеешь своих ударов.

Снова оба стали наносить друг другу такие удары, каких еще из смертных никто не видал. Рыцари, как два леопарда, бросались друг на друга, но никто не уступал своему врагу ни на волос. Аудэ наблюдала за битвой с большим страхом и не переставала молиться за обоих благородных героев. Их бой привел в трепет даже самых храбрых рыцарей. Вот Оливье опять поднял свой меч и нанес удар в лицо своему противнику. Меч срезал кусок забрала и раскромсал на груди у Роланда до сорока шести железных звеньев. От этого удара герцог Роланд пришел еще в большую ярость и, схватив в обе руки Дурандаль, нанес могучий удар по шлему Оливье. Силен был удар: шлем раскололся у Оливье, и больше ста звеньев разорвалось на панцире; из левой руки Оливье обильно потекла кровь, и он упал на одно колено. Но через минуту герой, призвав на помощь Бога, еще с большей яростью стал продолжать борьбу.

— Скажите мне, Роланд, что это за меч, которым вы наносите такие могучие удары? — спросил Оливье.

— Сударь, — отвечал Роланд, — этот меч мой, и называется он Дурандаль, и им-то я думаю наказать вас, а также и герцога Гергарда, который послал вас на этот поединок.

— Ну, в этом вы ошибетесь, — возразил Оливье, — и если Бог сохранит мое вооружение, то я вам докажу противное.

Снова схватил Оливье свой меч и ударил им по шлему Роланда, а затем по стальному нагруднику, от которого отбил целый кусок.

— Твой клинок рубит великолепно, — воскликнул Роланд, — и ты сам, юноша, бьешься прекрасно!

В то время как на острове стоят два храбрых соперника и наносят друг другу могучие удары, герцог Гергард находится на городской стене и молит Бога в следующих выражениях:

— Помоги тебе Господь, Оливье, в этот трудный день! Если ты покоришь сегодня храброго Роланда, то никогда потом император Карл не станет притеснять нас.

В то же время император Карл преклонил колени в своей палатке и молил Создателя, чтобы Он сохранил его племянника Роланда.

На лужайке же все еще продолжали сражаться два бойца. В войске Карла собрались сто рыцарей и, потихоньку вооружившись, собрались ехать на помощь Роланду; но когда про то узнал Карл, он приказал сейчас же вернуть их обратно и наблюдать издали за ходом битвы.

А рыцари все продолжали биться, и искры сыпались от их стальных клинков. Вдруг Роланду пришла мысль испытать благородство Оливье.

— Оливье, — сказал Роланд, — я чувствую себя больным, и мне необходимо немного отдохнуть.

— Очень жаль, — ответил Оливье, — мне было бы приятнее сразить тебя мечом, но если тебе нездоровится, то поди и отдохни под деревом. Я же помахаю над тобой зеленой веткой, чтобы доставить тебе прохладу, пока ты будешь отдыхать.

Услышав эти слова, Роланд сильно удивился и громко закричал:

— Неужели вы думаете, что я говорю вам правду, господин Оливье? Я сказал все это лишь для того, чтоб испытать вас, на самом же деле я могу сражаться четыре дня без пищи и питья.

— И я также, — ответил Оливье. — Итак, начнем снова бой.

— Согласен, — воскликнул Роланд, — будем биться до завтрашнего вечера!

Снова загорелась жаркая битва, однако оба героя до того утомились, что не знали даже, как будут продолжать дальнейшее сражение.

— Оливье, — обратился к рыцарю Роланд, — такого могучего противника я еще не встречал; никто так долго не мог бы сражаться со мной.

— Роланд, — ответил ему Оливье, — пока Господь не оставит меня Своей помощью, до тех пор ни один человек на свете не может причинить мне вред.

Долго бы еще продолжалось их сражение, если бы Бог не решил прекратить эту смертельную борьбу. В самый разгар их битвы, когда их ярость достигла апогея, между ними вдруг спустилось облако и разделило их непроницаемой стеной; через минуту из облака вышел ангел и, обратившись к обоим рыцарям, сказал:

— Благородные рыцари, вы слава и гордость своей страны, но ваш поединок продолжается слишком долго. Итак, стерегитесь от дальнейшей ссоры, так как Бог запрещает вам это, и я сообщаю вам Его волю. Если же вы хотите испытать вашу храбрость, то идите в Испанию и там сразитесь с язычниками за христианскую веру.

В ужасе стояли оба рыцаря, услышав это повеление Бога; ангел же продолжал:

— Не устрашайтесь, так как Бог хочет лишь прекратить ваш смертельный бой. Идите в Испанию против короля Марсилия, правящего сарацинами, и этим вы заслужите себе вечную славу.

Когда ангел скрылся, рыцари обратились с молитвой к Богу, а затем Роланд проговорил:

— Оливье, друг мой, я люблю вас, как никто на свете. С этих пор не будет замка, ни клочка земли, которого бы я ни поделил с тобою братски. Теперь, если тебе это будет приятно, я возьму за себя Аудэ. Не дальше как через четыре дня император заключит с вами мир, а если он не согласится, то я перейду на вашу сторону, и тогда ему никогда не добиться победы.

Оливье с радостью выслушал эти слова и, подняв в небу руки, проговорил:

— Всесильный Боже, благодарю Тебя за Твою милость! Поверьте мне, Роланд, я люблю вас больше всего на свете. С готовностью отдам за вас свою сестру, лишь бы только состоялся мир у нас с Карлом. Теперь же снимите ваш шлем, и облобызаем друг друга.

Оба рыцаря обнажили головы и с радостью поцеловались в знак дружбы. Затем они сели на зеленую траву и повели братскую беседу.

Далее следует описание возвращения Роланда к императору. Он советует Карлу заключить мир с Гергардом, и когда тот отказывается, клянется никогда больше не опоясать бедра мечом. Карл отправляется на охоту и отбивается от своей свиты. Герцог Гергард и некоторые другие рыцари узнают об этом случае и подземным ходом пробираются в лес, где нападают на Карла. Эмери предлагает убить его. Гергард же и другие падают перед императором на колени и просят о мире. Император соглашается и уходит вместе с ними опять-таки подземным ходом в город, где и проводит всю ночь. Аудэ, которая ему очень понравилась, он просит отдать за своего племянника Роланда. Наутро Карл и Гергард в сопровождении двух тысяч всадников выезжают из города в богатых одеждах, но без оружия. С радостными кликами приближаются они к лагерю. Франки, все еще отыскивающие императора, предполагают, что вианцы воспользовались их замешательством и хотят атаковать их. В полном вооружении едут они им навстречу. Карл улыбается, выезжает вперед и объявляет о мире. В день святого Морица Аудэ и Роланд обручаются. В тот же самый день приходит известие о вторжении во Францию сарацинов. Карл поручает Гергарду и его брату охранять в его отсутствие королевство, а сам отправляется в поход; Роланд дает Аудэ свое кольцо, а она же в обмен — белое знамя. Но свадьбе мешает Ронсевальская битва.

Много других легенд и песен сохранилось у романских народов о Роланде, но перечислять их мы не будем, чтобы не утомлять внимания читателя. Можно с уверенностью сказать, что Роланд был одним из самых популярных героев Средневековья и послужил для многих поэтов сюжетом для рыцарских романов, из которых «Неистовый Роланд» Ариоста и «Влюбленный Роланд» Боярдо не забыты еще и до сих пор.

ЛЕГЕНДА О ГРААЛЕ

Драгоценный агат, могуществом которого Феникс возрождается из своего пепла, выпал из короны Люцифера, когда его свергли с небес. С тех пор этот камень носился в пространстве, пока не сошел на землю Христос. Вместе с ним упал на землю и агат, из которого был приготовлен сосуд, попавший в собственность Иосифа Аримафейского. Больной, взглянувши на этот сосуд, не может умереть в ту же неделю. Более частое созерцание Грааля дает возможность дожить до двухсот лет и при этом никогда не поседеть. Из этого сосуда Христос предлагал вино на Тайной вечери, и в него же Иосиф собрал кровь, которая текла из раны Спасителя, когда Ему прободали бок. По звездам было прочитало, что Граалем будет владеть свыше предназначенный для того род.

Род этот произошел из королевской фамилии Сенобор из Каппадокии. Три сына Сенобора последовали за королем Веспасианом после покорения Иерусалима римлянами. За одного, Берилла, император впоследствии выдает свою дочь и награждает его Францией, двум другим он дарит Анжу и Корнваллис. Все втроем они энергично распространяют христианство. Берилл поражает галицийских язычников. Еще энергичнее действует его наследник Титуризон, женатый на Елизабеле Арагонской. Чтобы получить наследника, они молят Бога, совершают паломничества к Святому Гробу и приносят в дар золотой образ. Молитва их услышана, у них рождается ребенок. Ангел извещает их, что он с юности будет поборником веры.

Юный королевский наследник радует не только королевскую семью, но и всякого, кто приближается к Титурелю, как звали мальчика. Многие женщины засматриваются на него, но юноша не мечтает ни о чем другом, как лишь бы сразиться с язычниками. Он отправляется с отцом в поход против сарацинов, укрепившихся в Оверне и Наварре. Они налетают на язычников, подобно двум соколам, и гонят их далеко на восток. Так живет он до пятнадцатого года; в это время ангел извещает, что Титурель за свою добродетель избран хранителем Грааля; юноша прощается с родителями, которые в слезах благодарят Бога. Ведомый пением ангела, Титурель приходит в густой лес, разросшийся на шестьдесят миль кругом. Посреди леса возвышается гора, которую никто не может найти без помощи ангела; гора эта называется Монсальвач. Здесь на горе Титуреля ожидает его будущее войско. Над ним поднимается священный Грааль, поддерживаемый невидимыми ангелами. Все, что нужно для поддержания жизни, войско получает из Грааля, в котором находятся в обильном количестве всякие яства. Земля в этом месте богата золотом и драгоценными каменьями. Титурель становится одним из самых богатых королей. Он строит на Монсальваче крепкий замок и из него предпринимает набеги на язычников, живущих в чаще лесов. Грааль все еще продолжает витать в воздухе, так как тот, который прикоснется к нему, еще не родился; тогда король решает построить для него замок, превосходящий всех по красоте и величию. Он строит его из драгоценного камня и чистого золота, а дерево употребляется только алоэ. Весь материал, нужный для постройки, доставляет опять-таки Грааль.

Скала горы состоит из чистого оникса. Титурель приказывает очистить и отшлифовать ее, так что она начинает блестеть, как месяц. В одно прекрасное утро он находит на ней план будущего строения.

Храм имеет круглую форму с семидесятью двумя хорами, из которых каждый имеет восемь углов. Внутри и снаружи посреди блестящего золота светятся драгоценные каменья. На каждом из двух хоров возвышается купол; они образуют из себя венок и имеют восьмиугольные окна; посредине возвышается купол в два раза больше других. На верхушке каждого купола блестят рубины, а на них кристальные кресты, а на каждом кресте по золотому орлу, так что издали можно подумать, что орлы летят по воздуху. На среднем куполе был укреплен большой карбункул, который сиял путеводной звездой заблудившимся ночью рыцарям Грааля. Два колокола из чистого золота призывали к храму, к совету, к столу и к битве. На наружной стороне замка были вырыты рвы для защиты от нападения врагов. Трое ворот вели во внутренность храма; перед каждыми из них были посажены красивые деревья. Внутри храма купол был выкрашен голубой краской и усеян рубинами и карбункулами, которые, подобно звездам, сияли даже во время ночи. Между ними при помощи скрытого механизма свершали свой путь золотое солнце и серебряный месяц. Стены состояли из смарагда, на котором были укреплены золотые деревья и такие же птицы. Своды были перевиты виноградными гроздьями, свешивавшимися вниз. Эти гроздья, розы и лилии были сделаны из чистого золота. Когда поднимался ветер, листья начинали трепетать и издавать звон, точно тысячи соколов взлетели на воздух и звенели оттуда своими колокольчиками. На гроздьях качались фигуры ангелов. На окнах и на стенах были нарисованы изображения святых, пророков и апостолов. Каждое местечко в храме было разукрашено. Стекла были цветные, так что солнечный луч, проникая внутрь храма, окрашивался в разные цвета. Золотые люстры с горящими свечами спускались вниз, с купола над люстрами витал ангел, точно желая унести все свечи наверх. На кафедрах и на стенах тоже были изваяния ангелов, несущих свечи. Ангел же при помощи деревянных труб издавал звуки, подавая знак к пению. Один из больших хоров был посвящен Св. Духу, патрону храма, другой — Божией Матери, третий — Св. Иоанну, остальные — апостолам. Перед каждым хором две золотых двери, внутри великолепный алтарь, на котором горят бальзамические огни. В середине храма стоит драгоценная модель постройки — здесь должен храниться Грааль, когда он опустится. Вся постройка окончена в тридцать лет. Епископ освящает Храм и алтарь, после чего ангел помещает Грааль в приготовленное для него место. Раз в месяц с неба слетает ослепительно белый голубь и кладет на Грааль белую облатку, которая сообщает сосуду его чудесную силу.

После окончания постройки Титурель прожил еще четыреста лет, но по виду ему нельзя было дать больше сорока. В это время на Граале появилась надпись, что Титурелю разрешается взять в жены чистую девственницу, дочь испанского короля Ришуду. За все время работы Титурель не успел даже посвятиться в рыцари, и только во время венчания его благословляют мечом. Из свиты Ришуды он выбирает двести рыцарей, с которыми продолжает служить Граалю. Из их брака происходит ангелоподобное потомство. Сыновья королей приезжают, чтобы предложить руку дочерям Титуреля. На Граале между тем постоянно находят имена юношей и девушек, избранных для служения священному сосуду. Богатые и бедные радуются, если требуют их сына или дочь туда, где ожидает их небесная награда. Юноши вырастают там и вступают в рыцарское братство темплиеров. Со щитом, на котором изображен белый голубь, служащий символом Грааля, разъезжают эти рыцари и поражают каждого, кто осмеливается вступить в лесную чащу. Девушки же вступают в свиту чистой Иренаизы, внучки Титуреля, которой первой из смертных разрешено было прикоснуться к Граалю. С золотой короной в волнистых пышных волосах, блистая красотой, как ясный день, идет она в сопровождении многочисленных дев к священному сосуду и переносит его в королевский зал, где он расточает земные дары.

Посреди всего этого великолепия неожиданно на темплиеров сваливается несчастье. Когда Титурель вследствие дряхлости уже не мог предводительствовать рыцарями, он передал корону своему сыну Фримутелю, который вскоре, однако, был сражен насмерть вражеской рукой. Тогда его место занял перворожденный Амфортас. На Граале каждый раз появлялась надпись, извещавшая, кто должен быть королем. Оба брата, Амфортас и Треврезент, славились красотой и рыцарским мужеством. Последний даже заслужил название быстрого, потому что догонял и ловил руками любую дичь. Однако оба в то же время были слишком преданы мирской суете. Тот же, кто хочет служить Граалю, должен отказаться от женских ласк. Лишь один король имеет право жениться, как было написано на Граале, все другие же лишь в том случае, если Грааль изберет их повелителем страны, оставшейся без короля. Братья, однако, не обращали никакого внимания на это запрещение. Треврезент тайным образом отправляется странствовать, и брат сам помогает ему, снабжая его оружием и свитою. Тот ездит по трем частям земли, выступает на турнирах и бьется с язычниками и с христианами во славу своей дамы. Король Амфортас служит своей возлюбленной гораздо больше, чем Граалю. Он пылает страстью к Оргелузии Логруаской, супруге герцога Зидегаста, обладающей такой блестящей красотой, что в ее присутствии даже ночью бывает светло; хотя любовь его безнадежна, он тем не менее ломает за нее копья и пробивает щиты; между тем герцог, супруг Оргелузии, вместе с тремя своими рыцарями погибает в бою с гордым королем Грамофланцем, который всегда сражается с несколькими сразу. После того убийца предлагает вдове руку и сердце, чтобы воспользоваться короной и владениями умершего, но Оргелузия обещает отдать свою руку лишь тому, кто отомстит за ее мужа. Таким образом, немало людей находят свою погибель от руки Грамофланца. Не является лишь один Амфортас, которого покарал Грааль за его прегрешения. Какой-то язычник ранил его отравленным копьем. Бледный и бессильный, он возвращается домой со сломанным копьем в теле. Врач вынимает конец острия из тела, но от яда спасти короля не может. Тогда придворные несут его к Граалю, но этим не уменьшают его страданий, а лишь не дают умереть. Никакое сродство из указанных в медицинских книгах не возвращает ему здоровья. Рану пробовали исцелять водой из четырех источников рая, кровью верного пеликана, сердцем единорога, карбункулом, находящимся под его рогом, растениями, выросшими на земле, орошенной кровью дракона, северными ароматными маслами, дымом от горящего дерева алоэ, но ничто не помогало, и каждую четверть месяца боль возобновляется с новой силой. Только копье само, вложенное в рану, дает некоторое облегчение. Больной не может ни сидеть, ни ходить, ни ездить, ни лежать: он отдыхает, прислонясь к стене. Иногда его носят на берег ближайшего озера; такие дни он называл днем подножного корма. Там он прислонялся к кораблю и подолгу стоял неподвижно, точно ловя рыбу. Вследствие этого его прозвали рыболовом.

Когда Треврезент узнал о страданиях брата, он дал обет никогда больше не выступать на турнирах и поклялся не вкушать ни мяса, ни вина, ни хлеба; с тех пор он поселился в пещере и стал жить как отшельник, питаясь исключительно растительной пищей.

В замке Грааля поднялся стон и плач, когда священный сосуд остался совершенно без защитника, после того как Треврезент удалился от мира. После горячей молитвы перед Граалем на нем нашли надпись, что через несколько дней в замок придет рыцарь, которого нужно спросить о причине того, что он увидит, после чего Амфортас выздоровеет, а рыцарь станет королем.

Спустя некоторое время после этих событий в лесу можно было видеть следующую картину: два вьючных животных медленно тащили по непроходимому лесу колесницу, на которой лежал труп юноши, набальзамированный драгоценными маслами. Рыцарь, на щите которого было изображение Грааля, управлял волами. За колесницей шла красивая женщина, бледная и печальная, и только одни уста цвели, как розы. Это была Зигунда, происходившая из королевского рода Гааля. Ее мать Шуазиана была старшей сестрой Амфортаса и Треврезента, а впоследствии супругой Киота, герцога Каталонского. Она умерла вскоре после рождения дочери, и Киот с горя отказался от мира. Осиротевшая девочка воспитывалась у своей тетки, княгини Валейской, вместе с Шиолатуландером, наследником Грезиводана. С ранней юности между обоими воспитанниками возгорелась любовь, и когда Зигунда обещала юноше, что станет его женой, если он получит звание рыцаря, тот отправился биться с язычниками, пока не был убит Орилом на поединке. С прахом юноши шла теперь Зигунда.

Недалеко от замка Грааля в пустынном месте росла развесистая липа. На этом дереве Зигунда решила поселиться и держать вечно на коленях голову умершего. Так горлица ютится на ветке, лишившись своего возлюбленного. Зигунда села на покрытую листьями ветку, стараясь не повертывать к солнцу лица своего друга, чтобы оно не почернело. Юноша одет был под цвет липы — в светло-зеленое платье. Бесконечные жалобы Зигунды не перестают раздаваться по лесу.

— О пеликан, если бы я могла, как ты, собственной кровью оживить мертвого! Если бы я могла тебя вызвать к жизни своим девическим голосом!

Так плакала она день и ночь и упрекала себя, что поставила такие трудные условия для достижения любви, теперь зато она ласкает мертвого. Каждую субботу Зигунда получала пищу от Грааля. Однажды ее пришли навестить отец Киот и прочие родственники. От плача у нее так ослабли глаза, что она не сразу узнала своих друзей. Она оказывает отцу всевозможные почести, но не спускается с липы, так как не хочет оставить голову. Вместе с ней начинают плакать и ее друзья, так что ей приходится утешать их. Три старых героя и молодая цветущая женщина сидят вместе с Зигундой на ветках и плачут целую ночь напролет, не будучи в состоянии выговорить ни одного слова утешения бедной Зигунде. Утром пробудились птицы и огласили воздух радостным пением, но они не обратили на них никакого внимания. На третье утро гости расстались с девушкой.

Пять лет прожила Зигунда на липе; в конце пятого года она вспомнила, что возлюбленный, умирая, просил ее не плакать, а молиться за него. Она выстроила в лесу небольшую часовню в том месте, где протекал чистый источник. В этой часовне она приказала замуравить себя. Каждый подходивший к окну мог видеть, как бледная девушка, одетая во все черное, стояла коленопреклоненной с псалтырем в руке перед гробом возлюбленного. Небольшой драгоценный камень, подаренный ей ее милым, слабо сиял сквозь сумрак кельи. Однажды вечером ее нашли мертвой на полу, и друзья похоронили ее в одном гробу с возлюбленным. Впоследствии на их могиле выросли две густые виноградные лозы, которые нежно переплелись между собой и никогда не теряли своих листьев.

Другая сестра короля Амфортаса, Герцолоида, выданная замуж за Гамурета Анжуйского, увидала однажды следующий странный сон. Ей снилось, будто она плыла по воздуху под огненным дождем и непрестанными молниями; вдруг на нее налетел дракон и, вырвав из груди сердце, сразу куда-то исчез. Она громко вскрикнула, и ее служанки, подбежав к постели, разбудили ее. В этот же момент на двор замка въехал паж с окровавленным копьем в руке и объявил, что Гамурет убит неверными на Востоке. Тогда вдова покинула свой замок и удалилась в дремучий лес, где велела построить себе маленькую хижину. Она удалилась туда не для приятного препровождения времени, не для того, чтобы рвать цветы и плести венки, она решила сохранить там своего сына Парсиваля от опасностей рыцарской жизни, погубивших дорогого ее мужа. Парсиваль всю жизнь ничего не должен слышать о рыцарях и рыцарских приключениях.

Но уже мальчиком он сделал себе лук и стрелы и стал стрелять птиц. Но если ему приходилось убить ту, которая перед тем только что оглашала воздух пением, он плакал и рвал на себе волосы. Когда он утром мылся у ручья и прислушивался к пению птиц, то его сердце, казалось, хотело выскочить из молодой груди. Он с плачем бежал тогда к своей матери, но не мог объяснить ей причину своей печали. Однажды мать пошла за ним и увидала, с каким вниманием слушал он пение птиц. Она поняла, что это пение и волновало мальчика. С этих пор она стала подозревать в нем желание к смелым, отважным подвигам. Мать приказала переловить и истребить всех птиц, но Парсиваль упросил ее оставить птиц в покое.

Мать учила сына отличать свет от тьмы. Раз, когда Парсиваль с копьем в руках гнался за серной, он встретил в лесу толпу блестящих рыцарей, которых принял за богов, и упал перед ними ниц. От них он узнал, что они рыцари и что король Артур может посвятить в рыцари и его. Он стал расспрашивать у матери, по какой дороге нужно ехать к королю Артуру. Мать показала ему дорогу, но сшила ему платье, которое обыкновенно носили шуты, надеясь, что его испугает дурное обращение и он вернется назад.

Таким образом юноша отправился в путь в шутовском наряде. Мать же от горя умерла вскоре после его отъезда.

Парсиваль во время пути испытал несколько приключений, потому что понимал наставления матери слишком буквально. Наконец он достиг окрестностей города Нанта, где король Артур проживал со своим двором. Здесь он встретил рыцаря с белым цветом лица и красными волосами. Его конь тоже был красный, красны были его латы, его одежда, лошадиная попона, шит, копье и меч. Это был отважный Итер, известный под именем Красного рыцаря. В руке он держал золотой кубок, который дерзко похитил с Круглого стола короля Артура, причем вино пролилось на колени королевы. Никто из рыцарей не осмелился наказать его за дерзкий поступок, и рыцарь дожидался здесь, что, может быть, кто-нибудь выйдет, чтобы сразиться с ним и отнять у него королевский кубок. Об этом он приказывает Парсивалю сообщить при дворе. Юноша приезжает в город, приходит к королю, объявляет о вызове Красного рыцаря и просит его самого посвятить в рыцари. Король обещает ему исполнить его желание и хочет дать ему блестящее вооружение; но Парсиваль отказывается от всяких подарков и говорит, что сам достанет себе вооружение, отняв его у Красного рыцаря. Король предостерегает его, но Парсиваль не обращает ни на что внимания и уезжает назад. Когда он проезжает мимо рощи, где сидит королева со своими придворными дамами, то, глядя на него, рассмеялась красавица Кунневара, никогда не смеявшаяся до тех пор, и заговорил молчаливый Антанор. Оба они сердились на то, что король согласился произвести в рыцари такого молокососа, тогда как многим другим, более его достойным, было отказано в этой чести. Встретив Итера, Парсиваль вызывает его на бой и схватывает его коня за узду. Рыцарь ударяет юношу по голове палицей, а тот бросает в него копье. Итер падает мертвым, и кровь орошает полевые цветы. Парсиваль надевает доспехи умершего, садится на его коня, и с тех пор его самого зовут не иначе, как Красным рыцарем. Золотой кубок он отсылает королю Артуру.

Тяжеловооруженный Парсиваль едет целый день, пока не устает его конь. Под вечер он вдали видит крыши башен и предполагает, что это какие-нибудь растения, посеянные королем Артуром. Гурнеманц, владетель этого замка, сидит невдалеке, в тени развесистой липы. Следуя советам своей матери, которая говорила ему, что он должен слушаться всегда старых людей, Парсиваль обращается к владетелю замка, чтобы тот дал ему какой-нибудь совет. Князь выпускает из рук ястреба, и тот, позванивая колокольчиками, тотчас же полетел обратно в замок. Вскоре из замка вышли молодые рыцари и проводили Парсиваля во внутренние покои. Там с него снимают тяжелые латы, а хозяин сам перевязывает раны, нанесенные ему Итером. Старик обходится с ним как с собственным сыном, дает ему мудрые наставления, обучает рыцарскому искусству и рыцарским обычаям, после чего Парсиваль уезжает освобожденный от шутовского наряда и детской глупости.

Через некоторое время он приезжает в город Пельрапер, который был осажден и жители терпели лишение от недостатка нищи. Повелительницей страны была королевская дочь, которую король Брандиган хотел взять силой за себя замуж. Королева прекрасна, как весенняя роза, обрызганная утренней росой.

В тихую ночь она входит в освещенные покои Парсиваля и жалуется со слезами на глазах на свое горе. Юный герой побеждает в единоборстве предводителей неприятельского войска, спасает этим город и получает руку молодой королевы. Оба они настолько невинны, что на другой день королева встает по-прежнему девушкой, хотя и повязывает по обычаю голову платком.

Вскоре Парсиваль покидает свою жену и свою новую страну. Заботы о матери и жажда приключений не дают ему покоя. В первый же день он уезжает настолько далеко, что даже птица не могла бы пролететь столько, и вечером достигает озера, где стоят на якоре какие-то суда. Один из находящихся на судне людей был так богато одет, как будто ему были подвластны все страны. Парсиваль обратился к нему с просьбой о приюте на ночь. В ответ на это ему было сказано, что на тридцать верст кругом нет никакого жилища, кроме дома на скале. Парсиваль отправился по указанному направлению. Он приехал в замок, и там его очень гостеприимно приняли. Его ввели в огромный зал, где висело сто люстр со свечами. Дерево алоэ горело в трех мраморных каминах. Перед средним из них лежит хозяин, завернутый в дорогую шаль, в собольей шапке на голове, наверху которой блестит дорогой рубин. Больной предлагает сесть гостю перед камином, где уже сидят много других рыцарей. Вдруг входит в дверь паж с окровавленным копьем. Поднимаются крики отчаяния. Когда копье все осмотрели, паж уносит его обратно. Снова отворяется дверь, и целая вереница прекрасных женщин, одетых в пурпур и бархат, с венками на голове, входит в зал; они несут драгоценный сосуд, золотые подсвечники с горящими свечами, доску из прозрачного стекла и, утвердив ее на подставке, кладут два острые серебряные ножа. Последней появляется прекрасная женщина с короной на голове; при виде ее кажется, будто в комнату заглянул солнечный луч. На зеленом шелку она подносит драгоценный дар — Грааль. Перед ним несут шесть стаканов с целебным бальзамом. Она ставит Грааль перед королем, а сама отходит к своим подругам. За сотней столов сидят рыцари, четверо за каждым. На маленьких колесницах ввозится золотая посуда. Сто пажей прислуживают рыцарям, каждый за одним столом. За чем они протягивают руку, то и подает им Грааль уже в готовом виде. В конце обеда хозяин дарит гостю великолепный меч, которым он сам когда-то вооружался, еще в то время, когда был здоров.

Когда девы снова уносят Грааль, Парсиваль через открытую дверь видит прекрасного старца, лежащего на пышной постели, — это Титурель. Несмотря на все свое удивление, Парсиваль ни к кому не обращается с расспросами; его наставник Гурнеманц предостерегал его от расспросов, к тому же Парсиваль надеется узнать обо всем и так. Проснувшись на другой день, после того как во сне ему виделись самые странные видения, Парсиваль никого не находит к своим услугам. На ковре лежит его вооружение, а у лестницы стоит его конь, на котором прикреплены щит и копье. Кругом ничего не видно и не слышно. Только на дворе замка измята вся трава. Парсиваль вскакивает на коня и выезжает из замка. Подъемный мост поспешно за ним поднимается, и паж выкрикивает ему вслед бранные слова. Сперва он едет по следам конных подков, но скоро следы делятся, а затем теряются совершенно. Вдруг он слышит плачущий женский голос: это жалуется на свое горе Зигунда. Она объясняет ему все им виденное и слышанное.

Теперь душу Парсиваля наполняет двойная забота: во-первых, он хочет вновь встретить Грааль, а во-вторых, сгорает от желания увидеть Кондвирамурс. Раз утром, когда он едет через лес, выпадает первый снег. Сокол вспугивает перед ним целую вереницу гусей. Один из гусей ранен на лету, и из раны падает три кровавых капли на снег. Кровь, окрашивая снег и смешиваясь в то же время с ним, напоминает рыцарю о его возлюбленной, о ее цветущем лице. «Вот твоя красота, Кондвирамурс», — восклицает Парсиваль и, продолжая смотреть на снег, погружается в думы. Точно заснув, сидит он на коне с поднятым копьем. Между тем вблизи этого места расположился король Артур со своими рыцарями Круглого стола. Им сообщают, что в лесу стоит рыцарь, по-видимому, приготовившийся к битве. Двое из самых неутомимых, Сегреморс и Кей, сенешаль, выезжают друг за другом, чтобы помериться с ним силой и сломать копье об его щит. Угрозы, даже удары не пробуждают Парсиваля, пока, наконец, конь его, вследствие довольно сильного удара противника, не делает поворот и кровавые пятна не исчезают из поля зрения рыцаря, после чего Парсиваль приходит в себя и поражает обоих противников. Сенешаль, падая, ломает себе руку и ногу. Третьим приезжает добродушный Гаван, но в это время Парсиваль уже опять устремляет свой взор на пятна и мечтает о Кондвирамурс, и тот напрасно зовет его. Но Гаван сам знает силу любви, и чтоб вывести Парсиваля из гипноза, бросает шелковый платок на то место, где видны кровяные пятна. В тот же момент рыцарь освобождается от своих мечтаний и едет вместе с Гаваном в лагерь к королю Артуру. Отвага и сила Красного рыцаря уже давно известны рыцарям Круглого стола; все принимают его с радостью, а Гаван с тех пор становится его ближайшим и преданнейшим другом.

В то время как рыцари и дамы сидят за столом и ведут дружескую беседу, к ним приезжает, сидя на высоком неуклюжем животном, дева, ради любви к которой еще не было сломано ни одного копья. Глаза у нее желты, как топаз, длинный рот имеет синеватую окраску, напоминая собой фиалку, у ней собачий нос и два свиных клыка, уши как у медведя, ногти как львиные когти. На ней накинут плащ цветом ярче лазури. Шляпа украшена павлиньим пером, ниспадающим ей на спину, но даже и без шляпы солнце не могло бы причинить вреда ее лицу с обезьяньей кожей. По спине извивается черная коса, жесткая, как свиная щетина, и такая длинная, что падает на хребет животному. В руке держит она шелковую узду, ручка которой украшена рубином. Это Кундрия, служительница Грааля, подаренная королевой мавров Секунозилой Амфортасу. Насколько она отвратительна по внешности, настолько же верна, преданна и мудра. Она приносит Зигунде пищу от Грааля, она знает все языки и умеет читать по звездам. Она въезжает в круг и останавливается перед королем Артуром.

— Круглый стол обесчещен, — восклицает она, — за ним сидит дурной человек!

Затем, подъехав к Парсивалю, она продолжает:

— Позор твоему внешнему блеску и самому тебе с твоей силой и ростом! Я хотела дурно обойтись с тобой, но я любезнее и вежливее тебя. Скажи мне, почему ты, встретив печального рыбака, горестно сидевшего перед тобой, не освободил его от печальных вздохов и не вернул ему радости? Неверный, нелюбезный гость, почему ты не сжалился над горем твоего хозяина? Он дал тебе меч, которого ты не заслужил, ты видел, как несли перед тобой Грааль, ты видел острое серебро и окровавленное копье и не задал никому по этому поводу ни одного вопроса! Пусть же выпадет у тебя язык изо рта! Один вопрос, заданный тобой, принес бы тебе пользы больше, чем все земные богатства! Ты потерял свою честь, и никакой враг не вернет ее тебе. Увы, как низко пал сын Герцелоиды. О Монсальвач! Увы, никто не принесет тебе облегчения!

Горе, смятение, печаль охватили общество. Кундрия, горько плача и ломая руки, отправилась в обратный путь. Парсиваль, став насмешкой всего мира, отказался от дальнейшего пребывания за Круглым столом и, оседлав коня, поехал куда глаза глядят, отчаиваясь в Боге.

Много стран проехал юный герой то на коне, то на корабле; много рыцарей сбросил с седла своим крепким копьем, много выдержал со славой и честью битв с язычниками. Его никогда никто не встречал ни в церквах, ни в монастырях — Парсиваль искал только битв и поединков. Тонкий слой снега лежал на земле, когда Парсиваль раз утром въехал в густой и дикий лес. Навстречу попалась ему толпа людей, босых и в темных одеяниях. Впереди ехал старый рыцарь с седой бородой и красивым сияющим лицом, вместе с ним его жена, а за нею его дочери, две прекрасные девушки. Их уста, несмотря на холод, были красны и горячи и мало гармонировали с общей серьезностью; рядом с ними бежали две маленькие собачки. Рыцари и пажи устало плелись за ними. Парсиваль, одежда которого была много богаче одеяния путешественников, придержал своего коня и своротил с тропинки. Седой рыцарь пожалел его, что он должен был в такой священный день ехать в тяжелом вооружении.

— Что мне за дело, — ответил Парсиваль, — до начала года, до числа недель, до названий дней? Я служил когда-то господину, имя которого Бог, но теперь Он лишил меня своей помощи, и я не служу Ему больше.

Тогда старик напомнил ему, что сегодня тот именно день, когда Бог доказал свое милосердие к морям и что в этот именно день Господь умер на кресте. Он советовал Парсивалю отправиться по этой дороге в глубь леса к пустыннику, который вот уж несколько лет живет в пещере и к которому сам он ездил каждый год на поклон. Дочери высказали предположение, что рыцарь может замерзнуть в своих медных доспехах и будет лучше, если его проводят в палатку их отца. Но Парсиваль был сильно тронут речью старого рыцаря и отправился по указанной дороге, не переставая размышлять о Творце. Он опустил поводья, полагая, что если Бог действительно помогает людям, поможет и ему и лошадь сама найдет нужную дорогу. Конь направился верно, и через некоторое время рыцарь достиг пещеры, где спасался Треврезент. Парсиваль сел у огня отшельника и стал отогреваться. От Треврезента он узнал, что тот приходится ему близким родственником, а также понял, наконец, все тайны Грааля. Он услышал здесь впервые о смерти своей матери и о том, что дракон, которого она видела когда-то во сне, есть он сам. Две недели прожил он в доме своего дяди и две недели слушал его поучения. Корни и травы, вырытые из-под снега, служили им обоим пищей, и тем не менее Парсивалю казалось, что еще никогда его так никто роскошно не угощал, как в этот раз. С просвещенной душой и с новой верой в Бога Парсиваль покинул жилище пустынника.

Прошло уже целых пять лет с тех пор, как Парсиваль отправился в поиски за Граалем. Снова находим мы его сидящим за столом короля Артура, и снова приехала Кундрия в черном плаще с золотыми голубями, изображающими герб Грааля. Она пала ниц перед Парсивалем и молила его о милости и прощении. Затем она сорвала головные повязки и объявила радостную весть, что Парсиваль призван быть хранителем Грааля. Слезы радости потекли из глаз Парсиваля; без лишних приготовлений он отправился вместе с Кундрией на гору Монсальвач. Толпа темплиеров, встретившись с Парсивалем, спрыгнула с коней и преклонилась перед рыцарем с обнаженными головами. Как раз в это время мучения Амфортаса возобновились. Чтобы утишить их, кругом слуги разбросали ароматные коренья, зажгли дерево алоэ, на постель положили драгоценные камни, приносящие исцеление, но ничто не уменьшало страданий Амфортаса. Появился и Парсиваль; король тотчас же обратился к нему с просьбой, чтобы Грааль унесли долой с его глаз и не показывали бы ему в продолжение целой недели. Но Парсиваль вместо этого стал на колени перед священным сосудом и молил Бога положить конец страданьям короля. Неожиданно все лицо больного преобразилось и просияло; затем Амфортас поднялся как ни в чем не бывало с постели и стал совершенно здоров. Впоследствии он еще не раз сражался во славу Грааля с неверными.

От Кундрии Парсиваль узнал также и о том, что его жена подарила ему двух сыновей-близнецов. Парсиваль послал гонцов за своей женой, а сам выехал ей навстречу. Рано поутру он достиг палатки, которую разбила его жена для ночлега. Он вошел в палатку, где жена еще спала вместе со своими сыновьями. Услыхав шум шагов, она радостно вскочила и приняла своего супруга. Ей следовало бы рассердиться, но она не была способна на это. То случилось как раз на том самом месте, где Парсиваль когда-то мечтал, глядя на кровь, смешавшуюся со снегом.

Теперь вернемся несколько назад — к тому времени, когда Гамурет, отец Парсиваля, еще не был женат на Герцолоиде.

Однажды он освободил от осады какой-то замок, в котором жила королева мавров Белакана. В награду за свое освобождение королева подарила рыцаря своей любовью. Несмотря на свой темный цвет лица, Белакана была прекрасна и очень нравилась Гамурету; однако так как он нигде не мог подолгу оставаться, то однажды ночью уехал потихоньку из замка и больше туда не возвращался. Печальная покинутая Белакана родила впоследствии от него сына, который появился на свет наполовину белым, наполовину черным, вроде пестрого дрозда. Мать, вспоминая о Гамурете, целовала постоянно своего сына Ферафиса в светлые места. Выйдя из детского возраста, Ферафис стал отважным рыцарем, вроде своего отца. Он покорил и победил много рыцарей и королей и, наконец, стал властителем двадцати государств, народы которых в каждом говорили на особом языке и поклонялись Ферафису как божеству. Спустя некоторое время Ферафис отправился отыскивать своего отца и собрал себе на помощь многочисленное войско. Однажды, когда его корабли бросили якорь, чтобы запастись пресной водой, он один отправился верхом в лес, где встретился со своим братом Парсивалем. Парсиваль сразу понял, что ему представился случай испробовать свои силы с таким рыцарем, перед которым все другие казались ничтожествами. Ферафис был вооружен великолепно. Его блестящие латы были закалены в огне Саламандры; драгоценные каменья, сообщающие силу и мужество, ярко блестели на них. На шлеме он носил зверка Эсидемона, запах которого умерщвлял всех ядовитых червей. Его конь был накрыт шелковой дорогой попоной. Щит его был изготовлен из дерева аминда, которое никогда не гниет и не горит. В таком вооружении он остался невредим даже в битве с огненным рыцарем. Все украшения были ему подарены женщинами. Не узнавая друг друга, рыцари стояли, готовясь сразиться, как два отважных льва. Львов мать рождает мертвыми, но рычанье отца пробуждает их. Дети Гамурета родились тоже при кликах битв, при звуках оружия. Неужели на земле не хватило места для них обоих, неужели не могли они вовсе не встретиться? Никто не мог бы победить друг друга. Сломав о щиты копья, рыцари соскочили с лошадей и пустили в ход мечи. Огонь и искры сыпались из их шлемов, от крепких языческих щитов летели щепки. Неожиданно у Парсиваля сломался меч. Ферафис, упавший от сильного удара на одно колено, вскочил снова, но не нанес ответного удара противнику, увидев его обезоруженным. Они присели на траву, чтобы отдохнуть, и Ферафис далеко отшвырнул свой меч, чтобы не иметь никаких преимуществ перед своим врагом. В разговоре они узнали о своем родстве и обменялись братскими поцелуями.

— Будь прославлена планета, под сиянием которой я отправился в путь! — воскликнул Ферафис. — Будь благословен воздух, пахнувший на меня сегодня при моем въезде в лес!

Ферафис узнал от Парсиваля, что его отца нет больше в живых, но что взамен этого он встретил брата. Вскоре после этого Парсиваль был призван к Граалю, где ему объявили, что он должен избрать себе товарища, и Парсиваль, конечно, избрал Ферафиса. Лоэнгрин, сын Парсиваля, когда увидал своего темнокожего дядю, испугался и не захотел его поцеловать. Во время пира принесли Грааль, которого, однако, не мог видеть Ферафис, так как он был язычник. Зато его сердце было поражено прекрасной Урепаисой, которая внесла в зал священный сосуд, и Ферафис даже побледнел от волнения при виде красоты девушки. На другое утро рыцарь был уже окрещен в храме Грааля. Он уверовал во все, что ему приказали; Бог, Которому молилась Урепаиса, стал и его Богом. После крещения он женился на Урепаисе и отправился вместе с ней в Индию, где ревностно распространял христианство.

Сын Парсиваля Лоэнгрин прославился своими подвигами не менее отца. Однажды до замка Грааля донесся заунывный звон, точно кто молил о пощаде или о помощи. Это звонила прекрасная Эльза, дочь герцога Брабантского и Лимбургского. Один из слуг ее отца, Фридрих Тельрамунд, объявил, что она обещала ему выйти за него замуж. Всех других претендентов Эльзы он напугал своим вызовом на суд Божий, т. е. на поединок, и ни один из рыцарей не осмелился выступить против него. Тогда Эльза, удалившись в церковь, упала перед алтарем и стала молиться, прося Божеского заступничества. Звон колоколов привлек внимание сына Парсиваля Лоэнгрина, и он отправился на помощь прекрасной девушке. Уже он хотел занести ногу в стремя, как вдруг по реке мимо него проплыл лебедь, везший небольшое суденышко. Лоэнгрин оставил коня и прыгнул в лодку. Быстрым течением его унесло в открытое море, где волны долгое время кидали его из стороны в сторону. Пять дней ничего не ел Лоэнгрин, но, наконец, лебедю удалось поймать маленькую рыбку и поделиться ею с рыцарем. Заснув, рыцарь незаметно доехал до Антверпена, как раз в то самое время, когда Фридрих Тельрамунд вызывал желающих на поединок. Лебедь, доставив на берег рыцаря, уплыл обратно. Лоэнгрин вышел на смертный бой с женихом Эльзы и, победив его, получил в награду руку красавицы. Во время свадьбы Лоэнгрин поставил Эльзе условие, чтобы она никогда не спрашивала о его происхождении, если не хочет потерять его. После того как Парсиваль забыл спросить у короля Амфортаса о причине его болезни, Граалем было запрещено задавать темплиерам вопросы. Некоторое время Лоэнгрин счастливо жил со своей Эльзой, верно служил своему государю, не раз ходил в битву против гуннов и язычников и победоносно участвовал в турнирах. На одном из таких турниров он вышиб из седла герцога Киевского, и тот при падении сломал себе руку. Жена герцога, разгневанная поступком Лоэнгрина, намекнула в кругу дам о темном происхождении Лоэнгрина. Всю ночь вследствие этого проплакала Эльза и на другую ночь обратилась к супругу, прося его ради своих детей открыть, какого он происхождения, хотя сама она и так была уверена, что он происходил из высокого и знатного рода. Лоэнгрин назвал себя, затем приказал принести своих детей, поцеловал их, подарил им меч и рог, а жене оставил на память кольцо, которое ему подарила мать. После этого опять к берегу подплыл лебедь, Лоэнгрин сел в ладью и вернулся прежним путем к Граалю. Герцогиня упала без чувств при виде отъезда своего мужа и впоследствии всю жизнь горевала о потерянном счастье.

Но судьба Лоэнгрина была еще печальнее. Легенда говорит, что, расставшись со своей женой, рыцарь попал в герцогство Люксембургское и там женился на дочери герцога, прекрасной Белайе. Эта женщина до того любила Лоэнгрина, что падала в обморок, когда не видала его. Она воздерживалась от всяких вопросов, но зато почти никуда его от себя не отпускала. Лоэнгрину, конечно, не нравилась такая жизнь, и он довольно часто уезжал на охоту. Супруга же в это время лежала дома без сознания. Напрасно враги и звездочеты испытывали на ней все средства — герцогиня лежала как зачарованная. Вследствие этого родственники ее вознегодовали на Лоэнгрина. Наконец, горничная дала совет, как закрепить за собою возлюбленного: герцогиня должна была, когда вернется ее муж и ляжет спать после тяжелой и утомительной охоты, вырезать у него из тела небольшой кусок мяса и съесть его. Белайе разгневалась за такой совет, так как скорей готова была умереть ради него, чем причинить ему хотя бы самую ничтожную боль. Она прогнала злую советницу, но та пошла к ее родственникам и подговорила напасть на Лоэнгрина. И вот однажды, когда Лоэнгрин мирно спал в лесу во время охоты, целая толпа рыцарей набросилась на него. Лоэнгрин проснулся и начал отбиваться; однако, несмотря на то что ему удалось уложить своим мечом большое число противников, ему самому нанесли смертельную рану. Белайе, узнав о смерти мужа, тоже умерла от разрыва сердца. Их обоих положили в одном гробу, и страна, в которой и до сих пор покоятся их останки, называется по имени рыцаря Лоэнгрина — Лотарингией.

В то время как Лоэнгрин умирал в далекой Лотарингии, на горе Монсальвач дела шли с каждым дном все хуже и хуже. Парсиваль умер, темплиеры мало-помалу пристрастились к греху, и Грааль, наконец, объявил надписью на одной из стенок сосуда, что он не хочет дольше оставаться здесь и двинется туда, откуда восходит солнце. Через некоторое время в пышной процессии Грааль отправился в путь. По дороге он оделял богатыми дарами встречавшихся на пути христиан, наделял пищей бедняков и больных и даже освободил с магнитной горы язычников, которые, едва получив свободу, приняли все христианство. Впереди процессии ехал Ферафис, повелитель несметного народа, обращенного им в христианство. Государство Ферафиса простиралось от Индии до земного рая. Народ Ферафиса отличался высокими качествами. Никто из жителей не знал, что такое воровство, грабеж, скупость, неверие и т. д. Дворцы патриархов, епископов, которые в то же время были и короли, блистали сказочным великолепием. Когда многочисленное войско выступало в поход, перед ним несли сияющие кресты. Туда-то, в эту благословенную страну, отправились темплиеры. Навстречу им вышел священник Иоанн. Рыцари дивились на богатство и великолепие, окружавшее их, и выразили желание воздвигнуть здесь храм для Грааля. Вследствие этого перед Граалем было отслужено богослужение, во время которого все присутствующие с жаром молились. И вот, когда солнце взошло на безоблачном небе, в его лучах появился храм вместе с замком Монсальвач. Бог не захотел оставить его в стране неверующего народа. После этого в Индию для поклонения Граалю начали стекаться тысячи богомольцев. Но теперь Грааль уже не одарял пищей людей, приходивших к нему, вследствие того что в стране и так не было ни в чем недостатка. Вскоре после исчезновения Грааля умер и король Титурель, который в продолжение пятисот лет был его хранителем. На его трон вступил рыцарь Парсиваль, так как страна нуждалась в могучем защитнике. Парсиваль сначала не хотел было принять короны, но на Граале было написано, что он должен быть королем в продолжение десяти лет. После него царствовал сын Ферафиса, прекрасный, всеми любимый юноша.

ИМПЕРАТОР ФРИДРИХ

Народное воображение никогда не может примириться с мыслью, чтобы великие герои исчезали бесследно с лица земли, точно так же, как и все простые смертные. Почти о каждом гениальном человеке в силу этого народного поверья ходят разные легенды. Конечно, нельзя предполагать, чтобы существовали какие-нибудь легенды относительно возвращения из загробной жизни великих писателей, как, например, Гёте, Шекспира и нашего Пушкина. Как бы ни была велика слава этих людей, она все же ограничивается лишь известным кругом, который составляют более или менее интеллигентные люди, которые не станут сочинять фантастических рассказов. Но те герои, имя которых проникло в народную толпу, а их подвиги поразили воображение простых и наивных людей, эти люди вечно живут в народной памяти, и имена их окружены прозрачным облаком причудливых легенд.

Даже в наш XX век, который уже никак нельзя причислить к поэтическим, и то народились легенды. Не успела вспыхнуть русско-японская война, как в народе стали ходить слухи, что излюбленный герой русско-турецкой войны Скобелев не умер, но скрывается за границей и теперь поедет воевать с японцами. Так в годину бедствий в народе с новой силой восстает воспоминание о любимом герое и слагаются легенды об его воскресении.

Подобные легенды существуют во Франции о Наполеоне и в Германии о Фридрихе. Как известно, при Фридрихе страна достигла большого благоденствия и могущества; народ обожал великого императора, и когда он утонул во время крестового похода, в Германии не хотели верить, чтобы такой могущественный император, такой великий человек — и так обыкновенно, бесславно умер. Говорили, что он не умер, но очарован и сидит в горной пещере, дожидаясь того времени, когда он снова может во всем великолепии вернуться в мир.

Вот что рассказывают легенды о Фридрихе.

Папа отлучил Фридриха от церкви, вследствие чего все князья и народ освобождались от данной ими присяги. Во всем его государстве закрыты были церкви и часовни и не совершалось нигде богослужения. Народ был этим, конечно, опечален, но еще больше грустил император, так как ему грустно было видеть несчастье своего народа.

Наступил день Пасхи, но и этот день должен был пройти без всякой торжественности; тогда император решил раз навсегда освободить свои народ от гнета и горя, который он испытывал вследствие его отлучения.

Он оделся в великолепные одежды, которые ему когда-то были привезены в подарок из Индии, взял с собой склянку с чистой колодезной водой, сел на коня и поехал в лес под предлогом охоты. Сопровождать его отправилось лишь небольшое число приближенных рыцарей, из которых ни один не знал настоящих намерений и замыслов императора. Приехав в лес, он надел на палец кольцо и, повернув его вокруг пальца, исчез на глазах у всех, и больше с тех пор никто его не видел.

Так пропал император Фридрих.

Однако он не умер, а живет и будет жить до Страшного Суда. Пока же он сидит в горной пещере, и когда, наконец, наступит день его освобождения, он выйдет на свет Божий, повесит свой щит на засохшее дерево, и дерево в тот же момент зазеленеет. Тогда опять в стране наступит счастливое время. Изредка он разговаривает с людьми, которые заходят в его пещеру, изредка он выходит наружу. Обыкновенно он сидит на скамье за круглым каменным столом и, подперев рукою голову, спит. Он точно в раздумье кивает головой и моргает ресницами; борода у него выросла до необычайных размеров: одни говорят, что она проросла сквозь стол, другие — что она должна обвиться три раза вокруг стола, прежде чем кончится его заколдованный сон, теперь же она обвилась лишь два раза.

О встречах с Фридрихом в германском народе ходит много рассказов. Однажды какой-то пастух пас своих овец вблизи сторожевой башни, которая еще и теперь стоит на том же самом месте, недалеко от великолепного памятника, который воздвигли германские воины императору Вильгельму I. Пастух, усевшись на бугорок, стал насвистывать какую-то песенку на своем рожке. Вдруг пред ним предстал гном и спросил его:

— Скажи, пастух, для кого ты играешь свою веселенькую песню?

— Для кого же другого, как не для императора Фридриха, — отвечал не задумываясь пастух.

— Не хочешь ли ты пойти со мною, чтобы сыграть императору еще какую-нибудь веселенькую песню? — продолжал спрашивать его гном.

— Отчего же нет? Если императору это доставит удовольствие, то я всегда согласен.

— Ну так иди за мной.

Пастух вскочил и пошел за гномом, который по длинному коридору повел его глубоко в землю.

Наконец, они вошли в просторный зал, великолепно освещенный, увешанный оружием и драгоценными каменьями, которые так ярко играли и переливались, что у пастуха даже в глазах зарябило.

Посередине зала на золотом троне сидел император Фридрих, опершись на круглый стол. Его красивая борода уже дважды обвила круглый стол. Он казался заснувшим, но не переставал кивать головой и мигать ресницами.

Наконец, глухим голосом император проговорил:

— Скажи, сын мой, продолжают ли еще по-прежнему летать вороны вокруг горы?

И когда пастух подтвердил, он вздохнул и промолвил:

— Так, значит, мне еще придется спать сто лет.

По знаку гнома пастух стал наигрывать на своей дудке, и когда он кончил, гном спросил его, какую плату требует он за то, что развлекал императора. Пастух ответил, что он ничего не хочет; затем гном опять прежними ходами и переходами провел юношу на свет, а сам в одно мгновенье ока скрылся.

Взглянув на свое смирно пасущееся стадо, пастух заметил, к немалому для себя удивлению, что оно увеличилось чуть не на сто штук. Конечно, он оставил лишних овец в свою собственность, и впоследствии они принесли ему большой барыш.

По другим версиям выходит так, что, когда пастух отказался от награды, император приказал ему взять один из своих золотых кубков. Пастух сделал, как ему приказывали, и на другой день отправился в город продавать эту чашу и там рассказал о своем посещении пещеры императора, а также о том, что император водил его по разным залам, показывал всевозможное вооружение, причем сказал, что при помощи этого оружия он завоюет Господень Гроб.

Но не только о Фридрихе, даже о самой горе среди народа ходят разнообразные рассказы. Так, рассказывают, между прочим, следующее.

Однажды пастух из соседней деревушки стерег свое стадо вблизи этой горы. Он недавно обручился с прекрасной девушкой, но оба они были так бедны, что им не на что даже было построить самую убогую хижину и сыграть свадьбу. Поглощенный такими нерадостными думами, пастух медленно поднимался на гору и, к удивлению своему, заметил, что чем выше он поднимался, тем все больше и больше исчезала его печаль. Подобное состояние он не мог объяснить и приписывал все прекрасной в этот день погоде.

Достигнув вершины горы, он нашел там чудной красоты цветок голубого цвета, какого еще ему никогда не приходилось видеть. Он сорвал цветок и воткнул его в свою шляпу, чтобы вечером отдать его своей невесте. Тут он вдруг заметил какой-то полузакрытый вход в пещеру; он боком пробрался внутрь и увидел там множество красивых блестящих камней. Пастух присел и стал набивать ими свои карманы, пока не нагрузил их доверху. Затем он поднялся и направился к выходу, но в это время услышал откуда-то глухо доносившийся голос: «Не забудь самого главного». Испугавшись этого голоса, пастух со всех ног бросился бежать назад, и когда снова очутился на воздухе и увидел солнце, тогда только перевел дух. В это время позади его с шумом захлопнулась железная дверь, которой он прежде никогда не видел, и вслед за тем исчезла и пещера.

Пастух снял шляпу, чтобы обтереть со лба пот, и взглянул на цветок. Но, увы, цветка не было — он, по всей вероятности, при частом нагибании пастуха упал и пропал безвозвратно. В это время чей-то тоненький голосок спросил:

— Куда же ты дел чудесный цветок?

Пастух оглянулся: перед ним стоял гном.

— Я потерял его, — ответил печально пастух.

— Это скверно, — сказал гном, — так как он предназначался тебе, и в нем заключалась чудесная сила.

Однако делать было нечего, цветок исчез бесследно, и когда пастух, вернувшись вечером домой, рассказал свое приключение невесте, они оба заплакали, так как их виды на свадьбу опять отдалились на неопределенное время.

Наконец, пастух вспомнил о своих камешках, которые он набрал в таинственной пещере. Шутя начал он выбрасывать их пригоршнями из своих карманов на колени своей невесты, но, к их общему удивлению, все эти камни превратились в золотые монеты. На эти деньги они чуть ли не на другой же день купили себе небольшой домик, кусок земли и весело отпраздновали свадьбу. Потерянный же пастухом цветок многие продолжают искать еще и до сих пор.

В другой раз на той же горе случилась следующая история. Несколько музыкантов из Тилледы играли на какой-то свадьбе и ночью пошли к себе домой. Между ними находился веселый товарищ, что не редкость среди музыкантов, который, когда они проходили мимо знаменитой горы, предложил им следующее:

— Знаете что, ребята, — сказал он, — все равно мы играли довольно много за ночь, давайте же теперь повеселим еще немного императора Фридриха.

Остальные сперва было запротестовали, ссылаясь на усталость, но веселый скрипач сумел их уговорить, живо представив им эффект, который произведет музыка в горах, и серенада началась.

После второго куплета перед их глазами появилась дочь императора со свечой в руке и, поманив их, приказала им следовать за нею. Гора раскрылась, и вся компания музыкантов, продолжая играть, вошла в пещеру. В громадном светлом зале был накрыт стол со всевозможными яствами и напитками, за который усадили музыкантов, и сам император угощал их с радушием. После ужина они сыграли еще несколько пьес.

В зале лежало множество золота и драгоценных каменьев; музыканты с удовольствием наполнили бы ими свои карманы, но, несмотря на их жадные взгляды, никто ничего им не предлагал. Наконец, на рассвете музыканты собрались домой. Император милостиво кивнул им головой, а дочь его каждому из музыкантов преподнесла по зеленому кусту. Никто, конечно, не посмел отказаться из вежливости от подарка, но едва только компания выбралась на свет Божий, все, как один человек, точно по уговору, бросили свой ничтожный подарок и затем всю дорогу трунили друг над другом, что королевская дочь так дешево оценила их игру. Только веселый скрипач не бросил своего куста, а решил сохранить его в виде воспоминания о таком удивительном приключении. Придя домой, он передал куст жене, и тут свершилось чудо: куст вдруг стал страшно тяжелый, причем сучья и листья его обратились в чистое золото.

Когда об этом узнали остальные музыканты, они кинулись на поиски за своими кустами, но те куда-то уже бесследно исчезли.

В другой раз Фридрих выказал себя добрым с другой стороны.

Жил в Тилледе небогатый, но честный человек. Как-то раз случилось ему справлять крестины, чуть ли не восьмые по счету. По местному обычаю он устроил пирушку, пригласил гостей, но так как денег у него лишних не было, то гостям пришлось пить местное дешевое вино, да и то вскоре все вышло.

Тогда отец, обратившись к своей шестнадцатилетней дочери, шутя ей сказал:

— Сходи, Урсула, в погреб и принеси оттуда лучшего вина.

— В какой погреб, отец? — спросила девушка.

— Ну, в большой погреб императора Фридриха, — продолжал отец.

Девушка по своей простоте взяла кувшин и отправилась на гору. Посредине горы она действительно нашла полуразрушенный вход в погреб, а невдалеке — старую ключницу с целой связкой ключей на поясе. Не ожидая такой встречи, девушка остановилась в немом изумлении.

Но старуха очень дружелюбно обратилась к ней с вопросом:

— Ты, вероятно, пришла за вином?

— Да, — робко отвечала девушка, — но у меня нет денег.

— Это ничего не значит, — продолжала старуха. — Пойдем со мной, я дам тебе вина даром, и притом самого лучшего, какого не пил никогда твой отец.

Она повела девушку вниз по полуразрушенному коридору, где остановилась перед крепкой железной дверью. Ключница открыла дверь, и они вошли в просторное помещение, где по обеим сторонам стояли громадные бочки. Старуха взяла большой кувшин, наполнила его до краев и, передав девушке, сказала:

— Вот передай это твоему отцу, и когда у вас в доме будет праздник, то каждый раз ты можешь прийти сюда и получить нужное количество вина. Но запомни хорошенько мои слова: кроме твоего отца и тебя, ни один человек не должен знать, откуда вы получаете вино, в то же время вы не должны его продавать — даром получаете, и даром угощайте. Теперь же иди и поступай, как я тебе приказываю.

Девушка пошла и снесла вино домой. Всем гостям понравилось вино, но откуда оно, так никто и на узнал. Отец и дочь хранили все время на этот счет полное молчание. Но каждый раз, как у них собирались гости, Урсула шла на гору и возвращалась оттуда с превосходным вином. Несмотря на все расспросы, откуда достают они вино, дочь и отец никому не открыли своей тайны, и, наконец, их оставили в покое.

Только тилледский кабатчик не хотел успокоиться. Испытав все средства, чтобы выпытать тайну, он решил взяться за дело по-другому, так как, по его соображениям, если даже разбавить это вино в десять раз больше, чем он разбавлял обыкновенное, то и тогда оно еще будет все же самым лучшим в округе. Заметив, что каждый раз, когда устраивается вечеринка, Урсула куда-то уходит с кувшином, он проследил за ней и увидел, что она ходит на гору; и на другой день, взвалив на телегу пустую бочку, отправился за вином. Но едва он достиг того места, где находился погреб, как вдруг почувствовал, что кто-то толкает его в какую-то пропасть; вокруг него появились разные чудовища, все перед глазами завертелось, заплясало, и бедный кабатчик потерял рассудок.

Когда он через некоторое время пришел в себя, то услыхал, что на тилледской башне пробила полночь. Затем к нему подошел монах, взял его за руку, вывел по какой-то бесконечной лестнице наверх и сунул ему в руку несколько монеток.

Как пришел кабатчик домой, он и сам не мог сказать. Через три дня он умер. Деньги же, которые нашли зажатыми в его кулаке, как раз пригодились для его погребения.

Дочь императора Фридриха, о которой мы уже упоминали в некоторых легендах, превращается иногда в народном воображении в принцессу горы, обладающую всеми свойствами волшебницы.

Жил однажды в той же Тилледе бедный, но набожный и вполне честный поденщик. Дочь его была хороша собой, молода, и за нее посватался один из соседей, молодой человек, но тоже ни гроша не имевший за душой. Однако отец невесты согласился на брак и назначил день свадьбы. Начались приготовления и сборы, но на первых же порах встретились непреодолимые трудности: ни у невесты, ни у жениха не было решительно ничего, даже нечем было угостить гостей, посуды и той даже не было.

— Что же мы станем делать? — спрашивал один другого, и никто не находил средства выйти из такого затруднительного положения.

— Вот что, — проговорил полушутя, полусерьезно отец, — ступайте на гору, отыщите дочь императора Фридриха, она добрая и даст вам все, что вам понадобится.

Молодая парочка отправилась на гору и действительно повстречала там принцессу. Они объяснили ей, что им нужно, и та, милостиво их выслушав, приказала им следовать за ней. Она привела их в огромный зал и усадила за ужин, а затем показала молодым людям все свое бесчисленное домашнее хозяйство, на которое те не могли вдоволь налюбоваться и надивиться. После этого принцесса запаковала нужные им вещи, и они радостно отправились домой. Перед уходом молодые люди отблагодарили ее и обещали через несколько дней все принести обратно.

Довольные возвращались они к себе в деревню. Но что это? Перед их глазами предстала совершенно незнакомая картина. Местность, по-видимому, была та же: те же горы, та же долина. Но на том месте, где стояла прежде их деревня, стояли теперь совсем другие дома. Сады частью совершенно исчезли, частью стали совсем другими, а там, где прежде стоял их дом, вспахано поле. Люди тоже были им чужды, все совершенно незнакомые люди в другом наряде, которые с нескрываемым изумлением рассматривали пришельцев.

Наконец, пришел и священник, которому сообщили о появлении странных людей. Невеста рассказала ему, что с ними произошло вчера ночью и как они по возвращении нашли все совершенно изменившимся и теперь не знают, что им предпринять. Священник недоверчиво покачал головой, но потом вспомнил, что он когда-то читал о женихе и невесте, отправившихся на гору, и пошел сейчас же справляться в церковных книгах. Действительно, там было написано о парочке, которая пошла просить помощи у принцессы и с тех пор никогда не возвращалась назад. Но это случилось двести лет тому назад.

Священник, тронутый мольбами и слезами парочки, благословил их брак. После этого молодые отправились на кладбище поклониться праху родителей, и там на другой день их обоих нашли мертвыми. Когда их тронули, то тела их и одежды от первого же прикосновения превратились в пыль.

Много других поверий и рассказов ходит в германском народе об императоре Фридрихе. Психологический мотив всех этих поверий тот, что ничто великое, раз проявившись в жизни, не может исчезнуть бесследно, а лишь на время скрывает свои силы, чтобы снова проявить их в минуту крайней безвыходной опасности.

Поверье о возрождении народных героев не специально германского происхождения, хотя оно популярнее в Германии, чем где бы то ни было. Подобные легенды о возвращающемся императоре встречаются у персов, у французов (легенда о Наполеоне I), у сербов (Марк Королевич), у кельтов (король Артур). Эта легенда привязалась к именам Нерона, Фридриха Барбаросса, Карла Великого, Наполеона и др.

Материалом для возникновения этой легенды послужил популярный в Средние века и издававшийся не раз даже и позднее латинский трактат о жизни Антихриста. Автором этого трактата называют разных лиц, между прочим блаженного Августина, Атсона, аббата Montier-en-Der — последнее предположение самое верное. Написан трактат, по всей вероятности, в 948 году. Содержание его в кратких чертах следующее: анонимный автор описывает жизнь Антихриста, ссылаясь на Иеронима, нашедшего будто бы в Риме книгу, где рассказывается о чудесном рождении Антихриста в Вавилоне от колена Данава. Появлению его предшествуют разные предвестия и знамения о конце мира. В числе разных пророчеств имеется следующее: последний франкский король овладеет всеми царствами, Римом и Лотираном. Он будет царить долго и славно и водворит повсюду мир, под конец своего царствования он совершит священный поход в Иерусалим с таким многочисленным войском, что поле покроется людьми. Он возьмет с собой порфиру, копье, меч и венец и собственными руками принесет в жертву Богу das keiscrliche Dyadema; тогда наступит конец Римской империи и народится Антихрист.

Этот трактат подвергался впоследствии многочисленным переделкам, а переводы его имеются не только в западных государствах, но даже у поляков и у нас, русских. В Германии он пользовался популярностью с давних пор.

Прежде всего немецкие духовные писатели старались отгадать, кто мог быть последним франкским королем, и в конце концов пришли к заключению, что это должен быть не кто иной, как император Фридрих II, который сыграл большую роль в XIII веке. Император Фридрих II был так долго главным деятелем в борьбе между империей и папской властью, так много ратовал за религиозное обновление, что сама судьба этого вопроса, казалось, была неразрывно связана с его именем. Только он один мог разрешить его, только он один как бы явился назначенным для того свыше. После его смерти задача всей его жизни осталась нерешенной. Смерть эта всем казалась невероятной, так как общество возлагало на него все свои надежды. Он не должен был умереть, не окончив своего труда, и народ решил, что он не умер. На основании этого Фридрих II явился готовым типом для легенды о возвращающемся императоре. Слухи, что Фридрих не умер, распространились не только по всей Германии, но даже и в Италии, где долгое время упорно ходили слухи о скором возвращении императора Фридриха.

В начале зарождения легенды о возвращении императора место, где он скрывался, указывалось на Востоке, так как Восток в то время притягивал все помыслы христианского мира. Впоследствии же германцы местопребыванием императора называли гору Кифгейзер, где, по мнению народа, он и до сих пор находится, погруженный в волшебный сон при помощи кольца-невидимки, полученного им в подарок от иерусалимского патриарха Иоанна, и откуда он выйдет, чтобы спасти свой народ в минуту роковой опасности.

ТРИСТАН И ИЗОЛЬДА

Человечество в Средние века переживало мрачную эпоху своего существования. Церковь предъявляла к христианину самые суровые требования. Церковный аскетизм в то время достиг наивысшей точки. О благости Христа, о Его всепрощающей любви как будто забыли, и человеку с церковных кафедр непрестанно лишь твердили о Страшном Суде, о муках грешников в загробной жизни, призывая его к неустанному покаянию, к отречению от земных удовольствий, — одним словом, над всем преобладала проповедь аскетизма, и аскетизма в его самой суровой форме.

Разные явления, всевозможные знамения видимы были народом то в том, то в другом месте. Постепенно слухи о них распространялись чуть не по всей Европе, рассказы приукрашивались цветами самой грубой, самой необузданной фантазии, и в результате повсюду получалось угнетающее настроение. Около 1000 года появились какие-то волхвы, пророки, предвещавшие наступление конца мира, и это, конечно, в свою очередь действовало неблагоприятно на толпу.

Жизнь к этому времени точно приостановила свое развитие, свое движение вперед. Пульс замер, и мысль общества постепенно отказывалась работать. В городах на всем появился какой-то мрачный колорит, самый стиль зданий дышал чем-то нездешним; казалось, все помыслы сосредоточены были лишь на карающей деснице библейского Иеговы. Не раздавался больше веселый смех античных народов, и игривая шутка замирала на устах; от каждого человека веяло каким-то холодом и удаленностью.

И вдруг посреди этой мрачной обстановки прозвучала веселая песня трубадура, песня, прославлявшая любовь, прославлявшая страсть, рвущуюся из границ социальных условий и приличий. Песнь эта прозвучала как резкий диссонанс со всем сложившимся и успевшим уже окрепнуть укладом средневековой жизни. Она восхваляла свободную любовь, воспевала чувственность, земные радости и земные наслаждения, женскую физическую красоту, мужскую доблесть и отвагу, одним словом, все то, что подвергалось гонению с кафедр церквей и соборов, что до сих пор принято было считать греховным, низменным, не заслуживающим даже взгляда, мысль о чем считалась даже преступлением.

Эта песнь была легенда о Тристане и Изольде. Понятно, что едва успела она появиться, как сразу же завоевала себе большой круг поклонников среди населения, томившегося под гнетом аскетизма.

К легенде о Тристане и Изольде можно применить слова Шекспира, сказанные им в прологе к «Ромео и Джульетте», заменив лишь имена, что «нет повести печальней той, как повесть о любви Тристана и Изольды».

Происхождение этой легенды «сокрыто в глубине веков». Таким образом труверам принадлежит лишь честь возобновления в памяти публики повести давно известной, но забытой. Так как все, что хорошо забыто, ново, то, понятно, народ заинтересовался ею как новинкой.

Между тем самые имена героев указывают на древность происхождения легенды. Она, как и многие другие поэтические сказания, зародилась среди кельтов, народа, обладавшего поистине гениальной фантазией и давшего, как мы уже говорили ранее, много чудных образчиков своего могущественного воображения. Тристан (Drystan) у кельтов был божеством, горевшим пламенной любовью к богине Изольде (Essylt). Некоторые мифологи видят вследствие этого в боге Тристане — воплощение солнца, в богине же Изольде — воплощение земли, а в любовном напитке, речь о котором будет ниже, — воплощение животворного благодатного дождя, напояющего землю, сожженную горячими лучами солнца.

Таким образом, поэма являлась аллегорией, и сюжет ее — чистым вымыслом. В настоящее время, однако, доказано, что Тристан и все другие действующие лица легенды существовали когда-то на самом деле, жили, любили и страдали так или почти что так, как это описывается поэтами. Теперь доказано научным путем, что романы Круглого стола не измышление труверов, но историческая хроника, основанная на истине и лишь в нескольких местах скрашенная фантазией. Их полубеллетристическая форма оправдывается тем, что они предназначались для большой публики, как теперь принято называть толпу, которой было бы скучно читать сухой перечень фактов.

В старинном биографическом сборнике «Cambrian Biography» мы находим следующие строки, касающиеся интересующей нас личности:

«Тристан был сын Толвга (Tolwch) и жил в VI веке. Наряду с Гредиолем и Гвоном он считался одним из героев Бретани. Вместе с Гвайром и Кай его называли одним из трех коронованных принцев. В то время его считали за одного из трех самых упорных вождей, которых никогда никто не мог заставить отступить, а также он был одним из трех преданных и верных любовников, так как любил и оставался всю жизнь верным Изольде (Essylt), жене Марка Мернкиона. Герой этот известен читателям по популярной легенде “Тристан и Изольда”».

По другим версиям он, Тристан, был галльский бард, ученик знаменитого барда Мерддина, и считался, кроме того, старшим рыцарем com-peirs при блестящем дворе короля Артура. Жил он в 540 году.

Легенд и песен о любви Тристана и Изольды в Средние века ходило в народе множество. Все они, по-видимому, происходят от одного источника. Однако каков был этот первоначальный источник, неизвестно, так как оригинальный его текст утерян и, вероятно, навсегда. По дошедшим же до нашего времени редакциям видно, что они — перевод одного и того же подлинника, хотя в них и существуют отличия друг от друга, но лишь в незначительных подробностях.

В полном виде из всех многочисленных переделок и переводов легенды Тристан и Изольда до нашего времени дошло всего четыре. Одна из этих редакций, французская или, вернее, нормандская, принадлежит Люсу, владетелю замка Гаст близ Солсбери. Перевод сделан прозой. Автор говорит, что переводил песнь о Тристане с латинского текста по личному повелению короля английского Генриха II. Другая достойная замечания редакция — немецкая; переведена, по-видимому, с предыдущего текста, т. е. с нормандского перевода Люса. Написана она в стихах и, как предполагают, автором ее следует считать Жофруа Страсбургского, одного из знаменитых миннезенгеров XII века. Несколько других переводов прозой и стихами существуют еще в разных частных и национальных коллекциях, но все они неполны, представляют лишь небольшие отрывки и нередко сильно искажены последующими переписками.

Содержание легенды о Тристане и Изольде, следуя текстам, дошедшим до нашего времени, является в общих чертах следующим.

Тристан, племянник короля Марка Корнвальского, состоит рыцарем Круглого стола при дворе короля Артура. В ту эпоху в Ирландии поселилось чудовище вроде древнего Минотавра, которое собирало с Ирландии или, вернее, с Корнвалиса ежегодную дань молодыми девушками. Тристан освобождает страну от этого чудовища и тем, конечно, завоевывает себе любовь народа.

После этого подвига король Корнвалиса Марк, дядя Тристана, отправляет его послом к королю ирландскому, так как Марк хочет жениться на дочери ирландского короля Златокудрой Изольде. Сватовство оказывается удачным, и Тристан отправляется в обратный путь, увозя с собой и Изольду. По дороге в Корнвалис они, томимые жаждой, выпивают вместо воды любовное зелье и отныне навсегда связаны друг с другом взаимной любовью. Однако, несмотря на связывающую их страстную любовь, они не могут противиться воле короля, и Изольда по необходимости выходит замуж за короля Марка.

В этом месте обычная сентиментальность труверов, воспевавших верность до гроба, страдания разлученных любовников, их покорность долгу, уступает место совершенно другим мотивам, мотивам более современным и подробно и всесторонне изученным нашими современными писателями, а именно адюльтеру.

Вместо того чтобы плакать и вздыхать друг по другу, вместо того чтобы страдать поодиночке, молодые влюбленные преспокойно начинают обманывать короля Марка, придумывая ради развлечения самые разнообразные приключения. Изольда оказывается более передовой женщиной и, ничтоже сумняшеся, наставляет рога своему венценосному супругу.

Поэмы описывают целый ряд всевозможных опасных приключений, которые приходится испытывать Тристану и Изольде при их любовных свиданиях.

Наконец, как это всегда и бывает, муж узнает об измене жены, узнает, конечно, последним, и в негодовании изгоняет из своего царства племянника, который отправляется к себе на родину, в Бретань. Изольда же остается безнаказанной и, разлученная со своим любовником, продолжает сгорать к нему страстью.

Тристан же, как мы уже сказали, едет к себе в Бретань и там с отчаяния, а по другим версиям — по любви, женится на девушке, которая именем и наружностью напоминает ему Изольду. Характер же жены Тристана совершенно противоположный характеру Изольды Златокудрой. Насколько та добра, беззаботна, весела и деятельна, настолько эта капризна, сварлива и ленива, за последнее качество своего характера она получила даже прозвище Изольда Белоручка (Essylt aux blanches mains).

Недолго прожил с ней Тристан; скоро разность характера дала ему себя почувствовать, семейный мир был нарушен, и он, чтобы не видеть жены, подобно Парсивалю, отправляется в странствия по свету.

Как могучий прославленный рыцарь, он, конечно, совершает всевозможные чудеса, посещает рыцарей Круглого стола, к которому принадлежит сам, пока в конце концов не получает в каком-то сражении раны, которой никто не может излечить, кроме Златокудрой Изольды.

Тогда Тристан умирающий возвращается снова домой к своей жене, Изольде Белоручке, и посылает гонца привезти во что бы то ни стало, и притом как можно скорей, Златокудрую Изольду. Перед отправлением гонца он уговаривается с ним, что если гонцу удастся уговорить Изольду приехать к Тристану, то он поднимет на своем судне белый парус, если же нет — черный.

Поспешно отправляется посол в Корнвалис, достигает и благополучно цели своего путешествия. Он находит способ увидеться наедине с Изольдой и от нее узнает, что, несмотря на разлуку с Тристаном, она по-прежнему продолжает его любить. Когда она узнает о причине приезда посла, узнает, что жизнь дорогого ей человека находится в крайней опасности, то тотчас же высказывает свою полную готовность ехать в Бретань спасать своего друга.

Быстро совершается обратный переезд, и вот уже корабль в желанной гавани. Гонец поспешно поднимает белый парус, чтобы еще раньше известить храброго рыцаря Тристана о счастливом результате его миссии.

В это время Тристан просит свою жену взглянуть в окно, не вернулось ли посланное им за Изольдой судно. Та из ревности и ненависти к своей сопернице говорит Тристану, что судно действительно вернулось, но на нем черный парус. При этих словах Тристан, «удерживавший в себе жизнь лишь до этой минуты, умирает».

Когда Изольда застает своего любовника мертвым, она не выдерживает этого горя и умирает на его трупе.

Нежных и верных друг другу любовников хоронят в одну могилу. Из этой могилы вырастают впоследствии виноградная лоза и розовый куст, которые, переплетясь между собой сучьями, вечно цветут.

По другим версиям, когда король Марк открывает неверность своей жены, он убивает Тристана. Изольда же не переносит смерти своего возлюбленного и тоже умирает. Король по своему добродушию прощает мертвых. Их хоронят в одной могиле, которая становится впоследствии местом паломничества молодых влюбленных парочек, которые приходят туда, чтобы давать друг другу обещания в верности.

Вот краткий пересказ знаменитой и популярной в Средние века легенды. Подробности ее не представляют особенного интереса, да и к тому же они очень разноречивы.

Сама легенда, как мы видим, имеет много точек соприкосновения с другими однородными легендами. Не говоря уже о том, что она даже в частностях сходится с другими романами о рыцарях Круглого стола — как, например, со сказанием о Парсивале, — в ней есть черты, роднящие ее с античными легендами. Чудовище, например, напоминает греческого Минотавра, история с парусами приводит на память смерть Эгея и т. д.

Есть в ней также сходство и с древнегерманскими сагами. Например, в песне о Нибелунгах рассказывается, как Зигфрид влюбляется в Брунгильду, которую он сватает для короля Гунтера.

Главный успех легенды, как уже было сказано, зависел от того, во-первых, что в ней воспевалась чувственная страсть назло царствовавшему в то время крайне суровому аскетизму, а во-вторых, средневековых читателей занимала сама фабула, сплетенная из замысловатых, интересных приключений, которые могли всецело захватить в свою власть внимание наивного читателя.

Однако вскоре после своего появления легенда о Тристане и Изольде, подвергаясь переделкам и изменениям, потеряла отчасти свой веселый, беззаботный характер, который, несомненно, нужно признать в ней, несмотря на печальный трагический конец. Очень рано появились меланхолические, печальные, сентиментальные варианты, в силу которых легенда утратила свой наивный характер и превратилась в проповедь любви, готовой на все жертвы, но в то же время и отвергающей земные удовольствия. В таком виде одна из поэтических легенд мало-помалу потеряла свою популярность и почти совершенно была предана забвению.

ЗИГФРИД

В предыдущей легенде мы мимоходом заметили, что путешествие Тристана за Изольдой напоминает несколько поездку Зигфрида за Брунгильдой. Чтобы дать читателям возможность сравнить между собою эти эпизоды, мы напомним в кратких чертах известную легенду о германском герое Зигфриде.

Зигфрид происходил от нидерландского короля Зигмунда из рода Вользунгов, который, как утверждает сказание, вел свое начало от богов и людей.

С ранних лет Зигфрид поражал окружающих своим необыкновенным физическим развитием. Уже юношей он был настолько силен, что мог выступать на турнирах. Само собою разумеется, что тихая и спокойная жизнь была ему не по сердцу, и он отпросился у отца пуститься в странствия.

Получив разрешение, Зигфрид пошел куда глаза глядят. В одном из густых лесов Германии он встретил кузнеца Нимера и попросился к нему в ученики; тот осмотрел юношу и, найдя его по виду сильным, дал свое согласие, но вскоре Нимеру пришлось горько раскаяться в своей поспешности. Юноша, обладая непомерной силой, разбивал в мелкие дребезги сталь и железо, а наковальня после первого же удара ушла наполовину в землю. При этом Зигфрид не переносил никаких замечаний и немедленно бил своих товарищей и даже самого Нимера. Кузнецу нужно было как-нибудь отделаться от него, и он послал Зигфрида в лес за углями как раз в то место, где жил дракон. Зигфрид обрадовался предстоящей прогулке, взял мешок и острый меч и пошел, напевая, в опасное место.

Повстречавшись с драконом, он недолго думая вступил с ним в борьбу и нанес ему такие жестокие раны, что тот с воем уполз и спрятался в болоте; Зигфрид же недолго думая завалил болото сухими деревьями и поджег их. Чем сильней разгорались дрова, тем все слабей становились стоны дракона и, наконец, умолкли совершенно.

Чудовище издохло, и из-под деревьев потекла струя растопленного жира с кровью. Зигфрид обмакнул палец в эту жидкость и с удивлением заметил, что он вдруг покрылся непроницаемой корой, которую даже нельзя было разрубить мечом. Поняв громадное значение этого открытия, Зигфрид разделся и окунулся в жидкость с головой, сделавшись таким образом совершенно недоступным ни для меча, ни для копья, за исключением одного места между лопатками, к которому прилип липовый листок.

После того он вернулся обратно к кузнецу и сказал, что отправляется в странствия. Прежде всего он решил посетить страну Нибелунгов, вход в которую охранял дракон. С этим драконом Зигфриду тоже пришлось вступить в бой, и шум их битвы разносился так далеко, что привлек внимание двух королей, которые как раз в это время делили между собой сокровища. После того как Зигфрид одержал победу и над этим драконом, короли пригласили его к себе, прося быть у них третейским судьей и разделить между ними сокровища. В награду же за это ему самому подарили великолепный меч.

Зигфрид исполнил их просьбу; однако они остались недовольны разделом и затеяли ссору, которую герой покончил тем, что убил их обоих. Оставшись один, он хотел было уже забрать сокровища себе, но в это время явился гном Альберих, хранитель богатства, и вступил в борьбу с Зигфридом. Борьба эта была тем более затруднительна для Зигфрида, что гном имел шапку-невидимку и поэтому мог наносить удары, оставаясь невидимым сам. Однако в конце концов Зигфриду удалось поразить его мечом и отнять у него волшебную шапку. Таким образом, Зигфрид остался единственным владетелем несметного богатства и шапки-невидимки.

Много разных стран и городов проехал Зигфрид, повсюду поражая врагов и вызывая к своей силе всеобщее удивление. Завоевав себе славу и почести, юный герой вернулся домой в Нидерланды, где, однако, оставался недолго, так как, наслышавшись о красоте Кримгильды, сестры бургундского короля Гунтера, захотел увидеть ее лично. Он отправился к бургундскому королю, и так как слава о нем достигла и туда, то он был очень хорошо принят. Кримгильда действительно оказалась девушкой замечательно красивой, и Зигфрид чуть не с первого взгляда влюбился в нее. В свою очередь и она вскоре всем сердцем полюбила Зигфрида.

Зигфрид, однако, не хотел свататься до тех пор, пока ему не удастся оказать какую-нибудь помощь Гунтеру. Случая такого ждать долго не пришлось. Разные проезжие люди и бродячие певцы в один голос расхваливали красоту знаменитой северной принцессы Брунгильды Изенландской, которая притом же превосходила всех мужчин своей силой и ловкостью. Всем, желавшим жениться на ней, она предлагала помериться с ней силою, обещая, что если будет побеждена она, то охотно покорится будущему супругу, а если победа останется за нею, то он будет осужден на смерть. Много сильных и храбрых рыцарей приезжали пытать свое счастье, но еще ни один до сих пор не вернулся назад. Наслышавшись этих рассказов, Гунтер решил попытать счастье. Вместе с ним поехали Зигфрид и два дяди Гунтера, Гаген и Данкварт.

После двенадцатидневного путешествия они приехали в Изенланд и отправились во дворец к Брунгильде. Красавица встретила их довольно холодно и, окинув всех внимательным взором, поклонилась прежде всех Зигфриду. Тот, однако, отказался от этой чести и указал на Гунтера как на старшего, себя же выдал за его феодала.

Гунтер высказал принцессе свое желание помериться с ней силой, та молча сделала знак слугам, и через несколько минут четверо мужчин внесли щит, трое других — тяжелое копье, а двенадцать человек — громадный камень: все это должно было служить оружием для битвы. При виде этих доспехов у Гунтера пропало все мужество, но Зигфрид шепнул, что будет ему помогать, и, надев свою шапочку, сделался невидимым.

Таким образом, в то время как перед глазами зрителей стоял Гунтер, на самом деле и камень, и копье бросал за него Зигфрид, который и победил мужественную деву.

Брунгильда должна была признать себя побежденной, а все ее подданные присягнули Гунтеру на верность. Но она все еще не хотела сдаться и вызвала Гунтера на борьбу, поставив условием, что он должен отнять у нее пояс и кольцо. И тут Зигфрид тоже, невидимо для других, помог Гунтеру отнять у Брунгильды условленные вещи. После этого Брунгильда уже не могла отказаться, хотя какое-то странное подозрение все время не покидало ее, главным образом относительно Зигфрида, которого она никак не могла принять за феодала Гунтера.

Возвращение в Вормс было радостное. Гунтер хотел наградить Зигфрида за оказанную им помощь, но тот сказал, что ничего не желает, кроме лишь того, чтобы Гунтер отдал за него замуж свою сестру. Тот согласился, и вскоре обе свадьбы были великолепно отпразднованы. После свадьбы Зигфрид уехал с своей женой в Нидерланды.

Прошли годы. Случилось раз, что во время приезда жены Зигфрида Кримгильды к бургундскому двору между обеими королевами возгорелся спор о преимуществах их мужей, а также относительно того, кто из них важнее и значительнее. Спор мало-помалу перешел в открытую ссору, во время которой Брунгильда назвала свою соперницу женою ленника и прибавила, что она должна оказывать ей, Брунгильде, уважение. Вне себя от такого унижения, Кримгильда открыла ей тайну о том, как муж с помощью Зигфрида победил Брунгильду, и в виде доказательства показала ей отнятые у нее пояс и кольцо. Такое неслыханное публичное поругание женской чести Брунгильды возмутило самого короля Гунтера, и он потребовал у Зигфрида отчета. Оказалось, что Зигфрид ничего не знал о происшедшем и не принимал никакого участия в споре. Единственной его виной было то, что он когда-то под большим секретом сообщил своей жене, как помогал Гунтеру.

Зигфриду удаюсь оправдать себя в глазах короля и всех придворных, всех, за исключением Брунгильды, которая отныне поклялась отомстить рано или поздно Зигфриду за тот обман, жертвой которого она стала.

Мрачные мысли роились в голове оскорбленной Брунгильды. Планы самой жестокой мести придумывались и отбрасывались ею. Вскоре она нашла себе верного союзника в лице мрачного Гагена, дяди короля Гунтера, который хотя, как и прочие, не видел Зигфрида во время борьбы, но зато отлично знал о свойствах его чудесной шапочки. Оба заговорщика пришли к решению, что Зигфрид должен заплатить смертью за нанесенное Брунгильде оскорбление. К этому же Гаген старался склонить и короля Гунтера, прельщая его сокровищами Нибелунгов, которыми можно будет завладеть после смерти Зигфрида. Так как Гаген брал на себя совершение убийства, то король в конце концов согласился помочь преступлению.

Тогда все трое стали приводить свой замысел в исполнение. Сперва были подосланы ложные гонцы, которые объявили, что саксы в большом количестве наступают на бургундцев, и все мужское население стало готовиться к войне. Среди женщин поднялся плач, как это всегда бывает в подобных случаях. Особенно же печалилась Кримгильда, которой подсказывало предчувствие, что вскоре она потеряет своего любимого мужа. Некоторое облегчение принесло ей уверение хитрого дяди, который обещал, что будет все время наблюдать за Зигфридом и защищать его во время опасности. Хитростью и лестью он сумел выманить от нее признание насчет того единственного места, в которое можно было ранить Зигфрида; ничего не подозревавшая Кримгильда обещала отметить это место крестиком на одежде мужа.

Все уже было готово к походу, как снова пришли другие ложные послы и принесли весть о заключении мира. Оружие и военные доспехи были сняты, и на радостях было решено устроить грандиозную охоту в одном из соседних лесов.

Большие запасы всякой провизии были заранее отнесены в лес, но по тайному приказу короля вина взято не было. Много диких зверей было убито на этой охоте, и Зигфрид отличился на ней, как и всегда.

После охоты в лесу был устроен пир, но так как вино отсутствовало, то жажду пришлось утолять водою. Гаген знал поблизости чистый, хороший источник с ключевой водой и повел туда Зигфрида и Гунтера. После того как Гунтер утолил свою жажду, к ручью подошел Зигфрид и жадно припал к воде. В это время Гаген отодвинул осторожно оружие Зигфрида в сторону, бросил сильной рукой копье в спину Зигфрида, попав как раз в то самое место, которое отметила Кримгильда. Целый фонтан крови брызнул из раны, и насмерть пораженный Зигфрид не мог даже отомстить Гагену, так как мертвый упал на землю. Он успел лишь предсказать Гагену и всему Бургундскому дому, что они погибнут все бесславной смертью за то, что теперь забыли честь и нарушили клятву верности.

Горе и отчаяние, охватившие Кримгильду, не поддаются описанию. Относительно того, что Брунгильда была душою заговора, а Гаген привел месть в исполнение, никто не сомневался; к тому же сам Гаген нисколько не отрицал своей вины, а наоборот, хвалился этим, и ему было решительно все равно, что каждый от него сторонился с ужасом. Когда первое острое горе улеглось, Кримгильда помирилась со своим братом Гунтером, но день и ночь не переставала думать, как бы отомстить Гагену и другим виновникам смерти Зигфрида.

Она осталась жить в Вормсе, где лежал в земле ее нежно любимый супруг, перевезла туда также сокровища Нибелунгов, которыми щедро оделяла народ, чем привлекла к себе много сторонников. Гаген с большим подозрением следил за нею и даже не раз указывал Гунтеру на ее странное поведение, но тот не поверил Гагену, сказав, что она может распоряжаться своим состоянием, как ей угодно. Гагену, впрочем, удалось похитить большую часть сокровищ и спрятать их на дно Рейна, но жажду мести Кримгильды он тем самым все равно не мог уменьшить.

Снова прошли целые годы. Но вот в Вормс прибыло посольство короля гуннов Этцеля, во главе которого стоял благородный маркграф Рюдигер Бехларн, который явился просить руки вдовы Зигфрида для своего короля, супруга которого, Бельга, несколько времени тому назад переселилась в загробный мир. Долгое время Кримгильда отказывала свату, но мысль, что всемогущий король гуннов может отомстить за смерть Зигфрида, заставила ее согласиться на предложение. Гаген ясно понимал истинную причину ее согласия и всеми силами старался помешать этому браку, для чего даже похитил остальную часть сокровищ Нибелунгов и опустил их опять на рейнское дно, но все-таки остановить Кримгильду ему не удалось.

Маркграф Рюдигер проводил ее в страну гуннов, где, как подобало королеве, ее встретил сам король Этцель. После грандиозных свадебных празднеств Кримгильда вступила в исполнение своих хозяйственных обязанностей. Результатом этого брака явился сын Ортлиб, хрупкий мальчик, баловень и любимец родителей.

Несмотря на все довольство и счастье, которым она пользовалась теперь, мысль о Зигфриде и жажда мести не покидали сердца Кримгильды, хотя об этом никто не знал, за исключением рыцаря Дитриха Бернского, который был изгнан из своей страны со своей свитой и нашел приют у короля Этцеля. Только он один догадывался, что должно было означать, когда король Этцель отправил в Вормс посольство, которое должно было пригласить Гунтера, Гагена и других рыцарей к нему на праздник летнего солнцестояния. Дитрих надеялся, что те догадаются об истинной причине приглашения и не примут его.

Действительно, в Вормсе один человек предостерегал всех от мести Кримгильды — этот человек был Гаген; но его разубедили остальные, и путешествие в страну гуннов было окончательно решено в положительном смысле. Король Гунтер, его братья Гернот и Гензельгер, придворный певец Фолькер и все бургундские рыцари не обратили внимания на предостережение Гагена, так что в конце концов он и сам согласился поехать, боясь, как бы его не заподозрили в трусости. Но все-таки, по его совету, с ними отправились в виде свиты тысяча рыцарей и десять тысяч слуг.

Все это войско, так как иного названия нельзя придумать для такой массы гостей, перейдя через Дунай, посетило маркграфа Рюдигера, где нашло радушный прием в продолжение нескольких дней. Не менее дружелюбно встретил гостей и король Этцель, который сам ничего не знал о тайных замыслах Кримгильды.

Прием же, оказанный королевой, ясно подтвердил подозрения Гагена, к тому же и Дитрих Бернский не мог удержаться, чтобы не предупредить своих друзей о готовящейся им опасности. Действительно, в ночь перед праздником на сонных бургундцев было сделано нападение, которое, однако, вовремя было замечено Гагеном и Фолькером.

Наконец, настал праздник солнцестояния. В то время как герои сидели за столом в большом королевском зале, их многочисленные слуги и свита, оставшиеся на улице, подверглись нападению и были все перебиты, за исключением лишь Данкварга, брата Гагена, который успел избежать гибели и явился во дворец, чтобы сообщить о случившемся.

В тот же момент Гаген вскочил со своего места и, прежде чем кто-либо успел опомниться, убил Ортлиба, сына короля, а затем, обнажив меч, который он похитил у Зигфрида, напал на гуннов. Друзья последовали его примеру, и началась общая битва, только Дитрих Бернский и маркграф Рюдигер вместе со своими рыцарями устранились от боя и помогли Кримгильде и Этцелю спастись из зала; все прочие пали под ударами разъяренных бургундцев.

Несколько раз Кримгильда посылала все новые и новые толпы гуннов, но бургундцы стояли крепко, и, казалось, никакие силы не одолеют их. Тогда Кримгильда послала людей поджечь дворец и вместе с тем приказала Рюдигеру ударить на врагов со всеми своими рыцарями. Затем были посланы рыцари Дитриха, и когда те и другие полегли, из бургундцев осталось только двое, Гаген и Гунтер. На этих двух, по приказанию королевы, вышли сам Дитрих и старый Гильдебрандт. Король бургундский и его дядя были уже утомлены предыдущей битвой, и потому Дитриху удалось связать их и представить королеве.

Ночью их заковали в кандалы и бросили в тюрьму. На другой день Гагена привели в зал, где сидели Этцель и гуннские князья. Так как он не отвечал ни одного слова на оскорбительные речи Кримгильды и только на вопрос о том, где скрыты сокровища Нибелунгов, сказал, что, пока будет жив хоть один бургундский король, никто не узнает этой тайны, то, услышав это, Кримгильда приказала обезглавить своего брата, а голову его принести во дворец. Гаген остался, однако, верен до конца своему королю и сказал, что хотя он и знает, в каком месте реки сокрыты сокровища Нибелунгов, но никому не откроет этой тайны. При этих словах Кримгильдой овладела ярость, и она, схватив камень, нанесла старому Гагену смертельный удар в голову. Крик ужаса и удивления вырвался из груди присутствовавших, когда они увидели, что могучий рыцарь мертвый упал на землю. Гильдебрандт не мог перенести, чтобы женская рука убила такого сильного героя, и, выхватив свой меч, поразил в самое сердце дерзкую женщину. Так трагически покончили жизнь все главные герои этой драмы.

МОРЯК-СКИТАЛЕЦ

XV век в Европе, как известно, — век открытий и изобретений. В эту эпоху предпринимались самые фантастические, самые отважные экспедиции, преимущественно, конечно, морские. Сотни, тысячи людей поплатились своей жизнью, отыскивая новый путь в Индию. Те немногие из мореходов, которым удавалось вернуться на родину, рассказывали дома всякие были и небылицы о виденных ими заморских чудесах.

В это время снова возродилась легенда о Сцилле и Харибде, возникшая в Древней Греции и затем почти забытая Европой. После первого путешествия Христофора Колумба вернувшиеся моряки рассказывали, что где-то далеко на западе они видели два острова, которые все время то сходятся, то расходятся. Другие путешественники рассказывали о чудовищных морских змеях, встреченных ими на пути и которые, как теперь полагают, были не что иное, как густая водоросль, громадными лентами плавающая по океану. Наконец, третьи рассказывали о каком-то таинственном месте в Тихом океане, где царит вечный штиль, где не чувствуется никакого течения и где судно, раз туда попавшее, обречено на гибель, а экипаж — на голодную смерть. Рассказы о великанах и пигмеях, о людях с головами зверей ходили в народе в бесчисленных вариантах.

Все эти фантастические выдумки явились под влиянием, во-первых, царивших в то время предрассудков, а во-вторых, под влиянием отчаянной борьбы со стихиями слишком отважных людей.

Одной из самых поэтических легенд, одним из самых интересных сказаний является легенда о моряке-скитальце и о его волшебном корабле.

Рассказывают, что некий голландский капитан по имени Страатен поклялся, что обогнет мыс Доброй Надежды, идя против ветра и течения. Сто раз море отбрасывало его назад, сто раз кидался он снова в атаку. В порыве борьбы и отчаяния он поклялся, что готов пожертвовать небесным блаженством ради достижения своей цели.

Дьявол ловит его на слове, помогает ему обогнуть мыс, но зато после этого небо наказывает морехода тем, что осуждает его на вечное блуждание от одного полюса к другому. Проклятый Богом, ненавидимый людьми, он приносит с собой бурю и разрушение каждому кораблю, который с ним встретится.

Это сказание встречается у всех народов, причем у всех существует убеждение, что встреча с Летучим голландцем, как называют его немцы, является предзнаменованием бури и гибели судна. Его корабль с черными мачтами и всегда надутыми парусами мчится неудержимо вперед, точно при помощи какой-то сверхъестественной силы. Его экипаж весь всегда присутствует на палубе, а сам капитан стоит на мостике, мрачно вперив свой взгляд в пространство. Одни рассказывают, что матросы представляют из себя лишь костлявые скелеты, с пустыми дырками вместо глаз, в обтрепанных морских куртках; по рассказам других — это живые люди.

Рихард Вагнер, написавший оперу «Летучий голландец», слышал эту легенду от норвежских моряков во время одного из своих путешествий в Скандинавию.

Само собою разумеется, что такая поэтическая легенда не раз служила сюжетом для разных романистов и поэтов. Некоторыми из этих обработок мы теперь и займемся.

Прежде всего нужно упомянуть об интересном старинном романе капитана Марриета (1839). В нем также сначала описывается, как голландский мореход, подхваченный ураганом и стремящийся обогнуть мыс Доброй Надежды, поклялся, что выполнит свою задачу, несмотря ни на какие ужасы. Тогда его шкипер восстановил против него весь экипаж. На судне поднялся бунт, но капитан не растерялся и одним ударом кинжала отправил на тот свет шкипера. Этого энергичного, но вместе с тем жестокого поступка было достаточно, чтобы усмирить возмутившийся экипаж.

Однако для капитана совершение убийства даром не проходит: на нечестивца падает проклятие неба. Он был осужден на вечное блуждание в тех самых широтах, где им было совершено преступление, и приносит своим появлением гибель встречным судам.

Между тем на родине, в Голландии, у него остались сын и жена. Долго ждали они возвращения капитана, но годы прошли, а ни он и никто из его экипажа не вернулся назад. На смертном одре мать вверяет сыну семейную реликвию и берет с него слово, что он отыщет отца и при помощи этой реликвии дарует ему прощение неба.

Филипп, так звали сына капитана, в это время только что женился на дочери доктора. Тем не менее он не колеблясь решается приняться за выполнение трудной задачи. Он оставляет свою жену, считая, что прежде всего ему нужно найти отца, которому он принесет прощение, вручив ему хранящуюся у них в доме священную реликвию.

Не теряя времени, он поступает на борт первого попавшегося голландского корабля и отправляется в неведомые страны отыскивать скитающегося отца. Жена остается дома, так как знает, какая важная миссия возложена на ее мужа, она даже не пробует отговаривать его. Эта женщина, дочь доктора, родилась в Судане и была воспитана матерью-арабкой в вере оккультической науки и среди восточных предрассудков и поверий. Поэтому Амина больше верит своим тайным наукам, гаданьям и волшебству и только для виду совершает христианские обряды.

После нескольких лет странствований Филипп возвращается домой, не отыскав своего отца. Некоторое время он спокойно наслаждается любовью с женою, а затем снова отправляется в поиски. Но и второе его путешествие безрезультатно. Тогда Амина упрашивает мужа взять ее с собой и попробовать вместе с нею отыскать несчастного отца. Филипп на это соглашается.

В это время на сцену появляется новое действующее лицо. Шкипер Шрифтен, который, как все думали, был убит капитаном Страатеном, отцом Филиппа, оказывается живым. Он после долгих мытарств, испытав невероятные приключения, возвращается на родину в Голландию. Здесь он узнает, что сын Страатена отыскивает своего отца, чтобы вручить ему талисман, который должен принести ему прощенье неба. Шрифтен из мести и ненависти к несчастному капитану пытается похитить священную реликвию у Филиппа, однако ему это не удается. Тогда он придумывает другой способ повредить своему врагу, а именно — не допустить сына уехать разыскивать капитана. Для этого прежде всего он старается убедить жену Филиппа Амину, уговаривая ее не пускаться с мужем в трудное и продолжительное путешествие и не только не ехать самой, но не пускать и мужа. Амина сначала дает себя увлечь красноречию шкипера, но ненадолго, так как ее муж, к которому она обратилась за советом, наотрез отказался оставаться дома, решив во что бы то ни стало исполнить возложенное на него поручение.

В это время снова приходят слухи об его отце. В Голландию приходят корабли, матросы с которых уверяют, что видели волшебный корабль и его мрачного капитана, который своим приближением приносит гибель для судов.

В третий раз Филипп садится на корабль и вместе с женой Аминой отправляется опять в поиски за отцом. Он горит желанием встретиться с ним и принести ему облегчение и в то же время сделать безопасными морские путешествия, так как вместе с прощением капитана у волшебного корабля будет отнята и его роковая сила, приносящая гибель и крушение всем, кого он встречает на пути.

Корабль, на котором плывут Филипп и Амина, где-то в неведомых широтах терпит крушение. Во время гибели судна мимо утопающих людей проносится грозный, молчаливый призрак волшебного корабля. Весь экипаж и пассажиры судна тонут, за исключением Филиппа и Амины: Амина спасается на обломке мачты и уносится бурею в открытое море, Филиппа же волны выбрасывают на неизвестный остров.

Оба они ничего не знают о судьбе друг друга, и один другого считает погибшим.

Голландское судно, на котором в числе пассажиров находится отец Матиас, принадлежащий к ордену иезуитов, по счастливой случайности встречает носимую по волнам Амину и берет ее к себе на борт. Отец Матиас, которому в прежнее время Филипп оказал очень важную услугу, принимает участие в Амине и заботится о ней во все время пути. Филипп в то же время попадает в плен к португальцам, и только после долгого пребывания в рабстве ему удается оттуда бежать.

Теперь уже он отправляется отыскивать свою жену, отложив на время исполнение своей важной миссии. Амина благополучно прибывает в Гоа и здесь располагается на жительство в ожидании благоприятного случая отправиться на родину. Отец Матиас находится при ней почти безотлучно. Этот человек, по характеру очень добрый и чувствительный, в то же время отличается религиозной нетерпимостью и фанатизмом. Заметив однажды, что Амина вместо христианской молитвы поклоняется тайно своим идолам, он обвиняет ее в колдовстве, в сношениях с нечистым духом и доносит на нее инквизиторскому трибуналу.

Над Аминой устраивается суд инквизиции. По доносу отца Матиаса бедную женщину обвиняют в чародействе и колдовстве. Виновную допрашивают о подробностях ее сношений с нечистой силой, но она упорно молчит. Она не сознается даже и тогда, когда ее ведут в застенок и пытают самым изощренным способом. В конце концов Амину приговаривают к смерти через сожжение.

На главной городской площади разводится костер, на который вводят невинную Амину. Как раз в тот момент, когда языки пламени начинают уже охватывать одежду женщины, в город приходит Филипп, повсюду разыскивающий свою жену. Он узнает Амину. При виде такой ужасной и неожиданной смерти своей молодой жены у Филиппа мутится рассудок, и в продолжение некоторого времени он не сознает окружающей обстановки. Однако мало-помалу разум возвращается к нему, и он, оплакав кончину жены, как за якорь спасения хватается за свою миссию и вновь отправляется отыскивать отца.

После долгого странствования, после разных приключений ему, наконец, удается найти отца. Наступает развязка. Шкипер Шрифтен прощает несчастному капитану, так как сын простил ему то зло, которое он пытался причинить им. Филипп вручает своему отцу реликвию, в силу которой небеса освобождают грешника от наложенного на него наказания. Предназначения капитана, сына и корабля исполнены. Очарование разбито. Воздушный корабль постепенно начинает разрушаться. Распадаются мачты и другие принадлежности, и, наконец, само судно начинает как бы таять. Судовой экипаж превращается из живых людей в полуразвалившиеся скелеты. Восходит солнце и точно улыбкой освещает примиренную природу. Воздушного корабля более не существует.

Аллегорическое значение этого романа разгадать нетрудно: всякий человек, преступивший Божеские и человеческие законы, может быть спасен посредством другого человека, если только тот весь отдастся делу спасения, до полного забвения своей личности, как то сделал Филипп.

Роман капитана Марриета, несмотря на свой почтенный возраст, все же и теперь читается с удовольствием, изобилуя как патетическими, так и комическими сценами.

Этим же сюжетом о мореходе-скитальце воспользовался и знаменитый композитор Рихард Вагнер в своей опере «Летучий голландец» («Der fliegende Holländer»).

Поэт и композитор, переживший, как мы уже говорили, сам эту легенду, так сказать, окрасил ее личными чувствами, придав в то же время самой фабуле более драматические контуры и более возвышенный смысл. В его воображении несчастный, проклятый небом капитан, обреченный на вечное блуждание по океану, принося гибель встречным судам, может быть спасен только женщиной, которая останется ему верна до смерти. Движимый бесконечным желанием освобождения, мечтающий о сладостях домашнего очага, он каждые семь лет один раз вступает на землю и обручается с молоденькой девушкой. Но, увы, ни одна из этих невест не остается ему верна до конца, и все в последний момент изменяют ему.

Мы не станем излагать здесь более подробно содержание музыкальной драмы Вагнера, слишком хорошо известной каждому театралу. Достаточно сказать, что в ней имеется немало больших поэтических достоинств.

Легенда о моряке-скитальце и о его воздушном корабле обрабатывалась и другими поэтами, но эти обработки не поднимаются выше обыкновенной посредственности, и потому говорить о них значило бы терять бесполезно время и место.

Нам кажется, будет гораздо интереснее, если противопоставить эту морскую легенду легенде о Вечном жиде, о которой мы говорили выше. Без сомнения, легенда об Агасфере зародилась гораздо раньше. Уже в первые века христианства в народе ходило много сказаний, касавшихся исключительно последних дней земной жизни Иисуса Христа. Таковы были легенды о платке Вероники, о воине, которому отрубил ухо апостол Петр, о раскаявшемся разбойнике и т. д.

Между ними не последнее место занимала и легенда о жестоком еврее, отогнавшем Христа, прислонившегося к двери его дома, чтобы немного отдохнуть от непосильной ноши. Наказание, наложенное на еврея, мы знаем: он должен был блуждать по миру, нигде не находя себе приюта, до тех пор пока Христос второй раз не спустится на землю для произнесения своего суда над праведными и неправедными.

В свое время мы привели несколько рассказов, главным образом из средневековой эпохи, в которых описывается встреча с Вечным жидом, который неудержимо стремится вперед, не находя себе покоя, мучимый угрызениями совести. Чем-то величавым, библейским веет от этого гонимого Провидением существа. Нужно сознаться, что человек, создавший при помощи своего воображения эту фигуру, был не из заурядных.

Сравнивая судьбу Агасфера с судьбою моряка-скитальца, невольно возникает в голове предположение — не является ли капитан Страатен вариацией на ту же тему, перенесенный лишь в другую обстановку и измененный согласно эпохе и нравам страны?

Как Агасфер, так и Страатен, оба оскорбили небеса: один тем, что оттолкнул Спасителя, другой — своим богохульством. Наказание, наложенное на них, тоже одинаково. Оба должны вечно блуждать, гонимые и презираемые всем миром. Разница лишь в том, что Вечный жид путешествует по земле, а Летучий голландец — по морю.

Наказание второго поэтому еще ужаснее. В то время как Агасфер, переходя из страны в страну, из города в город, находится в непрерывной связи с людьми, перед которыми изливает свою душу, раскаивается и даже приобретает людские симпатии, моряк-скиталец в полном одиночестве, если не считать его фантастического экипажа, носится по океану, ни разу не ступая на твердую землю.

Кроме того, судьба его еще ужаснее также и потому, что он не только не может внушить людям к себе сострадания, но даже не в состоянии переброситься с ними словами, так как встреча с ним приносит гибель всем мореходам и появление его несущегося на всех парусах таинственного корабля приводит в ужас и содрогание смертных.

Таким образом, можно с уверенностью предположить, что легенда о моряке-скитальце зародилась, вероятно, под влиянием легенды о странствующем жиде как раз в то время, когда эта легенда достигла наибольшей популярности. В то время в Германии, Италии и Англии ходила масса всевозможных невероятных рассказов о встречах с Вечным жидом. Очень понятно, что бывалых моряков, купцов и путешественников-открывателей осаждали расспросами, не встречался ли и с ними странствующий повсюду Агасфер, и моряки ради удовлетворения любопытства придумали рассказ о моряке-скитальце, перенеся ту же самую фабулу лишь в родную им стихию.

Нужно отдать справедливость, что легенда о капитане, мчащемся неудержимо вперед по океану в сопровождении всеразрушающего, беспощадного урагана, приносящего гибель, разрушение и смерть встречным кораблям, производит впечатление еще грандиознее того, которое вызывает библейская фигура седого старца, путешествующего по городам и селам и повествующего о последних минутах жизни Христа.

Недаром же легенда о моряке-скитальце является созданием XV века, когда человек, дав волю своей фантазии, перевернул весь ход всемирной истории такими изобретениями и открытиями, какие были произведены Колумбом, Шварцем и Гутенбергом и вслед за которыми настала великолепная, блестящая эпоха Ренессанса.

БЕЛАЯ ЖЕНЩИНА

Нет, кажется, ни одного старинного замка, нет ни одного старинного рода, у которого не было бы своего фамильного предания, легенды, которая переходит из поколения в поколение и хранится в полной своей неприкосновенности не хуже фамильных драгоценностей.

Самой распространенной замковой легендой нужно считать легенду о белой женщине. О появлении белой женщины имеются легенды и во Франции, и в Германии. Скольким писателям дала материал для поэтических рассказов эта бледная женщина под белым покрывалом! Сколько вариаций и всевозможных версий написано о ней поэтами и романистами!

Обыкновенно рассказывается об этой белой женщине следующее. В каком-нибудь замке в разные времена появляется женщина, закутанная в белое покрывало, которая ночью, приблизительно около полуночи, расхаживает по залам, наводя страх на встречных. В одних замках это — кающаяся грешница, в других ее появление означает предупреждение против чего-либо, и, наконец, в третьих она предвещает смерть какому-нибудь члену семьи. Обыкновенно это тихий домашний дух, не делающий никому никакого вреда.

Такое привидение появлялось когда-то в мрачных коридорах Бастилии. О подобном же привидении упоминает и наш Жуковский, видевший его в одном из замков Германии.

Как мы уже сказали, женщина эта никому не приносит вреда, отличается миролюбивым спокойным характером, но раз, рассказывают, она вспылила и довольно жестоко наказала дерзкого, который осмелился нанести ей оскорбление.

Случай этот произошел в королевском Берлинском замке, где, говорят, тоже появляется белая женщина каждый раз, когда предстоит смерть одного из членов царствующего рода Гогенцоллернов.

Она всегда бывает одета в белую длинную одежду; на голове у нее белый чепец, с которого ниспадает белое же вдовье покрывало. В таком виде показалась она в первый раз в 1598 году, незадолго до смерти курфюрста Иоганна-Георга, затем в 1619 году, перед смертью другого курфюрста — Иоганна-Сигизмунда; некоторые видели ее также в 1667 году, когда она возвестила близкую кончину курфюрстины Луизы-Генриетты. Появлялась она и в другие времена, но всегда в качестве провозвестницы смерти какого-нибудь члена фамилии Гогенцоллернов. Не раз придворные видели ее тихо и спокойно прохаживающейся по коридорам и залам замка.

Но, как было сказано выше, она иногда могла также и гневаться. Вот что, например, случилось в 1660 году, незадолго до смерти матери великого курфюрста. Когда разнесся слух, что белая женщина опять показывается в покоях замка, тогдашний обер-шталмейстер Бургсдорф, отважный и преданный человек, выразил желание посмотреть на нее и перекинуться с ней несколькими словами.

Желанию его суждено было исполниться очень скоро. Как-то раз вечером он, выйдя из кабинета курфюрста, сходил по лестнице, ведущей в сад, где стояла его лошадь. На одном из поворотов он вдруг повстречался лицом к лицу с белой женщиной. Нисколько не смутившись, обер-шталмейстер обратился к ней с оскорбительным вопросом, неужели она еще не насладилась досыта княжеской кровью и требует себе новых жертв. Вместо всякого ответа белая женщина с такой силой сбросила его с лестницы, что у него кости затрещали. Впрочем, никаких других дурных последствий для дальнейшей жизни шталмейстера встреча эта не имела.

Кем была при земной жизни белая женщина, никто наверное сказать не может. Разные рассказы ходят о ней. Одни, например, утверждают, что она — дух прекрасной Анны Сидов, нежной любовницы курфюрста Иоахима II. Рассказывают, что сын Иоахима, Иоганн-Георг, поклялся своему отцу, когда тот умирал, что никогда не обидит Анны и ни в каком случае не позволит другим нанести ей оскорбление; но вместо того почти сейчас же после смерти курфюрста отправил ее на жительство в Спандау, где она и умерла, покинутая всем миром, терпя нужду и лишения. С того дня она появляется в замке Гогенцоллернов как провозвестница смерти.

По другим рассказам, Перхта, или Берта, урожденная Гогенцоллерн, была повенчана с Иоганном Лихтенштейном (или Матиом Розенбергом) из Богемы. Это был человек грубый, развратный, и жена прилагала все усилия, чтобы заставить его вести более правильный образ жизни. Но все ее просьбы ни к чему не вели — муж исправлялся лишь на короткое время, а затем принимался кутить еще хуже прежнего. Только умирая, он, наконец, понял, насколько было бы лучше с его стороны послушаться голоса предостережения его жены.

Вскоре после его смерти умерла и жена; однако дух продолжает появляться в замке Розенбергов и в других, которые связаны родством с этим родом. Она все время витает вокруг своих родственников, не переставая заботиться об их благе. Обыкновенно же предполагают, что появление белой женщины много древнее, чем думают некоторые. Так, одно сказание связывается с именем Гогенцоллернов, когда те были еще бургграфами Нюрнбергскими и не титуловались даже курфюрстами Бранденбургскими.

Швабский род графов Цоллернов, впервые упоминаемый в эпоху царствования короля Генриха IV, имел богатые поместья между Боденским озером и Тюбингеном, где еще и теперь гордо высится их родовой замок. Владения их простирались чуть не через весь Эльзас.

Один из этих графов вскоре после смерти Фридриха Барбароссы был награжден бургграфством Нюрнберг. С тех пор род Цоллернов был облечен новым званием и должностью, заключающейся в том, чтобы наблюдать за мелкими феодалами, а главным образом — за поместьями старинного франкского герцогства. Учрежденный в Нюрнберге суд считался равным по силе императорскому для Саксонии, Швабии и Франконии, а также местностей, расположенных по Рейну. Напрасно соседи старались отнять у него эту привилегию — они ничего не могли поделать, и род Цоллернов стоял во главе других феодалов. Хотя доходы и состояние Цоллернов уже и в то время были довольно значительные, тем не менее маркграфы все время старались увеличивать свои территориальные владения покупкой новых земель, арендой и пр.

Между прочим, Фридрих III Нюрнбергский получил по наследству, как супруг дочери последнего герцога Меранского, Плассенбург и Бейрут. Это был тот самый Фридрих, который первый подал голос за избрание на царство Рудольфа Габсбургского. Фридрих IV в сражении при Мюльдорфе взял в плен Фридриха, известного под именем Прекрасного, и был самым доверенным лицом императора Людвига Баварского.

Сын его Иоганн мог уже выставить по требованию императора четыреста «шлемов» или рыцарей, но изменил Баварскому дому и пристал к его сопернику Карлу Люксембургскому, в благодарность за что Люксембургский герцог впоследствии произвел бургграфа Нюрнбергского в маркграфское и курфюрстское достоинства, наградив его Бранденбургом.

Один из сыновей бургграфа Иоганна был Альбрехт Прекрасный, и с этим именно и связана легенда о белой женщине. Старинная хроника рассказывает об этом следующее.

Отто, граф Орлямюндский, умер в 1340 году, оставив после себя молодую вдову Агнесу, урожденную герцогиню Меранскую, с двумя детьми, сыном трех и дочерью двух лет. Вдова, оставшись жить в Плассенбурге, подумывала, как бы снова выйти замуж.

Кто-то сообщил ей, что Альбрехт Прекрасный, бургграф Нюрнбергский, в разговоре с кем-то заметил:

— С большим удовольствием предложил бы я руку и сердце прекрасной вдове, если бы не было только четырех лишних глаз.

Графиня подумала, что он этим намекает на ее детей, которые мешают браку, и решила, ослепленная страстью, отделаться от них. Она призвала преданного ей слугу Гайдера (или Гагара) и, щедро наградив его, приказала умертвить обоих детей.

Народное предание говорит, что дети молили убийцу о пощаде: «Милый Гайдер, пощади мою жизнь, я подарю тебе все графство вместе с Плассенбургом, тебе не придется потом раскаиваться», — так говорил мальчик. Девочка же была меньше, и потому обещания ее были более наивны. «Милый Гайдер, — плакала она, — пощади мою жизнь, я отдам тебе всех моих кукол». Однако слуга не был тронут этими мольбами и совершил преступление. Когда впоследствии он, совершив еще другие злодеяния, попал в застенок, то признавался там судье: «Сильно было мне жалко молодого графа, который уже сознавал, что впоследствии ему придется занять место отца и управлять государством, но еще больше сожалел я о невинной девочке, ее наивные слова чуть не тронули моей души».

Прах обоих детей хранится в монастыре Небесной Короны и еще до сих пор показывается паломникам как священная реликвия.

По другим рассказам, графиня умертвила собственноручно своих детей уколом острой булавки в голову. Бургграф, как оказалось, под четырьмя глазами разумел своих собственных родителей и поэтому все-таки не женился на вдове.

Графиня, мучимая угрызениями совести, отправилась босой в Рим и умерла на возвратном пути, как раз в тот момент, когда она выходила из церкви Небесной Короны. Но еще чаще рассказывают другой вариант, будто графиня надела сапоги, внутри которых были натыканы иголки и булавки острием кверху, и, пройдя полмили в таких башмаках, упала замертво перед входом в церковь.

Дух этой графини и есть тот самый, который появляется в замках Гогенцоллернов, чтобы возвестить о близкой кончине какого-нибудь из членов фамилии.

Иногда появлением белой женщины злоупотребляют живые люди, по большей части с дурными намерениями. О первом появлении духа в Плассенбурге рассказывают, между прочим, следующую историю.

Маркграф Альбрехт Воин, мужественный и бесстрашный князь, ни за что не хотел поверить в действительность этого появления. Чтобы убедиться на самом деле, он однажды ночью спрятался в одном большом княжеском зале, по которому непременно нужно пройти, чтобы попасть из одного флигеля в другой. Здесь он решил дождаться появления духа. После полуночи бесшумно отворилась дверь, и высокая, закутанная во все белое фигура вошла в зал и медленно стала направляться в противоположную сторону к внутренним покоям маркграфа.

Альбрехт выскочил из своей засады, схватил духа в крепкие объятия и, несмотря на его сопротивление, сбросил его вниз головой с винтовой лестницы на замковый двор. Борьба эта, конечно, не обошлась без шума, на который в зал прибежали слуги со свечами. Сойдя вниз, во двор, они увидели белое покрывало и под ним канцлера Христофа Штраса со сломанной ногой, а около него кинжал и письма, из которых было видно, что он состоял в соглашении с врагами князя и замышлял его убить.

Семейный дух под видом женщины появляется, как повествуют о том разные легенды, и в других замках, чаще же всего в замках царствующих особ. Об одном из таких духов рассказывает Жуковский. Так как рассказ этот, быть может, не всем читателям известен, то мы сообщим его здесь вкратце.

По преданию, в Дюссельдорфе в XVIII веке совершено было великое преступление. Полоумный герцог Иоганн-Вильгельм был женат на Якобе, принцессе Баденской. До брака у нее была сердечная привязанность к графу Мандеру, но ее против воли выдали за герцога. Сестра этого герцога, Сибилла, всей душой ненавидела Якобу и при помощи разных происков добилась того, что ее обвинили в супружеской неверности. Молодая невинная герцогиня была предана суду, но не успело еще начаться следствие, как она скоропостижно скончалась. Было почти с достоверностью установлено, что смерть Якобы насильственна и что виновницей преступления была не кто иная, как Сибилла. Преступнице, однако, недолго было суждено торжествовать — спустя немного времени она умерла тоже.

В настоящее время замок этот обращен в академию живописи и с утра до вечера переполнен самой пестрой публикой. Но тем не менее мрачный дух Сибиллы не перестает посещать эти места, где ею было совершено такое тяжкое преступление. От времени до времени она прогуливается по залам, и многие люди слышали шелест ее атласного платья. Между прочим живописец Бланк рассказывал Жуковскому следующее. Однажды он сидел в отдаленных залах академии и с увлечением работал над своей картиной. Народа в этот день никого не было, он сидел совершенно один. Вдруг на противоположном конце флигеля послышалось хлопанье закрываемых и открываемых дверей. Спустя немного времени он вдруг почувствовал, что кто-то прошел сзади него по комнате. Не успел он прийти в себя от удивления, как снова стали открываться и захлопываться двери и кто-то, по-видимому, приближался к нему. В ту же минуту Бланку вспомнилась легенда о блуждающей Сибилле, и, чтобы не встретиться с нежеланной гостьей, художник вскочил со своего места и в ужасе бросился на улицу.

В 1841 году Жуковский находился в Дюссельдорфе. Здесь он заказал портрет своей жены профессору Зону и каждый день в одиннадцать часов отправлялся с нею в академию живописи, где оставался на продолжение всего сеанса.

Раз, поднимаясь по лестнице, он — впереди, жена — позади, Жуковский на верхней площадке заметил, как какая-то неопределенная фигура шарахнулась от него в сторону и скрылась в одном из боковых коридоров. Он спросил жену, не видала ли она чего-нибудь необычайного, и та рассказала ему, что все время, пока они поднимались по лестнице, кто-то неотступно следовал за нею по пятам, приближаясь по временам так близко, что она боялась даже повернуть голову, чтобы не столкнуться лицом с идущим сзади. Об этом странном факте они сейчас же, конечно, рассказали профессору Зону, и тот передал им приведенную нами выше легенду.

Не станем касаться других вариантов легенды о белой женщине, все они очень близко походят один на другой. Следует лишь отметить тот факт, что белая женщина настолько популярна в литературе, что каждый почти раз, когда художник или поэт выводит какое-нибудь привидение, изображает его всегда в образе белой женщины.

РОБИН ГУД

«В веселой старой Англии» самым популярным народным героем был легендарный разбойник Робин Гуд. Жил ли он в действительности или это только создание народного воображения — до сих пор точно не установлено.

Древнейшие упоминания о Робине Гуде находятся во втором издании Piers’a «The Plowman» («Пахарь»), относящемся приблизительно к 1377 году. В пятом pasus этой поэмы один из действующих лиц говорит следующее:

«Я не смогу припомнить всю молитву “Отче наш”, но зато знаю наизусть все стихи о Робине Гуде и Рандольфе графа Честерского».

Затем о Робине находится упоминание у историка Винтоуна в его «Scottish Chronicle», написанном в 1420 году; затем у Боура в его дополнении к «Scottish Chronicle» Тордуна, вышедшем в свет около 1450 года.

О популярности его во второй половине XV и XVI столетии имеется много доказательств. В блестящую эпоху Елизаветы и позднее Робин Гуд нередко упоминается в сочинениях Шекспира, Бен Джонсона, Дрейтона и др.

Баллады о Робине Гуде, которых имеется целая коллекция, как, например, баллада «Робин Гуд и монах», по всей вероятности, относятся к веку Эдуарда II. Другие баллады — «Робин Гуд и горшечник», «Робин Гуд и Ганделин» — сочинены не позднее XV столетия. Самая замечательная из них, «A littelle Geste of Robine Hode», впервые напечатана в 1490 году, хотя самый полный экземпляр относится к 1520 году; но он, очевидно, составлен по образцу древнейшей.

Имя Робина Гуда происходит, во-первых, от сокращенного французского имени Роберт и от довольно употребительной фамилии Одо (Houdart). Ройт производит это имя от германского духа Hudekin или Witikind.

Относительно того, когда жил Робин Гуд и жил ли он вообще, имеется несколько предположений. Одни исследователи изображают его как последнего саксонца, боровшегося против норманнов в конце XII столетия. Эти исследователи предполагают, что Робин Гуд жил и действовал в эпоху Ричарда Львиное Сердце, приблизительно от 1180 до 1194 года. Это был предводитель одной из тех многочисленных банд саксонцев, которые, недовольные победителями-норманнами, отнявшими их имущества, лишившими их свободы и угнетавшими их, жили независимо в разных кантонах Англии, не желая подчиниться законам норманнов, в силу чего эти последние называли их outlaw, то есть людьми вне закона.

После возвращения Ричарда Львиное Сердце из плена непокорные саксонцы ушли в Шервудский лес, который отныне и стал местом действия их подвигов. Норманны называли их разбойниками, потому что они грабили и жгли их замки, монастыри и пр., но рабы, бедные саксонцы, видели в них мстителей за свою потерянную свободу и преклонялись как перед национальными героями.

К тому же времени относится единственный исторический документ, касающийся Робина Гуда. В латинской хронике того времени имеется следующая фраза: «Среди людей, у которых конфискованы были имения, находился также знаменитый Robine Hode, которого прославляли все современные барды и гистрионы».

Другие исследователи связывают его имя с графом Ланкастерским, жившим во времена Эдуарда II.

Но вернее всего, что Робин Гуд — личность, ничего общего не имеющая с историей, а чисто мифическая. Его можно сравнить с королем Артуром, так сильно идеализированным трубадурами. В настоящее время дорыться до истины почти невозможно, так как поэты совершенно лишили Робина реальных форм, окружив легким, но непроницаемым облаком легенд. Мы видели, что его имя ставилось в старину наряду с именем Рандольфа, насчет же существования этого рыцаря не может быть никаких сомнений, так как он был довольно известный поэт, оставивший после себя стихи, дошедшие до нашего времени. Таким образом, если предположим, что Робин Гуд был современником Рандольфа, то придется допустить, что он жил в цветущую эпоху Ричарда I, Джона и Генриха III.

Многие исследователи действительно относят его к этой эпохе, и только Гунтер предполагает, что он жил во время царствования Эдуарда III. С этим, однако, согласиться нельзя, так как век царствования Эдуарда III уже далеко не мифический. К тому же легенда о Робине Гуде зародилась в первой половине XIV века.

Но независимо от того, жил Робин Гуд или не жил в действительности, в историю его жизни и приключений входит элемент мифа. Одно уже его имя по созвучию напоминает английского духа лесов Гуда, доброго малого и веселого забавника. Он любит всевозможные приключения, любит острую шутку и беззаботный смех. В старину имя Робина Гуда было неразрывно связано с майскими играми и празднествами, которые устраивались в честь бога солнца.

Таким образом outlaw сделался, по-видимому, центром, вокруг которого живут традиции людей, духов и богов. Древние народные легенды, начавшие было быстро исчезать, получили новый смысл существования, будучи связаны с именем Робина Гуда. Мало-помалу к его истории присоединились другие легенды, позднейшего происхождения. Так, впоследствии вместе с его историей рассказывалась история танцев морисков, которая стала известна в Англии только в XVI веке.

В XVII веке легенда подверглась большим изменениям согласно духу эпохи, так как к тому времени борьба норманнов с саксонцами за первенство потеряла свой острый характер. В легенду было введено новое лицо, английский пэр, а йомен (крестьянин) превратился в графа Гунтингтона, что дало повод Стуклеру в следующем столетии вывести целую генеалогию Робина Гуда.

Этими последними вариантами закончилось развитие легенды. Теперь мы перейдем к изложению самой легенды, но сперва еще скажем два слова в виде краткого предисловия.

Главный интерес легенды в том, что в ней отразились народный ум и дух конца Средних веков. В эту эпоху Робин Гуд был идеалом народа, как король Артур был идеалом высших классов. Обе эти легендарные личности, то есть Артур и Робин Гуд, представляют две антитезы Средневековья: один служил идеалом крестьянству, другой — идеалом рыцарству. Робин Гуд грабит богатых и награждает бедных. Он горячий почитатель Пресвятой Девы и в то же время ненавидит монахов и аббатов. Он великолепный спортсмен, несравненный стрелок из лука, непобедимый боксер и фехтовальщик. Он любит безграничную свободу и зеленые густые леса Великобритании. Он храбрый искатель приключений и благородный покровитель женщин.

Прежде чем перейти к рассказам об отдельных эпизодах жизни Робина Гуда, мы скажем несколько слов о той эпохе, в которую жил наш герой.

Норманны, завоевав Англию, стали сильно притеснять туземцев-саксов, обращая их в рабов, облагая громадными налогами, нисколько не заботясь при этом об их благосостоянии. Понятно, что такие репрессалии победителя пришлись не по вкусу побежденному свободолюбивому народу, и многие старались уклониться от исполнения обязанностей, возложенных на саксов норманнами. Не желая платить налоги и идти в рабство, недовольные бросали свои дома, поля и уходили в дикие девственные леса, где собирались шайками и жили, занимаясь грабежом.

Людей, не желавших подчиняться новым законам, норманны называли outlaw, т. е. буквально «человек вне закона». Большинство этих outlaws прятались в непроходимых Шервудских лесах. Там же проживал и знаменитый Робин Гуд, который со своими несколькими сотнями лучников наводил страх и трепет на окрестных помещиков, грабя проезжих и нападая неожиданно на замки и монастыри.

Его ненавидели норманны и вообще класс людей состоятельных, но зато обожал простой народ, в глазах которого он являлся мстителем за отнятую свободу. Целый ряд романсов, баллад, все народного происхождения, служит ярким доказательством народной любви к Робину Гуду.

Память о нем живет и теперь в народе, несмотря на то что «веселая старая Англия» превратилась в страну промышленную и мало поэтическую. В Средние века Робин Гуд имел свой собственный день, не хуже любого святого, день, который целиком посвящался памяти его и его веселых свободолюбивых товарищей.

Этот обычай наблюдался еще в XVI столетии. Епископ Латимер по этому поводу рассказывает следующий курьезный случай. Как-то он объезжал свою епархию и заехал случайно в небольшое местечко, где, однако, имелась церковь. Сейчас же по приезде он послал известить жителей, а также и служителей церкви, что через некоторое время приедет в церковь и произнесет проповедь. Нужно заметить, что епископ этот был довольно популярен в свое время, обладал недюжинным умом, начитанностью и красноречием.

В назначенный час он приехал к церкви, но, к немалому своему удивлению, нашел ее запертой. Кругом церкви не было ни души. Не понимая, что бы это могло значить, епископ остановился и стал ждать. Спустя более часа, наконец, явился церковный сторож и объявил епископу, что он напрасно дожидается: сегодня никто не придет слушать его проповедь, так как все почти население ушло в лес ломать зеленые ветки.

— Что же сегодня такое? — спросил епископ.

— Праздник в честь Робина Гуда, — был ответ.

Умный епископ понял, что ему будет трудно конкурировать с популярным народным героем, и отправился восвояси.

Теперь перейдем к балладам, воспевающим Робина Гуда. Одной из самых крупных баллад является «А gest of Robin Hode», ею, между прочим, начинается и собрание поэм о Робине Гуде в книге Child’a «English and Scottish popular Ballads». Баллада начинается призывом:

«Пусть послушает каждый человек, в котором течет свободная кровь, я расскажу о добром земледельце, имя которого было Робин Гуд.

Робин был гордый оутлоу, и такого, как он, еще не было, да вряд ли и будет.

Раз Робин Гуд стоял в Бернесделе прислонившись к дереву, а против него стоял Маленький Джон, также отважный йомен.

Тут же находился и славный Скарлет, и Моч, сын мельника. Одним словом, все были в сборе.

И Маленький Джон так обратился к своему другу Робину Гуду:

— Сударь, если ты собираешься сегодня обедать, то следовало бы об этом подумать.

Робин на это ему возразил:

— Обедать сегодня у меня нет охоты, и я не стану ничего есть, пока не поймаю какого-нибудь барона и не сыграю с ним какой-нибудь шутки. Я так хочу устроить, — продолжает Робин, — чтобы мы все могли пообедать, а какой-нибудь рыцарь или барон пусть заплатит за наш обед.

— Скажи же нам, — спросил тут Маленький Джон, — куда нам идти, что предпринять, и мы хоть жизнь свою положим за тебя.

— Прежде всего, — ответил Робин Гуд, — не смущайте домашнего покоя мирного пахаря, так как ни один рыцарь, ни один эсквайр не может сравняться в честности с йоменом. Но вот епископы и архиепископы, и ненавистный ноттингемский шериф — вот кого я имею в виду.

— Эти слова мы постараемся заучить и запомнить, — ответил Маленький Джон. — О, Господи, пошли нам кого-нибудь навстречу, чтобы мы могли пообедать!

После этого Робин Гуд и его товарищи отправились на Ватмингесскую дорогу и стали поджидать, не попадется ли им кто-нибудь.

Расставив на страже товарищей, Робин сказал им:

— Будь то граф или барон, аббат или рыцарь, ведите его тотчас же сюда, и мы пообедаем на его счет.

И вот все трое встали на свои места. Они бросали взоры то направо, то налево, но никого не видали нигде.

Но когда они случайно взглянули по направлению к Бернесделю, то заметили, что по извилистой дороге подвигался на коне какой-то рыцарь.

Наряд его не был пышен: на нем был простой недорогой плащ, одна нога опиралась в стремя, другая висела свободно. По всей вероятности, он ехал по необходимости, так как никто не вышел бы из дому ради прогулки в такой жаркий день.

Маленький Джон с вежливым поклоном подставил рыцарю колено:

— Добро пожаловать, сударь, добро пожаловать. Приветствуй же и ты зеленый лес, принадлежащий благородному рыцарю! Сэр, мой господин приказал мне пригласить вас к нему откушать.

— Кто твой господин? — спросил рыцарь.

Маленький Джон ответил:

— Робин Гуд!

— Он хороший йомен, — сказал рыцарь, — я слышал о нем много хорошего. Но все же мне не хотелось бы идти к нему, так как я намеревался обедать в Блите или Донкастере.

Тем не менее рыцарь сошел с коня и последовал за проводником.

— Добро пожаловать, благородный рыцарь, — встретил его Робин Гуд, — прости, что я осмелился пригласить тебя откушать со мной.

На это рыцарь ответил очень вежливо:

— Да сохранит Господь, Робин, тебя и весь твой дом!..

После этого оба они сели за стол, на котором немедленно появились в обилии вино и всякие яства.

Насытившись, Робин проговорил:

— Большое спасибо, сэр, такого обеда я не получал уж недели три.

— Когда я снова буду в этих местах, — ответил рыцарь, — то угощу тебя непременно таким же роскошным обедом, каким угостил ты теперь меня.

— Но все же заплатить придется вам за него, — возразил Робин Гуд, — ведь ей-богу не дело, чтобы йомен платил за барона.

— У меня нет ничего, чем бы я мог вознаградить вас за расходы, — ответил рыцарь.

— Эй, Джон, — воскликнул Робин, — поди и осмотри его мешок. Ну, говори по правде, — продолжал он, — сколько денег у тебя?

— Всего лишь десять шиллингов, — был ответ.

— Если то, что ты говоришь, — правда, я не возьму ни одного пенни, но если окажется больше, то все остальное мое.

Маленький Джон осмотрел мешок рыцаря и вернулся с ответом, что нашел всего лишь десять шиллингов.

— Наливай же теперь нам самого лучшего вина, — воскликнул Робин Гуд, — ведь нашему рыцарю придется ехать долго, а у него тонкое платье. Скажи мне откровенно, — продолжал Робин Гуд, — мне кажется, что хотя ты и рыцарь, но далеко не богат. Тебе, быть может, не посчастливилось, но не следует унывать: есть Бог на небе, и Он может поправить твое положение.

— Еще два года тому назад, — отвечал рыцарь, — я был известен среди своих соседей как богатый человек, но в настоящее время ни у меня, ни у жены с детьми нет ничего.

— Каким же образом ты потерял свое состояние? — спросил Робин. — Вследствие своей глупости и отчасти доброты?

— Был у меня, Робин, любимый сын, он был и старший в то же время; когда ему исполнилось двадцать лет, он сделался, как и подобало, воином. Он жил при дворе Ланкастера, и я, чтобы поддержать его, принужден был продать некоторые земли, а другие заложить. Два главных своих имения я заложил до известного срока богатому аббатству Святой Марии.

— В какую сумму? — спросил Робин. — Но говори мне все откровенно.

— Четыреста фунтов стерлингов отсчитал мне аббат.

— Так, значит, тебе придется потерять и эти имения?

— Да, вероятно, — ответил рыцарь, — и потому я решил отправиться теперь же через соленое море в ту страну, где умер на кресте Христос. Итак, прощай и будь счастлив в дальнейшей твоей жизни.

— А где же твои друзья? — остановил его Робин.

— Ах, сэр, теперь меня никто не хочет знать. Когда я был богат, то всякий шел ко мне в дом, когда же я обеднел, то все они разбегаются при моем приближении и делают вид, будто вовсе со мной незнакомы.

При этих словах слезы навернулись на глазах у Маленького Джона.

— Наливай еще вина, — воскликнул Робин Гуд, — так как вот оно, истинное горе! Поди же, Маленький Джон, в мою комнату и принеси сюда четыреста фунтов, но только смотри, считай хорошенько.

Тот сейчас же пошел исполнять приказание, а вместе с ним отправился и Скарлет. Отсчитав следуемую сумму, Джон вернулся назад и сказал:

— Сударь, его одежда очень тонка, следовало бы также дать ему и материи, чтобы он мог прикрыться ею от холода, тем более что у вас есть и красная, и зеленая ткань, ведь ни один купец веселой Англии не может сравниться с вами по богатству.

— Отмерь ему по три локтя от каждого куска, — приказал вновь Робин, и Джон отмерил рыцарю сукно своей сучковатой палкой.

— Сударь, — сказал опять Маленький Джон, — надо дать ему уж лошадь, чтобы он мог скорее вернуться домой.

— Дать ему серого скакуна, — воскликнул веселый Робин, — а кстати и новое седло, так как он посол нашей Девы Марии.

— И хорошую уздечку, — сказал Моч.

— И пару сапогов, — добавил Скарлет.

— А что ты дашь ему, Маленький Джон? — спросил Робин своего товарища.

— Сэр, я подарю ему пару новых шпор, чтобы он мог подгонять своего скакуна.

— Но рыцарю не подобает ездить одному без пажа и оруженосца, а потому пусть поедет с тобой Маленький Джон».

Мы не станем переводить всю поэму дословно, так как она довольно длинна, а расскажем следующие песни своими словами.

Рыцарь отправился в путь и все время мысленно благословлял Робина Гуда и его храбрых товарищей. Первым долгом он поехал к аббату, которому заложил свои имения; это тем более было необходимо, что наступал срок платежа, и если рыцарь запоздает, то имения поступят в полное распоряжение монастыря. После долгих споров и пререканий ему удается получить свое имение обратно, и рыцарь, радостный и счастливый, въезжает в ворота своего дома, где его встречает не менее обрадованная жена.

Через год, когда наступил срок уплаты долга Робину, рыцарь взял с собою деньги и разные подарки и со свитой в сто человек отправился в Бернесдель к Робину Гуду. Но в то самое время, когда они собирались выехать из ворот, к дому приблизился сам Робин Гуд со своими товарищами.

Рыцарь принял их с великой радостью и устроил в их честь роскошный пир.

Робину Гуду за свою бродяжническую жизнь приходилось иметь массу и других приключений, большинство которых воспето старинными поэтами. Некоторые из этих приключений рисуют нам бытовые черты жизни «старой веселой Англии», некоторые основаны на исторических фактах.

К числу последних принадлежит также баллада, описывающая встречу Робина Гуда с королем Ричардом Львиное Сердце. Вернувшись из долголетнего плена и скитаний в качестве трубадура, Ричард, весьма понятно, был несказанно рад, когда добрался до родины и утвердился вновь на своем престоле. Само собой разумеется, что он охотно посещал те места, которые ему были знакомы с детских лет, и хроникер, между прочим, описывает нам его поездку в Шервудские леса в сопровождении блестящей свиты. Народная поэзия разукрасила эту поездку, прибавив в ней встречу короля с Робином Гудом и его отважными товарищами.

Вот перевод этой интересной баллады.

Король Ричард не раз слыхал о лихих шутках Робина Гуда и его людях. Он дивился их выходкам и захотел познакомиться со всеми ними. И вот вместе с двенадцатью рыцарями он поехал в Ноттингем. В Фонтенском аббатстве король сделал привал и затем поехал дальше, к Бернесделю, где стоял со всеми товарищами Робин Гуд, готовясь к нападению.

Так как король был выше всех ростом, то Робин подумал, что это тот самый аббат, которого он видел прежде и которого он так хотел ограбить. Он схватил королевского коня за поводья и воскликнул:

— Долой, аббат, я поставлен здесь для того, чтоб заставлять раскаиваться таких, как вы, которые ведут разнузданную жизнь!

— Но мы послы короля, — ответил сам король, — и около этого места нам приказано остановиться.

— Спаси Бог короля, — сказал Робин, — и всех тех, которые ему добра желают.

— Не знаешь ли где-нибудь здесь пристанища, — сказал король, — так как мы проголодались и хотели бы закусить.

— О, раз вы его посланники, — ответил Робин Гуд, — то я готов вам сам услужить во всем. Я рад видеть верных королю людей, так как до сих пор ни разу не встречал человека, который был бы честен и правдив. Больше же всего я ненавижу духовных, которые грабят в наши дни вместе с монахами. Но я очень рад видеть вас, дорогой друг, и дать вам вкусить отраду зеленого леса.

Король был удивлен, слыша такую речь, и еще больше был испуган, точно так же как и его свита, которая со страхом думала, какого рода отраду хочет дать им Робин.

Робин Гуд подержал поводья короля и затем, когда тот сошел на землю, провел его в свою палатку.

— Здесь вы можете быть все как дома, — сказал Робин Гуд, обращаясь к королю и его рыцарям. — Вы едете по делу короля, нашего славного Ричарда, и сколько бы у вас ни было денег, я клянусь вам, что не возьму от вас ни одного шиллинга.

Затем Робин приставил к губам свой рог и громко затрубил, и тотчас же сто десять человек явились на зов Робина Гуда. И каждый, проходя перед Робином, преклонял перед ним колено.

«Это очень вежливо, — подумал про себя король, — и люди Робина Гуда относятся к нему с большим уважением, чем мои подданные ко мне, и придворным следовало бы поучиться вежливости в здешних лесах».

После этого был подан обед, и король Ричард мог поклясться, что ни на море, ни на суше его никогда так хорошо не угощали. Затем Робин взял чашу с элем и проговорил:

— Теперь пускай всякий нальет себе полный кубок и выпьет за здоровье короля.

Король выпил за свое здоровье, и все остальные последовали его примеру. После этого Робин подал королю большой кубок вина и предложил ему выпить в честь зеленого леса. Его лучники огласили воздух веселыми криками, и король, глядя на них, сказал, что немного где найдется таких бравых людей.

— Послушай, Робин Гуд, — сказал король, — что если бы я выпросил тебе прощенье у короля, то согласился ли бы ты служить ему верно и честно?

— Да, я готов поклясться в этом, — ответил Робин Гуд, — и не только я один, но и все мои товарищи готовы будут пролить за него свою кровь, так как только благодаря духовным я был изгнан из родного угла и только благодаря им стал ненавидеть всех людей, но если вы будете так добры и постараетесь умилостивить короля, то я по-прежнему стану всех любить.

— Я король, твой повелитель, — сказал Ричард.

В тот же миг Робин Гуд распростерся перед ним на земле.

— Поднимись, — сказал ему король, — я тебя прощаю; поднимись, мой друг, ты верный слуга.

После этого все отправились обратно в Ноттингем, и когда народ увидел их, он подумал, что король был убит и потому теперь явились в город все разбойники, чтоб управлять ими. Едва этот слух разнесся, как все бегом отправились к месту, где находились в это время разбойники с королем. Пахарь бросил свой плуг в полях, кузнец убежал из своей кузницы. Когда собрался весь народ, то король вышел из середины разбойников и объявил народу, что он ездил сам в Шервудские зеленые леса и простил навсегда Робина Гуда. Народ, поняв, в чем дело, от радости стал петь гимн в честь короля.

— Кто это такой Робин Гуд? — спросил шериф, и когда ему показали, он воскликнул: — А, знаю, я у него однажды обедал, и потом мне дорого пришлось заплатить!

— Ого, — ответил на это Робин Гуд, — я чувствую, что вы под этим подразумеваете, но ничего, приходите и получите обратно ваши деньги, будем отныне друзьями! А чтобы доказать вам мою дружбу, то я, если вы хотите, приглашу к вам в дом короля отужинать.

Тот согласился, как и следовало ожидать, с большой радостью. За ужином шли веселые разговоры, а затем на другой день все отправились в Лондон. Робин Гуд пошел туда тоже вместе со своими друзьями, и там король ему пожаловал пэрское достоинство.

В этой балладе народная любовь к своему герою и защитнику сказалась очень ярко. Робин Гуд является здесь во всеоружии своих высоких качеств. Он прежде всего ненавистник духовных, которые в те времена сильно угнетали и притесняли низшие классы непосильными поборами. Поэтому Робин, приняв короля Ричарда за соседнего аббата, прежде всего хочет ему отомстить за угнетенный народ. Но когда он узнает, что это посланник короля, его лояльность проявляется с необыкновенной силой. Для верного слуги короля он готов сделать все, что угодно. Награждение Робина Гуда пэрским достоинством показывает, как высоко ценил народ высокие качества своего излюбленного героя.

Вместе с тем, несмотря на всю ненависть к духовенству, Робин Гуд, по крайней мере судя по народным преданиям и балладам, был чрезвычайно религиозен и особенно чтил Богоматерь. Ради того чтобы помолиться в церкви, этот закоснелый преступник, гроза шерифов и помещиков, с риском для собственной жизни отправляется в Ноттингем. Баллада, рассказывающая об этом смелом предприятии, называется «Робин Гуд и монах», и точно так же, как и другие баллады о Робине Гуде, помещена в прекрасном сборнике Чайльда «English and Scottish popular Ballads». Начинается песня «О Робине Гуде и монахе» замечательно поэтическим вступлением, которое сделало бы честь даже и современному стихотворению.

«В летний день, когда так жарко, так прекрасно, когда листья так широки и длинны, какое громадное удовольствие находиться в лесу и слушать пение птиц! Как приятно лежать под тенистым куполом зазеленевших деревьев и посматривать беспечно по сторонам!»

В такой именно день или, вернее, утро в начале мая лежали в лесу Робин Гуд, Маленький Джон и Моч, сын мельника, наслаждаясь пением птиц и следя за переливами солнца на зеленых листьях деревьев. Маленький Джон восторгается прекрасным утром и предлагает куда-нибудь прогуляться, но Робин Гуд вспоминает, что он вот уже две недели как не был в церкви, и потому с помощью Пресвятой Девы думает пробраться в Ноттингем, чтобы помолиться в тамошней церкви.

Моч, сын мельника, одобряет этот план и хочет идти вместе, однако Робин Гуд говорит, что из всех своих товарищей он возьмет одного только Маленького Джона, который хитрее и проворнее других.

Таким образом, Робин Гуд и Маленький Джон отправились в город, но по дороге Робин поссорился со своим товарищем и отправился уже дальше один. Дойдя до Ноттингема, он вошел в церковь Девы Марии и здесь, упав на колени, горячо стал молиться, прося у Богоматери помощи благополучно вернуться обратно к себе в лес.

Рядом с Робином поместился монах, который, приглядевшись, узнал знаменитого и страшного разбойника и в ту же минуту поспешил вон из церкви. Но он не побежал к себе в монастырь, нет: он бросился вдоль улиц Ноттингема и стал сзывать народ.

— Выходите скорей из ваших домов, — кричал он, — позовите шерифа! Я выследил государственного преступника, я нашел ужасного разбойника, который находится теперь в церкви и слушает мессу! Имя этого преступника Робин Гуд, тот самый Робин Гуд, что живет в зеленом лесу. Я знаю его, хорошо с ним знаком, он когда-то ограбил меня и отнял сто фунтов!

Услышав этот призыв, шериф собрался ловить преступника, а вместе с ним пошел и весь народ. Когда Робин Гуд увидел перед собою грозную толпу, он понял, что это собрались ловить его, и с горестью воскликнул:

— Увы, увы, вот когда бы мне был кстати Маленький Джон!

Но делать было нечего, приходилось защищаться одному. Робин Гуд взял в руку меч, который висел у его бедра, и смело бросился на толпу. «Много матушкиных сынков, — говорит баллада, — поплатились жизнью в этот день; сам шериф получил крепкий удар по своему шлему, от которого, к несчастью, сломался меч у Робина. “Чтобы черт побрал того кузнеца, который выковал такой плохой меч! — воскликнул Робин. — Теперь по его милости я безоружен. Но если мне не удастся убежать от этих мерзавцев, то они меня наверное убьют”».

С этим словами Робин Гуд бросился обратно в церковь, куда за ним поспешили и его преследователи.

Далее баллада переносит место действия снова в Шервудский лес. Компания лучников Робина Гуда лежит на траве; все спят, за исключением Маленького Джона. Этот стоит на наблюдательном посту и видит, что по дороге из города едет монах.

— Ей-богу, — восклицает Маленький Джон, обращаясь к своему товарищу Мочу, — я знаю этого монаха, мы уже имели однажды с ним дело.

Оба молодца выходят на дорогу и идут навстречу монаху. Они вежливо ему кланяются и, как старые знакомые, спрашивают его, откуда и куда он едет.

— Скажите кстати, старый товарищ, — спрашивает монаха Маленький Джон, — удалось ли поймать вам вчера страшного разбойника, которого называют Робином Гудом? Он не так давно ограбил меня и моего приятеля больше чем на двенадцать марок. Если вам удалось захватить его, то я очень рад, так как давно уже следовало повесить этого негодяя.

— Да, он и меня когда-то ограбил, — ответил им монах, — и отнял у меня чуть не сто фунтов. Но вы можете поблагодарить меня. Я узнал его вчера в церкви и первый схватил его.

— Да вознаградит вас Господь! — воскликнул Джон. — Мы же со своей стороны окажем вам услугу и проводим по этой дороге. Здесь много шляется всякого народа, но больше всего дерзких товарищей Робина Гуда, которые, если только они узнают, что вы едете здесь, непременно убьют вас.

В конце концов оба товарища ссаживают монаха с коня, убивают его, объясняя ему, что они помощники Робина Гуда, а письмо, которое монах вез от шерифа к королю с известием о поимке Робина Гуда, несут сами в Лондон и вручают его королю. Тот, конечно, осведомляется, где монах, и Джон объясняет ему без запинки, что монах по дороге умер. Король очень обрадован тем, что, наконец, удалось поймать знаменитого и опасного разбойника, и дает Маленькому Джону ответное письмо к шерифу за собственной печатью.

Кратчайшим путем Джон и Моч отправляются обратно в Ноттингем и ночью приходят к городским воротам, которые накрепко заперты. Привратник объясняет путникам, что поймали недавно Робина Гуда и теперь боятся, как бы он снова не убежал. Джон показывает ему письмо с королевской печатью, и его с товарищем пропускают. Они идут к шерифу и передают ему письмо.

Шериф очень хорошо их встречает, но, так же как и король, справляется, что сталось с монахом.

— Он назначен аббатом Вестминстерского аббатства, — отвечает не задумываясь Маленький Джон.

На радости шериф устраивает в их честь великолепный ужин, за которым сам напивается до того, что тут же засыпает. Тогда Джон отбирает у него ключи и идет освобождать Робина Гуда. Он, сопутствуемый Мочем, убивает привратника тюрьмы, достигает того места, где томится в неволе Робин, и освобождает его. «И не успел еще, — говорится в балладе, — заняться день, не успели еще прокричать третьи петухи, как уже трое храбрых молодцов были далеко от города».

На другое утро шериф находит привратника мертвым, а преступник оказывается исчезнувшим неизвестно куда. Его ищут по всему городу, тогда как он уже давно в Шервудском лесу.

— Теперь прощай, — говорит Джон Робину Гуду, — я выручил тебя, и больше нам вместе делать нечего.

— Нет, — отвечает ему Робин, — я поставлю тебя начальником над всеми моими людьми и надо мной самим.

— На это я никогда не соглашусь, — возражает ему Джон, — я могу быть только твоим товарищем.

В это время король узнает, что Робину Гуду удалось убежать из тюрьмы и что шериф боится об этом доложить королю лично.

— Пусть шериф не боится наказания, — приказывает король передать шерифу, — Джон обманул нас обоих. Я сам по своей оплошности попался на его удочку и наградил его. Маленький Джон любит Робина Гуда больше, чем нас. Забудем же об этом. Джон обманул нас обоих.

Не менее интересна и другая баллада «Робин Гуд и Гюи Сизборнский», которая впервые была напечатана в 1765 году. Так же, как и предыдущая, она начинается поэтическим описанием природы, почти слово в слово повторяющим вступление к балладе «Робин Гуд и монах».

В жаркий летний день Робину Гуду снилось, будто его схватили и связали два крестьянина, а затем отправили к шерифу. Проснувшись, он хочет отомстить и вместе с Маленьким Джоном отправляется на поиски фантастических крестьян. На одной из полянок они встречают действительно крестьянина, мирно покоящегося сном под развесистым деревом. Джон предлагает переговорить со спящим, чтобы выведать его намерения, но Робин Гуд сам подходит к нему и грубо его расталкивает.

Джон, недовольный таким обращением с человеком, ни в чем не повинным, уходит обратно в лес Бернесдель. Он приходит как раз вовремя. Шериф Ноттингемский напал на банду Робина Гуда, и двое уже убиты. Скарлет убежал, а шериф отправился его преследовать с семью конными солдатами.

Джон высылает одного лучника в погоню за шерифом, сам убивает одного солдата, но его лук ломается, и солдаты овладевают им и привязывают его к дереву.

Робин в это время, растолкав спящего, спрашивает, что он тут делает, и тот отвечает, что ищет Робина Гуда, так как желает с ним помериться силой. Робин предлагает проводить его к разбойнику, и они отправляются в глубь леса. По дороге они устраивают состязание в стрельбе из лука. Оба стреляют отлично, но стрельба Робина приводит другого в восхищенье, и он спрашивает его имя.

— Скажи мне сперва твое? — задает в свою очередь вопрос Робин.

— Я Гюи Сизборнский.

— А я Робин Гуд, которого ты так долго искал!

После этого они обнажают мечи и начинают биться. Битва их продолжается два часа, но никто еще не может нанести противнику решительного удара.

Уже Робин начал изнемогать, силы его стали заметно слабеть, тогда он обратился с мольбой к Богородице, которую всегда чтил и уважал. Та услышала его мольбу и дала ему возможность одержать победу над врагом. Ловким ударом меча Робин убил Гюи Сизборнского. Уложив врага, он снял с него лук и маленький рог и, переодевшись в его платье, отправился обратно к своим товарищам. По дороге Робин Гуд приложил рог Гюи к губам и громко затрубил. Звук его разнесся по лесу и достиг шерифа, который предположил, что это трубит Гюи и что ему удалось убить Робина Гуда. Он повертывает своего коня и едет навстречу звуку. Робин же в это время находит Джона, развязывает его и вручает ему лук Гюи Сизборнского.

Шериф, вернувшись, находит Робина Гуда живым, а Джона освобожденным; он обращается в поспешное бегство, но меткая стрела, пущенная Джоном, пронзает его сердце.

В этой балладе, по-видимому, недостает нескольких стихов, так как содержание ее страдает некоторой неясностью. В начале говорится о сне, затем Робин идет искать людей, которых он видел во сне. Это уже само по себе несообразность. Кроме того, как мог Робин, находясь невдалеке от своих товарищей, не знать о нападении шерифа и о том, кто такой Гюи Сизборнский? Все это остается загадкой.

Некоторое объяснение дает небольшой отрывок, сохранившийся в рукописи 1475 года.

В ней какой-то рыцарь предлагает шерифу Ноттингемскому поймать Робина Гуда, само собой разумеется, за приличное вознаграждение. Рыцарь находит Робина и предлагает ему состязание в стрельбе. Они стреляют, ломают камни, толстые сучья, может быть, даже борются и, наконец, бьются насмерть. Робин выходит победителем, отрубает противнику голову, прячет ее в свою шляпу и переодевается в его платье. По дороге он встречает крестьянина, который сообщает ему, что шериф напал на лагерь Робина Гуда и всех переловил, а самого Робина убил. Робин спешит на помощь к своим товарищам и освобождает их.

Большой интерес представляет баллада, которая рассказывает о знакомстве Робина Гуда с Маленьким Джоном, ставшим впоследствии его лучшим другом.

«Когда Робину было лет двадцать, — говорит баллада, — то случилось ему повстречаться с Маленьким Джоном, который, хотя и назывался маленьким, но был ростом семи футов и обладал широкими плечами».

Наскучив двухнедельным бездельем, Робин Гуд отправляется искать приключений и, пожелав всем товарищам доброй ночи, уходит от них.

На узком мосту ему пришлось столкнуться с каким-то незнакомцем, причем никто из них не хотел уступить друг другу дорогу.

— Коли ты сейчас же не посторонишься, — вскричал Робин Гуд, — то я тебя угощу стрелой!

— Ты говоришь как трус, — возразил незнакомец, — ты вооружен мечом и луком, у меня же нет ничего, кроме палки.

— Если ты думаешь, что я трус, то я могу, отложив в сторону лук и меч, избить тебя и палкой.

С этими словами он снял с себя оружие и, отломив крепкий дубовый сук, вернулся обратно на мост.

— Мы будем биться, — предложил Робин, — до тех пор, пока кто-нибудь из нас не упадет в воду.

— Я согласен на все, — ответил незнакомец, — и от всего сердца готов удружить вам.

После этого — отчаянный бой на палках. Робин первый нанес удар своему противнику, но тот только пошатнулся от него и остался на ногах. В свою очередь он так ударил Робина, что у того кровь брызнула из тела. После долгой борьбы, после многих могучих ударов незнакомцу, наконец, удалось-таки сбить Робина с моста в воду.

Робин, выкарабкавшись из реки, трубит в свой рог, и на его зов собираются все его товарищи. Узнав, что произошло, они хотят броситься на незнакомца, но Робин Гуд приказывает им остановиться.

— Это хороший, храбрый малый, — говорит он, — и мы примем его в свою компанию, если только он сам того захочет.

— С большим удовольствием, — отвечает незнакомец, — меня зовут Джон Малый, и я обещаю, что буду служить вам добросовестно. Вот вам моя рука.

— Прежде всего нужно переменить его имя, — заметил Вильям Стетли, — и я берусь быть его крестным отцом. Так как он ростом семи футов, то мы отныне станем звать его Маленький Джон.

Этот же самый веселый Стетли, который, как и Маленький Джон, был одним из главных сподвижников Робина, впоследствии попался в руки шерифа и приговорен был к повешению. Робину Гуду об этом донесли. Он собрал своих людей и отправился на выручку. Прежде всего он разузнал, в какой именно тюрьме находится его верный товарищ.

В то время как они наводили справки, из ворот вышла процессия, в которой находился сам Стетли; его вели на казнь. Остановившись перед шерифом, Стетли попросил его, чтобы ему был возвращен меч, так как он лучше готов умереть в бою, чем на виселице, но шериф отказал ему. Тогда Стетли обратился к нему с просьбой развязать ему руки, но и в этом ему было отказано. Между тем ловкий Маленький Джон прокрался сзади к Стетли, разрезал веревки, которыми были скручены его руки, и дал ему меч, отнятый перед тем у солдата. В тот же момент Робин Гуд пустил в шерифа стрелу. Шериф в испуге бросился бежать, его примеру последовали все остальные, и таким образом Стетли был спасен.

— О, благодарю, благодарю! — восклицает в заключение Стетли. — Благодарю вас всех, друзья мои! Еще раз, значит, соберемся мы в зеленом лесу и насладимся лязгом скрещиваемых мечей, который для нас приятней всякой музыки.

Почти каждый из его товарищей, прежде чем вступить в число его банды, мерился силой с Робином. Мы уже говорили, как оригинально подружился Робин Гуд с Маленьким Джоном, теперь приведем еще один пример.

Это случилось весной, когда Феб, как говорится в одной из старинных баллад, начал превращать лед в воду и сгонять с полей снег. Робин Гуд, оставив своих людей, углубился в лес, чтобы поохотиться и пристрелить какую-нибудь дичь к обеду. Его встречает лесник, королевский старший лесник, и, узнав о его плане, говорит, что не может позволить ему здесь охотиться, так как лес принадлежит королю.

— Вот уже тридцать долгих лет, — отвечает леснику Робин, — как я охочусь здесь, и еще никто не запрещал мне распоряжаться здесь, как я хочу, поэтому вы можете оставить меня тоже в покое, так как этот лес я считаю своим.

Лесник ничего на это не ответил, но молча обнажил свой меч и приготовился к бою. Робин не заставил себя ждать, и таким образом между ними началась ожесточенная битва. Вскоре оба сломали свои мечи и схватились за палки. После трех часов упорного боя лесник так сильно ударил Робина, что тот еле удержался на ногах.

— Довольно, — сказал Робин, — прекратим нашу драку. Ты славный малый, я еще ни разу не видал таких, как ты. Мне всегда приятно видеть, кто хорошо и стойко дерется.

Он затрубил в свой рог, и через несколько минут сто его товарищей, вооруженных мечами, появились на его зов. Ими теперь предводительствовал Маленький Джон, одетый в зеленый плащ, остальные тоже все были в богатых нарядах.

Робин приказал одеть лесника, дать ему меч и лук, объявив, что он отныне становится их общим товарищем. После этого все отправились в палатку Робина и там всю ночь провели в пляске и пении. На другой день леснику были выданы богатый плащ, широкий лук и крепкий меч. В свою очередь он должен был дать клятву, что скорей умрет, но не выдаст своих товарищей.

Насколько сильно любил Робин Гуд храбрых и сильных людей, доказывает следующий случай. Как-то раз один из его товарищей, Скадлок, сказал, что в Фонтенском аббатстве живет монах, который хотел бы повстречаться и убить Робина и всех его товарищей вместе с Маленьким Джоном. Робин Гуд отправляется вместе с пятьюдесятью своими товарищами к аббатству.

Он прячет людей в кустарники, а сам подходит к реке, на берегу которой стоит аббатство. Здесь прогуливается тот самый монах, который так искренно ненавидел Робина. Робин просит монаха перенести его через реку, и монах молча сажает его на спину и несет, не говоря ни слова. Добравшись до противоположной стороны, Робин просит перенести его обратно. Монах опять молча сажает его на спицу, но на середине реки бросает его в воду.

Достигнув вплавь берега, они вступают в ожесточенный бой, длящийся более двух часов. Наконец, утомленный Робин просит позволения протрубить три раза в свой рог. На звук прибегают пятьдесят его товарищей. Тогда монах в свою очередь трубит, и около него появляется пятьдесят злых бульдогов. Лучники начинают стрелять в них, но собаки на лету ловят стрелы зубами.

После этого, как мы уже не раз видели, состоится примирение. Робин восхищается отвагой и силой противника и предлагает ему переходить к нему в зеленый Шервудский лес. Впрочем, поступил ли этот монах в лучники Робина, неизвестно; ни в одной из последующих баллад имя его не упоминается. Впоследствии, положим, некоторые отожествляли его с монахом Муком, который упоминался в народных майских играх.

Почти о каждом сподвижнике Робина Гуда есть своя баллада. Мы уже говорили, как состоялось вступление Маленького Джона, теперь расскажем, как познакомился Робин со Скарлетом.

Однажды в летний знойный полдень Робин отправился на охоту. В лесной чаще ему повстречался какой-то молодой крестьянин в праздничной одежде, которому удалось убить лань. Понятно, что у Робина Гуда разгорелись глаза на эту дичь и он захотел ею воспользоваться. Он требует дичь от крестьянина, но тот вместо ответа замахивается палкой. Робин, как мы уже видели, никогда не прочь подраться, хватается за свою дубинку, и драка начинается. После долгого лупцевания друг друга Робин предлагает мир. Он доволен, что парень оказался крепким и ловким. Оба борца усаживаются на траву и начинают мирно беседовать. Крестьянин рассказывает, что он убил управляющего своего отца и, страшась наказания, решил уйти в Шервудский лес к своему дяде Робину Гуду. Таким образом, оказывается, что Робин подрался с своим племянником. Он признается ему, обещает его взять к себе в шайку и трубит в рог, сзывая товарищей. Когда те сходятся, он объявляет им, что завербовал нового единомышленника, который к тому же приходится ему племянником. В заключение устраивается веселая пирушка, во время которой Скарлет назначается вторым лицом после Маленького Джона.

Вообще, несмотря на свою силу, храбрость и ловкость, Робин Гуд не раз терпит жестокие поражения от разного рода людей. По крайней мере, во многих балладах рассказывается о его неудачных стычках с встречным. Интересна к этом отношении баллада, носящая заглавие «Робин Гуд и нищий».

Ехал однажды Робин Гуд по какому-то важному делу в Ноттингем. На пути ему повстречался убогий нищий. Неизвестно, почему Робину пришло в голову потребовать у него деньги, собранные им. Тот, однако, отказался дать что-либо, говоря, что ничего не имеет. Не веря ему, Робин слез с лошади и вздумал просто-напросто отнять у него суму. Нищий не уступал. Тогда Робин обнажил меч, но, прежде чем он успел ударить, противник сильным ударом палки сломал надвое меч. Затем он набросился на Робина и так его избил, что тот замертво повалился на землю.

К счастью, вслед за Робином Гудом следовали его люди. Они как раз вовремя подоспели, чтобы не дать погибнуть своему предводителю. Несколько человек набросились на нищего и задержали его, другие же при помощи воды и спирта привели в чувство Робина и повезли обратно в лес.

В это время четверо державших нищего вели между собой переговоры, что сделать с бродягой: убить ли его или везти в лес и ждать там распоряжения Гуда. Нищий, узнав, что они решают его судьбу, стал жалобно просить о пощаде, предлагая в то же время дать им, если они отпустят его, сто фунтов. Разбойники, посоветовавшись, решили взять деньги, а старика отпустить, имея в виду, что Робин Гуд все равно об этом ничего не узнает.

Нищий попросил развязать ему руки и, засунув их в карманы, как будто для того, чтобы достать деньги, вытащил оттуда две горсти муки и бросил ее в лицо разбойникам. Пока те протирали себе глаза, он схватил лежавшую на земле палку, дал каждому по нескольку здоровых ударов и исчез.

Когда разбойники, вернувшись в Бернесдель, рассказали чистосердечно все, что с ними произошло, Робин Гуд немало смеялся и был доволен, что не ему одному попало от ловкого нищего.

Однако все-таки народное воображение не всегда изображает Робина Гуда в смешном виде. Проглядывая все эти бесчисленные произведения, описывающие то или другое событие из жизни популярного народного героя, можно вывести заключение, что Робин Гуд в большинстве случаев терпит поражения от людей, принадлежащих к низшим классам, как то крестьян, ремесленников или, как это мы сейчас видели, от нищего. Эти богатыри напоминают наших перехожих калик, у которых в сумке вся тяга земная лежала и которые самому Илье не уступали по силе. Такие безвестные, но великие богатыри не раз побивали Робина Гуда.

Там же, где ему приходилось сталкиваться с норманнами, с людьми, принадлежавшими к аристократии, там Робин Гуд и его товарищи всегда одерживали победу.

Примером тому может служить баллада «Принц Арагонский и Робин Гуд».

Принц Арагонский вместе с двумя великанами осадил Лондон. Король и народ совсем растерялись и считали себя бесповоротно погибшими. Весть об этой осаде долетела до Робина. Он решил спасти короля и тем доказать ему свою верность. И вот Робин, Маленький Джон и Скарлет отправились выручать город. Выбрав удобную минуту, они напали на трех противников. Робин сразился с принцем Арагонским, а Маленький Джон и Вилли Скарлет — с гигантами. Бой кончился полной победой трех отважных оутлоу. Освобожденный король осыпал их подарками. Кроме того, по обещанию, данному королем, дочь его, прекрасная принцесса, должна была выйти замуж за победителя. Но победителей оказалось трое. Это забыли предусмотреть советники короля. Тогда выбор мужа предоставили самой принцессе, и она избрала себе в супруги молодого Скарлета.

Баллада эта несколько романтична и напоминает собой больше рыцарские поэмы, чем народные поэтические произведения, но зато в ней ясно проглядывают любовь народа к Робину и желание превознести его мужество. Никто, дескать, не мог освободить короля, несмотря на то что у него были и войско, и храбрые рыцари, а вот простой йомен, разбойник — спас.

Одна из самых старинных баллад, написанная в чисто народном духе и вызвавшая много подражаний, рассказывает про забавные похождения Робина Гуда в роли горшечника. Баллада называется «Робин Гуд и горшечник». Начинается она, как и большинство других, описанием природы: «Летом, когда в лугах зеленеет трава, когда в лесах широкие листья дают густую тень...» и т. д.

В такое именно время Робин Гуд, стоя на дороге вместе с Маленьким Джоном, встречает горшечника, везущего в город на продажу горшки. Робин требует с него дань, но тот, не давая Робину опомниться, сбивает его на землю и бьет палкой. Робин признает себя побежденным и предлагает свою дружбу. Горшечник соглашается. Они меняются одеждой, и Робин едет вместо мужика продавать горшки в Ноттингем. На прощанье Маленький Джон советует ему быть осторожней и остерегаться шерифа.

Робин Гуд без препятствия достигает Ноттингема и, остановившись у ворот дома шерифа, начинает успешно торговать горшками. Вскоре весь товар у него уже распродан, за исключением пяти горшков, которые он приносит в дар жене шерифа.

Та в виде благодарности приглашает его к себе в дом обедать, на что Робин Гуд, конечно, с удовольствием соглашается. Во время обеда двое из помощников шерифа рассказывают ему, что сегодня у них в городе состоится состязание в стрельбе в цель с призом в сорок шиллингов. Горшечник выражает желание посмотреть и после сытного обеда вместе с шерифом, его женой и помощниками отправляется на место состязания.

Все стрелки делают промахи, никому не удается попасть в цель. Тогда Робин по собственному желанию берет у шерифа лук и спускает подряд две стрелы. Первая из двух пролетает мимо, вторая же попадает в самый центр цели. Шериф рассыпается в похвалах, мнимый же горшечник говорит, что в телеге у него имеются лук и стрелы, которые когда-то принадлежали Робину Гуду. Шериф выражает желание посмотреть на самого Робина Гуда, и горшечник говорит, что может завтра исполнить его желание.

Они отправляются домой к шерифу, спокойно спят, а на другой день рано утром едут на поиски Робина Гуда. Шериф едет верхом, горшечник в телеге.

Подъехав к лесу, горшечник трубит в рог, объясняя шерифу, что это необходимо для того, чтобы узнать, где находится Робин Гуд. На звук рога появляются из леса все люди Робина. Шериф испуган и готов дать сто фунтов, лишь бы ему позволили вернуться назад в город. В то же время он мысленно бранил себя, что дал возможность уйти из своего дома такому опасному человеку. «Знай я, — думал про себя шериф, — что у меня сидит и ест разбойник Робин Гуд, я скорей бы умер, но не дал бы ему ускользнуть обратно в лес!»

Но делать было нечего, и теперь шерифу приходилось лишь молча повиноваться приказанию Робина.

— Теперь ты видишь, каков Робин Гуд, — проговорил Робин, — и за это удовольствие должен оставить нам свою лошадь и все твои вещи. Жаль только огорчить твою жену, а то бы ты так дешево от нас не отделался.

Шериф исполнил, что ему было приказано, и пешком отправился домой, с белым шарфом, который ему дал Робин, с поручением передать подарок жене.

— Ну что же, ты поймал Робина? — встретила шерифа жена.

— Черт его разве поймает, а нам, должно быть, не придется! — ответил сердито ее супруг. — Он все отнял у меня, а тебе приказал передать вот шарфик.

Жена посмеялась несчастному приключению шерифа и заметила, что за пять подаренных ей горшков он заплатил очень щедро.

Робин же, спросив горшечника, сколько стояли его горшки, дал ему десять фунтов вместо двух ноблей, за которые все горшки могли быть проданы, и пригласил его заезжать к нему в лес каждый раз, когда он будет в этих местах.

Таково в общих чертах содержание этой баллады, которую некоторые ученые относят к XII или XIII столетию.

Позднейшие народные поэты подражали ей и пользовались ею как образцом. К числу таких подражаний нужно отнести балладу «Робин Гуд и мясник», в которой изменены только мелочи. Особенно много имеется вариаций на первую половину баллады «Горшечник», т. е. именно на то место, где повествуется о драке Робина с горшечником и о полном поражении первого. Подобные сцены встречаются в балладах «Робин Гуд и нищий», «Робин Гуд и Маленький Джон», «Робин Гуд и мясник» и др.

Рассказ же о приключениях Робина Гуда под видом горшечника, по всей вероятности, заимствован из легенды о Герварде Саксонце, проникшем в норманнский лагерь под видом простого горшечника с целью собрать сведения о приготовлениях к атаке, которую хотел произвести на саксонцев Вильгельм Завоеватель.

Впрочем, переодеваться во всевозможные костюмы было очень распространено среди оутлоу, которые таким образом могли смешиваться с толпой и собирать нужные сведения. Так, Фульк Фигер Бэрин переодевался в костюм старого монаха, купца, угольщика; Гервард переряжался в горшечника и рыбака; Эйстец — в монаха, угольщика, горшечника, пилигрима, менестреля и так далее; Валлас — в горшечника, пилигрима, в женщину и в нищего, и, наконец, Робин Гуд — в горшечника, мясника, нищего, в старую женщину, рыбака и в Гюи Сизборнского.

О битве Робина с Гюи мы уже говорили, и теперь расскажем, как Робин, соскучившись в зеленом лесу, отправился попытать счастье на море, подобно другим героям английских легенд.

«Рыбаки, — говорит он своим товарищам, — живут богато, они храбры и мужественны, и я решил присоединиться к ним».

Он отправляется в Скарборо. Там на него обращает внимание богатая вдова. Она спрашивает, кто он такой. Робин говорит, что он рыбак по имени Симон.

— Хочешь, Симон, служить у меня? — спрашивает его вдова. — У меня есть хороший крепкий корабль, не хуже тех, что плавают в открытом море.

— Если вы поручите его мне, — ответил Симон, — то наши дела, смею вас уверить, пойдут отлично.

Спустя некоторое время Симон отправился вместе с другими рыбаками на рыбную ловлю и вызывал всеобщие насмешки своим полным непониманием дела. Зато Симон в другом оказал важную услугу своим новым товарищам, так как первый заметил французское разбойничье судно, которое, по-видимому, приближалось к ним. Все пришли в неописуемый ужас, зная заранее, что дело кончится полным их уничтожением. Не испугался лишь один Симон. Он взял свой крепкий лук и, выпуская одну за другою стрелы, перестрелял всех французов. После этого рыбаки взошли на борт неприятельского судна. Здесь оказалось огромное количество золота на общую сумму двенадцать миллионов. Симон как победитель мог распорядиться этими миллионами по собственному желанию, и он поступил со свойственным ему великодушием.

— Одну половину, — сказал Симон, — я отдаю моей госпоже и ее маленьким детям, другую же предоставляю вам, мои друзья и товарищи!

В цикле баллад о Робине Гуде женщины как действующие лица фигурируют очень редко. Есть одна баллада, в которой выводится королева Екатерина, но она не представляет никакого интереса, поэтому небольшое стихотворение «Робин Гуд и девушка Марианна» является почти единственным исключением. Балладу эту, вследствие ее краткости, мы можем привести целиком.

«Прекрасная девушка высокого происхождения по имени Марианна жила на севере Англии и чрезвычайно всеми уважалась, так как обладала высокими душевными качествами.

Благодаря своей редкостной красоте она была отличена королевой Еленой, тем более что все не могли нахвалиться достаточно ею, и вся страна обожала ее.

Перед ней меркла красота Розамунды и Женни Шор, обеих она превосходила миловидностью и тем заставляла преклоняться перед собой как рыцарей, так и лордов.

Граф Гунтингтонский, высокорожденный, происходивший от благородной крови, познакомился с Марианной, не имея в помыслах ничего дурного.

В сладких поцелуях встречались их алые уста, так как и граф, и Марианна полюбили друг друга. И всюду, где только было возможно, нежно обнимались они с любовью и с сладким единением сердец.

Но судьба готовила им неожиданный удар. Вскоре Робину Гуду (так как это он выдал себя за графа) нужно было уезжать обратно в зеленые леса. И он отправился туда с глубоко опечаленным сердцем.

И Марианна, бедная душа, была еще не меньше опечалена отъездом своего друга, и не раз ее пальцы вытирали глаза, которые против воли наполнялись слезами.

Измученная, исстрадавшаяся, с едва не помутившимся рассудком от горя, она оделась в костюм пажа и отправилась отыскивать своего Робина Гуда, самого отважного человека своего времени.

Вооружившись мечом, стрелами и луком, Марианна пошла в зеленый лес отыскивать Робина, который был ей дороже золота.

Но Робин Гуд, узнав об этом, переоделся и вышел навстречу Марианне. Он напал на нее, как разбойник, однако девушка не испугалась и мужественно вступила с ним в бой.

Оба схватились за острые мечи, и между ними произошла кровавая схватка, длившаяся не менее часа. С лица Робина заструилась кровь, но и Марианна уже получила несколько ран.

— Постой, постой, — вскричал Робин, — перестанем драться, я приглашаю тебя в свои товарищи. Ты будешь жить вместе с Робином Гудом в зеленом лесу и наслаждаться сладким пеньем соловьев.

Когда Марианна услышала знакомый голос своего возлюбленного, она перестала скрывать свой настоящий пол и с поцелуями бросилась на шею к Робину Гуду.

И когда отважный Робин Гуд узнал свою Марианну, Боже, в какие жаркие объятия заключил он ее и как прижимал к своей груди!

Маленький Джон, закинув за плечи лук, отправился в лес, чтобы убить какую-нибудь дичь для предстоящего праздничного ужина по случаю прибытия Марианны.

Вскоре все было готово к веселому банкету. Большие бутылки, полные вина, поставлены были на стол, и весело заходили круговые чаши.

Первый пил Робин Гуд за здоровье своей дорогой Марианны, и все храбрые и сильные товарищи его поддержали дружно этот тост.

Окончив ужин, они пошли прогуляться в зеленый лес. Робин Гуд с Марианной шли впереди, Джон с остальными товарищами — сзади.

В добром согласии стали жить теперь Марианна с своим Робином, окруженные веселыми товарищами. И так прожили они многие дни, питаясь трудом своих рук, не имея земли.

Но пора уже мне закончить мою историю, кто же хочет узнать еще что-нибудь, пусть обратится к тем, кто живет на севере, тамошние люди могут многое порассказать о Марианне и Робине Гуде».

В другой балладе Робин Гуд тоже изображается влюбленным. Но на этот раз предмет его желаний Клоринда, королева пастухов, «чернобровая и черноволосая девушка, на лице которой написаны мудрость и скромность», как говорится в балладе.

Это происходит в первые годы свободной жизни Робина, вскоре после того, как он убежал из-под родительского крова в Шервудский лес. Здесь он и встречается с Клориндой, которая с первого взгляда производит глубокое впечатление на юного оутлоу. Клоринда, в свою очередь, влюбляется в Робина. Между ними завязывается разговор, во время которого Робин Гуд без всякого вступления объясняется ей в любви и предлагает свою руку и сердце. Та колеблется одну минуту, а затем соглашается. Робин со свойственной ему решительностью посылает за попом. Тот приходит и соединяет влюбленную парочку.

«После этого, — говорится в балладе, — отважный Робин Гуд и его прелестная жена идут к зеленому жилищу Робина. Птицы весело перекликаются в Шервуде. И это был самый радостный час.

Когда Робин подошел к своему дому, то крикнул зычным голосом: “Где же вы, молодцы мои?” И все его люди, во главе с Маленьким Джоном, появились перед ним, неся в руках цветочные гирлянды, которыми они украсили молодую супругу своего предводителя.

Появились также и музыканты, пошли пляс и пение до поздней ночи, пока молодые не отправились на покой.

Как провели они эту ночь, — заканчивает неизвестный поэт, — я не знаю — мне нужно было рано уехать на другой день, а молодые долго еще оставались в постели».

Про ненависть Робина Гуда к духовным, главным образом, к высшему духовенству, мы уже говорили. Вот некоторые баллады, иллюстрирующие отношения этого смелого саксонца к норманнским духовным лицам. Баллада «Робин Гуд и епископ» начинается обращением к слушателям.

«Подходите, подходите сюда, господа, и послушайте историю, которую я расскажу вам; я расскажу вам, как ловко обманул Робин Гуд епископа и как он отнял у него золото.

Случилось это в ясный солнечный день, когда Феб не прошел и половины своего пути. Робин Гуд вышел из своего дома и вздумал прогуляться по лесу.

И вот в то время, как он брел по лесной тропинке, он вдали заметил гордого епископа, ехавшего со всеми своими людьми.

— Что делать мне? — воскликнул про себя Робин Гуд. — Если епископ захватит меня, мне нельзя ожидать пощады, я непременно буду повешен.

Стоя на месте и поворачиваясь в разные стороны, он увидел вблизи небольшой домик, в котором жила какая-то старуха, и вот к этой-то старухе и стал стучаться и громко кричать Робин Гуд.

Старуха узнала Робина Гуда и решила ему помочь, так как он сам не так давно купил ей в подарок пару новых башмаков. Она отдала ему свое старое платье, в которое Робин поспешно переоделся, а сама взяла от него лук и стрелы.

Так, под видом старухи, Робин достигает до своего жилища и предупреждает товарищей о грозящей им опасности. В это время епископ стучится в дверь к старухе и требует выдачи преступника Робина Гуда. Он сажает ее с собой на лошадь и приказывает показать ему местопребывание злодея. Старуха не сопротивляется, зная, что уже спасла Робина, и ведет епископа прямо к цели. Неожиданно под деревьями все замечают целую толпу хорошо вооруженных людей.

— Это кто? — спрашивает епископ.

— Робин Гуд и его люди, — отвечает старуха.

Епископ теряет присутствие духа и хочет повернуть коня, чтобы унести в целости и сохранности собственную особу, но Робин, выступив, приказывает ему остановиться. Он обыскивает его и, отобрав у него пятьсот фунтов, разрешает продолжать путь.

— Нет, — говорит тогда Маленький Джон, — я недоволен таким решением, пусть он отслужит нам еще обедню.

Епископу, конечно, ничего не остается делать, как повиноваться».

Другая баллада, являющаяся по-видимому вариацией первой, рассказывает о приключении епископа Герфодского.

Робин Гуд узнает, что в Шервудский лес едет епископ Герфодский. Он приказывает убить и зажарить лань, а сам в это время идет на большую дорогу и ждет приезда епископа. Робина Гуда сопровождают шесть товарищей. При приближении епископа они поднимают шум.

— Что здесь за шум, — грозно обратился к ним епископ, — и как посмели вы убить дичь из королевского леса?

— Мы пастухи, — ответил Робин Гуд, — и круглый год пасем овец; сегодня в честь твоего приезда мы убили королевскую лань.

— Вы подлые ребята, — сказал епископ, — я непременно доложу королю о ваших неблагородных поступках, поэтому идите вперед, так как вы должны вместе со мною отправиться к королю.

— Прости, прости, святой отец! — притворно взмолился Робин Гуд.

Но епископ оставался непреклонным; он, по-видимому, решил жестоко наказать ослушников. Тогда Робин Гуд отошел к дереву, приложил к губам рог и громко затрубил. В тот же момент на призыв прибежало тридцать человек с Маленьким Джоном во главе.

— Что случилось, сударь, — спросил Маленький Джон, — и почему вы так тревожно трубили?

— Сюда приехал епископ, — ответил Робин Гуд, — и не хочет прощать нас.

— Так отрежем ему голову, — предложил Маленький Джон, — и похороним здесь.

— О, простите, простите меня, — завопил епископ, — прошу вас! Если бы я знал, что вы стоите здесь, то поехал бы другой дорогой.

— Никакого прощения, — проговорил сурово Робин Гуд, — иди вперед, мы проводим тебя в веселый Бернесдель.

Робин взял его за руку и повел за собой в веселый Бернесдель. Там он приказал подать вина и эля и пригласил епископа отужинать с ним.

После веселой ночной попойки Маленький Джон предложил епископу отдать ему свой кошелек, а затем отправляться спать. Он открыл плащ епископа и забрал спрятанные там триста фунтов. Робин Гуд же взял епископа за руку и; приказав музыкантам играть, заставил епископа танцевать.

Легенды, баллады, рассказы об отдельных эпизодах жизни Робина Гуда, а также и относительно общей его жизни, собраны английскими историками в большом количестве, но большинство из них настолько невероятны, что старая английская пословица говорит: «Рассказы о Робине Гуде хороши только для дураков».

Тем не менее некоторые из них все же проливают свет на полумифическую личность знаменитого разбойника. К числу последних относится рифмованная баллада, носящая название «Истинная история о Робине Гуде». Она более или менее в систематическом порядке рассказывает подвиги Робина, причем, как уверяют английские исследователи, как, например, Чайльд, автор, по-видимому, не был знаком с некоторыми из народных баллад, повествующими про тот же самый эпизод.

Баллада, как и наши старые песни, начинается воззванием к слушателям.

«Джентльмены и крестьяне, всяк, кто хочет, подходите слушать интересную историю, будьте только повнимательнее.

Я буду рассказывать вам про Робина Гуда и уверен, что история непременно понравится вам».

Далее автор говорит, что Робин Гуд происходил из славного рода графов Гунтингтонских и звали его лордом Робертом Гудом. Двор его отличался пышностью и великолепием, а сам он очень дружил с королем. Он жил чрезвычайно открыто, устраивал пиры, на которые приглашал дворян и принцев. Все свои неисчислимые доходы он тратил на вино; в его свите считалось триста отборных стрелков, и сам он очень любил стрелять из лука.

Никто на свете не умел лучше его стрелять из лука, и с юношеских лет он получал на каждом состязании первые призы. Наконец, после расточительной безумной жизни он попал в немилость к королю, был им изгнан и принужден был переселиться в лес как человек отверженный. Аббат же монастыря Святой Марии, которому прежде Робин Гуд оказывал много добра, забрал все его имение в свою собственность.

Изгнанный Робин отправился со своими людьми куда глаза глядят и принялся грабить проезжих. В свите его находился теперь Маленький Джон, свободолюбивый крестьянин, который легко мог справиться, если было нужно, с тремя дюжими парнями. Кроме того, с ним всегда было сто мужиков, без промаха стрелявших в цель.

Вся эта шайка оперировала в Ланкашире, Йоркшире, а также иногда и в других местах, не пропуская ни одного богатого купца без того, чтобы не ограбить его. Но больше всего ненавидели Робин Гуд и его товарищи духовенство, жившее богато и относящееся к остальным классам общества с большим презрением. Ни одного из духовных не пощадили они. Каждый монах, каждый патер должен был или поплатиться своей жизнью, или внести за себя большой выкуп.

Но зато Робин Гуд чрезвычайно благородно относился к беднякам и ни одного из крестьян никогда не обидел. Наоборот, он помогал им деньгами и одеждой, одним словом, чем только мог, и вдовы вместе с сиротами не раз горячо молили Бога, чтобы Он пощадил жизнь разбойника.

Однажды, рассказывает баллада, аббат Св. Марии проезжал по лесу, где засел Робин Гуд со своими людьми. У аббата было немало с собой серебра и золота, и потому его охраняли двести всадников. Но Робин Гуд не испугался такой свиты, напал на аббата, перебил большую часть людей и отнял двенадцать тысяч марок.

Самого же аббата он привязал к дереву и не отпустил до тех пор, пока тот не отслужил ему и его людям обедни. После этого он привязал аббата задом наперед к лошади и в таком виде велел довезти его до аббатства.

Так отмстил он аббату, который когда-то ограбил сам Робина Гуда.

Аббат после такого оскорбления отправился в Лондон жаловаться королю. Король решил наказать злодея, но прежде чем собрался послать туда людей, как вернулись те, которых он перед тем отправил собрать доходы с северных провинций. Они рассказали, что на возвратном пути на них напал Робин Гуд и отнял у них все золото, собранное ими с тамошних жителей. Это окончательно упрочило решение короля покончить с Робином Гудом, и он приказал объявить, что тот, кто выдаст разбойника живым или мертвым, получит тысячу марок в награду.

Это обещание подействовало на народ, и много отважных людей решили попытать счастье. Но кто ни приходил к Робину Гуду в лес, где он скрывался, принужден был ни с чем возвратиться назад. Каждый раз, когда являлся смельчак, Робин угощал его и затем показывал ему, как ловко бьется он на мечах и как метко стреляет из лука. После такого наглядного примера силы и ловкости Робина смельчак не рисковал вызывать его на бой и возвращался восвояси.

Тогда король послал несколько отрядов своих войск с приказанием поймать Робина Гуда, но все они были уничтожены разбойниками и его товарищами. Народ же в округе продолжал стоять за Робина Гуда, который успел приобрести всеобщие симпатии, и не хотел выдать своего покровителя.

Аббат, враг Робина, прилагал все усилия, чтобы погубить Робина Гуда или захватить его в свои руки живым. Ради этого он вооружил с головы до ног отряд в пятьсот человек, но товарищи Робина Гуда одних из них убили, других же принудили отступить. Двенадцать же человек из отряда аббата были захвачены в плен Робином Гудом, который, угостив их ужином, отправил на другой день к аббату с поручением передать ему следующее. Если аббат уговорит короля простить Робина Гуда и восстановить в прежнем его достоинстве, то он, со своей стороны, обещает возвратить награбленные им деньги. Люди отправились и доложили аббату, как им приказывал Робин Гуд.

Между тем Робин не оставлял своего образа жизни и продолжал грабить и убивать проезжих на большой дороге, а иногда нападал даже на города, врывался в дома и уносил, что успевал захватить. Опечалились сильно богатые люди, некому было их защитить. Король Ричард Львиное Сердце отправился сражаться с сарацинами из-за обладания Гробом Господним, а вместо себя оставил епископа Эльского как полновластного повелителя. «Наши хроники, — говорится в балладе, — рассказывают, что он не выезжал со двора иначе, как в сопровождении тысячи всадников».

С такой именно свитой отправился епископ и в Шервудский лес, чтобы изловить преступника, но Робин Гуд, выбрав удобный момент, напал на него со своими людьми и обратил епископа в бегство, убив на месте до двухсот человек.

Епископ был чрезвычайно разгневан такой неудачей и приказал местным жителям напасть на Робина. Однако, как уже было сказано, те любили и уважали своего защитника и потому ничего решительно не предпринимали против него. Так прожил спокойно Робин Гуд, пока не вернулся из плена Ричард I. Он немало удивился, узнав, что разбойник все еще продолжает держаться в лесу.

Против короля Робин Гуд не имел никакой злобы и ничего дурного ему не желал; вся его ненависть направлена была на монахов и вообще духовных, которые толкнули его на путь разбоя и грабежа. Робин был человек набожный и построил восемь домов для нищих, думая этим смыть лежащую на нем кровь. «Нужно, однако, отдать ему справедливость, — говорится в балладе, — он никогда не проливал без нужды крови».

Король решил сам отправиться в Ноттингем и попытаться изловить Робина. Робин Гуд своевременно узнал об этой попытке и, подобравшись ночью к Ноттингему, где в то время находился король, привязал письмо, адресованное на имя короля, к стреле и пустил ее в город. Письмо утром нашли и не замедлили принести королю, который, прочтя, созвал всех лордов, чтобы посоветоваться с ними, как ему поступить.

В письме Робин Гуд просил, чтоб ему и всем его веселым товарищам даровано было прощение, и тогда они дают слово, что не станут ничего предпринимать против короля и его народа. В противном же случае, т. е. если прощение не будет дано, он решил оставаться в Шервудском лесу и дорого продать свою свободу.

Король готов был согласиться на поставленные Робином условия и простить его, но лорды воспротивились этому, уверяя короля, что Робин Гуд не сдержит своих обещаний и впоследствии снова примется за разбой. После долгих препирательств решено было отправиться в Шервудский лес и поймать Робина живым или мертвым.

Однако привести в исполнение этот план не удалось. Большинство товарищей Робина, прослышав, что вольному житью их приходит конец, отправились в Шотландию и там приняли подданство шотландского короля, другие же остались с Робином, но ненадолго, так как вскоре Робин Гуд захворал, впал в меланхолию и умер, прежде чем его успели поймать королевские войска. Верные товарищи его разошлись кто куда.

Если проследить весь цикл легенд, особенно в их хронологическом порядке, насколько это, конечно, возможно в настоящее время, то мы увидим, что личность Робина Гуда, вначале близкая к действительности, все больше и больше приукрашивается впоследствии. Каждый последующий поэт старается вплести новый листок в венец славы Робина, каждый прилагает все усилия, чтоб усилить блеск окружающего ореола народного героя.

Вначале говорится, что Робин Гуд был добрый йомен, крестьянин, который совместно с другими, укрывшись в лесу, грабил проезжих аббатов, помещиков, рыцарей. По своему темному происхождению он ничем не отличается от своих товарищей.

Затем народное воображение решило его повысить, и в одной из позднейших баллад рассказывается, что Робин был сын зажиточного королевского лесника, но непреодолимая страсть к свободе толкнула его на разбой.

Еще позднее Робин Гуд — лорд и граф, любимец короля, а затем опальный.

Наконец, в легенде, относимой к XVII столетию, говорится, что Робин Гуд был незаконный сын дочери графа Ричарда и одного из слуг графа. В легенде говорится, что когда девушка почувствовала себя беременной, она, страшась родительского гнева, бежала в лес и там в веселый майский день, посреди цветов и развесистых зеленых деревьев, произвела на свет младенца, который с тех пор так полюбил лесную тишину и свободу, что никогда и не думал о жизни в городах.

Так поспешно возвеличивается и возводится на пьедестал народный любимый герой.

Теперь относительно смерти. Исторических фактов или указаний никаких не осталось. Приходилось придумывать. Народ придал и смерти Робина Гуда самый трогательный характер. Как разбойник, он, конечно, легче всего мог погибнуть от руки палача после присуждения к виселице ноттингемским шерифом, так сильно ненавидевшим его. Но это было бы слишком грубо и мало говорило бы сердцу слушателя, поэтому поэтическое воображение придумало нечто другое, и, надо отдать справедливость, баллада о смерти Робина Гуда — истинное художественное произведение.

Баллада, в которой описывается смерть Робина Гуда, имеется в нескольких вариантах; мы обратим внимание читателей на два, которые наиболее интересны. Нужно заметить, что ни один из вариантов не дошел целиком, и начало баллады, например, до сих пор неизвестно.

Можно, однако, предполагать, что действие начинается в лесу. Робин Гуд жалуется на то, что у него пропал аппетит и он не может ни пить, ни есть, и поэтому решает отправиться в Кирклейское приорство, где есть искусные монахини, которые умеют отворять кровь.

Скарлет предлагает проводить его туда с пятьюдесятью стрелками, но Робин говорит, что не собирается ссориться в монастыре, а потому ему никого не надо, кроме Маленького Джона, который проводит его и понесет его лук.

Но Маленький Джон, желая развеселить Робина, предлагает ему стрелять на призы, тот соглашается, и так, стреляя поочередно в разные цели, они доходят до реки, через которую перекинут деревянный мостик. На мостике стоит на коленях баба и полощет белье; увидев Робина Гуда, она гонит его вон с моста. Робин спрашивает, за что она его гонит, и называет себя. Что ответила баба, неизвестно, так как это место потеряно и вряд ли его когда удастся найти. Но если эта старуха обошлась дурно с больным Робином, то другие женщины, узнав, что он отправился в монастырь пускать себе кровь, оплакивали и жалели Робина Гуда. Робин, впрочем, мало обращал внимания как на причитания, так и на ругань, и к вечеру дошел до монастыря, где игуменьей была его родственница и где, как думал он, будет находиться в полной безопасности.

Робин дарит игуменье двадцать фунтов с обещанием дать еще больше, когда поправится, и игуменья энергично принимается за свое дело. Кровь пущена; Робин лежит. Через некоторое время Маленький Джон подходит к нему и спрашивает: «Ну, как?» — «Немножко легче», — отвечает Робин Гуд.

Здесь опять не хватает нескольких стихов, и смысл ускользает. Далее идет описание бреда Робина Гуда. Он умирает, однако еще находит в себе достаточно силы, чтобы встать и уйти из монастыря в лес.

Поддерживаемый Маленьким Джоном, он валится на землю и отдает последние распоряжения. Он приказывает похоронить себя в зеленом лесу и положить ему в голову его меч, а в ноги лук, стрелы же положить по бокам.

В другой версии, более старинного происхождения, хотя и найденной позже, Робин Гуд жалуется Маленькому Джону, что не может больше участвовать в состязаниях в стрельбе, так как стрелы не слушаются его и летят не туда, куда следует.

Он отправляется один в аббатство, и там его принимают с лицемерным дружелюбием. Родственница кладет его на постель, пускает ему кровь и дает ей течь целый день, ночь и до полудня другого дня. Робин предугадывает, что это неспроста, хочет остановить кровь, но вследствие слабости это ему не удается; тогда он прикладывает к губам рог и трижды трубит, однако столь слабо, что Маленький Джон предполагает, что его господин умирает. Джон идет в монастырь, взламывает ворота и пробирается к Робину Гуду. Джон предлагает Робину поджечь из мести монастырь, но тот отказывается, говоря, что во всю жизнь не причинял вреда женщинам и не хочет теперь перед смертью изменить себе. Он приказывает подать свой лук и хочет последний раз выстрелить из него, говоря, что где ляжет стрела, там пусть будет и его могила. Могила его находится посреди зелени и цветов. Она достаточно широка и длинна, чтобы люди могли знать, что здесь покоится прах Робина Гуда.

Из других вариантов мы узнаем приблизительно то же самое. Монахини узнают Робина Гуда, доносят об его прибытии Роджеру Ланкастерскому и, по его совету, открывают артерии Робину Гуду и дают ему истечь кровью. Таким образом, народное воображение обвинило во всем женщин, которые по своему коварству предали храброго Робина Гуда, хотя, как говорится в балладе, он им никогда не причинял никакого зла.

После его смерти аббатство подверглось разграблению, а товарищи Робина Гуда разбрелись по всему свету. Маленький Джон ушел в Ирландию, но после нескольких смелых нападений принужден был, спасаясь от преследований шерифов, переселиться в Шотландию, где и умер.

С предсмертным завещанием Робина Гуда большое сходство имеет русская песня, сочиненная, как полагают, Стенькою Разиным в тюрьме:

Схороните меня, братцы, между трех дорог,

Меж Московской, Астраханской, славной Муромской.

Во головах моих поставьте животворный крест,

Во ногах моих положьте саблю вострую.

Кто пройдет или проедет — остановится,

Моему ли животворному кресту помолится,

Моей сабли, моей вострой, испужается:

Что лежит тут вор, удалый добрый молодец,

Стенька Разин, Тимофеев по прозванию.

Робин Гуд, несмотря на полное отсутствие исторических о нем данных, восстает перед глазами во весь свой рост, благодаря несметному числу нередко прекрасных и талантливых баллад, которые, воскрешая отдельные эпизоды жизни этого рыцаря большой дороги, в то же время рисуют и характер Робина Гуда. Это был человек отважный, смелый до дерзости, умный и хитрый, обладавший могучей волей, производившей обаятельное действие на других людей и подчинявшей массу разнородных элементов, из которых состояла его шайка. Он обладал большим хладнокровием, быстротой сообразительности; все эти качества делали его непобедимым и страшным для норманнских баронов и аббатов, которых он ненавидел всей своей свободолюбивой душой. С другой стороны, его великодушие, отношение к бедным, расточительность, юмор и готовность оказать помощь своему товарищу или человеку неимущему, обиженному притягивали к нему сердца бедных и угнетенных саксонцев, которые смотрели на него как на своего защитника и избавителя.

ЛЕГЕНДЫ О СТЕНЬКЕ РАЗИНЕ

Есть разительное сходство между английским народным героем Робином Гудом и нашим Стенькою Разиным. Сходство это заключается не только в их подвигах, но даже в одинаковом отношении к ним народа. Даже само появление Стеньки Разина и его товарищей на низовьях Волги вызвано было теми же самыми обстоятельствами, какие были причиной появления в Шервудских лесах Робина Гуда с его смелыми лучниками, — т. е. недовольство правительством.

Целые массы крестьян, холопов и вольных людей, почему-либо поссорившихся с правительством, в первую половину XVII столетия бежали или на низовье Волги, или на тихий Дон, или в Запорожскую Сечь, где, в силу данной казакам грамоты, становились свободными людьми и откуда ни одного беглого никто не мог вернуть обратно.

Причин же для бегства было немало. Положение крестьянства в то время было не из завидных. Как известно, до 1592 года крестьяне были люди вольные и в известный срок имели право переходить с земли одного господина на землю другого, но с воцарения Бориса право это было отнято у крестьян, и они были закрепощены. С этих пор положение крестьянина стало невыносимым. Он являлся вещью, на которую никто не обращал внимания и с которой владелец мог поступать, как ему заблагорассудится. Дворянин, убивший крестьянина, особенно собственного, почти никогда не подвергался суду. Если же он убивал крестьянина другого владельца, то последний имел право взять из имения убийцы лучшего крестьянина с женой и детьми. Дворянин мог, вместо того чтобы самому подвергаться правежу, посылать на истязание своих людей; сам господин имел возможность наказывать своего подвластного как угодно. Если дворянин не являлся в срок на службу, то правительство брало его людей и сажало их в тюрьму, пока не являлся владелец.

Положение посадских людей было, пожалуй, еще хуже. Это можно судить по тому, что нередко они бежали из своих общин и отдавались частным лицам. Посадским людям приходилось нести массу разных повинностей и платить несметное количество податей.

Кроме того, злоупотребления воевод и всевозможных чиновников еще более увеличивали тягостное положение низших классов. Особенно в этом отношении отличались воеводы: они прямо смотрели на свое положение как на доходное место, грабили и обижали народ, не обращая внимания ни на правосудие, ни на совесть. Рассказывают, что в Сибири воеводы совершенно не платили жалованья служащим, а заставляли их только расписываться, кто же отказывался, того били. Суд, понятно, был продажный и бессовестный; судьи и дьяки грабили и воровали сколько могли. От всех этих злоупотреблений жители убегали, и целые посады обращались в пустыни.

Побеги были до того обыкновенны, что жители нередко в челобитных на имя правительства грозили, что если не уважат их просьбы, то они разбегутся. За беглыми постоянно охотились сыщики. Поймав кого-нибудь, они возвращали его на прежнее местожительство. Но это не всегда было возможно, так как уже тогда существовали Иваны не помнящие родства. Большинство же таких беглых уходило на Дон или в Сечь и там превращалось в вольных казаков.

Из таких беглых составилась шайка Стеньки Разина, из их же среды вышел, быть может, и он сам. Кто был Стенька Разин, об этом ничего не говорит ни одно народное предание и ничего неизвестно истории.

Народная легенда рассказывает, что Стенька был гонцом к турецкому султану, но попался в плен в Азове, а затем, возвратясь оттуда, начал свое возмущение. Эта замечательная песня помещена в сборнике Сахарова.

А и по край было море синего,

Что на устье Дону-то тихого,

На крутом красном бережку,

На желтых рассыпных песках,

А стоит крепкий Азов-город

Со стеной белокаменной,

Земляными раскатами и рвами глубокими

И со башнями караульными.

Среди Азова-города

Стоит темная темница,

А злодейка — земляная тюрьма;

И во той-то было во темной темнице,

Что двери были железные,

А замок был в три пуда,

А пробои были булатные,

Как засовы были медные;

Что во той темной темнице

Засажен сидит донской казак

Степан Тимофеевич.

Мимо той да темной темницы

Случилось царю идти, самому царю,

Тому турецкому Салтану Салтановичу.

А кричит донской казак

Степан Тимофеевич:

«А ты гой еси, турецкий царь,

Салтан Салтанович!

Прикажи ты меня кормить, поить,

Либо казнить, либо на волю выпустить».

Постоял турецкий царь

Салтан Салтанович;

«А мурзы вы улановья!

А вы згаркайте[24] из темницы

Того тюремного старосту».

А и мурзы улановья металися через голову,

Привели его уланове они старосту тюремного;

И стал он турецкий царь

У тюремного старосты спрашивать:

«Еще что за человек сидит?»

Ему староста рассказывает:

«А и гой еси, турецкий царь,

Салтан Салтанович!

Что сидит у нас донской казак

Степан Тимофеевич!»

И приказал скоро турецкий царь:

«Вы, мурзы улановья,

Ведите донского казака

К палатам моим царскиим».

Еще в те поры турецкий царь

Напоил, накормил доброго молодца

И тожно стал его спрашивати:

«А ты гой еси, донской казак!

Еще как ты к нам в Азов попал?»

Рассказал ему донской казак:

«А и послан я из каменной Москвы

К тебе, царю, в Азов-город,

А и послан был скорым послом,

И гостинцы дорогие к тебе вез;

А на заставах твоих всего меня ограбили

Мурзы уланове, а моих товарищей

Рассадили добрых молодцов

И по разным темным темницам».

Еще в те поры турецкий царь

Приказал мурзам улановьям

Собрать добрых молодцов,

Стеньки Разина товарищей.

Отпущает добрых молодцов,

Стеньку в каменну Москву;

Снарядил добра молодца

Степана Тимофеевича,

Наградил златом-серебром,

Еще питьями заморскими.

Отлучился донской казак от Азова-города,

Загулялся донской казак

По матушке Волге-реке,

Не явился в каменную Москву.

В истории говорится, что Стенька был одним из трех братьев Разиных, участвовавших вместе с прочими казаками в походе князя Юрия Долгорукого против поляков. Старший брат Разин был атаманом казачьего отряда и хотел самовольно покинуть Долгорукого, уйти вместе со своим отрядом. Однако его догнали и повесили. Тогда в следующем году Стенька решил отомстить за своего брата. Вот как описывает Костомаров наружность Стеньки Разина:

«Это был человек чрезвычайно крепкого сложения, предприимчивой натуры, гигантской воли, порывчатой деятельности, своенравный, столько же непостоянный в своих движениях, сколько упорный в предпринятом раз намерении, то мрачный и суровый, то разгульный до бешенства, то преданный пьянству и кутежу, то готовый с нечеловеческим терпением переносить всякие лишения, некогда ходивший на богомолье в отдаленный Соловецкий монастырь, впоследствии хуливший имя Христа и Святых Его. В его речах было что-то обаятельное; дикое мужество отражалось в грубых чертах его правильного, но рябоватого лица; в его взгляде было что-то повелительное, толпа чувствовала в нем присутствие какой-то сверхъестественной силы, против которой невозможно было устоять, и называла его колдуном. В его душе действительно была какая-то страшная, таинственная тьма. Жестокий, кровожадный, он, казалось, не имел сердца ни для других, ни даже для самого себя; чужие страдания забавляли его, свои собственные он презирал. Он был ненавистник всего, что стояло выше его. Закон, общество, церковь — все, что связывает личные побуждения человека, все попирала его неустрашимая воля. Для него не существовало сострадания. Честь и великодушие были ему незнакомы. Таков был этот борец вольницы, в полной мере изверг рода человеческого, вызывающего подобные личности неудачным складом своего общества».

Шайка его, как и шайка Робина Гуда, состояла из людей, недовольных общественным порядком. Это были беглецы из России, которые на тихом Дону искали безопасного пристанища и действительно находили его там, так как Дон не выдавал людей, которые селились у его берегов. Стенька сошелся с этой голытьбой, или гулящим людом, как называли их степные казаки. В старинных песнях так рассказывается это знакомство и начало бунта:

У нас то было братцы, на тихом Дону,

Породился удал храбрый молодец

По имени Стенька Разин Тимофеевич;

Во казачий круг Степанушка не хаживал,

Он с нами, казаками, думу не думывал —

Ходил гулял Степанушка во царев кабак,

Он думал крепку думушку с голытьбою!

Судари мои, братцы, голь кабацкая!

Поедем мы, братцы, на сине море гулять!

Разобьем, братцы, басурмански корабли —

Возьмем мы казны, сколько надобно.

Эти именно люди и распространяли про Стеньку всевозможные были и небылицы, вроде того, что он колдун, что он заговорен и его не может взять ни сабля, ни пуля. Отсюда эти слухи пошли по всей Руси с разными добавлениями и прикрасами.

Стенька устроил свою шайку по казацкому образцу и с ней отправился на Волгу. Путь его воспет в песнях народа:

Что пониже было города Саратова,

А повыше было города Камышина,

Протекла, пролегла мать Камышинка-река,

Как со собой она вела круты красны берега,

Круты красны берега и зеленые луга;

Она устьицем впадала в Волгу-матушку.

А по славной было матушке Камышинке-реке

Как плыли то, выплывали все нарядные стружки:

Уж на тех ли на стружках удалые молодцы,

Удалые молодцы, воровские казаки;

На них шапочки собольи, верхи бархатные,

На них беленьки чулочки, сафьянны сапожки,

На них штаники кумачны, во три строчки строчены,

На них тонкие рубашки с золотым галуном;

Как и сели да гребнули, песенки запели.

Здесь на берегах Волги Стенька Разин заложил свой стан на высоком бугре. Где именно, достоверно неизвестно. Около Камышина до сих пор можно видеть урочища и бугры, которые называются буграми Стеньки Разина.

Предание народное говорит, что отсюда чародей и ведун Стенька останавливал плывущие по Волге суда. Была у него кошма, на которой можно было и по воде плыть, и по воздуху при случае летать. Как только, рассказывают легенды, завидит Стенька судно, плывущее по реке, сядет на кошму и полетит, а как долетит до того, что станет над самым судном, тотчас же закричит зычным голосом: «Сарынь на кичку!» От его слова суда останавливались, а от одного взгляда люди цепенели. Сейчас же его лихие товарищи бросались на судно и расправлялись со всеми по-своему.

Но Стенька, как и Робин Гуд, прибегал к пролитию крови, особенно в начале своей разбойничьей жизни, нечасто. Еще купцов и приказчиков он не щадил, но служащих и рабочих обыкновенно миловал, предлагая им переходить в его ватагу, на что, конечно, большинство соглашалось.

Этим способом Стенька приобрел себе расположение народа и в то же время увеличил значительно свои силы.

С многочисленной толпой приверженцев он отправился на Каспийское море, где, как известно, грабил персидские берега. Когда, наконец, в Испагань пришла весть, что казаки разоряют персидские побережья, шах выслал против Стеньки до четырех тысяч войска под начальством Менды-хана. Вместе с ханами ехали его сын и красавица дочь. Произошла кровопролитная битва, окончившаяся полной победой казаков и разгромом ханского флота. Только три струга, говорят, избежали общей гибели. Хан спасся с немногочисленными людьми, но дочь его и сын попались в плен. Персиянку Стенька взял себе в наложницы.

Битва эта следующим образом описывается в народных песнях:

Уж как по морю, по морю синему,

По синему морю, по Хвалынскому,

Туда плывет сокол-корабль;

Тридцать лет корабль на якоре не стаивал,

Ко крутому бережку не причаливал,

И он желтого песку в глаза не видывал,

И бока-то сведены по-туриному,

И нос да корма по-змеиному;

Атаманом был на нем Стенька Разин сам,

Есаулом был Илья Муромец;

А на Муромце кафтан рудожелтый цвет,

На кафтане были пуговки злаченые,

А на каждой-то пуговке по лютому льву.

И напали на сокол-корабль разбойнички,

Уж как злые-то татары с персиянами,

И хотят они сокол-корабль разбить, разгромить,

Илью Муромца хотят в полон полонить.

Илья Муромец по кораблю похаживает,

Своей тросточкой по пуговицам поваживает.

Его пуговки златые разгорелись,

Его люты львы разревелись;

Уж как злые-то татары испугались,

Во сине море татары побросались.

Победа, однако, досталась недешево Стеньке и его товарищам. В битве у них погибли до пятисот человек. Оставаться было опасно. Шах мог выслать новое войско, которое окончательно уничтожило бы всю дружину смелого атамана. К тому же Стенька за время этой поездки много награбил разных богатств и теперь мог со славой возвратиться домой, привлекая своим богатством новые толпы соумышленников. Кроме того, казаки стали умирать от лишений разного рода, главным образом от недостатка пресной воды, которую по необходимости им пришлось заменять соленой. Это положение атамана и его шайки тоже воспето народной поэзией.

Как далеченько, далеченько во чистом поле,

Да еще как подалей на синем море,

Как на синем море было на Хвалынском,

Что на славном было острове на персидском,

Собирались музуры[25] добры молодцы;

Они думушку гадали все великую,

Думу крепкую гадали заединую:

Вот кому из нас, ребятушки, атаманом быть?

Да кому из нас, ребятушки, есаулом слыть?

Атаманом быти Степану Тимофеевичу,

Есаулом быть Василию Никитичу.

Атаман речь возговорит, как в трубу трубит,

Есаул-то речь возговорит, как в свирель играт;

Не пора ли нам, ребята, со синя моря

Что на матушку на Волгу, на быстру реку?

На том и порешили: отправиться обратно домой или на Дон, или на Яик, а если нужда будет, так повернуть и на другой путь.

Стенька вместе со своей ватагой прибыл в Астрахань. Там его ожидала царская грамота, в силу которой Стеньке отпускались все прежние прегрешения с тем лишь, чтобы он впредь ничего дурного не делал, а также с условием возвратить обратно все, что им было награблено у персидских и русских купцов.

Однако воеводы не посмели отнять у Стеньки богатство, которым он завладел неправедным путем, от него взяли лишь то, что он сам отдал. Необычайная сила воли, по-видимому, произвела огромное впечатление и на бояр; по крайней мере, они быстро подружились с ним и чуть не каждый день то звали его к себе, то приходили к нему, пили, ели и гуляли.

Одно из современных сказаний передает следующий случай, рисующий отношение Стеньки к боярам. Однажды какой-то воевода пришел на судно к Разину. В это время Стенька сидел в кругу своих товарищей и вел с ними дружескую беседу. На плечах у атамана была накинута великолепная соболья шуба, покрытая драгоценным персидским златоглавом. Воевода прельстился шубой и стал просить ее себе. Разин отказал и укорил его в жадности.

Однако воевода не унимался.

— Атаман, — наконец, сказал он, — не подобно пренебрегать нами: ведь мы в Москве можем для тебя сделать многое, и дурное, и хорошее.

Разин, грозно вскинув очами на воеводу, снял шубу и, бросив ее ему, проговорил:

— Возьми, братец, шубу, только б не было в ней шуму!

Воевода, гласит сказание, не побоялся шума и ушел в город, а казаки, глядя на него, зубами скрежетали.

Мы уже отмечали, что народные легенды говорят о Стеньке как о колдуне. Знакомством его с тайными науками объясняет народ и то действительно несколько странное положение, которое Стенька занимал в Астрахани. Он был там совершенно в руках воевод, и они могли сделать с ним что угодно.

Народная песня говорит, что воеводы и рады были бы доконать Стеньку, да не могли: его ни пушки, ни ружья не брали. Раз удалось заманить Стеньку, да он освободился и тут посредством стакана воды.

Уж вы горы, мои горы!

Прикажите-ка вы, горы,

Под собой нам постояти.

Нам не год-то годовати,

Не неделюшку стояти —

Одну ночку ночевати,

И тою нам всю не спати,

Легки ружья заряжати,

Чтобы Астрахань нам город

Во глуху ночку проехать,

Чтоб никто нас не увидел,

Чтоб никто нас не услышал.

Как увидел и услышал

Астраханский воевода,

Приказал же воевода

Сорок пушек заряжати,

В Стеньку Разина стреляти.

Ваши пушки меня не возьмут,

Легки ружьицы меня не проймут;

Уж как возьмет ли не возьмет

Астраханска девка Маша.

По бережку Маша ходит,

Шелковым платком машет,

Шелковым платком махала,

Стеньку Разина прельщала;

Стеньку Разина прельстила,

К себе в гости заманила,

За убран стол посадила,

Пивом, медом угостила

И допьяна напоила,

На кровать спать положила

И начальству объявила.

Как пришли к нему солдаты,

Солдатушки молодые,

Что сковали руки, ноги

Железными кандалами;

Посадили же да Стеньку

Во железную во клетку,

Три дня по Астрахани возили,

Три дня с голоду морили.

Попросил же у них Стенька

Хоть стакан воды напиться

И во клетке окатиться.

Он во клетке окатился —

И на Волге очутился.

В то время в Астрахани проживали немцы, и среди них некий Штраус, который оставил описание своих путешествий. В этой книге есть много любопытных заметок о жизни наших предков и, между прочим, о бунте Стеньки Разина. Штраус с несколькими товарищами посетил Стеньку и принес ему в подарок несколько бутылок водки. Стенька в то время сидел со своими товарищами в шатре. Он очень обрадовался водке, поблагодарил их и сказал:

— А мы когда были на море, так водки и в глаза не видали.

Он предложил им сесть, налил водки и выпил. Немцы, посидев некоторое время и посмотрев на житье-бытье Стеньки, ушли. На прощанье он пригласил их заходить к нему.

«Мы, — пишет Штраус, — пошли еще раз и застали его на Волге, в ярко раскрашенном позолоченном струге, где он веселился и кутил в кругу своих товарищей. При нем находилась персидская принцесса, которую он похитил вместе с ее братом. Последнего он, впрочем, подарил астраханскому воеводе, а первую оставил у себя, прельстившись ее красотой. Так как в этот день у него происходил кутеж, то он напился почти до безумия, и бедной персиянке пришлось в этот день расстаться с жизнью. Дойдя до высшей степени опьянения, он вскочил с своего места и, подойдя к борту корабля, задумчиво устремил взгляд на волжские волны; после нескольких минут созерцания он вдруг воскликнул:

— Нужно сознаться, что нет реки, которая могла б с тобой сравниться, и никто в такой степени не заслуживает похвалы, как ты. Чем только я тебе не обязан: ты столько раз давала мне случай отличиться и средство, чтобы награбить всяких богатств и денег. Тебе я обязан всем, что я имею, и тем, что я есть сам; как отец и мать, славой и честью меня ты наделила, а я тебя еще ничем не поблагодарил; на ж тебе, возьми!

Он схватил принцессу одной рукой за горло, другой за ноги и бросил в волны».

История несчастной персиянки, рассказанная Штраусом, сохранилась и в темных народных преданиях о Стеньке. «Плыл, — говорит народ, — Стенька по морю и играл в карты с казаками, а возле него сидела его любовница-персиянка. Вдруг поднялась буря. Товарищи говорят ему:

— Это на нас море рассердилось. Брось ему полонянку.

Стенька бросил ее в море, и буря утихла».

Без сомнения, это предание основано на древнем народном поверье, когда реки представлялись воображению одушевленными существами. В песне о Садко богатый гость Садко-молодец после двенадцатилетнего странствования захотел вернуться в Новгород; он, говорится в песне:

Отрезал хлеба великий сукрой[26],

А и солью насолил его, в Волгу опустил.

«А спасибо тебе, матушка Волга река;

А гулял я по тебе двенадцать лет,

Никакой я притки[27], скорби не видывал над собой

И в добром здоровье от тебя отошел!»

По своим убеждениям Стенька Разин также во многом сходится с Робином Гудом. Точно так же, как и его английский коллега, Стенька ненавидел бояр, но имя царя всегда произносил с уважением. Не щадил он и духовных и даже выказал себя врагом религии.

Вскоре после того, как он вернулся со своей ватагой на Дон, в Черкасске сгорели церкви, и некоторые из казаков посоветовали Стеньке пожертвовать малую толику на построение новых храмов и тем приобрести расположение народа. Но Стенька отказался. «На что церкви? К чему вам попы? — говорил им он. — Венчать, что ли? Да не все ли равно. Станьте в паре под те дерева да пропляшите вокруг него — вот и повенчались».

Он набирал молодежь, приводил к вербовому дереву, заставлял их парами проплясать вокруг него и затем уверял, что они повенчаны и могут жить как муж и жена. Этот упрощенный способ венчания не был изобретен самим Стенькой, а заимствован им из древних народных песен, где говорится:

Тут они обручались,

Круг ракитова куста венчались.

Несмотря на религиозность русских людей, находились такие, которым подобная простота была по вкусу.

Как грубо и жестоко обходились Стенька и его приверженцы с духовенством, можно судить уже по тому, что он, не задумываясь, нападал на монастыри и даже не пощадил самого астраханского митрополита, которого Васька Ус, есаул Стеньки, сбросил с колокольни.

В народных легендах случай этот приписывается самому Стеньке. Говорят, что, прежде чем отправиться брать Астрахань, Стенька послал туда нескольких шпионов со специальной миссией мутить народ — это он обыкновенно делал, и его многочисленные лазутчики распространяли при помощи подметных писем популярность имени Стеньки от Астрахани до Соловков; про одного из таких шпионов сложена, должно быть, следующая песня:

Как во славном во городе

Во Астрахани,

Очутился, проявился

Тут незваный человек.

Шибко, щепетно[28] по городу

Похаживает,

В одной тоненькой рубашке

Да во нанковом халате

Нараспашечку.

Астраханским купчишкам

Он не кланяется,

Господам ли да боярам

Он челом не бьет,

Астраханскому воеводе

Он под суд нейдет.

Увидал же воевода

Со парадного крыльца;

Приказал же воевода

К себе его привести:

«Уж вы слуги мои слуги,

Слуги верные мои,

Вы подите поимайте

Удалого молодца!»

Привели ко воеводе

Незнамова на глаза.

Как и стал же воевода

Его спрашивати:

«Уж и чей такой детинка,

Чей удалой молодец?

Ты какого поведенья,

Чьего матери, отца?

Не со города ль Казани,

С каменной славной Москвы,

Иль с Дону казак,

Иль купецкий сын?»

— «Я не с города Казани,

Не со каменной Москвы,

Я не с Дону казак,

Не купецкий сын:

Я с матушки со Волги

Стеньки Разина сынок».

По всей вероятности, этот захват шпиона Стеньки не остался неизвестным для последнего; по крайней мере, в другой песне говорится:

Как по матушке по Волге

Легка лодочка плывет,

Как во лодочке гребцов

Ровно тридцать молодцов;

Посередь лодки сидит

Стенька Разин сам.

Как возговорит он, Стенька,

Ко товарищам своим:

«Уж и чтой-то это, братцы,

Мне тошным-тошно,

Мне сегодняшний денечек

Да грустнехонько?

Как и знать-то мой сынок

В неволюшку попал.

Уж я в Астрахань зайду —

Выжгу, вырублю,

Астраханского воеводу

Я под суд возьму».

Про взятие Астрахани народ рассказывает следующее. Подошел Стенька к городу и осадил его со своим войском. А в Астрахани в то время жили больше всё неверные. Вот Стенька и приказал палить холостыми зарядами, чтобы, значит, никого не задеть и не ранить, а потом послал сказать жителям, что он жалеет православных и воюет только с нехристями. Ну, народ сейчас же ему открыл ворота; тут Стенька и пошел грабить неверных, некоторых так до смерти убил. Казнил он также и воевод астраханских, на которых уже давно был сердит; христианам же ничего дурного не сделал. В ту пору был в Астрахани митрополит; стал он корить и бранить Стеньку и поносить его разными словами, требуя в то же время, чтобы он покаялся перед государем и изменил свой разбойничий образ жизни на более правильный. Стенька сильно разгневался на митрополита, но притворился, будто соглашается с его словами, и сказал:

— Хорошо, я покаюсь; пойдем со мной на соборную колокольню, оттуда народу виднее будет мое раскаяние.

Митрополит поверил и поднялся вместе с ним на колокольню. Стенька же вместо того, чтобы покаяться, схватил митрополита поперек туловища и сбросил его вниз:

— Вот, — говорит, — тебе мое покаяние!

Каждый отдельный факт, отмеченный историей относительно взятия Стенькой Астрахани, в свою очередь запечатлен в народных сказаниях либо в прозе, либо в песне. Так, остановившись перед Астраханью, Стенька отправил к воеводе двух пленных, захваченных им еще раньше: один из этих парламентеров был поп, другой — дворовый человек князя Семена Львова. Они, приехав, предложили воеводе Прозоровскому сдать Астрахань без боя. Воевода счел унизительным для себя сноситься со Стенькой и вступать в какие бы то ни было переговоры с его разведчиками. Он поэтому приказал пытать обоих и выведать у них относительно намерений Разина. Однако как крепко ни пытали, дворовый человек не сказал ничего, даже не назвал своего имени. К этому событию приурочена народная песня:

Из славного из устьица синя моря

Тут плывет, выплывает нова выкладна,

Хорошо кладна[29] изукрашена.

Она плывет, подплывает к Астрахани,

К тому ли царству Астраханскому.

Добры молодцы в городе в Астрахани

Погуляли, поцарствовали,

Попили, поели, на отвал пошли:

Увидали молодцы воеводу из окна.

Закричал воевода громким голосом:

«Заловите, поймайте добрых молодцев!»

Добрый молодец противности не чинил,

Во дворец сам подскочил.

Стал воевода его спрашивати:

«Ты скажи, скажи, добрый молодец,

Не утай сам себя».

— «Я сам тебе расскажу,

Всю правду объявлю:

Я со Камы со реки

Стеньки Разина сын,

Заутра хотел к тебе батюшка

В гости побывать:

Чем будешь батюшку потчевать?»

— «Я пивушка не кушаю,

Винца в рот не беру;

Есть у меня наготовлены сухари;

Они в Москве крошены,

В Казани сушены,

То я встречу его — буду потчевать!»

Испугался добрый молодец,

От него прочь бежал

И подбегает к своей выкладной.

Закричал громким голосом:

«Ох братцы, мои товарищи!

Пригряньте ко мне выкладну,

Не оставьте меня при бедности:

На нас воевода осердился».

Добры молодцы ужаснулися,

Заторопились, отгрянули ко крутому берегу.

К боярам и купцам Стенька относился еще враждебнее, чем к духовенству. При каждом захвате какого-нибудь города он без всякого суда вешал и рубил головы воеводам, подьячим и всему чиновному люду. Пройдя грозой по Волге, от Астрахани до Симбирска, он с корнем уничтожил там несколько старейших дворянских фамилий.

Какую память оставил он по себе, какой страх нагнал на жителей, видно из того, что и теперь во многих местах на берегах Волги показывают холмы и бугры, носящие название бугров Стеньки Разина.

Здесь, по рассказам стариков, были когда-то видны окопы, погреба, железные двери; в погребах этих Стенька хоронил свои несметные сокровища, которые и теперь там лежат, да взять их оттуда нельзя, потому что Разин заклял свое богатство.

С бугров Стенька Разин на своей кошме-самолетке-самоплавке перелетал с Дона на Волгу, с Волги на Дон. То там он ограбит судно, то здесь. Не было прохода ни царским судам, ни купеческим, ни большим, ни мелким — со всех брал Стенька дань. Если кто оборонялся, тех топил, бояр же в тюрьму прятал. Еще и теперь показывают ущелье, поросшее лесом и называемое «Тюрьмой Стеньки Разина», где будто бы в подземельях томились взятые в плен бояре.

Послал к нему царь посланца и спрашивает: «Почему ты царских судов не пропускаешь?»

— Я, — отвечал Стенька, — не знаю, какие суда царские и какие не царские.

Тогда Алексей Михайлович приказал на всех царских судах ставить гербы. Стенька не трогал судов с гербами и дани с них не брал. Царь за это прислал ему в подарок шапку. То место, где Стенька получил эту шапку, тоже показывается народом и носит название «Шапка Стеньки Разина».

Узнали про гербы купцы и стали тоже на своих судах гербы ставить, так что их нельзя было отличить от государевых. Стенька как проведал про эту хитрость, так снова стал грабить и брать дань со всех судов. Много лет действовал он таким образом, и ничего не могли с ним сделать, потому что его ни пуля, ни сабля не брали.

После этого он собрал всю свою дружину и отправился в Персию, откуда вернулся с несметным богатством. Затем, согласно народным сказаниям, Стенька покорил поочередно все приволжские города. Вот как рассказывается этот поход в народных песнях:

Еще как-то нам, ребята, пройти?

Астраханско славно царство пройдем с вечера;

А Саратовску губерню на белой заре;

Мы Самаре городочку не поклонимся,

В Жигулевских горах мы остановимся;

Вот мы чалочки причалим все шелковые,

Вот мы сходоньки положим все кедровые,

Атаманушку сведем двое под руки,

Есаулушка, ребятушки, он сам сойдет.

Как возговорит нам батюшка-атаманушка:

Еще как бы нам, ребятушки, Казань город взять.

Как известно, поход Стеньки кончился полным его поражением. Шайки его были рассеяны царскими войсками, и остатки их бродили по Волжскому побережью, не находя себе нигде пристанища. Должно быть, этими бездомными бродягами и была сложена та заунывная песня, которую еще и теперь можно услышать иногда:

Ах туманы вы мои туманушки,

Вы туманы мои непроглядные,

Как печаль-тоска ненавистная!

Не подняться вам, туманушки, с синя моря домой,

Не отстать тебе, кручинушка, от ретива сердца прочь!

Ты возмой, возмой, туча грозная!

Ты пролей, пролей, част-крупен дождик!

Ты размой, размой земляну тюрьму,

Чтоб тюремнички-братцы разбежалися,

Во темном бы лесу собиралися!

Во дубравушке, во зелененькой,

Ночевали тут добры молодцы;

Под березынькой они становилися,

На восход Богу молилися,

Красну солнышку поклонилися:

«Ты взойди, взойди, солнце красное,

Над горой взойди над высокою,

Над дубравушкой над высокою,

Над урочищем добра молодца,

Что Степана свет Тимофеевича,

По прозванью Стеньки Разина.

Ты взойди, взойди, красно солнышко,

Обогрей ты нас, людей бедныих,

Добрых молодцев, людей беглыих.

Мы не воры, не разбойнички,

Стеньки Разина мы работнички,

Есауловы все помощнички.

Мы веслом махнем — корабль возьмем,

Кистенем махнем — караван собьем,

Мы рукой махнем — девицу возьмем».

Как товарищи Робина Гуда после смерти своего вождя разбрелись в разные стороны, так точно и сообщники Стеньки Разина после Симбирского поражения подевались кто куда. С горстью верных казаков Стенька прибыл в Качалинский городок и стал поправлять испорченное дело.

Когда-то Стенька хвалился, что истребит всех бояр, теперь же он вернулся, сам разбитый боярами. Слава его померкла, и не только казаки, но даже голытьба отшатнулась от него. Все его усилия поднять новый путь кончились тем, что казацкий атаман Корнило Яковлев захватил Стеньку и его брата Фролку и отправил в Москву.

Говорят, будто Стеньку взяли хитростью, другие же уверяют, что он сам отдался в плен с отчаяния, увидев, что дело его проиграно. Сам Корнило Яковлев с целым конвоем казаков повез Стеньку и его брата. Вместе с ними отправляли царю и некоторые из вещей, награбленных в былое время шайкой Разина.

В дороге Фролка сильно запечалился.

— Это ты во всем виноват, — говорил он брату.

— Молчи, — отвечал ему Стенька, — нас встретят в Москве с почетом; самые набольшие бояре выйдут нам навстречу.

За несколько верст до Москвы Стеньку переодели в лохмотья. Затем была привезена телега с виселицей. На нее поставили Стеньку и привязали за горло к виселице. Руки и ноги были привязаны цепями к телеге. Фролка же, как собака, должен был бежать сзади, привязанный цепью за шею к грядке телеги.

Немедленно по приезде обоих братьев привели в земский приказ, и здесь начался допрос. Так как ни Фролка, ни Стенька ни слова не ответили, то их повели пытать. Костомаров подробно описывает эту пытку.

«Первая пытка был кнут — толстая, ременная полоса в палец толщиной и в пять локтей длиною. Преступнику связывали назад руки и поднимали вверх, потом связывали ремнем ноги; палач садился на ремень и вытягивал тело так, что руки выходили из суставов и становились вровень с головою, а другой палач бил по спине кнутом. Тело вздувалось, лопалось, открывались язвы, как от ножа. Уже Стенька получил таких ударов около сотни, и уж, конечно, палач не оказывал состраданья к такому подсудному, но Стенька не испустил стона. Все стоявшие около него дивились.

Тогда ему связали руки и ноги, продели сквозь них бревно и положили на горящие уголья. Стенька молчал.

Тогда по избитому, обожженному телу начали водить раскаленным железом. Стенька молчал.

Ему дали роздых. Принялись за Фролку. Более слабый, она начал испускать крики и вопли от боли.

— Экая ты баба! — сказал Стенька. — Вспомни наше прежнее житье; долго мы прожили со славой; повелевали тысячами людей, надобно ж теперь бодро переносить и несчастье. Что это, разве больно? Словно баба уколола!

Стеньку принялись пытать еще одним родом мучений. Ему обрили макушку и оставили виски. “Вот как! — сказал Стенька брату. — Слыхали мы, что в попы ученых людей ставят, а мы с тобой простаки, а и нас постригли”.

Ему начали лить на макушку по капле холодной воды. Это было мучение, против которого никто не мог устоять; самые твердые натуры теряли присутствие духа. Стенька вытерпел и эту муку и не произнес ни одного слова.

Все его тело представляло безобразную багровую массу волдырей. С досады, что его ничто не донимает, начали Стеньку колотить со всего размаха по ногам. Молчал Стенька...»

Несмотря на его полное молчание, все же Стенька был приговорен к смерти. Сидя в тюрьме и дожидаясь казни, он, говорят, сложил про себя песню, где просит, чтобы его похоронили на распутье трех дорог. Это та самая песня, которую мы привели в легенде о Робине Гуде.

Фролка, который был приговорен к пожизненному тюремному заключению, тоже сложил про себя песню, в которой изливает свою тоску:

Как бывало мне, ясну соколу, да времячко:

Я летал млад-ясен сокол по поднебесью,

Я бил, побивал гусей-лебедей,

Еще бил, побивал мелку пташечку.

Как, бывало, мелкой пташечке пролету нет.

А нонеча мне, ясну соколу, время нет.

Сижу я, млад-ясен сокол, во поймане,

Я во той ли во золотой во клеточке,

Во клеточке, на жестяной на шесточке.

У сокола ножки спутаны,

На ноженьках путочки шелковые,

Занавесочки на глазыньках жемчужные!

Как бывало мне, добру молодцу, да времячко:

Я ходил, гулял, добрый молодец, по синю морю,

Уж я бил, разбивал суда-корабли,

Я татарские, персидские, армянские,

Еще бил, разбивал легки лодочки:

Как бывало легким лодочкам проходу нет;

А нонеча мне, добру молодцу, время нет!

Сижу я, добрый молодец, во поймане,

Я во той ли злодейке земляной тюрьме;

У добра-молодца ноженьки сокованы,

На ноженьках оковушки немецкие,

На рученьках у молодца замки затюремные,

А на шеюшке у молодца рогатки железные.

В народных же легендах конец Стеньки передается несколько иначе. Рассказывают, что после того, как Стенька сбросил с колокольни митрополита Астраханского, его за такое злодеяние на семи соборах прокляли. Товарищи, узнав, что его на семи соборах прокляли, все отступились от него и, связав, отправили в Москву. В Москве его заковали в кандалы и посадили в тюрьму. Но Стенька коснулся до кандалов разрыв-травой, и кандалы сами собой спали. Потом Стенька взял уголек, нарисовал на стене лодку с веслами, сел в нее и разом очутился на Волге. Однако больше гулять и грабить ему не пришлось. Волга отступилась от него, не приняла его и земля. Так живет он до сих пор, отринутый небом и землею. Многие из простого народа до сих пор боятся произносить его имя, так как уверены, что он может невзначай подслушать их. Говорят, он бродит по горам и лесам, помогая беглым, к которым когда-то принадлежали его товарищи; говорят также, что он сидит где-то в горе и мучается за совершенные им преступления.

«Возвращались русские матросы из тюрклинского плена, — пишет Костомаров, — проходили они через русский город; было дело праздничное; православные христиане собрались около них послушать рассказы о чужедальных басурманских сторонах. Матросы говорили:

— Как бежали мы из плена, так проходили через персидскую землю, по берегу Каспийского моря. Там над берегами стоят высокие страшные горы. Случилась гроза. Мы под гору сели, говорили между собою по-русски, как вдруг позади нас кто-то отозвался:

— Здравствуйте, русские люди!

Мы оглянулись: ан из щели, из горы вылезает старик, седой-седой, старый, древний, ажно мохом порос.

— А что, — спрашивает нас, — вы ходите по русской земле, не зажигают там сальных свечей вместо восковых?

Мы ему говорим:

— Давно, дедушка, были на Руси; шесть лет в неволе пробыли; а как живали еще на Руси, так этого не видали и не слыхали!

— Ну а бывали вы в Божьей церкви в обедне на первое воскресенье Великого поста?

— Как же, дедушка, бывали!

— А слыхали, как проклинают Стеньку Разина?

— Слыхали.

— Так знайте ж, я Стенька Разин. Меня земля не приняла за мои грехи: за них я проклят. Суждено мне страшно мучиться. Два змея сосали меня. Один змей с полуночи до полудня, другой с полудня до полуночи; сто лет прошло — один змей отлетел, другой остался, прилетает ко мне в полночь и сосет меня за сердце; я мучусь, к полудню умираю и лежу совсем мертвый, а после полудня оживаю, и вот, как видите, жив и выхожу из горы. Только далеко нельзя мне идти: змей не пускает: а как пройдет сто лет, на Руси грех умножится, да люди Бога станут забывать и сальные свечи зажгут вместо восковых перед образами, тогда я пойду опять по свету и стану бушевать пуще прежнего. Расскажите об этом всем на святой Руси».

Слава Стеньки до сих пор живет, и народ не перестает рассказывать про его подвиги. Зато товарищи Стеньки вылетели из народной памяти. О немногих из них остались смутные воспоминания. Брат Фролка, как мы уже знаем, кончил жизнь в тюрьме, Васька Ус, который в Астрахани сбросил с колокольни митрополита, умер вскоре после своего злодеяния. Народ говорил, что его черви живьем съели. Грусть и уныние, охватившие казачество, преданное Стеньке, вылились яснее всего в народной песне:

Помутился славный тихий Дон

От Черкасска до Черного моря!

Помешался весь казачий круг!

Атамана боле нет у нас,

Нет Степана Тимофеевича,

По прозванью Стеньки Разина!

Поймали добра молодца,

Завязали руки белые,

Повезли во каменну Москву

И на славной Красной площади

Отрубили буйну голову!

ГЕРМАНСКИЕ ЛЕГЕНДЫ

Кроме легенд, получивших литературную обработку и ставших до некоторой степени космополитическими, у каждого народа есть много мелких легенд, иногда наивных, иногда оригинальных и глубоких по идее, которые передаются из поколения в поколение, приуроченные к разным местностям, людям или событиям повседневной жизни.

Мы попытаемся сделать здесь свод таких чисто национальных легенд, в которых с такой полнотой и ясностью отразились душа и фантазия народа.

Конечно, большее число легенд связано с местностями, почему-либо привлекшими к себе внимание людей; в большинстве случаев легенды рассказываются о мрачных горах или тихих озерах, вид которых вызывает либо жуткое, либо меланхолическое чувство в душе каждого впечатлительного человека. В легендах германского народа каждое такое местечко обыкновенно населено либо карликами, либо великанами.

Так, рассказывают, что в деревне Шенеберге в древние времена жил великан, у которого была дочь. Раз, гуляя по берегу озера, молодая девушка оступилась и упала в воду. Рассердившись, что замочила платье, она решила засыпать озеро и, собрав в передник песку, пошла приводить в исполнение свое намерение. Но по дороге передник прорвался, и песок, высыпавшись, образовал целую гору, а озеро так и осталось незасыпанным.

Про это озеро сохранилась легенда, что еще задолго до того времени, когда тут поселился великан, на этом месте, где теперь находится озеро, стоял город Вербелов.

Жители этого города были столько же богаты, сколько и порочны. Они проводили жизнь в праздности и лени. На их пирах самые лучшие вина текли рекой, подавались самые редкие блюда, остатки же обыкновенно уничтожались, и поэтому бедным никогда ничего не перепадало от этих людей. Нищих вообще богатые презирали.

Посредине города один из первых богачей построил дворец, окружил его глубокими рвами, так что проникнуть в замок можно было лишь посредством одного подъемного моста. Владелец этого замка был самый порочный из всех порочных. Он водил знакомство только с богатыми, которых угощал в своем дворце и которые старались подражать ему во всем. Ни один из иностранцев не допускался к нему в дом, бедный же, если он осмеливался подойти к мосту, отгонялся самым грубым образом.

Как-то раз зашла в город старуха, на самом же деле то была могущественная волшебница, которая только приняла вид старухи, желая убедиться лично в разнузданности нравов вербеловских жителей. Оказалось, что слухи о порочности и греховности нисколько не были преувеличены, и волшебница, обойдя дома, везде застала пьянство, кутеж и разврат.

Под конец пришла она и к замку и увидела, как владелец его, сидя в беседке, наслаждался дорогими кушаньями и винами, отягощавшими стоявший перед ним стол. От времени до времени он бросал кусок мяса собакам, находившимся тут же, и развлекался, глядя, как они дрались и грызлись между собой, пока он не разгонял их ударом кнута.

Среди этого занятия он вдруг увидал идущую по мосту старуху и с кнутом в руке бросился ей навстречу.

— Назад, старая ведьма! — закричал он. — Или я прикажу собакам разорвать тебя.

— Извини, господин... — начала было старуха.

Но в это время богач, красный от злобы, свистнул собак и пустил их на старуху.

С бешеной яростью бросились на нее собаки, но она угрожающе взмахнула рукой, и псы остановились как вкопанные, даже сам хозяин стоял недвижимо с поднятым кнутом, не будучи в состоянии опустить его на нищую.

— Хорошо, — сказала старуха, — я уйду, но и ты тоже пойдешь и больше не вернешься.

Проговорив эти слова, она исчезла.

Ночью пронеслась над городом буря, и на другой день на том месте, где стояли дома, ходили волны красивого, широкого озера. На берегах этого озера уже долго спустя маркграф Вальдемар построил крепкий замок, одна из башен которого стоит еще и теперь.

Нечто подобное же рассказывается о другом озере, находящемся недалеко от Шпандау.

Близ небольшой деревни расположено так называемое Священное озеро; рассказывают, что когда-то здесь стоял замок принцессы, которая была проклята и утонула в озере вместе со своим замком.

В прежние времена это озеро каждые сто лет приходил освящать какой-то старец, после чего воде сообщалась целительная сила. Жители деревни рассказывают, что подле церкви прежде стоял какой-то священный предмет, обладавший целительной силой, и старики хорошо помнят, что в церкви висело тогда множество костылей, оставленных там людьми, получившими исцеление.

Кроме того, в старину каждый год в известный день, в какой именно, теперь никто не знает, жители выводили двух черных быков и отпускали их на свободу, при этом каждый раз быки бросались в озеро и там тонули.

Глубоко на дне озера лежат два колокола, затонувшие очень давно. Иногда, как это ни странно, они всплывают, и люди видят их посреди озера. Чаще всего это бывает в день Ивана Купалы.

Иногда народ считает священными и деревья.

Так, вблизи города Растенбурга лежит местечко Священной Липы, получившей свое название от древней липы, которая, как говорят, стояла еще во времена язычества.

Когда теперешняя Пруссия была населена язычниками, под корнями липы жили гномы, которые не причиняли ничего дурного людям, если только те не трогали их. Во времена же христианства дерево стало привлекать к себе тысячи пилигримов, и вот по какому случаю.

Много веков тому назад в Растенбургской темнице томился человек, которого обвиняли в тяжелом преступлении, хотя против него не было никаких явных улик. Однажды ночью ему явилась Пресвятая Дева и, передав кусок дерева, приказала ему выстругать из этого куска ее изображение, и потом, когда ему придется явиться вновь перед судьями, он должен был предъявить это изображение, после чего его непременно освободят. Освободившись, он должен был поставить статуэтку на первое дерево, которое встретит, выйдя из города.

Человек исполнил, как ему было приказано, и действительно, судьи, приняв его рассказ за указание свыше, отпустили его на свободу.

Освобожденный вышел из Растенбурга, чтобы исполнить до конца повеление Божией Матери, и водрузил священное изображение на старой липе. Спустя немного времени случилось тут идти слепому. Проходя мимо липы, он вдруг почувствовал, как какой-то свет могуче действовал на его незрячие глаза. Он подошел к дереву и, проводя по нему руками, нечаянно коснулся изображения, после чего в ту же минуту прозрел.

Слух об этом чуде быстро разнесся по всей окрестности, и к дереву потекли целые толпы благочестивых людей. Совершались и другие чудеса, и так как люди думали, что такой святыне не подобает находиться в лесу, то решено было перенести священное изображение в городскую церковь. Перенесение состоялось с большой торжественностью, и статуэтка была поставлена в главной церкви на самом видном месте. Но, ко всеобщему удивлению, на другое же утро предмет всеобщего поклонения исчез неизвестно куда. Впрочем, вскоре люди увидали ее на прежнем месте, на липе. Вторично вышла из города процессия, и вторично изображение было перенесено в церковь. Но на другое же утро оно исчезло и вновь появилось на липе.

После этого люди поняли, что статуэтка нигде иначе не хочет находиться, как только на липе.

На острове Рюгене имеется также сказание о таинственном озере Герта, или Черном озере. Последнее название произошло вследствие темного цвета его поверхности. Впрочем, цвет этот является лишь потому, что на воду бросает тень лес, который окружает озеро, вода на самом деле в нем очень чистая и прозрачная. На восточном берегу озера видна небольшая возвышенность, называемая Замок Герты.

Герта значит «мать земли» и почиталась в старину многими северогерманскими народами как богиня плодородия и мира. Постоянным местопребыванием Герты служил вышеупомянутый замок. Каждый год незадолго до жатвы она садилась в колесницу, которую влекли волы и рабы. В почтительном отдалении от нее следовал верховный жрец. В это время многие бросались под колеса колесницы и приносили себя в жертву. По возвращении домой богини колесница отвозилась к озеру и там обмывалась, а рабы топились в озере, так как никто не мог жить, увидев хоть раз богиню.

В распоряжении Герты находилось всегда двенадцать дев, которые по прошествии года приносились ей в жертву. В силу этого девушки эти должны были всегда оставаться чистыми и целомудренными и не вступать ни в какие сношения с мужчинами. За этим наблюдал верховный жрец. Случилось раз, что одна из двенадцати дев была замечена вечером в лесу в обществе какого-то юноши. За ней отправлена была погоня, которой, однако, не пришлось ни захватить ее, ни заметить. На другой день, несмотря на допрос, ни одна из них не созналась в совершенном проступке.

Тогда жрец решил предоставить решить самой богине. Им приказано было ступить на большой камень, который еще и теперь лежит на том месте. Одиннадцать девушек исполнили приказание без затруднения, двенадцатая же оставила след от ступни. Из этого заключили, что богиня нарочно размягчила камень, чтобы указать преступницу. Само собой разумеется, она была умерщвлена. Ее же подруги в конце года были утоплены в озере.

Еще и теперь, как, по крайней мере, предполагают простые люди, можно видеть в лунные ночи прекрасную женщину, которая выходит из замка Герты и отправляется купаться в озеро. Она окружена служанками, которые провожают ее до озера. Через несколько минут они все исчезают в воде, и можно слышать только плесканье. Спустя некоторое время она возвращается обратно, закутанная в белое покрывало. Смертному опасно видеть ее, так как потом его неудержимо влечет к озеру, и стоит ему только чуть коснуться воды, как его непременно втянет туда навсегда.

Про замок Герты рассказывают также следующее.

Однажды незадолго до восхода солнца крестьянин из деревни Швиренц собрался в дорогу, так как хотел ехать в горы продавать овес. На перекрестке дороги он повстречал какого-то человека, который спросил, не продаст ли он ему овса. Крестьянин согласился и последовал за незнакомцем. Тот, как показалось мужику, повел его к замку Герты; но было еще темно, и потому крестьянин не был уверен в том, что ему казалось. Они прошли по подъемному мосту, вошли в ворота и очутились перед каким-то большим строением. Здесь были отложены лошади, овес был ссыпан из телеги, и крестьянина провели в зал.

В зале за столом сидело много вооруженных людей, которые, облокотившись на локоть, по-видимому, все спали. Когда он вошел, люди проснулись и спросили, что нового на свете. Он ответил: «Ничего нового!» — и люди заснули снова. Тогда провожатый провел его во вторую комнату. Здесь стояла масса лошадей, и около каждой лошади находился вооруженный человек. Они, облокотившись на лошадиные хребты, тоже спали. Когда мужик вошел, они проснулись и задали тот же самый вопрос: что нового на свете. «Ничего нового!» — ответил опять крестьянин, и люди заснули.

После этого провожатый вывел мужика на двор, дал ему денег и указал дорогу. На улице по-прежнему было темно, но когда крестьянин выехал на то место, где встретился со странным незнакомцем, солнце как раз заходило.

Мы уже говорили о городах и селах, погрузившихся в озера. Вот еще одна из таких легенд.

На острове Уседом между двумя довольно известными курортами, Герингсдорф и Винковиц, лежит деревня Козеров. Деревня эта отделена от берега моря горой Штренельберг. Гора достигает трехсот метров и круто спускается к морю.

Говорят, что в прежние времена море не подходило к самой подошве горы и на том месте, где теперь бушуют волны, стоял когда-то богатый город Винета, считавшийся по красоте и величине северной Венецией.

Высокие башни и крепкие стены окружали Винету, так как ей не раз приходилось защищаться от разбойничьих набегов датчан и норвежцев. На самой высокой из башен день и ночь стоял часовой, который при малейшей опасности должен был трубить в рог. Несмотря на то что улицы Винеты были не мощены и во время дождя по ним нельзя было ни пройти, ни проехать, город тем не менее считался, по понятиям того времени, и богатым, и красивым.

Население города состояло главным образом из моряков и купцов, которые, плавая по морям всего света, привозили к себе домой разные редкости и диковинки. Вследствие этого перед дверями домов можно было видеть стройные мраморные колонны, привезенные из Италии, да и сами дома нередко носили на себе отпечаток чужеземного искусства. Там и здесь можно было заметить крытые галереи, несомненно южного стиля, и тут же рядом готические башенки с резными каменными украшениями, со стрельчатыми окнами и сводчатыми дверями. Даже стекла и стеклянные предметы — неслыханная роскошь того времени — были здесь не редкость.

Много проживало в Винете также и иностранцев, так как, если жители города посещали отдаленные страны, то со своей стороны чужеземцы приезжали в Винету. Здесь можно было встретить турок, евреев, черноглазых греков и темноволосых южан, которые нередко проводили в городе всю зиму, если их суда затирались льдами в просторной гавани.

Все эти иностранцы ухаживали за местными девушками, пели в их честь серенады, а по ночам кутили в гостиницах и тавернах, рассказывая про свою далекую родину и оставляя большую часть вырученных денег здесь же в городе.

Насколько жители Винеты были богаты, настолько же они были горды и высокомерны. Все они были, конечно, христиане, но только больше по имени, чем по существу. По их мнению, достаточно было, если они давали деньги на украшение храма, об остальном же они мало заботились. Поэтому церкви обыкновенно пустовали; их посещали разве старухи, но и они больше ходили просто по привычке, так как на самом деле поклонялись языческим богам. Купцы же не считали нужным посещать церкви, довольствуясь тем, что жертвовали деньгами, предполагая, что таким образом могут купить себе царствие небесное, и указывали на свои жертвования священникам, когда те начинали проповедовать о перемене образа жизни и о возвращении к вере. Таким образом, Винета была вторым Содомом, в котором вряд ли можно было встретить хоть одного праведника. Не замедлил поэтому обрушиться на нее и небесный гнев.

Случилось это в Страстную пятницу. Тщетно, как всегда, прозвонили колокола к службе и, несмотря на торжественный день, почти никого не заманили в церковь. Жители Винеты помнили, что сегодня праздник, но понимали его своеобразно — они проводили этот день в пьянстве и разгуле. Никто также не обратил внимания на угрожающие явления в природе, за исключением разве нескольких рыбаков, которые наблюдали за странной переменой погоды. В природе действительно происходило что-то странное. Испуганно кружились над морем чайки, и шумно каркали в лесу вороны. Что-то тяжелое, гнетущее повисло в воздухе, что давило грудь и заставляло учащенно биться сердце.

Около полудня поднялся бурный северо-восточный ветер, который с минуты на минуту все усиливался. Со страшным шумом вздымались волны, ударяясь о дамбу в гавани. Вскоре волны поднялись еще выше и залили соленой влагой окрестности города. В лесу, как слабые былинки, ломались столетние деревья, небо затянулось черными тучами, и на землю спустился мрачный вечер. Из туч потоками хлынул дождь, перемешанный с крупным градом. Все выше и выше поднимались волны, и вскоре вся местность представлялась глазам как безграничное море. Наконец, вода хлынула и в самый город. Тогда из груди жителей вырвался крик ужаса, и пиршества были прерваны. Вдруг посреди завыванья ветра и шума бушевавшего моря раздался все покрывший собой громовой удар. Нельзя было понять, раздался ли он с неба или выходил из-под земли. Вслед затем земля сразу рассеялась и образовала трещину от берега моря до самого леса. В эту трещину провалились дамба и весь город. О спасении нельзя было и думать, тем более что буря бушевала еще два дня с одинаковой силой. Когда в день Пасхи, наконец, погода прояснилась, то Винета оказалась стертой с лица земли, и там, где она когда-то красовалась во всем своем величии и богатстве, теперь пенились морские волны.

Уседомские рыбаки еще и теперь рассказывают странные вещи про то место, где прежде находилась Винета. При тихой и ясной погоде иногда можно разглядеть на морском дне погибший город, а в день Пасхи, говорят, слышен даже колокольный звон. Некоторые идут еще дальше и утверждают, что иногда город поднимается на поверхности моря в виде красивой фата-морганы. В бурную, ненастную погоду мореходы старательно избегают того места, где затонул город, из боязни наскочить на шпицы и колокольни города. Нечто подобное же рассказывается и про остров Гельголанд.

На острове Гельголанде когда-то царствовал король Гельго, от которого и получил имя остров. Это был честолюбивый воинственный король. Хотя остров в те времена был гораздо больше, чем теперь, и хотя король уже был немолод, он, несмотря на все это, решил во что бы то ни стало увеличить свои владения и покорить силою еще какое-нибудь государство. Собрав войско, он отправился в завоевательную экспедицию, но, должно быть, ему не посчастливилось, так как он вернулся назад в мрачном расположении духа. Мрачность эта еще больше увеличилась, когда, подъехав к своему острову, он увидал, что большая часть его скрылась под водой, а вместе с ней, т. е. с затонувшей частью, погибли его дворец и вся его семья.

Подобные явления, т. е. когда материк неожиданно для всех или постепенно скрывается под водой, вещь весьма возможная, так как теперь уже доказано, что контуры материков непрерывно изменяются. Но то, что учеными объясняется на основании науки, народ понимает как божеское наказание или видит в этом участие дьявола. Так же точно народ объясняет и другие непонятные для него явления природы.

Вот, например, как объясняют простые люди, по-видимому, простое явление. В Мекленбург-Стрелице у Фельдбергского озера есть место, сплошь загроможденное камнями разной величины, тогда как все остальное побережье, заросшее густым лесом, — без единого камня. Предание по этому поводу рассказывает следующее.

Жил здесь когда-то человек, который постоянно жаловался, что должен был огибать все озеро для того, чтобы попасть в ближайший город. Это подслушал дьявол и предложил построить каменный мост через озеро, но с тем, чтобы душа человека после смерти попала к нему в руки. Человек согласился, и они написали условие, по которому черт обязывался в двадцать четыре часа построить каменный мост через все озеро. Как, однако, ни хитер был черт, он на этот раз сделал большую оплошность. Поблизости нигде камней не было, и ему пришлось все время носить камни издалека. Таким образом прошли двадцать четыре часа, а черт успел только принести материал для постройки моста. С досады, что ему не пришлось воспользоваться человеческой душой, он расшвырял все камни около того места, где собирался строить мост; так они и до сих пор лежат там, напоминая прохожим о бывшем здесь случае.

Некоторое сходство с Винетой имеет еще следующая легенда. В западной части моря, омывающего берега Голландии, из воды растут трава и другие растения как раз в том месте, где когда-то стояли башни и дома города Ставорена, погибшего в морской пучине. Богатство сделало жителей города порочными, и когда мера их злодеяний переполнилась, они погибли. Рыбаки и мореходы сохранили это предание, передавая его из поколения в поколение.

Самой богатой в городе была некая девушка, имя которой теперь уже позабыто. Гордая своим богатством и холодно относившаяся к мужчинам, она стремилась только к увеличению своих сокровищ. Не раз из ее уст вырывались проклятия и богохульные слова. Другие граждане этого необычайно богатого города, процветавшего еще в то время, когда Роттердам и Амстердам были лишь незначительными деревнями, тоже не следовали праведному пути.

Раз девушка позвала капитана своего судна и приказала ему отправиться в путь, чтобы привезти для нее самых лучших и дорогих вещей, а также и драгоценных каменьев. Напрасно капитан просил ее сделать более определенные указания относительно того, что она желала, — девушка только разгневалась и приказала ему отправляться в море.

Капитан нерешительно вышел в море на своем судне, не зная, как исполнить приказание своей госпожи, злой нрав которой он так хорошо знал, и раздумывал, что ему теперь предпринять. Наконец, он решил привезти ей груз пшеницы, предполагая, что зерно, без которого ни один человек обойтись не может, и есть самая дорогая на свете вещь. Таким образом, разрешив, как ему казалось, задачу, он пристал к Данцигу, нагрузил корабль отборнейшим пшеничным зерном и отправился обратно, не уверенный, однако, что сделал все согласно приказанию своей госпожи.

— Как, капитан, — восклицала госпожа, видя его возвращающимся, — ты уже вернулся? Я думала, ты еще находишься теперь где-либо у берегов Африки, отыскивая драгоценные каменья и слоновую кость. Посмотрим, что ты привез нам.

Запинаясь и трепеща от страха, так как по ее речи капитан понял, что покупка его не может ей понравиться, он ответил:

— Госпожа, я привез вам самую драгоценную пшеницу, которую только можно найти в свете.

— Пшеницу, — переспросила она, — ты привез мне такую ничтожную вещь?

— Я думал, что это не так ничтожно, если мы едим ее ежедневно.

— Я покажу тебе сейчас, как презираю я твой груз. С какой стороны нагружен корабль?

— С правой стороны, — отвечал капитан.

— Ну, так через час ты должен весь груз высыпать в море с левой стороны, я сама приду и буду наблюдать, как будет исполнено мое приказание.

Капитал побоялся так дерзко и бессмысленно надругаться над Божьим даром и, созвав всех бедных города к тому месту, где стоял корабль, думал разжалобить свою госпожу.

— Ну что же, исполнено мое приказание? — спросила госпожа, придя через час на пристань.

В это время бесчисленная толпа нищих упала перед ней на колени и стала умолять ее отдать лучше им зерно, чем выбрасывать его в море. Но сердце богатой девушки было твердо и жестоко, и вместо всякого ответа она повторила свое приказание как можно скорее выбросить зерно в море.

Дальше капитан не выдержал и воскликнул:

— Нет, подобную злобу Господь не может оставить безнаказанной, если правда, что небеса добродетель награждают, а порок наказывают. Придет день, когда вы эти самые зерна, которые так сильно хотите выбросить в море, подобрали бы с удовольствием по одному, чтобы утолить ими свой голод!

— Как, — воскликнула девушка, — я буду голодна! Я могу впасть в бедность! Это такая же правда, как и то, что я вновь увижу это кольцо, которое вот сейчас брошу в море!

При этих словах она сняла с пальца кольцо и кинула его в волны. Вместе с тем был выброшен в воду и весь груз пшеницы.

Что же случилось? Несколько дней спустя отправилась ее служанка на рынок, где купила рыбу, которую, принеся домой, принялась чистить и потрошить. Не успела она вскрыть желудок рыбы, как увидела в нем дорогое кольцо, которое сейчас же отнесла к своей госпоже. Девушка, взглянув на кольцо, вспомнила, что это было то самое, которое она недавно бросила в воду. Гордая богачка побледнела, и в ней заговорила совесть. Представьте себе, как велик был ее ужас, когда в тот же момент она получила известие, что весь ее флот, шедший из восточных стран, сел на мель! Спустя несколько дней она получила другое известие, что суда, на которых находился еще более дорогой груз, все погибли. Крах нескольких купеческих домов, в которых она принимала участие, подорвал окончательно ее состояние, и не прошло года, как грозное предсказание капитана сбылось до мельчайших подробностей.

Бедная, никем не утешаемая и многими высмеиваемая, падала она все в большую и большую нужду и, наконец, принуждена была, как нищая, просить у дверей, причем нередко ей приходилось голодать целыми днями. Наконец, оставленная всеми, она умерла с горя и отчаяния.

Пшеница же, которую капитан принужден был высыпать в море, выросла на другой год, однако плодов не принесла. Никто не обращал внимания на это предостережение, и жители Ставорена год от году становились все хуже и развратнее. Тогда, говорит легенда, Бог отвел свою защищавшую руку от города. Однажды ночью море вздулось и поглотило три четверти города. Затем почти каждый год море захватывало несколько домов. Пшеница же и до сих пор каждый год вырастает все на том же месте.

В XVI столетии жил в Швейднице некий ученый по имени Иоганн Беер. Раз в 1570 году он пошел на гору Цобтен, находящуюся неподалеку от его жилица, и заметил здесь какое-то отверстие, из которого дул сильный ветер. В испуге ученый убежал прочь, но затем в следующее воскресенье отправился опять на гору, намереваясь тщательнее исследовать пещеру.

Он вошел в узкий коридор и отправился по направлению к лучу света, мерцавшему вдали. Вскоре он дошел до закрытой двери, в которую вделано было стекло, испускавшее этот таинственный свет.

После троекратного удара дверь отворилась, и ученый вошел в довольно просторную пещеру, в которой, к немалому его изумлению, за столом сидело трое исхудавших мужчин в древнегерманских костюмах. Перед ними лежала книга, переплетенная в черный с золотом бархат.

Придя в себя от изумления, Иоганн Беер проговорил с поклоном:

— Мир вам!

— Здесь нет мира, — послышался ему странный ответ.

Тогда ученый, сделав несколько шагов, проговорил снова:

— Мир вам во имя Господа Бога!

— Здесь нет мира! — ответили ему печально мужчины.

Тогда Беер подошел вплотную к столу и насколько мог искренно произнес:

— Да будет с вами мир во имя нашего Господа Иисуса Христа.

Мужчина вместо всякого ответа подвинул ему книгу, на которой было написано: «Liber obedientiae», что значит «Книга послушания».

Что это означало, Беер не понимал. Поэтому он обратился с вопросом к мужчинам:

— Скажите мне, кто вы такие?

— Мы сами не знаем этого, — гласил ответ, данный всеми тремя тихими голосами.

— Почему же сидите вы здесь, вдали от мира, и что вы здесь делаете?

— Мы в ужасе ожидаем Страшного Суда и награды за наши поступки.

— Что же такого дурного вы сделали?

Люди ничего не ответили, но указали на черную завесу. Беер отодвинул и в ужасе увидел разные орудия смерти, человеческие кости и черепа.

— Это совершено всё вами?

— Да.

— Хорошо это или дурно?

— Дурно.

— Раскаиваетесь ли вы?

Мужчины помолчали и затем проговорили тихо:

— Мы не знаем.

Больше Беер ничего не мог узнать от этих странных пережитков отдаленного прошлого. В раздумье, покачивая головой, ушел он из пещеры, и неизвестно, заходил ли он еще когда-нибудь туда или нет. Жена его говорила, будто он бывал там несколько раз, сам же Беер никогда об этом не говорил.

Очень популярен в Германии горный дух Брюквосчет (Rübezahl). Он живет, по народным преданиям, в одной из горных пещер, глубоко под землею, но иногда выходит на свет, чтобы посмотреть на людей. Он добр и великодушен, но в минуты гнева бывает страшен. Легенд о нем ходит в народе множество. Мы начнем с той, которая объясняет, как он получил свое имя.

Однажды горный дух обходил дозором свой район на поверхности земли и повстречал красавицу-девушку, дочь какого-то князя, которая купалась в одном из горных озер. Дух возгорелся к ней любовью и решил завладеть ею. Он погрузил ее в воду, и когда она снова очнулась, то увидела себя в роскошном дворце посреди цветов и тропических растений; рядом с ней находился горный дух, принявший образ красивого и статного мужчины. Он старался предоставить ей всевозможные блага, сделать ее жизнь как можно интереснее и приятнее, и девушка ничего не имела бы против этого, если бы только ей не приходилось вечно оставаться с ним и только с ним одним, не видя никого другого.

Это одиночество сильно угнетало ее и не позволяло ей наслаждаться ее роскошною во всем остальном жизнью. Девушка скучала не только по своему жениху Ратибору, молодому князю, но также и по своим подругам и служанкам. Еще в присутствии духа, который, как мы говорили, принял образ молодого человека, она не слишком скучала, но когда он покидал на более или менее продолжительное время замок и она оставалась совершенно одна в пустынных бесчисленных покоях, то все великолепие и роскошь буквально угнетали ее.

Молодая княжна становилась день ото дня все грустнее. Ее влюбленный замечал эту перемену, но не мог ничем ей помочь, так как не знал о причине ее грусти. Наконец, ему удалось выпытать у нее, чего она желает, и он тотчас же нашел средство рассеять ее тоску.

Он принес ей корзину брюкв и сказал, что стоит только прикоснуться к любой из брюкв палочкой, как брюква тотчас же примет образ того существа, которое Эмма пожелает увидеть.

Девушка немедленно приступила к опытам и действительно вскоре была окружена своими подругами и служанками, которые ничем не отличались от настоящих и с которыми она могла проводить весело время.

Но радость, впрочем, длилась недолго. Через несколько времени, когда брюквы завяли, состарились и ее подруги; таким образом через несколько дней девушка увидела себя окруженной старухами и пожилыми матронами. Эмма сильно рассердилась на горного духа за то, что он ее обманул. Но тот уверил ее, что этому горю нетрудно помочь, стоит только припасти новых брюкв, а волшебная палочка все сделает снова.

Немедленно отправился горный дух на землю, но, увы, в это время на земле была зима и свежих брюкв нигде нельзя было достать. Чтобы хоть как-нибудь утешить принцессу, он захватил с собой целый мешок брюквенных семян, которые решил посеять, чтобы не нужно было отправляться за брюквами на землю. Невдалеке от дворца он засеял довольно большую площадь земли брюквой. Затем своим подвластным духам он приказал развести под землей большой огонь, чтобы согреть почву, и спустя несколько времени семена дали ростки, а затем готовы были и плоды, которые Эмма могла превращать в каких угодно людей.

Через некоторое время принцессе пришло на мысль обмануть горного духа при помощи той же волшебной палочки и подать о себе весть жениху и родным. Она одну из брюкв превратила в пчелу и отправила ее с поручением к своему жениху, но пчелу по дороге проглотила ласточка. Тогда она то же самое попытала с кузнечиком, но его съел аист. После зрелого размышления она превратила одну из брюкв в говорящего скворца, которому объяснила, как он должен добраться до князя Ратибора и сказать ему, чтобы тот ждал ее наготове вместе с лошадьми и людьми в одной из ближайших долин. Убедившись, что скворец понял все как следует, она стала готовиться к побегу.

На третий день рано утром она сказала горному духу, что хочет непременно узнать точное число находящихся на поле брюкв, дабы рассчитать, насколько дней хватит всего запаса. Послушный и терпеливый, как всегда, горный дух отправился на поле и стал считать. Эмма приказала узнать самую точную цифру, и горный дух, сосчитав первый раз, решил проверить и начал считать снова. Второе число оказалось несходным с первым; тогда он сосчитал еще в третий раз, и так как последняя сумма совпадала с первой, дух решил, что это правильно, и вернулся домой довольный, что может доставить удовольствие Эмме.

Войдя в замок, он не нашел принцессы. Он обегал все комнаты, но ее нигде не было видно. Тогда он вышел в сад, исколесил его по всем направлениям, но и здесь не было Эммы. Тут только пришла ему в голову мысль, что Эмма могла убежать, и дух моментально поднялся на воздух, чтоб с высоты осмотреть окрестности. Вдали действительно он увидел Эмму, удаляющуюся с несколькими всадниками. Он двинул на них тучи с громом и молнией, но всадники уже были в чуждой ему области, и он ничего не мог сделать.

Принцесса Эмма действительно воспользовалась отсутствием духа и, превратив брюкву в быструю лошадь, ускакала в назначенное место, где ждал ее князь Ратибор и откуда он увез ее в безопасность.

Слух об этом случае быстро распространился по всей стране, и жители с тех пор стали называть горного духа не иначе, как Брюквосчетом.

Однажды три молодых парня проходили по тем местам, где имел свою резиденцию горный дух, и, понятно, вели о нем разговор. Это делали все путешественники, проходившие по горам. Обыкновенно рассказывали разные страшные истории, а самые отчаянные из путешественников вызывали духа и ругали его скверными словами. Горный дух слышал это лишь тогда, когда находился на поверхности земли, как это было в данном случае, когда один из трех молодых спутников особенно издевался и насмехался над горным духом. Это не должно было пройти ему безнаказанно, но дух в то время ничем не обнаружил своего присутствия и дал ему спокойно дойти до местечка, находившегося близ Серповой горы, где молодой человек поступил в портняжную мастерскую.

Между тем горный дух, приняв образ портного, отправился вместе с каким-то купцом, путь которого лежал через горы; зайдя с ним в одно из диких ущелий, дух напал на него, избил до полусмерти и, обобрав, скрылся. Стоны купца были услышаны каким-то проезжим, который подобрал его и отвез в город. Оправившись, купец подал в суд на портного, и так как судья в том городе был строг и немилостив, то бедного портного приговорили к смертной казни.

Брюквосчет был очень доволен, что так наказал насмешника, но радость его была смущена следующим случаем. Однажды, пролетая по своим горам, он услышал невдалеке от себя горький, жалобный плач. Дух отправился к тому месту, откуда доносились рыдания, и встретил молодую девушку, сидевшую на земле и горько плакавшую. На его вопрос о причине ее слез она ответила, что два года тому назад она обручилась с молодым портняжным подмастерьем, но дала слово выйти за него замуж лишь после того, как он будет обладать достаточными средствами для их существования. В погоне за деньгами жених сбился с правильного пути, и в настоящее время его обвиняют в грабеже и даже приговорили к смертной казни.

Этот рассказ так тронул горного духа, что он забыл о своей мести и пообещал девушке спасти ее жениха, с тем, однако, чтобы они немедленно ушли из этой страны. После этого дух отправился в город, хотя еще сам не знал, каким образом спасет молодого человека. Подойдя к воротам тюрьмы, где был заключен преступник, он заметил выходившего из тюрьмы священника, и тут его осенила блестящая мысль. Недолго думая, дух принял вид священника и беспрепятственно проник внутрь тюрьмы. Он направился прямо в ту камеру, где находился портной, и, освободив его от оков, приказал одеться в платье священника и идти к невесте, которая объяснит ему, что нужно делать дальше.

Портной ушел, а дух, преобразившись снова в портного, остался в тюрьме. Рано утром его повели на площадь казнить; палач надел ему веревку на шею, и через несколько минут дух повис на воздухе, к великому удовольствию многочисленной толпы. Повиснув, он начал так вертеться и биться в петле, что народ в ужасе начал бросать в него камнями; тогда дух затих и, вытянувшись, притворился мертвым. Под вечер публика опять собралась перед виселицей, а дух снова начал плясать и вертеться в петле, строя ужасные гримасы зрителям. Народ в ужасе разбежался, и весть о странном висельнике быстро распространилась по всему городу. Когда на другой день пришли снять труп, то, к общему удивлению, вместо человека в петле нашли лишь пук старой соломы.

Несмотря на то что по этому поводу был собран совет из городских представителей, никто все-таки не мог решить, каким образом портняжный подмастерье превратился в пук соломы.

Не всегда, однако, Брюквосчет бывает в расположении помогать тем людям, которых он так или иначе ввел в расход или причинил им какое-либо зло. Нередко он делает зло совершенно бесцельно, не разбирая даже, вредный или хороший человек страдает от этого. Он присоединяется к какому-нибудь путнику, вызывается быть его провожатым, незаметно сбивает его с пути и затем неожиданно оставляет либо на краю бездонной пропасти, либо посредине топкого болота. Иногда он пугает местных женщин, принимая образы диких фантастических зверей, или ломает ногу у коня, так что путешественник не может двинуться с места, или ломает ось у кареты. Иногда он скатывает на дорогу громадный камень, загораживая путь проезжающим, которым приходится с трудом объезжать окольными путями это место. Иногда он невидимо держит карету, так что шесть сильных лошадей не могут сдвинуть ее с места.

Однажды он завязал нечто вроде дружбы со старым пастухом, который был известен своими откровенностью и прямодушием. Он разрешил ему пасти свои стада около решетки собственных садов и нередко слушал рассказы старого пастуха, много видевшего на своем веку. Тем не менее старик все-таки провинился перед ним. Однажды, когда он пас свое стадо близ садов духа, несколько овец зашли на лужайку сада. Брюквосчет на это рассердился и ради мести навел панический страх на все стадо, и оно бросилось в пропасть. Вследствие этого пастух превратился в нищего и вскоре умер от горя.

Какой-то врач из Шмидеберга часто посещал горы, ища там целебных трав. Ему тоже пришлось свести знакомство с горным духом и нередко вступать с ним разговор, причем, конечно, врач не упускал случая похвастаться своим искусством. Дух иногда настолько был милостив, что помогал ему нести мешок с травами, а также иногда указывал на неизвестные целебные травы.

Врач, считавший себя компетентнее в ботанике, чем какой-то дровосек, под видом которого обыкновенно являлся дух, остался недоволен его указанием.

— Сапожник, — сказал он, — должен делать сапоги, а дровосек не должен учить врача. Но если ты считаешь себя сведущим в травах и растениях, то скажи мне, премудрый Соломон, что было раньше: желудь или дуб?

Дух ответил:

— Конечно, дерево, так как плод растет на дереве.

— Дурак, — ответил врач, — как же могло произрасти дерево, если не было семени.

— Да, это вопрос очень остроумный, — ответил дух, — но скажите мне в свою очередь, кому принадлежит эта земля, на которой мы стоим: Богемскому королю или горному духу?

Врач не подумал и отвечал:

— Само собой, эта земля принадлежит Богемскому королю, так как горный дух Брюквосчет, как его называют, служит только, чтобы запугивать детей.

Едва успел он выговорить слово, как дровосек превратился в громадных размеров великана и набросился на доктора:

— Брюквосчет здесь перед тобою, и он покажет тебе, что значит насмехаться над ним!

После этого он схватил бедного любителя ботаники за шиворот, бил и бросал его из стороны в сторону и, наконец, выбив ему глаз, бросил полумертвого на земле. С тех пор доктор никогда больше не ходил в горы собирать целебные травы.

Насколько легко было рассердить горного духа, настолько же легко можно было приобрести и его дружбу.

У одного крестьянина из округа Рейхенберга какой-то злой сосед отнял по суду все имение, оставив ему только жену да полдюжины ребят. Правда, у мужика еще осталось две руки, но их было недостаточно, чтобы прокормить многочисленную семью. У него сердце обливалось кровью, когда он слышал крики голодных ребят и в то же время не имел ничего, чем бы мог накормить их.

— Сто талеров, — говаривал он жене, — было бы достаточно для нас, чтобы поправить расстроенное хозяйство и приобрести кусок земли вдали от сутяги-соседа. У тебя по ту сторону гор есть богатые родственники. Я думаю сходить к ним и объяснить нашу нужду; может быть, кто-нибудь сжалится над нами и одолжит нужную сумму хотя бы под проценты.

Убитая горем жена согласилась на это со слабой надеждой на успех, согласилась потому, что другого выхода совершенно не представлялось. Мужик рано утром собрался в путь и, уходя, в утешение сказал своим:

— Не плачьте, сердце подсказывает мне, что я найду благодетеля, который окажется полезней для нас, чем четырнадцать других богачей, к которым я столько раз напрасно обращался.

После этого он спрятал ломоть хлеба в карман и пошел. Усталый, измученный от жары и длинного пути, добрел он к вечеру до деревни, где проживали его богатые родственники; но ни один из них не хотел его принять, не говоря уже о том, чтобы помочь ему. Со слезами на глазах жаловался он на свою нужду, но богачи упрекали только его и приводили ему разные обидные пословицы. Один говорил: «Как поживешь, так и прослывешь», другой: «Что посеешь, то и пожнешь», третий: «Каждый своего счастья кузнец», четвертый: «Сама себя раба бьет, коль нечисто жнет». Так издевались и насмехались над ним родственники, называя его лентяем, бездельником, и наконец вытолкали его за дверь. Такого приема бедный мужик никак не ожидал и печально слонялся некоторое время по селу, не зная, что предпринять. Так как денег у него не было, чтобы заплатить за ночлег на постоялом дворе, то он отправился за деревню и решил переночевать в стоге сена. Улегшись, он стал дожидаться рассвета, чтобы отправиться в обратный путь.

Очутившись снова в горах, он впал в такое отчаяние, что готов был лишить себя жизни. «Два дня, — думал он про себя, — потерял даром, обессилел от голода и ходьбы и, кроме того, еще высмеян и оскорблен. Сейчас вот приду домой, и шесть голодных ртов потянутся ко мне, а что могу им я дать — камень вместо хлеба...»

Крестьянин бросился на землю, и горькие думы зароились у него в голове. Как всегда бывает в подобных случаях, утопающий хватается за соломинку, так и крестьянин стал рыться в своем мозгу, изыскивая средства, как помочь делу. После многих неосуществимых проектов ему пришло на мысль попытаться обратиться с просьбой к горному духу. Он не раз слышал о нем самые фантастические истории и, между прочим, также и такие, когда дух делал добро людям. Мужику хорошо было известно, что он никому не прощает дерзкого с собой обращения, но так как он не знал его настоящего имени, то принялся выкликать его прозвище «Брюквосчет», рискуя получить за это трепку.

На этот зов в скором времени появился высокого роста человек, одетый вроде угольщика, с громадной ярко-красной бородой, с бычьими огненными глазами. В руках у него была здоровенная дубина, которую он поднял, чтобы наказать виновного.

— Добро пожаловать, господин Брюквосчет, — проговорил крестьянин. — Простите, что я неподобающе вас величаю, но выслушайте меня сначала, а затем делайте, что хотите.

Эта веселая речь и вместе с тем печальное лицо уменьшили несколько гнев духа, и он проговорил:

— Червь земли, как смеешь ты беспокоить меня? Разве тебе неизвестно, что за такую дерзость ты можешь поплатиться собственною шкурою?

— Сударь, — отвечал крестьянин, — нужда гонит меня к вам; есть у меня просьба, которую вы легко можете исполнить. Одолжите мне сто талеров, я заплачу вам их с процентами через три года.

— Дурак, — ответил дух, — разве я ростовщик или еврей, что стану давать в долг под проценты? Иди к твоим братьям, людям, и занимай у них сколько хочешь, меня же оставь в покое.

— Ах, — возразил крестьянин, — люди ничего мне больше не дают.

Затем он рассказал свою историю и так трогательно описал жестокую нужду свою, что дух не в состоянии был отказать его просьбе.

— Следуй за мною, — сказал он ему и повел его через лес к долине, где у подножия одной из скал рос густой кустарник.

Пробравшись с трудом сквозь заросшую местность, они дошли до входа мрачной пещеры. Крестьянину мало нравилась такая прогулка: темнота наводила на него страх, дрожь пробегала по его спине, а волосы на голове шевелились и поднимались. «Брюквосчет, — думал про себя крестьянин, — уже не раз обманывал многих, и Бог знает, в какую пропасть он заведет меня». Вдруг он услышал шум падающей воды, которая как будто низвергалась с высоты вниз. Чем дальше шел он, тем больше страх сжимал его сердце. Вскоре он увидел, к своему утешению, какой-то голубоватый огонек вдали, пещера расширилась до размеров большого зала, огонек тоже увеличился и качался, точно висячая лампа. Пройдя еще несколько шагов, он увидел на полу большой медный котелок, наполненный до краев талерами.

Увидев сокровище, крестьянин так обрадовался, что забыл весь свой страх.

— Возьми, — сказал дух, — сколько тебе нужно, с тем лишь, однако, что ты дашь мне расписку.

Крестьянин согласился и отсчитал себе ровно сто талеров. Дух, по-видимому, в это время вовсе не обращал внимания и отправился искать принадлежности для письма. Крестьянин написал вексель, насколько это было возможно для него, дух запер записку в железную шкатулку и сказал на прощанье:

— Ступай, друг мой, и используй как можно лучше твои деньги. Не забудь, что ты теперь мой должник, и запомни хорошенько вход в долину и в эту скалу. Как только пройдет трехлетний срок, ты обязан будешь заплатить мне всю сумму сполна, если же не сдержишь слова, то я потребую большую неустойку.

Честный крестьянин поклялся, что отдаст взятую в долг сумму, хотя не продал души, как это делали другие, покупавшие земное блаженство ценою вечных мучений. Затем с благодарностью в сердце отправился в обратный путь и без труда нашел дорогу на свет.

Сто талеров так благотворно повлияли на его душу, что, выйдя опять на дорогу, ему казалось, будто там, в пещере, в него влили жизненный бальзам. Радостно и быстро зашагал он по направлению к дому и в сумерках уже отворял дверь своей убогой хижины. Едва увидали его голодные дети, как сейчас же все хором закричали:

— Хлеба, отец, хлеба! Мы уже давно ничего не ели!

Жена, забившись в угол, боялась даже поднять глаза на мужа, предполагая, что его попытка не увенчалась никаким успехом. Муж радостно протянул ей руку и приказал разводить огонь, так как по дороге успел купить крупы и хлеба, и теперь жена должна была готовить кашу. Затем он рассказал ей о своем счастье.

— Твои родственники, — проговорил он, — очень хорошие, сердечные люди: они не только не прогнали и не высмеяли меня, но пожалели и, недолго разговаривая, отсчитали мне сто талеров чистоганом.

При этих словах у доброй женщины отлегло от сердца.

— Если бы, — сказала она, — мы раньше обратились к ним, то у нас горя было бы меньше на несколько дней.

После этого она стала хвалиться дружбой своей с родственниками и даже загордилась несколько тем, что у нее есть такие богатые родственники.

Муж, зная, сколько горя и страданий перенесено ею, не противоречил ей и дал полную волю ее тщеславию. Но так как она не переставала превозносить родственников в продолжение нескольких дней, то тому надоело это, наконец, и он проговорил:

— Когда я был у твоего богатого кузнеца, то знаешь, что он мне сказал? «Каждый, — сказал он, — своего счастья кузнец, и нужно ковать железо, пока она горячо». Поэтому не будем много разговаривать, а приложим все наше старание к тому, чтобы успеть в три года поправить наши дела и отдать дочиста всю занятую сумму.

Мужик купил акр земли и небольшой покос, потом прикупил еще кусок земли, затем еще. Работа у него спорилась, все удавалось ему как нельзя лучше, точно в деньгах Брюквосчета таилась какая-то невидимая сила, которая помогала ему. В конце третьего лета крестьянин обладал уже порядочным поместьем и небольшими сбережениями.

Приближался срок платежа, и крестьянин имел уже такую сумму, что мог без большого затруднения отдать сто занятых талеров. Отложив нужную сумму, он в назначенный день встал раньше обыкновенного, разбудил детей и жену и приказал им умыться и одеваться в праздничное платье. Сам он тоже оделся, точно готовился к причастию, а затем, высунувшись из окна, крикнул:

— Ганс, закладывай телегу!

— Что ты задумал? — спрашивала его удивленная жена. — Сегодня не праздник и не ярмарка, куда же ты собираешься везти нас?

— Я, — отвечал крестьянин, — хочу сегодня съездить с вами за горы к богатым родственникам отдать им долг, так как сегодня срок платежа.

Это жене чрезвычайно понравилось. Она нарядилась сама, нарядила ребят и, дабы родственники получше уяснили себе весь их достаток, надела на шею ожерелье из дукатов. Крестьянин привязал мешок с деньгами к телеге, сел сам и посадил детей и жену. Ганс взмахнул кнутом, и они покатили по направлению к известной нам долине.

На краю одной из гор крестьянин приказал всем вылезти, Гансу же велел ехать дальше и ждать их у трех лип.

— Я знаю здесь очень живописную тропинку, и хотя она делает незначительный крюк, все-таки приятно пройтись пешком немного.

Затем в сопровождении детей и жены он стал пробираться сквозь густой кустарник, сворачивая то в ту, то в другую сторону, так что жена подумала, не заблудился ли он, и стала упрашивать его вернуться назад. Но крестьянин вдруг остановился и, собрав всех вокруг себя, заговорил:

— Ты думаешь, жена, мы отправимся в гости к твоим богатым родственникам, ошибаешься — об этом я вовсе не думаю. Когда я был у них три года тому назад и просил помощи, они отказали мне, мало того, они прогнали и осмеяли меня. Но вот здесь живет тот богатый родственник, которому мы обязаны всем нашим благополучием. Сегодня именно наступил срок платежа, и я пришел, чтобы расквитаться с ним. Знаете ли вы теперь, кто наш кредитор? Властитель этих гор, известный под именем Брюквосчет.

Жена страшно испугалась и невольно перекрестилась, услышав это имя, дети дрожали и жались друг к другу, узнав, что отец собирается вести их к Брюквосчету. Они много слышали рассказов про него и знали, что это какой-то страшный великан и при этом еще людоед. Крестьянин между тем рассказал все свое приключение с горным духом, как тот появился перед ним в образе угольщика, как сжалился над ним и что было потом в пещере.

— Побудьте здесь, — сказал он, — а я спущусь в пещеру и расплачусь со своим великодушным кредитором. Не бойтесь ничего, я не пробуду там долго, и, если будет возможно, непременно приведу духа к вам, которому вы пожмете руку, хотя бы она была и не совсем чистая. Повторяю, не бойтесь, он не сделает вам ничего дурного, а наоборот, будет рад видеть людей, которым он оказал добро.

Несмотря на уговоры жены и плач детей, которые цеплялись за его платье и упрашивали остаться с ними, крестьянин смело направился через кустарник и вскоре добрался до знакомой скалы. Он узнал все приметы местности, которые глубоко запечатлелись у него в памяти; старый полуживой дуб, у корней которого находился вход в пещеру, стоял все так же, как и три года тому назад, но входа в пещеру не было и следа. Крестьянин на все лады пробовал найти этот вход; он взял камень и стукал им по скале, думая, что она откроется; затем он вытащил тяжелый мешок и стал звенеть деньгами, крича насколько можно громче:

— Горный дух, возьми, что принадлежит тебе!

Но дух не подавал никаких признаков о своем местопребывании. Наконец, честный крестьянин решил вернуться обратно вместе со своими деньгами.

Едва увидали его жена и дети, как тотчас же весело направились к нему, но он был в дурном расположении духа вследствие того, что не мог уплатить свой долг. Сев посреди семьи на траву, он стал соображать, что ему теперь следовало предпринять. Тут вдруг ему вспомнилась его прежняя смелая выдумка.

«Позову-ка, — подумал он, — я духа его бранным именем».

Сказано — сделано. Что было духу мужик закричал:

— Брюквосчет, Брюквосчет!..

Жена, испугавшись, старалась зажать ему рот, но он не унимался и продолжал вызывать духа. Вдруг младший сын испуганно прижался к матери и прошептал:

— Ай, какой-то черный человек!

— Где? — с живостью спросил крестьянин.

— Вот там, подсматривает за нами из-за дерева!

Все дети прижались друг к другу и тряслись от страха.

Отец оглянулся, но никого не нашел на том месте, куда с таким ужасом посматривали дети. То был обман зрения. Так Брюквосчет на этот раз и не показался, несмотря на все взыванья крестьянина.

Семейство отправилось в обратный путь, причем отец, идя впереди всех, имел печальный и унылый вид. В это время потянул ветерок, березы закивали своими верхушками, осиновые листья зашелестели и затрепетали, дуновенье ветра усилилось, в воздухе закрутились сухие листья, трава пригнулась. Дети, освободившись от своего страха и забыв про Брюквосчета, бегали за крутившимися в воздухе листьями. Между листьями и травой, поднятыми ветром, кружился небольшой кусочек бумажки, за которым поспешно погнался младший мальчик, но каждый раз, как он собирался схватить его, листик порывом ветра подбрасывало кверху. Наконец, мальчику удалось накрыть лоскуток своей шляпой, и так как он знал, что отцу в хозяйстве полезна каждая мелочь, то он принес ему свою находку, чтобы заслужить от него похвалу.

Когда отец развернул бумажку, то, к немалому своему удивлению, увидел, что это не что иное, как его вексель, выданный духу, внизу которого стояла приписка: «Получено сполна».

Обстоятельство это сильно обрадовало мужика и, потрясенный до глубины души, он воскликнул:

— Радуйся, милая моя женушка, и вы, дети, радуйтесь вместе со мной, он видел нас и слышал нашу благодарность. Наш великодушный благодетель витал здесь, возле нас, оставаясь все время невидимым, и знает, что я — честный человек. Мне возвращена моя расписка, значит, я больше не должен, и мы спокойно можем возвратиться к себе домой.

Еще много радостных слез пролили родители, пока достигли того места, где стояла их телега, а затем, так как жена непременно хотела повидать свою подругу, жившую в той деревне, где находились и ее родственники, они поехали туда и к вечеру добрались до того постоялого двора, из которого три года тому назад крестьянин был изгнан с позором. На этот раз он смело постучался в дверь и потребовал к себе хозяина.

Навстречу им вышел незнакомый человек, который заявил, что прежние хозяева, родственники жены, проторговались и выехали из этого дома. Оказалось, что и других родственников уже не было в деревне: одни умерли, другие обнищали, третьи уехали на другие места, одним словом, никого не осталось. Крестьянин переночевал в деревне, а на другое утро возвратился обратно в свой дом и продолжал работать, оставаясь всю жизнь честным человеком.

Наряду с великанами и горными духами, которыми германское народное воображение населило горы и пещеры, существует еще много легенд о карликах и гномах, живущих в глубине гор особенной фантастической жизнью.

Рассказы о карликах, пигмеях и гномах существовали еще в древние времена, и описания этих людей встречаются у греческих писателей и историков. Древние народы предполагали, что пигмеями населена местность, расположенная у истоков реки Нила. Германский народ, заимствовав этот миф, переработал его совершенно самостоятельно. По их поверьям, гномы были маленькие голые карлики, с древнейших времен населявшие берега Рейна. Те из людей, которые, несмотря на все свое прилежание, оставались бедными, пользовались их особенной симпатией. К таким людям гномы приходили на помощь, и так как их всегда было много и, кроме того, они были искусны во всякой работе, человек с их помощью достигал материального благополучия.

Но и каждый в отдельности гном нередко услуживал людям. Так, например, про одного аахенского булочника рассказывают следующее.

Жила на свете молодая парочка, очень прилежная, но несмотря на это, дело у них как-то не спорилось и не шло на лад. Несмотря на то что муж все время старался и буквально выбивался из сил, его булки тем не менее очень часто не удавались, и торговля шла все хуже и хуже. Так продолжалось до тех пор, пока один из добрых гномов не взял его под свое покровительство.

Однажды утром, когда булочник вошел к себе в мастерскую, чтобы приняться за дневную работу, он, к великому удивлению, застал всю работу почти оконченной, и на столах лежало печенье всех сортов и форм, причем все было так красиво сделано, как он не мог бы сделать сам. Так как на Рейне в то время уже давно было известно о деятельности добрых гномов, то булочник ни на минуту не усомнился, что это была работа одного из маленьких созданий; радость его тем более была велика, когда и на следующие дни он заставал свою работу уже исполненной. Вскоре ему ничего не оставалось делать, кроме того, как приготовить муку и тесто, а утром разносить и продавать прекрасный и вкусный товар.

Репутация его как хорошего булочника быстро распространилась по всему городу, и он мог бы продавать еще больше, если бы только его помещение позволяло ему расширить пекарню. Но и этого, собственно, не требовалось, потому что спустя короткое время он поправил свои обстоятельства и сделался довольно состоятельным человеком.

Немцы, однако, думают, что приобретение богатства при незначительной затрате труда портит человека и всегда ведет его к погибели; нечто подобное случилось и с булочником. Несмотря на покупки и обновленное хозяйство, молодой чете все казалось недостаточно. В то же время муж стал сильно кутить, а жена наряжаться. Это раздражало гнома, однако он продолжал работать по-прежнему, дожидаясь случая снова предоставить булочника самому себе.

Как-то раз жене пришло на мысль отблагодарить каким-либо способом доброго гнома, который помог им составить состояние. Но как это сделать? После долгого обсуждения супруги решили сшить маленькому человечку изящный и дорогой костюм. Но для этого нужно было знать мерку гнома и, конечно, нужно было видеть его, чтобы знать его рост и объем. На следующую ночь они подсмотрели тихонько за гномом, забравшись для этого в пекарню. Видел ли это гном или не видел, легенда ничего не говорит, известно только, что он остался и продолжал работать.

Жена была очень довольна, что может теперь порадовать их доброго помощника. Она заказала костюм из дорогой красной материи, а также небольшую шапочку с золотой кисточкой, вместе с тем были приготовлены маленькие красные сапожки также с золотыми кисточками. Когда все было готово, супруги положили вещи в пекарню на видное место, а сами опять спрятались на свой наблюдательный пост.

Ночью пришел гном, увидел костюм, повертел его в руках и затем надел на себя. После этого, осмотрев себя со всех сторон, он сел на мешок с мукой, сложил руки и заболтал ногами. Так продолжал он сидеть, строя умильные гримасы. Видя, что он долго не принимается за работу, булочник не выдержал и крикнул:

— Ну, гном, что же это значит? Отчего ты не принимаешься за работу?

Гном соскочил с мешка и, сделав низкий реверанс перед булочником, проговорил:

— Так как я теперь стал господином, то больше не хочу работать.

С этими словами он пропал и больше не появлялся.

Чаще же всего, по-видимому, гномы появлялись в Кёльне, где о них и до сих пор ходят многочисленные рассказы. Там они повсюду оказывали свою помощь всем, кто в ней нуждался: плотнику, портному, булочнику, мяснику, пока жена портного не разогнала их своим любопытством.

Случилось это так.

Молодому и прилежному портному гномы так усердно помогали, что он в благодарность в день своей свадьбы сделал им отдельный стол, уставив его всевозможными закусками и конфектами. За это впоследствии, когда у портного стали появляться дети, гномы помогали жене убирать не только кухню, но весь дом и даже погреб.

Так поступали они потому, что портной не последовал примеру булочника, про которого мы говорили перед тем; он не сделался ни пьяницей, ни мотом, а продолжал прилежно трудиться. Это в высшей степени нравилось маленьким человечкам, и они продолжали во всем помогать ему. Тем не менее они никогда никому не показывались. Умный портной, впрочем, и не пытался увидеть их, зато жена его умирала от любопытства.

Однако каждый раз, как она заводила с мужем об этом разговор, говоря, что страшно хочет увидать их, муж отказывал ей в этом и даже принимался ругать ее, зная, что если гномы будут подсмотрены, то навсегда пропадут из его дома.

Жена тоже об этом знала, так как слышала от других людей, что гномы всегда пропадают из того дома, где их увидят, и тем не менее любопытство не давало ей покоя, и она часто задумывалась, какой бы изобрести ей способ, чтобы увидеть гномов. Однажды она решила исполнить свое желание при помощи хитрости. Вечером она рассыпала горох по лестнице и по полу, а затем легла в кровать и стала прислушиваться. Вскоре случилось то, чего она ожидала: послышались шорох и крики тонких голосов. Женщина соскочила с кровати со свечой в руке, но все в один миг исчезло.

С тех пор гномы ушли из Кёльна и больше туда не возвращались.

В Швейцарии в народе ходит много рассказов о горных духах или гномах. Эти горные духи пасут стада, но их стада состоят не из коз, овец и коров, а из серн, из молока которых они приготовляют особый сорт сыра. Живут они по преимуществу тихо и скромно в горных пещерах, прилежно работают и лишь изредка появляются людям, причем появление их всегда означает грядущее несчастье, за исключением лишь тех случаев, когда человек увидит их во время танцев, что означает счастливый год. Заблудшихся овец они приводят бедным людям обратно, а детям, которые отправляются в лес за щепками, выставляют на дороге молоко, а иногда и ягоды.

Как-то раз обрабатывал какой-то пастух со своим работником поле и вдруг увидел, что из расщелины скалы выходит дым.

— Это готовят себе обед гномы, — сказал работник, — хорошо было бы, если бы они дали нам тоже поесть, а то я просто умираю с голоду.

Не успел он выговорить, как заметил, что невдалеке от него постлана белая скатерть, а на ней тарелка с горячим печеньем. Оба сели и с благодарностью съели. Вечером, возвращаясь домой, они заметили, что тарелка убрана, а скатерть осталась нетронутой; хозяин взял эту скатерть и отнес ее домой.

В монастырь Валькенрид ведет прелестная дорога из Заксы. Впрочем, дорога стала хороша только теперь, в старину же здесь была лесная пустынная тропинка, по которой люди ходили лишь в крайности, так как она вела к так называемому Заксенштейну, где, по преданию, обитали гномы, которых люди боялись и избегали. Избегали их не потому, чтобы гномы постоянно вредили людям, наоборот, они не раз даже приносили им пользу, но тем не менее люди не доверяли им, так как их добродушие носило случайный характер. К тому же гномы имели шапки-невидимки, и поэтому их присутствие никогда нельзя было узнать. По-видимому, это был веселый народец; по крайней мере, почти каждый, кому приходилось проходить мимо Заксенштейна, слышал веселую музыку.

Некоторым даже доводилось испытать на себе их добродушие. Так, одному пастуху случилось раз дойти до Заксенштейна. Он услышал музыку, проскользнул в кусты и добрался до входа их жилища. Здесь он увидел, как маленькие гномы пировали и веселились, отбросив в сторону свои шапки-невидимки. Заметив пастуха, они подозвали его к себе, поставили перед ним угощенье, а затем отпустили, не причинив никакого вреда.

В другой раз они оказали очень ценную услугу нескольких рабочим. Им было поручено наломать камней у Заксенштейна, а затем увезти их на телеге. В самый разгар работы среди дня к рабочим подошла толпа маленьких гномов с заткнутыми за пояс шапками-невидимками. Маленькие люди предложили рабочим идти обратно домой, а здесь оставить лишь одни инструменты; гномы обещали сами окончить работу с тем лишь условием, чтобы они принесли им хлеба. Рабочие поверили им и поступили так, как те приказывали. На другой день они приехали с телегами, захватив порядочное количество хлеба, и действительно увидели, что вся работа окончена.

Несмотря на все искусство гномов, они не умели печь хлеба, по крайней мере те из них, которые жили в Заксе. Вследствие того они немало причиняли беспокойств булочникам и пекарям, так как обыкновению забирались в булочные и воровали там хлеб. Другая неприятность, причиняемая ими людям, заключалась в том, что они целыми толпами забирались на поля с горохом и массу истребляли его, так как зеленый горох, по-видимому, был их любимым кушаньем. В это время в полях можно было слышать их чавканье и шелест, но видеть нельзя было никого, так как на них были шапки-невидимки; но со всем этим еще можно было бы примириться, если бы гномы не имели обыкновения воровать маленьких детей. Таким образом, вред, причиняемый ими, был гораздо значительнее приносимой ими пользы.

Освободиться от них удалось следующим очень простым способом. Однажды они снова забрались в булочные и чуть не дочиста их ограбили. Тогда какая-то девочка дала булочнику совет печь булки с тмином, который гномы не могли выносить и заболевали. Откуда могла узнать об этом девочка? Оказалось, что раз на какую-то свадьбу забрались гномы и стали угощаться за свадебным столом. Случайно под руки им попался тминный хлеб, и едва они его только попробовали, как начали строить разные гримасы, хватались за живот и, наконец, все убежали. Булочники последовали совету девочки, и действительно, хлеб перестал исчезать. Гномы лишились своей главной пищи и ушли, куда — неизвестно.

В западной части Гарца возвышается огромная скала, называемая Гибихенштейн. Под этой скалой находится пещера, идущая почти отвесно к центру земли, и такая глубокая, что еще до сих пор никто не осмелился проникнуть до ее дна. В этой скале в давно прошедшие времена жили гномы, а в глубокой пещере обитал их король Хибих, или Гибих; изображение его, высеченное из камня, находится там и до сих пор, хотя не всякий может его видеть. Прежде Гибих нередко показывался людям и делал им добро, что указывает и его имя, которое означает «дарователь». Люди, видевшие его, говорили, что он имел вид маленького старца с длинной седой бородой.

Однажды он оказал крупную услугу рудокопу, у которого было семеро ребят, причем ему нечем было кормить их, так как в течение нескольких недель он был болен и лишился заработка. Больничных касс и благотворительных союзов в то время еще не существовало, поэтому нужда рудокопа достигла высшей степени. Тогда жена его решила пойти в лес и набрать сосновых шишек, которые думала продать в городе за два пфеннига и на эти деньги купить хлеба.

Войдя в лес и раздумавшись о своей судьбе и о голодных детях, она присела на пень и горько расплакалась, закрыв лицо руками. Спустя несколько времени она успокоилась и, осушив глаза, отняла от лица руки. Перед ней стоял маленький человечек с длинной седой бородой, смотревший на нее сострадательными глазами.

— Что с вами, добрая женщина, — спросил он мягко, — отчего вы так печальны?

Женщина не хотела распространяться о своей нужде перед каждым встречным и ответила:

— Ступайте от меня, вы все равно не можете мне помочь.

— Ну, ну, — ответил старик улыбаясь, — этого уж вы ни в каком случае не можете знать. Расскажите мне, в чем ваша нужда, и, быть может, у меня найдется средство помочь вам.

Дружеская речь карлика и его участливое выражение лица расположили в его пользу женщину, и она рассказала ему все, что у нее было на душе. Она описала ему нужду в их доме, болезнь мужа, голод детей и, наконец, объяснила цель своего прихода в лес.

Старик слушал ее добродушно, но вместе с тем и серьезно. Когда она кончила, он проговорил:

— Ну вот видите, дорогая моя, я, оказывается, могу немножко помочь вам, так как хорошо знаю, где находятся сосновые шишки, и притом в таком изобилии, что вам вовсе не нужно поднимать их по одной. Идите прямо к Гибихенштейну, там вы найдете, что вам нужно.

С этими словами старик ушел, дружески кивнув головой, а женщина, поверив его словам, отправилась, куда он указал ей. Здесь действительно сосновые шишки сами валились ей в мешок, но это обстоятельство сильно устрашило ее, так как она никак не могла поверить, чтобы такие вещи делались по Божьей воле.

Удивило ее также то, что шишки не вытряхивались из мешка, даже когда она того хотела. Испугавшись, она бросилась бежать от проклятого места и, только очутившись уже совсем в стороне, начала собирать другие, но в мешок, однако, больше ничего не входило.

Неся мешок домой, женщина чувствовала, как он с каждым шагом становится все тяжелее; тем не менее она не облегчила своей ноши и хотя с трудом, но дотащила его до дому. Высыпав шишки на пол, бедная женщина была поражена: все, что ею было собрано, превратилось в чистые слитки серебра, за исключением лишь тех шишек, которые она подобрала впоследствии. Испуганная и растерянная, она позвала мужа, спрашивая его совета, что им делать.

Муж, расспросив подробно, что произошло с ней в лесу, понял, кто был маленький человечек и, объяснив жене про короля гномов, приказал ей пойти завтра поблагодарить доброго старца. Конечно, женщина на другой день не замедлила исполнить это и уже с утра стояла на том месте, где вчера встретила доброго короля гномов. Старичок явился туда в свою очередь и, выслушав с улыбкой благодарность, передал ей пучок трав, из которых велел приготовить питье для больного мужа.

Нам нечего говорить о том, что муж бедной женщины поправился, что нужда их не только прошла, но они отныне даже разбогатели, разменяв серебряные слитки на звонкую монету. Старик же и его подвластные гномы вскоре после того исчезли навсегда из Гарца. Во-первых, короля стали слишком назойливо осаждать люди, прося у него всевозможных милостей, а во-вторых, произошел случай, заставивший его поторопиться с уходом с насиженного места. Какой-то охотник, встретив его в лесу, выстрелил в него и едва не ранил. Это переполнило чашу, и старик вместе со своим народцем навсегда покинул страну.

Угнетенный и бедный народ хотя в мечтах украшал свою неприглядную жизнь, предполагая, что есть кто-то, кто заботится о нем, или если не заботится, то все же иногда помогает ему. Народ рисовал эти фантастические цветы на фоне горькой действительности, потому что без них жизнь его была просто невыносима. Эти добрые горные гении были ему нужны для того, чтобы поддерживать в нем бодрость духа.

Другая популярная личность, о которой у всех европейских народов сложены бесчисленные легенды, был черт.

В Средние века, во времена религиозного аскетизма, черт являлся народному воображению могущественным духом тьмы, дьяволом-искусителем, борьба с которым могла вестись лишь при помощи молитвы и поста. Дьявол наводил ужас на народ. Такого именно духа тьмы можно видеть на древних соборах в виде фигур, высеченных из камня и укрепленных в нишах или на древних картинах. В таком же виде является он и в современной литературе, и в рассказах, созданных народным воображением.

Даже в народных мистериях, разыгрываемых на городских площадях, черт вначале являлся как могучий противник Бога. Однако мало-помалу взгляд на черта стал изменяться, и в эпоху Возрождения он потерял свое страшное обаяние, превратившись в комическую личность. С тех пор черту не пришлось подняться на прежнюю высоту, и все, чего он мог достичь, — это играть роль мелодраматического злодея. В большинстве же случаев простой народ обходится с ним запанибрата: бьет его, обманывает и пользуется его услугами. Это отношение к черту особенно ярко выражено в русских легендах, о которых мы будем говорить впоследствии, теперь же приведем несколько легенд, популярных среди германского народа, в которых видную роль играет черт.

Жили когда-то в деревне Штейнбах два крестьянина, которым пришло на мысль увеличить их земли не совсем правильным образом, а именно — отодвинув пограничные камни. Но так как обоим пришла эта мысль в одно и то же время, то немудрено, конечно, что между ними возгорелся жаркий спор, вскоре перешедший в драку. Победителем из драки вышел, конечно, сильнейший.

В то время как избитый крестьянин лежал на земле и горько стонал, к месту происшествия подошел какой-то незнакомый человек и заступился за побежденного. Но победитель, обладавший громадной силой, напал на нового противника и, заставляя его отступать, принудил укрыться в расщелину бука. При этом от незнакомца пошел сильный серный запах, вследствие чего крестьянин тотчас же догадался, что его противник был не кто иной, как сам черт. Не теряя ни одной минуты, он схватил лежавшие около дерева камни и начал заваливать ими расщелину, затем, взяв сырой глины, замазал щели, как настоящий каменщик, и таким образом черт остался сидеть в расщелине, не будучи в состоянии оттуда выйти.

Долгие годы просидел черт в дереве, так как мужик остерегался выпускать его оттуда, несмотря на заманчивые обещания, делаемые чертом. Крестьянин думал: «Коли выпущу его на волю, так он все равно не сдержит своего слова и еще принесет мне какой-нибудь вред».

Отсутствие черта, само собой, чувствовалось как на земле, так и в аду. В ад вскоре перестали совсем прибывать грешники, так как черт, сидя в дупле, не мог никого соблазнить.

Но вот пришла очередь рубить ту часть леса, в которой находился старый бук. Лесники удивились, увидя замуравленное дерево, не понимая, что бы это могло означать. Поэтому, прежде чем начать рубить дерево, они решили удалить камни, но едва сделали небольшое отверстие, как черт с шумом вылетел оттуда, и испуганные работники упали со страха на спину.

Не теряя ни минуты, черт пустился в ад и застал все помещение почти пустым. Подчиненные ему духи, соскучившись, ушли из ада, а вслед за ними ушли и души грешников, так как остались без всякого призора; только мать и бабушка черта встретили его при возвращении, но они еще хуже усилили его страдания, осыпав его упреками по поводу долгого отсутствия. Черт молча выслушал все укоры, так как не мог не признать их справедливости. Впрочем, его теперь интересовала, главным образом, мысль, каким способом наполнить ад. День и ночь придумывал он разные проекты. Наконец, бабушка надоумила его:

— Ступай в Нордгаузен, — сказала она, — и займись винокурением.

Эта мысль понравилась черту, и он тотчас же начал приводить ее в исполнение. Не медля ни минуты, он отправился в Нордгаузен, завел винокурню, и вскоре не было ни одного крестьянина, душа которого не находилась бы у черта. Спустя несколько лет он пополнил комплект своих жильцов в аду, причем наплыв был так велик, что пришлось даже увеличивать помещение.

В стене церкви в Госларе видна до сих пор расщелина, про которую рассказывается следующее: Гильдесгеймский епископ и аббат Фульда однажды сильно соперничали из-за местничества — каждый из них хотел сидеть рядом с императором. Особенно острый характер принял спор на Рождество. Аббат, предвидя всякую случайность, послал в церковь несколько вооруженных людей, которые должны были вступиться в случае нужды за него с оружием врага. Но епископ узнал об этом и тоже взял с собой вооруженную свиту.

На другой день между обоими духовными лицами возгорелся спор. Их свита выступила на помощь, и начался форменный бой. Церковь превратилась в место побоища, кровь ручьем полила по полу до самого притвора. Три дня длилась битва, во время которой черт, проделав дыру в стене, пробрался в церковь. Он подогревал гнев бойцов и успел воспользоваться несколькими душами.

Все время, пока продолжалась битва, черт оставался в церкви и исчез только тогда, когда ему там нечего было больше делать. Спустя несколько дней жители решили заделать дыру, но это удалось лишь наполовину. Как только стали класть последний камень, вся прежняя работа неожиданно развалилась. Позвали священника, окропили стену святой водой, но ничто не помогало, и дыру не удавалось заделать. Тогда обратились к герцогу Брауншвейгскому с просьбой прислать его каменщиков. Каменщики эти замуровали в стену черную кошку, и когда стали класть последний камень, то произнесли следующие слова: «Если ты не хочешь держаться здесь во имя Бога, так держись тогда во имя черта!»

Это подействовало, и дыру удалось заделать; только в следующую ночь образовалась расщелина, которую можно видеть и по настоящий день.

В городе Гальбере на соборной площади лежит громадный кусок скалы, который в языческие времена мог служить жертвенником, по преданиям же он брошен был сюда не кем иным, как чертом.

Когда Гальбер был возведен в епископство, то первый епископ решил построить здесь собор, на что император Людвиг Благочестивый дал свое согласие. Один из лучших строителей разработал план собора и пригласил самых ловких мастеров, чтобы как можно скорее выстроить собор. Перед закладкой постройки епископ произнес горячую речь, в которой особенно оттенил то обстоятельство, что теперь жаждущие души будут удовлетворены источником вечной истины. Это несколько раз повторенное выражение было подхвачено чертом, который в общем ничего почти не понял из речи епископа, но сделал предположение, что на этом месте будет построен громадный постоялый двор, где будут вечное пьянство и разврат и откуда он уж наверное поймает несколько душ. В силу такого рассуждения он решил со своей стороны посодействовать скорейшему окончанию постройки.

Он помогал приносить материал, устранял всевозможные препятствия, работал сам, как простой подмастерье, не уходя с постройки ни днем, ни ночью. Особенно ночью давал он волю своей энергии, и нередко рабочие, приходя утром на работу, удивлялись, как много они сделали за вчерашний день. Само собой разумеется, никто не знал о том, что черт занимался постройкой по ночам. Зодчий тоже немало радовался тому, как быстро подвигалась вперед постройка, и не упускал случая хвалить и награждать рабочих. Черт посмеивался про себя, зная хорошо, кому обязан зодчий таким успешным ходом работ.

Постройка быстро росла в вышину; поставлены были колонны, и нужно было приступать к возведению сводов. Тогда только, наконец, заметил черт, какой он сделал непростительный промах. Страшная ярость охватила его. Недолго думая, он решил разрушить воздвигнутую им самим постройку и погубить под ее развалинами всех строителей.

На другое утро, когда архитектор и рабочие вышли на работу, они с удивлением увидели высоко на воздухе черта, державшего громадный камень.

— Подождите, — свирепо кричал черт, — я покажу вам, как обманывать черта! Вы все погибнете теперь вместе с вашей постройкой.

Среди рабочих находился один догадливый парень:

— Подожди немного, — крикнул он черту, — может быть, мы еще с тобой столкуемся. Ты помог нам в нашей работе, мы за это удружим тебе и построим рядом с собором большой трактир.

Черт согласился с этим.

— Хорошо, — ответил он, — но если вы не сдержите слова, то все равно я всех вас уничтожу. Для того же, чтобы вы помнили о своем обещании, пусть этот камень постоянно напоминает вам о нем.

И он бросил огромный камень на площадь, где тот лежит и до сих пор.

Рабочие действительно сдержали свое слово и выстроили огромную гостиницу, как того хотел черт. Собор же при следующем епископе был совершенно окончен и в 859 году в присутствии прелатов и аббатов был торжественно освящен.

В Гавеланде, недалеко от города Фризака, находятся деревня Ландин и близ нее лесистая гора, называемая Чертовой горой. Этим именем она обязана следующему случаю.

Некогда Ландином владел барон из фамилии Бредов, по имени Липпольд, которого обыкновенно называли уменьшительно Ниппель, Наппель или Неппель. Это был человек расточительного характера, который быстро промотал отцовское наследство и, очутившись в крайней нужде, не знал, откуда достать ему денег. В конце концов он заключил союз с чертом, который обещал доставать Ниппелю все нужное, взамен чего после смерти должен был овладеть его душой.

Снова зажил Ниппель в полное свое удовольствие, до тех пор пока не наступил срок, после которого черт должен был завладеть душой Ниппеля. Мысль, что он скоро должен умереть и попасть в ад, сильно угнетала его. Как помешанный, ходил он по окрестностям своего имения, погруженный в тяжелые думы. В одну из таких прогулок он повстречался с пастухом, который, обратив внимание на его печальный вид, стал расспрашивать его. Ниппель, обрадовавшись, что может облегчить свое сердце, чистосердечно рассказал пастуху про заключенный с дьяволом договор.

Пастух посоветовал приказать дьяволу насыпать четверик золота, но перед тем сделать глубокую яму в Чертовой горе, так, чтобы все золото, которое черт будет сыпать в дырявый четверик, проваливалось бы в яму. Черт, конечно, будет напрасно стараться наполнить мешок, и так пройдет незаметно час срока, а раз черт не выполнит условия, то, само собой разумеется, он не посмеет и взять его душу.

Ниппель чрезвычайно обрадовался такому совету и на следующую ночь, незадолго до окончания условия, отправился к черту, который, конечно, согласился исполнить его последнее желание. Он притащил огромный мешок золота и сыпал его в четверик, который тем не менее не наполнялся. Он принес второй и третий мешок, но работа его по-прежнему не подвигалась вперед. Выведенный из себя, он воскликнул:

— Что у тебя за странный мешок, Ниппель?

В это время пробил условный час, а черт между тем не успел еще окончить последнего поручения. Увидя себя обманутым, он разорвал условие, бросил клочки к ногам Ниппеля, а сам поспешно скрылся.

Дыра в Чертовой горе до сих пор еще показывается путешественникам, хотя от времени она почти совсем засорилась.

В одной из деревень близ Инсбрука жил бедный мальчик, состоявший пастухом в своей деревне. Несмотря на нужду, он был постоянно весел и жизнерадостен, вследствие чего к нему относилось доброжелательно все население деревни. Кроме того, мальчуган этот был знаком со всеми ужасами и тайнами тор и решительно ничего не боялся.

Чаще всего старые люди предостерегали мальчика об известной в горах пропасти, про которую говорили, что на дне ее живет черт. Однако предостережение имело как раз обратное следствие: мальчик был любопытен и нередко подходил к пропасти, сгорая от желания посмотреть на черта. Раз как-то, пригнав опять к этому месту свое стадо, он перегнулся над пропастью и громко крикнул в нее, предполагая, что если черт там, то ему нетрудно будет подняться наверх и показаться мальчику.

В ту же минуту он увидел поднимавшегося из пропасти человека, одетого в древнегерманский рыцарский костюм, с коротким плащом на плечах, с тонкой шпагой у пояса и с красным петушиным пером на шляпе.

Пастух нисколько не испугался, даже когда черт сказал, что он унесет его в ад. Мальчик на это только рассмеялся и сказал, что он охотно согласится, если черт разрешит три загадки, которые он ему сейчас загадает. Теперь пришла очередь смеяться черту, который согласился на это условие, так как что значило ему разгадать загадки, загаданные простым пастухом?

Первое, что потребовал мальчик, это в четверть часа выдоить всех его коз. Само собою разумеется, что черт исполнил поручение чуть ли не в одно мгновение.

Во-вторых, мальчик потребовал, чтобы черт собрал со всей горы один сорт цветов. Сатана энергично принялся за работу, и прошло немного времени, как он уже окончил свою работу и торжествующе преподнес мальчику огромный букет цветов. Мальчик же вместо ответа фыркнул ему в лицо и, сняв шляпу, держал ее перед носом черта. Черт сразу съежился, так как у мальчика оказался на шляпе букетик точно таких же цветов, который черт совершенно упустил из вида. Таким образом мальчик уже выиграл пари, но тем не менее он приказал черту исполнить третье условие, которое состояло в том, что дьявол должен был пересчитать все святые иконы в Тироли. Этого черт окончательно уж не мог исполнить и с искаженным лицом исчез из пропасти.

Мальчик же весело смеялся ему вслед, довольный, что ему удалось посмотреть на черта.

В южном Тироле находится довольно известная местность Вейсенштейн. Дорога к ней ведет чрез прекрасные плодородные поля, посреди которых возвышается плоский камень, как бы приглашающий к отдыху, на котором находятся несколько углублений наподобие следов, остающихся в песке от корзинок, употребляемых в Тироле. Об этом камне и углублениях рассказывается следующее.

Черт однажды захватил какого-то безбожного крестьянина, спрятал его в корзину и отправился с ним домой. Но ноша оказалась тяжелее, чем то хотелось дьяволу, и он присел на плоский камень, стоявший на дороге. Ножки корзины ушли в камень, по крайней мере, на вершок, точно камень был из воска.

Очень давно у черта с Богом было заключено условие: черт, захватив грешника, должен был до полуночи унести его в безопасное место, если же он не успеет, то обязан выпустить своего пленника на волю. Зная это, черт поспешил отправиться в путь, но не успел он отойти от камня, как с ближайшей колокольни раздался звук колокола, призывающий к утрене. Черт бросил свою жертву и провалился сквозь землю, камень же с тех пор получил название Чертовой скамьи.

Роль черта в произведениях народной фантазии, как видно, чрезвычайно важная, и состязаться с дьяволом в популярности может разве только другая нечисть, как то: ведьмы, колдуны и колдуньи, оборотни и привидения.

Местом сборища для всей этой компании служит в Германии знаменитая гора Брокен. Это самая высокая гора в Гарце; своей главной частью она опирается на графство Верникероде, а небольшим куском юго-западной части занимает бывшее ганноверское княжество Грубенгелен. С древнейших времен на Брокене предполагали существование золотых и серебряных россыпей, и даже теперь существует поговорка: «Часто на Брокене бросают в корову камнем, который стоит дороже любой коровы». В древние времена много приходило на Брокен разного народа, жаждавшего обогатиться здесь, и рассказы о таких золотоискателях сохранились до сих пор.

Вместе с тем Гарц, а также и Брокен замечательны еще своим страшно изменчивым климатом. Летний снег здесь далеко не редкость, а густой туман поднимается каждый раз, как на небе появляются маленькие облака. Поэтому редко когда с Брокена можно полюбоваться видом, открывающимся с его вершины. «Брокен накрылся шапкой», — говорят про него местные жители. Это значит, что верхушка его окутана туманом, что случается очень и очень часто. Особенную опасность представляет Брокен зимою, когда громадные снежные бугры, навеянные ветром, в одну ночь перемещаются по самым неожиданным направлениям. Завывание же бури в многочисленных пропастях и ущельях способно нагнать страх даже на смелого человека.

Благодаря всем этим особенностям нечего удивляться, если про Гарц ходят всевозможные фантастические легенды. Можно с уверенностью сказать, что все эти метеорологические изменения, этот свист бури на разные лады дал повод к тому, что народ в суеверном страхе стал считать эту гору местом, где справляется Вальпургиева ночь под председательством самого сатаны.

По общему поверью относительно шабаша ведьм, на Брокен в ночь на 1 мая прилетают ведьмы со всех мест и стран. Так как всегда приходится торопиться, потому что вследствие массы прибывающих волшебников и колдунов путешествие бывает трудным, то никто не полагается на быстроту своих ног, а пользуется для этого кочергами, ухватами, помелами, на которых и летит по воздуху. Эти странные фигуры можно видеть в первую майскую ночь несущимися по воздуху через пропасти и леса. Всей этой нечисти так много летит на свидание к Брокену, что темная ночь становится еще темнее, а ветер, как безумный, мчится и свистит по ущельям.

На вершине горы загорается множество костров, посредине которых горит самый большой и самый яркий. Здесь сидит чертова бабушка и при помощи чертенят варит суп.

Затем дьявол всходит на кафедру и произносит громовую речь, по окончании которой все колдуны и ведьмы с высоко поднятыми над головой головнями, с громкими криками танцуют вокруг своего повелителя. Между тем в это время бабушка чертова заканчивает приготовление супа, и когда все готово, ведьмы и колдуны подкрепляются им для новых злодеяний.

При первых проблесках рассвета собрание начинает мало-помалу расходиться. Снова все садятся на свои кочерги и с головокружительной быстротой мчатся по воздуху домой. Таким образом, прежде чем взойдет солнце, все гости уже находятся у себя дома, и никто даже не подозревает, где они провели ночь. Каждая ведьма и каждый колдун отправляются на шабаш и возвращаются обратно с соблюдением таких предосторожностей, что даже соседи их и те ничего не знают об их ночных подвигах.

Сказание это, как и многие другие ему подобные, представляет из себя не что иное, как отзвук древних языческих верований. Лучезарная богиня Остерра, или Весна, всю зиму сражалась с богиней холода и тьмы, и когда, наконец, победа оставалась за теплом, народ праздновал ее на вершине Брокена в последнюю апрельскую ночь.

«В эту ночь, — говорится в одной из старинных хроник, — со всего Гарца на Брокен собирались люди и приносили в жертву весны первые почки с распустившихся деревьев и первые цветы. Почтенные старцы с длинными седыми волосами и в белоснежных одеждах возжигали огонь на алтаре богини, тогда как молодые мужчины и девушки устраивали здесь же танцы. Затем все присутствующие молили богиню быть милостивой к ним в этом году».

Когда же язычество должно было уступить свое место христианству, то проповедники Евангелия не отняли у жителей их праздника, а придали ему лишь другое значение. По-прежнему 1 мая зажигали костры, но теперь это приурочено было к памяти святого Вальпургия. Закоренелые же язычники продолжали устраивать праздник на Брокене, причем, чтобы запугивать посторонних, надевали разные страшные маски, вследствие чего распространился слух, что на горе происходит встреча волшебников и колдунов.

От языческих времен осталась также и легенда о Диком охотнике, под которым скрывается популярный языческий бог древней Германии — Вотан. Более всего легенда эта распространена в Померании, где Дикому охотнику присвоено имя Гакельберг.

В древние времена в Саксонии проживал богатый князь, которому принадлежало немало замков, земель и всяких угодий.

Больше всего на свете князь любил охоту и почти всю свою жизнь проводил в дремучих лесах, редко заглядывая к себе в замки. От такой жизни нрав его огрубел и ожесточился.

Вот пример его жестокого обращения с людьми: однажды какой-то крестьянин пустил стрелу в серну за то, что она щипала его хлеб. Князь узнал об этом, привязал мужика к спине серны и пустил ее в лес. Испуганное животное как стрела помчалось через лесные дерби; сучья и стволы деревьев били и хлестали, царапая крестьянина, пока, наконец, серна не упала замертво на землю. Крестьянин тоже не выдержал этого испытания и умер.

За такие поступки этот ужасный человек в конце концов получил достойное вознаграждение: он вместе с конем низринулся с громадной высоты и сломал себе шею. После смерти он получил следующее наказание. Вместо того чтобы покойно лежать в гробу, князь должен был, как дикое животное, каждую ночь гоняться за разными зверями. Чуть не каждую ночь зимою и летом слышат люди его дикий охотничий крик: «Вод, Вод! Галло!» Вследствие этого во многих местах его зовут Вод.

Наружность Вода наводит ужас; не менее страшны его наряд и свита. Конь под ним либо белый, либо гнедой масти, из раздутых ноздрей которого вылетают искры. Сам охотник — длинный, худощавый человек, весь закованный в железо; гнев и ярость мечут его глаза; тело его наклонено вперед, так как он все время мчится галопом; в правой руке у него длинный бич, которым он вспугивает дичь или хлопает по воздуху. Гоняется он по преимуществу за дикими кровожадными зверями, иногда же и за людьми, но главным образом лишь за разбойниками, волшебниками и колдунами. Он мчится по дремучим лесам или по бесплодным равнинам, по дорогам же ему ездить запрещено.

Таким образом, этот жестокий и безбожный человек, натворивший столько зла при жизни, после смерти принужден до известной степени приносить пользу; по крайней мере, народ говорит, что он охраняет дороги. Горе тому, кого поймает он ночью в поле или в лесу и у кого притом же нечистая совесть. Он бьет его бичом и гонит до тех пор, пока тот не падает мертвым.

По другим источникам, легенда о Диком охотнике зародилась при следующих условиях: это был высокого происхождения граф, страстно любивший охоту, который не пропускал ни одного зверя и нисколько не щадил собственности бедных людей. Раз, охотясь во время воскресного богослужения, он вместе со своими беспутными приятелями ворвался в деревенское стадо и растоптал его. После него он попал в густой лес и здесь очутился совершенно один; он заблудился, и мало-помалу безумный страх обуял его. Мертвая тишина, окружавшая его, навела на него какой-то панический ужас. Вдруг перед ним явился черт и грубо обратился к нему со следующими словами:

— До сих пор ты охотился только за зверями, теперь же ты будешь вечно охотиться не только за дичью, но и за людьми!

И так до сего дня гоняется он по ночам, нигде не находя себе покоя.

Одна из самых поэтических легенд, послужившая для Гейне сюжетом для прелестного стихотворения, называется «Лорелея».

Скалы Лорелеи на берегах Рейна издавна славятся своим замечательным эхо, которое не только отчетливо произносит каждое сказанное слово, но еще несколько раз его повторяет. Еще в прежние столетия некоторые связывали это явление с сокровищами Нибелунгов, которые, по преданию, схоронены здесь; другие же утверждали, что это зависит от водоворотов, в которые завлекала прекрасная женщина, сидевшая на этих скалах. Она своим пением заманивала путешественников и там топила их.

Женщина эта проживала в Бахарахе, и ее необычайная красота так неотразимо действовала на мужчин, что, раз увидев ее, они не могли покинуть ее. Она творила много зла на свете, и так как волшебство ее не принадлежало к числу наук, благословляемых религией, то местный епископ потребовал ее к себе. Однако он сам поразился ее красотой и с большим сочувствием выслушал ее признание.

Она рассказала, что когда-то страстно любила человека, который, однако, покинул ее; поэтому теперь она губит из мести каждого мужчину, который заглянет в ее глаза. Со слезами на глазах она умоляла епископа казнить ее смертью, так как смерть принесет ей облегчение. Но епископ не дал на это своего согласия, так как сам чувствовал непреодолимое влечение к девушке. Он позвал трех рыцарей и приказал им отвести девушку в монастырь, где она могла бы в уединении приготовиться к мирной кончине.

Рыцари отправились с девушкой в путь, но и им было жаль видеть молодую красавицу, которая должна была окончить свои дни в монастырском заточении. Когда они проезжали мимо скал Лорелеи, девушка выразила желание подняться наверх, чтобы в последний раз бросить взгляд на замок ее неверного возлюбленного. У рыцарей не было никакого основания отказать ей, и они с готовностью помогли ей подняться на вершины скал.

Здесь увидели они, как внизу по реке плыл небольшой челнок, в котором стоял юноша и ловко правил веслом, стараясь миновать водоворот. Он уже почти миновал опасное место, как вдруг девушка воскликнула.

— Мне кажется, что это мой возлюбленный! Да, это он!..

При этом восклицании молодой человек перестал грести и взглянул наверх. В тот же момент челнок попал в водоворот и погиб вместе с пловцом. Вслед за ним с радостным восклицанием бросилась в водоворот и красавица. Предание уверяет, будто рыцари, увлеченные ее красотой, немедленно последовали ее примеру и погибли.

Но должно быть, то был не ее возлюбленный, так как спустя некоторое время она вновь появилась на скалах, сохранив свою прежнюю красоту, юность и обаятельность, и заманивала в водоворот мимо плывшие суда, не разбирая того, находился ли на них ее возлюбленный или нет. Скалы Лорелеи устрашали всех корабельщиков.

В настоящее время Лорелеи больше нет, и вот вследствие какой причины.

Некогда в Бахарахе жил пфальцграф, у которого был сын, прекрасный, статный юноша. Раз Лорелея увидела его купавшимся недалеко от того места, где она имела обыкновение сидеть. Лорелея с первого же взгляда влюбилась в него. Сперва она хотела запеть песню, чтобы увлечь его, как и других, в водоворот, но сердце ее мало-помалу смягчилось, и она полюбила юного сына пфальцграфа. Долгое время не было ничего слышно о Лорелее. Она оставила свое обычное место на скалах и невидимкой следовала за своим возлюбленным, всегда оставаясь подле него, защищая его, точно ангел-хранитель.

Раз юноша забрался на скалы Лорелеи. Здесь до его слуха донесся какой-то мелодичный звук, и он невдалеке от себя увидел женщину, такую очаровательную, какой ему никогда не приходилось видеть. Он бросился было к ней, но виденье сразу пропало. С этого дня он совершенно изменился характером. Он стал тихим, задумчивым, постоянно уединялся, так как перед его умственным взором неотступно стоял образ прекрасной девы.

Когда после долгих просьб со стороны отца он, наконец, признался ему, что его постоянно тянет на скалы Лорелеи, отец понял, что случилось с сыном. Он думал, что единственное спасение для сына заключается в том, чтобы удалить его от опасного места, и решил отправить его ко двору императора.

Сын остался доволен этим решением и, мечтая о новой жизни, которая предстояла ему в недалеком будущем, стал подавать признаки к улучшению, чем немало обрадовал отца. В день отъезда он попросил у отца разрешения отправиться вместе со своим воспитателем половить на реке рыбу. Оба сели в лодку, и воспитатель, довольный тем, что улов оказался богаче их ожиданий, не обращал внимания на то, что юноша постепенно все ближе и ближе направлял лодку к скале Лорелеи.

Вдруг он с испугом услышал мелодичные звуки и, взглянув на берег, увидел Лорелею, о которой уже давно ничего не было слышно, сидящей на скале во всем блеске своей неувядающей красоты и простирающей руки к своему возлюбленному. В это время водоворот подхватил челнок, и оба пловца очутились в волнах. Воспитателя выкинуло невредимым на берег, но юношу, несмотря на все старания, не удалось найти. О Лорелее с тех пор тоже ничего не слышно.

У города Гарца на Рюгене находится озеро, близ которого находился в древние времена замок. Когда он был захвачен христианами, в нем жил старый языческий король, про которого говорили, что он был чрезвычайно богат и скуп, вследствие чего все время проводил около своих сокровищ, сложенных в подземелье замка. Там он проводил большую часть дня и ночи, и когда замок был разрушен, его засыпали в подземелье.

Затем, так как его душа не хотела расстаться с земными сокровищами, он был превращен в черную собаку, которая стерегла золото и драгоценные каменья. Иногда он также принимал человеческий образ и, сидя на коне в полном вооружении, проезжал через город около моря. Иногда на голове его вместо шлема красовалась золотая корона. Местные жители утверждали, что видели его также в соседнем лесу, с лохматой шапкой на голове и с белой палкой в руке, шагающим по лесной тропинке.

С этим королем связано еще следующее сказание.

Однажды в Бергене проживал король, у которого была красавица дочь по имени Сванвита. Много иноземных принцев приезжали просить ее руки. Принцесса же, однако, хотела выйти замуж лишь за датского принца, который больше всех нравился ей и ростом, и дородством. Таким образом, принц сделался ее женихом, и вскоре должна была состояться их свадьба.

Это обстоятельство очень бесило польского принца, который в свою очередь сватался за нее, и так как это был человек злого и мстительного характера, то он стал распускать разные нелепые слухи о принцессе. Он так умело рассказывал самые невероятные вещи про принцессу, что люди поверили ему, и мало-помалу все принцы уехали от нее, а наконец и датский принц, который больше ничего не хотел слышать о ней. Наконец, слух дошел до отца принцессы, и он тоже поверил всем этим небылицам, сильно разгневался и велел посадить принцессу в башню и никогда не допускать ее к нему на глаза.

Три года просидела принцесса в башне, невероятно страдая и в то же время не имея возможности доказать своему отцу, что она невинна. Тут ей пришла на память история о древнеязыческом короле и о том, как можно его освободить от проклятья. Сделать это можно было лишь следующим образом: невинная девушка должна была в ночь на Ивана Купалу пойти совершенно нагой на замковый вал и до тех пор ходить по нему, пока, наконец, не очутится на том месте, где находились в прежнее время дверь и лестница, ведущие в подземелье, в котором когда-то был засыпан языческий король. Тогда девушка должна спуститься вниз и набрать себе столько золота и драгоценных каменьев, сколько она может унести, а затем вместе со своей ношей возвратиться назад при восходе солнца. То, что она не будет в состоянии унести сама, поможет унести ей языческий король. Единственное условие состояло в том, что она не должна была оглядываться и не произносить ни одного слова, иначе ей ничего не удастся и она вернется с пустыми руками. То же самое будет с нею, если она не окажется настоящей девственницей.

Все это обдумала принцесса Сванвита в своем заключении и решила всем доказать, что она чиста и невинна и что скверный поляк налгал на нее. Она спросила у своего отца разрешения попробовать спасти языческого короля, и ей это было беспрекословно позволено.

В Иванову ночь принцесса одна отправилась на гору, и, когда пробила полночь, сняла с себя одежду и пошла по валу, дотрагиваясь до земли хлыстиком. Спустя некоторое время земля расступилась, и девушку точно какая-то невидимая сила медленно и осторожно опустила вниз, пока она не очутилась в громадном зале, освещенном тысячей огней и сверху донизу наполненном золотом, серебром и драгоценными каменьями.

В одном из углов сидел король, оберегавший все эти сокровища. Он ласковым взором приветствовал свою спасительницу, как бы ободряя ее. Девушка набрала сколько могла сокровищ и отправилась в обратный путь, сопровождаемая королем. Всевозможные чудовища и привидения окружили теперь девушку и старались так или иначе заставить ее оглянуться. Когда молодой принцессе стало, что называется, не по себе, она остановилась и тихонько произнесла имя Бога. Этого было достаточно: слово было произнесено, условие нарушено. Духи пропали, а девушка снова погрузилась в пещеру, где была осуждена навеки сторожить драгоценности вместе с языческим королем, ожидая прихода другой девственницы, которая должна будет спасти их обоих. Однако до сих пор еще такой не нашлось на острове Рюгене.

Много легенд рассказывается в Германии зимними вечерами. Но самые странные из них — это легенды о свадьбах. Самые ужасные катастрофы происходят на свадебных пирах. Веселый праздник почти всегда нарушается каким-нибудь страшным происшествием. Среди пения и танцев вдруг в комнату входит какое-то мрачное существо, оно направляется обыкновенно либо к жениху, либо к невесте, шепчет два-три слова, после чего тот, к кому были обращены таинственные слова, уходит из-за стола и уже больше не возвращается. Чаще всего здесь играет роль прежде данное обещание, вследствие чего холодная рука духа разлучает влюбленных.

Некий Петр фон Штаубенбер, сидя за свадебным столом, нечаянно взглядывает наверх, где замечает чью-то белую ножку, ступающую по потолку. Он узнал ножку той никсы[30], с которой когда-то был в любовной связи, и теперь догадался, что за свою неверность ему придется заплатить жизнью. Об этом рассказывается много до сих пор в Германии. Рассказывают, между прочим, что обиженная никса задушила неверного жениха в своих объятиях.

Другая свадебная легенда находится в связи с языческими божествами. Однажды молодой рыцарь, играя с товарищами в мяч на одной из пригородных вилл близ Рима, снял мешавшее ему кольцо и, чтобы оно не затерялось, надел его на палец стоявшей неподалеку статуи.

Когда по окончании игры он хотел снять свое кольцо, палец статуи оказался согнутым, так что снять его можно было лишь сломав руку, что, однако, сделать не позволяло ему какое-то странное чувство сострадания. Он рассказал об этом своим товарищам и пригласил их прийти удостовериться в этом факте лично. Но когда друзья пришли, мраморная женщина опять уже стояла с выпрямленным пальцем.

Спустя некоторое время рыцарь решил жениться на молодой девушке и весело отпраздновал свою свадьбу.

В первую ночь, когда он хотел лечь в постель, к нему подошла какая-то женщина, похожая на мраморную статую, и стала уверять его, что он, после того как надел на ее палец кольцо, принадлежит ей как законный супруг. Напрасно молодой человек противился этому: каждый раз, как он хотел приблизиться к своей супруге, прекрасная статуя становилась между ним и женой, и в эту ночь рыцарю пришлось отказаться от супружеских наслаждений. То же самое произошло и в следующие три ночи, после чего молодой супруг впал в самое мрачное отчаяние.

Помочь ему не мог никто, и даже самые мудрые люди на его рассказы только удивленно пожимали плечами. Наконец кто-то посоветовал ему обратиться к священнику по имени Палумнус, который, по рассказам народа, уже не раз оказывал услуги людям в борьбе с языческими кознями дьявола. Рыцарь долго искал священника, и, когда наконец нашел, тот не сразу согласился, так как говорил, что, спасая рыцаря, он тем самым подвергал себя большой опасности. После долгих просьб священник Палумнус дал рыцарю кусок пергамента с написанными на нем словами на неизвестном языке и приказал поступать следующим образом: в полночь молодой человек должен был отправиться в окрестности Рима и стать на известном перекрестке; здесь ему придется увидеть разные удивительные чудеса, но пугаться ему не следует; что бы он ни услышал и ни увидел, ко всему следует относиться совершенно спокойно. Когда же мимо него будет проходить та женщина, на палец которой он надел кольцо, рыцарь должен подойти и передать ей исписанный пергамент.

Само собой разумеется, рыцарь подчинился этому и стал на перекрестке. Однако сильная робость охватила его, когда перед его глазами стала проходить странная, невиданная процессия. Мимо него шли, медленно ступая, бледные мужчины и женщины, великолепно одетые в древние костюмы языческих времен. На некоторых понуро шедших людях на голове находились золотые короны, на других — лавровые венки; с боязливой поспешностью проносили мимо несчастного молодого человека серебряные кубки, сосуды и другую утварь, применявшуюся при языческом богослужении; иногда среди толпы людей видны были проходившие быки, увешанные цветочными гирляндами и с позолоченными рогами; наконец, на роскошной колеснице, блистая золотом, одетая в пурпур и увенчанная розами, появилась высокая прекрасная богиня. К ней немедленно подошел рыцарь и передал ей листок пергамента священника Палумнуса, так как в ней признал ту самую женщину, которой он надел кольцо на палец. Прочтя пергамент, богиня со слезами на глазах жалобно воскликнула:

— Жестокий священник Палумнус, тебе все еще мало тех страданий, которые ты причинил мне! Но твоим преследованиям скоро настанет конец, жестокий священник Палумнус!

Произнеся эти слова, она передала рыцарю его кольцо, и на следующую ночь он уже без помехи вступил в свои супружеские права. Священник же Палумнус умер через три дня после этого.

На эту прелестную легенду в первой половине прошлого столетия писатель барон Эйхендорф написал очень интересный рассказ.

Языческий мир с его жизнерадостным миросозерцанием не раз давал людям мотивы для измышления самых интересных легенд; вспомним хотя бы Тангейзера и его Венеру. Вариант на эту легенду имеется следующий.

Немецкий рыцарь прогуливается по развалинам древнего храма. Место действия — Северная Италия. Перед ним вдруг появляется прекрасная статуя; рыцарь совершенно очарован красотой форм; он не может отвести от нее своих очей и, как Пигмалион, готов молить Юпитера об ее оживлении. С тех пор рыцарь дня не может прожить без того, чтобы не сходить и не полюбоваться на свою мраморную богиню.

Однажды он отправился к своим развалинам позже обыкновенного. Солнце уже зашло, и он не мог найти места, где прежде целыми часами простаивал перед своей богиней. Поздно ночью, после долгого блуждания, он добрел до неизвестной ему виллы, откуда вышли с факелами слуги и пригласили его посетить дом и их госпожу.

Рыцарь вошел и был изумлен, увидев, что хозяйка дома поразительно была похожа лицом и всей фигурой на ту богиню, в которую он столько времени был безнадежно влюблен. Когда рыцарь с вежливым поклоном подошел к ней, она долго и печально смотрела на него и, наконец, спросила, не голоден ли он. Рыцарь вследствие долгого блуждания по лесу действительно проголодался и не прочь был закусить, поэтому, несмотря на всю свою любовь, с удовольствием последовал за дамой в обширную столовую.

Они вместе пошли по комнатам, которые все были богато, но вместе с тем как-то странно убраны. Здесь все было причудливо, странно и призрачно. Ветер, свободно разгуливавший по комнатам, стонал, как живой человек. Чем-то могильным, ошеломляющим отдавало от этих неуютных покоев. В столовой женщина села напротив рыцаря и с печальной улыбкой угощала его вином и отборными блюдами. Многое было странно и на ужине. Когда молодой человек попросил соли, лицо красавицы приняло недовольное выражение, и только после вторичной его просьбы она приказала слугам принести солонку. Те дрожащими руками поставили солонку на стол, причем просыпали чуть не половину содержимого.

Однако прекрасное вино мало-помалу разогнало его беспричинный ужас, и рыцарь даже стал ощущать в себе снова нежные чувства к прелестной женщине-богине. Когда же та спросила его, знает ли он, что такое любовь, он ответил ей пламенными поцелуями.

Скоро, упоенный любовью и сладким вином, он уснул на груди своей хозяйки. Но дикие грезы толпились в его голове. То ему виделось, что он видит свою старуху-бабушку, которая сидит в кресле и шепчет молитвы своим беззубым ртом, то слышалось ему язвительное хихиканье, которое как будто исходило от громадных летучих мышей, носившихся вокруг него с факелами в когтях; мыши эти в то же самое время, когда он вглядывался в них пристальнее, казались ему слугами его хозяйки. Наконец, ему пригрезилось, что богиня превратилась в отвратительное чудовище, и он, схватив меч, отрубил ей голову.

Проснулся рыцарь очень поздно, когда солнце уже высоко стояло в небе. Однако вместо вчерашней виллы он увидел себя окруженным знакомыми развалинами, в которых ничто не изменилось, кроме лишь того, что прекрасная статуя упала с своего пьедестала и у ног его лежала разбитая голова.

На эту тему Вилибальдом Алексисом написан очень интересный рассказ.

Но обе эти легенды представляют собою смесь языческих верований со средневековыми предрассудками и по характеру своему несколько напоминают уже известного нам Тангейзера с его Венерой. А вот несколько легенд, зародившихся уже чисто на германской почве.

Рыцарь поздно вечером едет приглашать гостей на свою свадьбу. Дорога идет через дремучий лес, в котором молодому жениху слышатся чей-то смех, хихиканье и шепот.

Наконец, он видит перед собой несколько танцующих девушек, а дочь лесного царя протягивает ему руку. Она ласково просит его протанцевать с нею. Рыцарь, однако, не соглашается, отговариваясь тем, что завтра его свадьба. Тогда эльфы предлагают ему дорогие подарки: одна преподносит ему сапоги из бараньей кожи, другая золотые шпоры, третья серебряный шарф, но все это, несмотря на их соблазнительность, не действует на жениха, и он отказывается присоединиться к девушкам, чтобы потанцевать с ними.

Эльфы, наконец, выведенные из себя, наносят ему в сердце такой удар, что рыцарь теряет сознание. Он падает с коня, но девушки сажают его снова и приговаривают: «Ну, теперь поезжай своей невесте!»

И вот когда он приехал к замку своей возлюбленной, щеки его были бледны как полотно, а тело совершенно немощное. Когда на другой день приехали гости, рыцарь уже умер и лежал под красным одеялом.

В Австрии есть легенда о призраках-танцовщицах, известных под именем виллис. Виллисы — это невесты, умершие до свадьбы. Юные девы не могут спокойно лежать в холодной, неприветливой земле. Им, как и при жизни, все еще хочется потанцевать, и в полночь они выходят из могил, собираются толпами на дороге, и горе тому молодому человеку, который попадется им в ту ночь. Они схватывают его в свои объятия и кружатся с ним в быстром танце тех пор, пока он не упадет мертвым. Виллисы, одетые в подвенечные платья, с цветами на голове, с обручальными кольцами пальцах, с необузданным весельем отдаются танцам при свете месяца.

Народ не хотел примириться с мыслью, чтобы молодые невесты уносили в могилу свою красоту, свою страсть, и создал по этому поводу легенды, которым так хотелось верить. На этом поверье Гёте основал одно из лучших своих стихотворений «Коринфская невеста», сюжет которой он заимствовал из древних фессалийских сказок.

Много разнообразных легенд рассказывается германским народом при свете камелька, но все их передать мы не имеем возможности и, ограничившись приведенными выше, перейдем к легендам, существующим у других народов.

АНГЛИЙСКИЕ ЛЕГЕНДЫ

Поставив заглавие «Английские легенды», мы должны оговориться, что сюда войдут не исключительно легенды английского народа, а также и шведские, датские и норвежские. Главным образом, соединяем мы сказания этих народов в одну главу вследствие той причины, что в большинстве случаев у всех этих наций встречаются одни и те же легенды, лишь с небольшими и незначительными изменениями, как то мы увидим ниже. Не сильно разнятся они также и по характеру своему, и по производимому ими впечатлению. В этих северных легендах нельзя искать яркой фантазии и пышных описаний, которые встречаются в легендах южных народов, но зато здесь нередко внимание читателя приковывается психологической стороной рассказа, а также здоровым, хотя иногда и терпким юмором.

Легенды северных народов не блещут совершенством формы и полетом фантазии, как мы уже сказали, но бытовая сторона прошлых, далеких, канувших в лету эпох восстает в них как живая, со всеми мельчайшими подробностями. В этих простых рассказах, сложенных по большей части простым народом, мы знакомимся с повседневной жизнью всех классов общества, от короля до последнего йомена, на некоторое время как бы переселяемся в ту эпоху, видим, как они живут, действуют, любят, умирают, слышим, как они говорят, невольно заучиваем их манеру выражаться.

Несмотря на то, что кастовое различие соблюдалось тогда гораздо строже, чем теперь, мелкие люди, чернь сталкивались, по-видимому, с людьми высшего круга и даже с королями чаще, чем в настоящее время. Нередко столкновения эти происходили при оригинальной обстановке, и тогда юмор народа развертывался во всю ширь и перлы остроумия сыпались, как яркие бриллианты.

К последнему классу следует отнести те из легенд, в которых рассказывается о находчивости и остроумии простых людей.

Какой-то принц задумал женить своего сына, но сын не отличался особым умом, и потому в жены нужно было для равновесия взять умную девушку. Раз принц-отец встретил в лесу девушку красивой наружности, которая вместе с другими девушками собирала дрова. Он задал ей несколько вопросов и, заметив в ней ум и быструю сообразительность, решил подвергнуть ее испытанию, чтобы затем женить на ней своего слабоумного сына.

Через несколько дней он отправил к ее отцу посла, который привел с собой быка и передал следующее распоряжение принца: если через три дня бык не отелится и не станет давать молока, то крестьянину будет отрублена голова. Бедный мужик и его жена совершенно растерялись от такого страшного приказания и страшно горевали, заранее прощаясь с жизнью. Дочь успокаивала их, убила быка и готовила ежедневно его мясо к обеду.

На третий день она вышла на дорогу, по которой должен был ехать принц, и стала собирать травы. Принц подъехал к ней, спросил, чем она здесь занимается.

— Отец мой собирается произвести на свет ребенка, и я пришла, чтобы нарвать несколько целебных трав, — ответила девушка.

— Где ж это видано, — возразил принц, — чтобы мужчины производили детей на свет.

— А где ж видано, — сказала в свою очередь девушка, — чтобы бык отелился?

Принцу понравился ответ девушки, но он ничего не сказал и вернулся обратно домой.

Затем он послал крестьянину три камня в корзине, с тем чтобы камни через три дня превратились в сапоги, иначе крестьянину придется распроститься с своей головой. На третий день принц поехал в сопровождении всего двора. Девушка ждала принца на обычном месте и делала вид, что собирает в корзину песок.

— Что ты собираешься делать с песком? — обратился к ней принц с вопросом.

— Хочу сделать из него муку.

— Кто же из песка делает муку? — спросил принц.

— А кто делает сапоги из камней? — ответила девушка.

Принц рассмеялся и, устроив роскошный пир, женил на девушке своего сына.

Вскоре после этого принц получил от своего могущественного соседа письмо, в котором тот предлагал не вести больше смертоубийственных войн, а задавать друг другу загадки, и тот, кто выйдет победителем из этого бескровного сражения, возьмет все земли побежденного, а самого его обратит в вассала.

Принц согласился, и в продолжение целого года оба государя загадывали друг другу загадки; но так как противник разрешил на три загадки больше, то забрал всю землю принца, а самого его посадил в тюрьму. Принц, очутившись в таком тяжелом положении, написал из тюрьмы длинное загадочное письмо своей снохе, которое та все сполна поняла, и, переодевшись в мужское платье, пришла к сопернику под видом друга принца и предложила еще раз возобновить спор. Тот согласился, и на этот раз молодая женщина одержала победу, разгадав на семь загадок больше противника.

Она выпустила своего свекра из плена, отобрала все земли обратно, да еще с придачей владений соперника, чем, понятно, оказала большую услугу принцу.

В другой легенде, несколько схожей с только что приведенной, говорится уже не о принце, а о короле. Король задумал жениться, а так как в то время короли не соображались с политическим расчетом при вступлении в брак, то герой легенды кликнул клич и предложил вступить с ним в брак той девушке, которая решит три следующие загадки: «Какой звук самый приятный?», «Чье пение самое сладостное?» и «Какой камень лучше всех?».

Понятно, что сочетаться браком с королем нашлось много охотниц, но все они не выдержали предложенного им испытания, пока не пришел какой-то старик, который по поручению дочери принес верные ответы: самый лучший звук — это звон колоколов, самое сладостное пение — пение ангелов, а самый лучший камень — философский.

Король остался доволен ответами, но захотел еще испытать девушку и послал с ее отцом горшок с землей, прося пришить горшок к земле, но так, чтобы ни один стежок не был виден. Девушка приказала отцу отнести горшок обратно королю, чтобы он вывернул горшок на левую сторону, так как хороший портной всегда кладет швы на изнанке, а не на лицевой стороне.

Тогда король приказал прийти ей к нему, но не пешком, не на лошади, не голой, не одетой, идти и не по самой дороге, и не рядом с дорогой и принести ему, что могло бы быть даром и что в то же время не досталось бы ему.

Девушка посадила двух ос на две доски, затем разделась и завернулась в рыболовную сеть; по дороге шла таким образом: одна нога ступала в колею, другая на траву возле дороги. Подойдя к королю, она протянула ему доски с осами, и когда тот хотел их взять, осы вспорхнули и улетели. Таким образом она исполнила все условия, и король женился на ней.

В обеих этих легендах простая девушка завоевывает себе положение благодаря своей находчивости и уму. Вот еще легенда, где девушка, но уже не простого происхождения, а принцесса, выказывает ум и находчивость, чем спасает не только свою жизнь, но и честь.

Легенда, о которой мы будем говорить ниже, одна из самых распространенных и встречается с вариациями почти у всех народов. Однако наиболее подробно рассказывается у северных народов, причем самая форма рассказа носит следы несомненной древности, вследствие чего мы и относим ее к этой главе.

Наиболее древний скандинавский вариант рассказывает следующее: «Волшебный рыцарь, трубя в рог, воспламеняет любовью сердце юной принцессы. Она, по его желанию, отправляется с ним в лес, где рыцарь говорит, что им уже погублено семь девушек и она будет восьмая. Он предлагает ей помолиться перед смертью, но принцесса вместо этого садится на зеленую траву и приглашает присесть и рыцаря. Тот исполняет ее желание. Она кладет его голову к себе на колени, гладит его по волосам, и он, убаюканный лаской, засыпает. Тогда девушка отвязывает потихоньку его меч и отрубает жестокому рыцарю голову».

Английская легенда несколько иначе разрабатывает эту фабулу. «В лесу живет знаменитый рыцарь Роланд. Он славится своей силой, отвагой, а также тем, что соблазняет молодых девушек. Королевская дочь слышит о его подвигах и хочет непременно увидеть его. Сперва она обращается с просьбой отпустить ее посмотреть на Роланда к своему отцу. Тот отговаривает ее, говоря, что Роланд — дурной человек и ей ни к чему к нему ехать, а когда она настаивает, категорически запрещает ей. Тогда она просит мать-королеву. Ответ получается тот же самый. Принцесса идет к брату, но и брат не разрешает ей. Наконец, крестный отец склоняется на ее просьбы и отпускает ее.

Принцесса садится на коня и едет в лес. Там она встречается сперва с отцом Роланда, потом с матерью и, наконец, с его братом. Каждый из них задает ей вопрос, куда она едет и почему на голове у нее корона. Принцесса не отвечает на их вопросы, но продолжает безостановочно свой путь. Она достигает дома Роланда. Роланд лежит на своей постели, но при виде принцессы вскакивает и спрашивает ее, что она предпочитает: смерть или лишение чести. Принцесса выбирает первое. Рыцарь выхватывает меч и уже заносит его над головой девушки, но та в это время останавливает его, говоря, что ему следует снять верхнее платье, дабы не обрызгаться кровью. Тот соглашается и начинает снимать куртку. Принцесса пользуется удобным моментом, схватывает меч и отрубает Роланду голову.

Отрубленная голова начинает говорить. Она приказывает девушке пойти в лес к большому дубу, откопать находящийся в земле пузырек с жидкостью и помазать этой жидкостью рану, после чего голова прирастет к туловищу, и Роланд оживет. Однако девушка отказывается сделать это. Вместо того она омывает голову в ручье, а затем, схватив ее за волосы, отправляется обратно домой.

Навстречу ей снова попадаются отец, мать и брат Роланда. На их вопрос о Роланде она отвечает:

— Роланд уже давно умер; душа его на небе, а голова у меня.

Приехав в город, она приказывает звонить во все колокола, а затем, показывая голову Роланда народу, восклицает:

— Я невеста Роланда! Я — героиня!»

Как видят читатели, легенда эта имеет очень много общего с легендой южных народов о Рауле Синей бороде. В таких легендах снова выступают на сцену женский ум и женская находчивость. Так, в легенде о Синей бороде рыцарь губит одиннадцать женщин, но, наконец, двенадцатая раскрывает все его козни и губит его самого. Целый цикл легенд посвящен также семейным отношениям, ярко и живо изображающим старинный быт. В этих легендах попадаются меткие характеристики, удачные выражения, ставшие в настоящее время пословицами. Для примера мы приведем здесь несколько из таких сказаний.

Раз две сестры бегали и играли на берегу моря в то время, когда на горизонте появились суда их отца. Они подбежали на самый край берега, и старшая сбросила младшую в воду.

— О сестра, о сестра, — восклицала утопающая, — помоги мне скорее выбраться на берег.

— Нет, этого не будет, — отвечала старшая, — до тех пор пока соль не станет расти на дереве.

Девушка то опускалась, то поднималась на поверхности воды и, наконец, доплыла до мельничной плотины. Мельник поспешно бросился к ней и вытащил ее без признаков жизни. Мельник из грудной клетки девушки устроил скрипку, а из тонких пальцев ее — колки; из хряща ее носа он сделал гриф, из жил ее он сделал струны и натянул их на скрипку. Ее язык он положил внутрь инструмента. Когда инструмент был готов, струны сами заговорили:

«О горе, мой отец — король, а мать моя — королева! Сестра столкнула меня в воду. Будь же проклято ее имя».

Варианты на это сказание имеются во многих странах, между прочим, у нас в России.

В другой легенде описываются безумная ревность и бесчеловечная жестокость принца.

Раз на лужайке играли три сестры; все три были прекрасны и миловидны, но младшая, как это случается во всех рассказах, была самая красивая, самая умная и самая добрая. Среди смеха, веселья и оживленной игры девушки не заметили, как к ним приблизился прекрасный юноша. У двух старших он поцеловал руки, а перед младшей преклонил колени. Он так был восхищен ее красотой, так сильно увлекся ею, что тут же сделал ей предложение отправиться с ним в его страну и там сделаться его женой. Красавица согласилась и поехала с ним. Рыцарь был не кто другой, как королевский принц; он привез ее во дворец, где все присутствующие были очарованы ее красотой. Король при виде ее встал со своего кресла и пошел ей навстречу, королева обласкала девушку; сестры жениха в один день подружились с нею и сделали ей подарки, и только брат Джон ничего не сказал ей, но угрюмо отошел в сторону и издали разглядывал невесту брата.

Все придворные, видевшие ее, в один голос превозносили ее красоту и говорили, что никто из мужчин не отказался бы стать ее супругом. Брат Джон безумно влюбился в нее, но он был женат, вследствие чего красавица являлась для него недостижимой мечтой. Он решил, что она никому не достанется, раз не может принадлежать ему.

Когда настал день свадьбы, Джон подвел коня молодой и незаметно для окружающих пронзил ей сердце кинжалом. Свадебный кортеж тронулся. Смертельно раненная, невеста продолжала сидеть в седле, но лицо ее постепенно покрывалось все большей бледностью. Наконец, жених и окружающие обратили на нее внимание и, подскакав, раскрыли ужасную новость. Невеста была мертва.

Как и у других народов, почти все свадебные легенды Англии носят отпечаток мрачности. Очевидно, здесь авторы, т. е. те неизвестные сочинители, которые первые пустили в обращение ту или другую легенду, увлекались контрастом. В самом деле, что можно придумать трагичнее веселого свадебного праздника, оканчивающегося смертью жениха или невесты. К разряду мрачных легенд следует отнести также и знаменитую легенду или балладу «Эдвард», известную русским в стихотворном переводе Жуковского[31]. Сжатость и мрачный колорит этой баллады не имеют себе соперников. Вот один из наиболее древних вариантов этой легенды.

— Что за кровь на твоем кафтане, Дэвис? — спрашивает мать. — Поди сюда и скажи мне по правде.

— О, это кровь моего коня, моя матушка; да, это кровь моего коня, говорю тебе по правде.

— Кровь коня не будет так красна, сын мой; кровь коня никогда не бывает такой красной. Скажи мне всю правду.

— Это кровь моей собаки, моя матушка; да, кровь моей собаки.

— Кровь собаки не бывает такой красной, сын мой, Дэвис! Подойди же и скажи мне всю правду.

— Это кровь моего брата Джона, говорю тебе правду.

Дальше разговор принимает несколько иной характер. Мать не укоряет его в том, что он совершил чудовищное преступление, — она даже не хочет знать подробностей убийства, но в то же время не сомневается и относительно того, что сын должен покончить с собой. Она прямо спрашивает его:

— Скажи же, сын мой Дэвис, какой смертью ты теперь умрешь?

— Я сяду, дорогая матушка, в разрушенный корабль и на нем отправлюсь в открытое море.

Затем идет обычное в народных легендах и песнях завещание. Жене он завещает печаль и страдания, сыну — вечное блуждание по свету. Матери Дэвис завешает костер из горящих углей, чтобы на нем она могла сжечь самое себя и свое жизнерадостное сердце[32].

Иногда матери пророчат своим сыновьям будущее. Ведовство, колдовство и вера в сверхъестественное были сильно развиты в те времена среди всех народов вообще, а у северных в особенности. Но тогда как у южных народов ведьмами и колдуньями нередко являлись молодые женщины, в Скандинавии и Англии тайными науками занимались преимущественно старухи и старики. Однажды Питер, молодой парень, обратился к своей матери с вопросом, какой смертью ему суждено умереть.

— Ты умрешь не на постели, — ответила она ему, — но ты не погибнешь и в битве, и мой совет — остерегайся воды.

Питер не верит этому. Он строит судно, великолепно его снаряжает, поднимает на нем свое знамя и сзывает товарищей.

— Сегодня мы будем пировать, — говорит он им, — а завтра пустимся в открытое море и станем искать счастья.

На другой день, забыв прочитать напутственную молитву, они двинулись в путь. Питер проплавал на судне один или два года. К концу этого срока судно попало случайно на самое глубокое место и здесь остановилось. Несмотря на все усилия мореходов, сдвинусь его не удавалось. Видимо, сама судьба была против них. Тогда стали бросать жребий, чтобы узнать, кто самый большой грешник, и тот должен пожертвовать собой и погибнуть в морской пучине. Питер в это время спал в своей каюте. Жребий пал, конечно, на него. Его будят и объявляют ему решение. Питер становится перед мачтой и, так как на корабле нет священника, кается перед экипажем.

— Я грабил церкви и монастыри, — говорит он, — и многих благородных девушек лишил их чести. Я скитался в лесах и там предавался разбою и убийству, а нескольких крестьян так даже прямо закопал живьем в землю. Если кому-либо из вас суждено вернуться на родину и если там вас станет спрашивать мать моя обо мне, то скажите ей, что я поступил на службу к королю и живу очень весело и богато. Если же тот, кто вернется назад на родину, повстречает там мою верную возлюбленную, то скажите ей, пусть она постарается полюбить другого, так как я погиб на дне морском.

Некоторое сходство с этой легендой имеет малороссийская дума. Содержание ее следующее.

Казацкая флотилия была совершенно рассеяна бурей на Черном море. Одна часть ее погибла, а другая плыла под начальством самого гетмана казацкого. Он вышел к гребцам и обратился к ним со следующею речью:

— Мы чем-нибудь прогневали море, и вот теперь оно на нас сердится. Кайтесь же в своих грехах Богу, Черному морю и мне, вашему гетману. И самый грешный человек должен умереть ради спасения казацкой флотилии.

Все казаки стояли молча, не зная и не решаясь, как начать каяться. Вдруг выступает вперед Алексей, молодой сын попа Пирятина, и говорит следующее:

— Позволь, атаман, мне быть выкупом за других. Завяжи мне платок вокруг глаз, камень вокруг шеи и брось в пучину морскую. И не погибнут тогда казацкие струги.

Все присутствующие в высшей степени удивлены, как Алексей мог совершить какой-либо смертный грех. Он всегда поучал их праведной жизни, читал им священные книги и служил для всех образцом нравственности.

Тогда Алексей рассказывает свои прегрешения. Он покинул родительский дом, не получив согласия ни отца, ни матери, не добившись от них благословения. Он уехал, не помирившись с братом, с которым у него была ссора. Перед отъездом он украл у своих соседей последний кусок хлеба. По дороге он не раз засматривался на высокие груди женщин. Мимо церквей ехал — не крестился. Поэтому теперь — он по крайней мере так думал — ему следовало смертью заплатить за свои грехи. Едва он окончил свою исповедь, как буря стала прекращаться, к большому удовольствию казаков, которым не хотелось терять своего товарища. Таким образом флот казацкий был спасен, и никто из людей не поплатился своей жизнью.

Чтобы покончить с семейными легендами, мы расскажем здесь еще одну — последнюю. Красавица Анна была похищена в самом юном возрасте рыцарем из-за моря, с которым прижила семь человек детей. После долгих лет совместной жизни рыцарь вдруг объявил ей, чтобы она готовилась встретить невесту, избранную им для себя. Он велел ей нарядиться в платье служанки, распустить волосы и, когда приедет невеста, прислуживать ей, ничем не выдавая своей близости с рыцарем. Анна встречает с подобающими почестями невесту и ее свиту, прислуживает гостям у стола, глотая слезы и поминутно прибегая к воде, чтобы не упасть в обморок. Она изображает из себя служанку или экономку, обращаясь к рыцарю не иначе, как называя его хозяином.

— Что это за дама, — задает вопрос невеста, — и что это за дети, которые следуют по пятам за нею?

Вопрос ее, однако, остается без ответа.

Затем, когда супружеская чета удаляется в свою комнату, Анна изливает свое горе в песне, аккомпанируя себе на арфе. Невеста прислушивается к песне и узнает по голосу ту самую женщину, которая весь день прислуживала ей. Она входит к ней, начинает расспрашивать ее и узнает в ней давно похищенную свою сестру. Невеста после этого отдает сестре все свое приданое, привезенное ею, и уезжает обратно домой девушкой, как приехала, не страшась ожидавших ее дома насмешек, что уехала она женой, а приехала обратно девушкой.

На эту легенду имеется немало вариаций; в одной, между прочим, рассказывается, что невеста узнает истину после того, как находит сильное сходство между собой и прислуживающей женщиной. Она заставляет жениха покаяться во всем и затем отдает ему шесть из семи кораблей, привезенных ею с приданым. По другой версии, жених сам отнимает корабли, а ее отсылает обратно, узнав, что тайна его обнаружена.

Теперь перейдем к легендам о королях и графах, о древних родах английской аристократии. У английского народа нет затаенной ненависти к аристократии, которая не давит, не угнетает его. Наоборот, король и наиболее древние аристократические отпрыски пользуются большой популярностью у простого люда. О родоначальниках древних фамилий до сих пор ходят разные легенды, точно так же — и о древних королях.

Из королей особенной любовью пользуется легендарный король Артур с его рыцарями Круглого стола. О нем имеется целый цикл легенд, из которых большая часть нами приведена в легенде о Мерлине. Затем большой популярностью пользуются царствования королей Альфреда I и Генриха V — последний достаточно известен благодаря драматическим хроникам Шекспира.

Вот поэтическая легенда о графе Бранде. Рибольд, сын короля, влюбляется в Гульдборгу и долго любит ее тайно. Он умоляет ее бежать с ним в счастливую страну, где нет смерти, где вечное счастье. Там, в этой стране, из птиц живут только кукушки, которые всегда пророчат счастье, там нет простых трав, растут только цветы. Там реки текут, наполненные до краев вином. Гульдборга готова бежать, но спрашивает, как ей уйти незаметно от стражи. Молодой рыцарь научает ее; она уходит. Он сажает ее на коня и скачет с ней к себе домой. На дороге им встречается какой-то человек, который останавливает их и спрашивает, кого везет рыцарь, так старательно прикрывая плащом. Рибольд отвечает, что это его младшая сестра, которую он везет из монастыря. Немного далее они замечают за собой погоню. Рибольд слезает с коня, передает повод своей юной подруге и просит ее не называть его по имени во все время битвы. Затем он обнажает меч, и начинается сражение. Рибольд убивает семерых братьев Гульдборги, убивает ее отца. Девушка не произносит ни звука. Наконец, когда она увидала, что Рибольд напал на младшего ее брата, она не выдерживает я восклицает:

— Пощади, Рибольд, его ради старухи-матери!

В тот же момент Рибольд получает смертельный удар. Он отирает свой меч и, обращаясь к девушке, говорит:

— Едем скорей ко мне домой.

Снова пускаются они в путь лесистой дорогой. Он, раненный насмерть, молчит.

— Отчего ты не услаждаешь мой слух речью? — говорит ему Гульдборга.

— Потому что меч твоего брата у меня в сердце.

Они приезжают в дом Рибольда. Юный рыцарь немедленно ложится на постель, приказывая послать за священником. Вскоре силы его оставляют, и он умирает. Перед смертью Рибольд советует Гульдборге выйти замуж за его брата, но она не соглашается, сознавая свою вину. Таким образом, смерть Рибольда служит причиной ее смерти и смерти матери Рибольда — обе женщины умирают от горя.

Есть очень распространенное у всех народов предание или поверье, что чары злых духов могут быть разбиты любовью и милосердием хотя бы даже простого человека. На этом поверье во Франции существует грациозное сказание о спящей красавице, на нем же основана масса фантастических рассказов, в которых любовь и бесконечная доброта делают чудеса, превращая уродов в красивых принцев, а отвратительных старух в красавиц.

Нечто подобное есть и у англичан, причем рассказывается случай про короля Генриха IV.

Раз король охотился за городом и удалился незаметно от своей свиты, попав в какое-то пустынное дикое место, где стояла лишь одна полуразвалившаяся хижина. Король смело толкнул прикрытую дверь и вошел в хижину. Навстречу ему поднялась какая-то старая-престарая старуха, оказавшаяся отвратительным уродом.

Король был голоден и предполагал здесь чем-нибудь подкрепиться, но старуха при виде его сама начала взывать:

— Поесть, поесть чего-нибудь, король Генрих!

— Что же я тебе дам? — ответил смутившийся король. — У меня у самого нет ничего.

— Чего-нибудь поесть, — продолжала старуха. — У тебя есть конь — убей его и накорми меня.

Король был человек добрый и милосердный. Как ни жаль ему было коня, но он не мог отказать этому чудовищу в пище; выйдя из хижины, король убил коня и отдал его старухе. Та съела все мясо лошади, оставив лишь крупные кости.

— Еще поесть чего-нибудь, — требовала она.

— Но что же я тебе дам? — возражал король.

— У тебя есть собака — зарежь ее.

Король зарезал собаку и отдал ее старухе. Та съела, оставив лишь несколько волосков. Но и этого оказалось мало: королю пришлось зарезать еще своего сокола. Затем чудовище попросило пить. Генрих достал свою походную фляжку и отдал ее. Старуха осушила ее до дна. В это время наступила ночь. Нужно было спать. Чудовище легло в постель и пригласило лечь вместе с собой короля. Как это ни было противно Генриху, но он покорился и лег бок о бок со старухой. Наутро, когда взошло солнце, король, раскрыв глаза, был немало удивлен: рядом с ним лежала удивительной красоты женщина. «Как это могло случиться?» — подумал король, сильно обрадовавшись, что исчезла отвратительная старуха.

— Ты, — сказала ему красавица, — разбил чары, тяготевшие надо мной. До сих пор ни один рыцарь, ни один кавалер не хотел сделать мне столько любезностей, сколько сделал ты вчера для меня. За это снято теперь проклятие, тяготевшее надо мной, и я буду вечно принадлежать тебе.

Одна из самых старинных легенд рассказывает про короля Джона.

«Король Джон, — говорит сказание, — был могущественный принц Англии. Он много делал несправедливостей, потому что был богат и бесстрашен. Раз рассердился он на Кентерберийского епископа. Тотчас же сто гонцов поскакали в Кентербери за епископом. Прискакав, они подали ему письмо короля Джона, в котором говорилось, чтобы епископ немедленно ехал в Лондон. Едва епископ появился перед своим королем, последний воскликнул:

— О, добро пожаловать, дорогой епископ, я рад видеть тебя. Ты, я слышал, покушаешься на мои богатства.

— В первый раз это слышу, — ответил епископ, — сокровищ у меня и своих достаточно.

— Ты должен будешь умереть, — ответил король, — и я прощу тебя лишь в том случае, если ты ответишь мне на три вопроса, которые я поставлю тебе. Если ты не сумеешь отгадать, то должен будешь распроститься с жизнью и все твое имущество перейдет ко мне. Первая задача следующая: скажи мне, сколько могу я стоить со всем моим блеском и великолепием, в золотой короне, драгоценном платье и окруженный моим блестящим двором? Но высчитай цифру с точностью до одного пенни. Вторая — ответь мне так же точно, во сколько времени могу я объехать весь мир, и третья — скажи мне, епископ, что я сейчас думаю? Двадцать дней я даю тебе на размышление, а по прошествии этого срока приезжай и отвечай мне.

Епископ пожелал королю счастливо оставаться, а сам отправился в окрестности Кембриджа и Оксфорда, в надежде там встретить какого-нибудь доктора, который бы ответил ему на вопросы, заданные королем; но ни одного мудреца не попадалось ему на дороге. Проблуждав несколько дней, он поехал обратно домой, унылый и печальный, думая в родном городе развеять свою тоску каким-нибудь способом. На пороге дома его встретил брат, который управлял всем домом.

— Здравствуй, — приветствовал он епископа. — Что вернулся ты такой хмурый и недовольный?

— Что объяснять тебе, — отвечал епископ, — все равно горю моему ты не поможешь.

— Брат, ты же знаешь, что иногда дураки поучают умных и мудрых людей. Расскажи мне свое горе, и если я не принесу тебе пользы, то во всяком случае не ухудшу его.

— Сейчас я был во дворе у моего короля Джона, — ответил епископ. — Он обвинил меня в покушении на его корону и на его богатства. Если я не разрешу теперь трех таинственных загадок, заданных мне им, то он отнимет все мое состояние, все мои земли и лишит меня жизни. Первая загадка заключается в том, что я должен ответить, сколько стоит король вместе с его золотой короной, с его блестящими придворными, вместе с его властью и могуществом, при этом я должен ответить с точностью до одного пенни. Затем вторая — я должен точно сказать ему, во сколько времени может он объехать весь земной мир, и третья — когда я буду стоять перед ним, я должен сказать, о чем он думает.

— Брат, ты ученый и умный человек, и я не понимаю, чего ты так задумываешься над этими вопросами? Позволь мне самому отправиться ко двору, дай только твое платье, и я все отвечу, как нужно королю.

Он взял самых лучших лошадей, взял провожатых и быстро отправился ко двору короля Джона. Придя во дворец, он прямо подошел к трону, и так как братья были чрезвычайно похожи друг на друга, то король не заметил разницы.

— Приветствую тебя, епископ, — воскликнул король при виде входящего. — Сумел ли ты разрешить задачи, заданные мной?

— Не будете ли вы так любезны, — ответил брат епископа, — повторить мне, какая была первая задача?

— Первая — ты должен мне ответить, сколько стою я вместе со всем моим богатством и со всеми придворными.

— Я не хочу оскорбить ваше величество, но думаю, что вы стоите двадцать девять пенсов. За тридцать пенсов был продан Христос проклятыми жидами, как это не раз я говорил вам. Вы же, я думаю, стоите немного дешевле, потому что хуже Христа, и я ценю вас в двадцать девять.

Король не мог удержаться от смеха и поклялся святым Андреем, что никогда не думал, чтобы он стоил так дешево.

— Теперь, — спросил король, — скажи мне, во сколько времени могу я объехать весь мир?

— Если вы встанете с восходом солнца и поедете вместе с ним, не отставая, не перегоняя, то смело могу вас уверить, что ровно через двадцать четыре часа вы приедете на старое место. Таким образом, весь мир вокруг вы можете объехать в двадцать четыре часа, без всякого сомнения.

— Отгадай же еще третью загадку — скажи мне, о чем я в настоящее время думаю?

— Это мне очень нетрудно сделать. Вы, наверное, думаете, что я епископ Кентерберийский?

— Почему бы и не так? Говоря откровенно, я так и думаю, — ответил король.

— Так вы, король, жестоко ошибаетесь, я младший брат его, епископ же остался дома.

— Как, — вскричал король, — привести сейчас ко мне епископа!

— Успокойся, государь, я пошел против воли епископа.

— За твои остроумные ответы я награждаю тебя пожизненным доходом в триста пятьдесят фунтов, — сказал король.

— Мне ничего не надо, — ответил брат епископа, — я хочу только, чтобы ты простил епископа и сохранил бы ему жизнь и его владения.

Король согласился исполнить просьбу и выдал письменное удостоверение епископу, которому прощались все его проступки. Получив бумагу, брат немедленно отправился домой, чтобы обрадовать осужденного. Радость последнего, конечно, была бесконечна. Он наградил брата и с тех пор всегда относился к нему с уважением как к своему спасителю».

Заключение

В один из ноябрьских вечеров 1793 года в клубе якобинцев происходило заседание. Робеспьер, желая заклеймить религию, назвал ее «аристократизмом» — словечко, наводившее тогда ужас на всякого, к кому его прилагали.

Слово это всегда, пожалуй, можно употреблять в истории в тех случаях, когда история расходится с легендой или противоречит ей, так как легенда всегда популярна, тогда как истина известна лишь небольшому кружку людей и потому аристократична.

Поэтому довольно опасно выставлять истину толпе напоказ, хотя бы с театральных подмостков; вследствие этого многие исторические драмы не пользуются успехом, несмотря на всю их талантливость, только потому, что выведенные в них исторические личности слишком верны истории и слишком мало соответствуют тем легендарным образам, которые сложились в воображении толпы.

Исторические «тексты», столь дорогие сердцам истинных историков, для большинства публики представляются чем-то таинственным и, пожалуй, даже варварским.

Обыкновенный читатель не желает от историка никаких текстов. Он требует только ясного рассказа, иногда волнующего, иногда развлекающего. Не нужно никаких критических рассуждений, споров, полемических замечаний! Не надо и ученых примечаний! Это только пестрит страницу, действует утомительно на глаза...

Особенно же читателям не нравится, когда со стороны историка делаются попытки разрушить созданные ими на основании легенд романические образы, главным образом женщин, вокруг которых группируется целый ореол легенд.

Это причиняет страдание людям, когда кто-нибудь объявляет им, что все эти идиллические анекдоты или мелодраматические рассказы не более как выдумка досужего воображения. Им кажется, что этим у истории отнимается всякая красота, что ее развенчивают.

Это, однако, ошибка: не только потому, что истина всегда должна быть истиной, но также и вследствие того, что жизнь и действительность часто превосходят самое пылкое воображение.

Что сделали легенды хотя бы из личности Марии Стюарт? Какую-то католическую овечку, чистую голубку, которая, так и кажется, улетит на небо. По протестантским же преданиям она является какой-то злой фурией, Мессалиной! А между тем в действительности Мария Стюарт была характер очень сложный, являясь высшим продуктом интересной эпохи, полушотландка, полуфранцуженка, настоящий отпрыск рода Валуа. Страстная, гордая, образованная, красноречивая, отважная и чувствовавшая к убийству гораздо больше отвращения, чем другие короли и королевы ее времени.

По словам О. Грилона, «она была одна из самых совершенных актрис, которые когда-либо появлялись на подмостках политики, превзойдя самое себя в последней сцене, когда она эшафот превратила в пьедестал». Но чтобы понять такой характер, нужно быть достаточно чутким, чего от толпы нельзя требовать. И вот вам секрет обаяния легенды: она не превосходит умственного уровня толпы, и для ее понимания не требуется особого развития. Она похожа на фельетонный роман, который не заставляет мысль работать, а только развлекает.

Однако вкусами толпы увлекаются не только простые писатели, но даже такие гениальные историки, как, например, Мишле, который нередко грешил тем, что оставался верен легенде. Так, например, он оставляет не разбирая факт, будто один из лучших ораторов-жирондистов Верньо был влюблен и даже находился в связи с артисткой-певицей Кандейль. А между тем теперь документально установлено, что Верньо не был любовником артистки; он не был даже ее другом: он никогда не знал ее и ни разу с ней не разговаривал. Но попробуйте разуверить людей, которые ищут любви в истории, как в драме и романе.

О, этот сентиментализм толпы! Он одна из главных причин могущества легенды...

Прибавьте еще к этому политические или религиозные страсти, или то и другое вместе! Часто события и люди имеют привилегию трогать и волновать даже спустя много веков после своей смерти; вследствие этого даже самые ученые, самые хладнокровные историки не могут оставаться беспристрастными. Попробуйте после этого разуверить простую публику, что традиционная точка ее зрения на тот или другой факт неправильна! Например, вокруг деятелей французской революции еще до сих пор идет самая ожесточенная битва. Какой, например, роялист согласится, что Дантон не принимал участия в сентябрьских казнях? А между тем его невинность доказана! С другой стороны, кто из республиканцев, за исключением, конечно, небольшой группы ученых, не осуждает со страстностью Марию-Антуанетту как женщину и королеву?

Поэтому, несмотря на кропотливые труды ученых, легенды продолжают процветать и интересовать публику даже больше самой беспристрастной истории. А кропотливые труды нередко даже и не доходят до публики.

Ланглуа в докладе об истории XIX века совершенно справедливо заметил:

«Писать точно, на основании источников, и ставить вопросы там, где факт кажется сомнительным, — это по общественному мнению не значит “писать историю”. Никто еще не достиг популярности, работая таким способом».

Затем легенда нередко соблазняет поэта, и это ей дает большой козырь против истории. Лукреция Борджиа Виктора Гюго, например, сильно расходится с той, которую рисует немецкий историк Грегоровиус и про которую он отзывается как про женщину «очень мягкую, покорную, которая в руках брата и отца делается мягкой и податливой как воск». И эта «грациозная рабыня» в историческом освещении гораздо интереснее того разнузданного чудовища, которое изображает Виктор Гюго. Но еще долго, вероятно, будут протестовать бесплодно историки.

Во Франции создана легенда о Марии Тюдор, которая, по замечанию Сен-Виктора, «меняла любовников, как платья». Гюго изобразил ее распущенной женщиной, между тем это была одно из самых целомудренных существ, но в то же время фанатичная, жестокая и психологически гораздо сложнее и интереснее, чем тип, выведенный поэтом.

Итак, истина гораздо красивее плодов фантазии. Одни только разве древние мифы, из которых черпали свое вдохновение Эсхил, Софокл и Еврипид, являются удивительными источниками искусства. Но эту бессмертную поэзию нельзя смешивать с ошибками и заблуждениями позднейшей истории, с намеренной ложью романистов и драматургов, с теми выдумками, нередко злостными, которые придумываются в угоду толпе.

* * *

В русском народе исторические легенды сосредоточены главным образом у раскольников, которые в силу своего положения стояли ближе к историческому ходу вещей.

Среди же православного населения исторические легенды отсутствуют. Наберется одна-две легенды о государях XVIII и начала XIX веков; с трудом можно еще отыскать легенды из эпохи нашествия Наполеона.

О более отдаленных правителях почти не сохранилось никаких сказаний, исключая, конечно, былинного цикла Владимира и несколько старинных песен эпохи Иоанна Грозного. Но это нечто отличное от легенд в строгом смысле слова.

А между тем, если где жалеть об отсутствии исторической легенды, так это именно у нас, потому что это доказывает если не полный индифферентизм народа к истории своей страны, то во всяком случае довольно упорное равнодушие.

Исходя из этого соображения, задаешь себе вопрос: сколько же времени пройдет, прежде чем народ заинтересуется отечественной и всеобщей историей?

В этом отношении распространенность и число исторических легенд являются довольно верным показателем тупости и умственного неразвития, точно так же как упорствование в отдавании предпочтения легенде перед историей полуобразованной толпы является показателем ее недоразвития.

Но даже пристрастное отношение к легенде знаменует собой тем не менее интерес и к истории. Наоборот, полное отсутствие исторических легенд означает равнодушие к истории.

Нам далеко поэтому до европейских народов, у которых в таком ходу историческая легенда. Существование же исторических легенд у раскольников, о чем мы упомянули, объясняется тем особенным положением, которое они занимают в России.

К тому же в большинстве случаев легенды их относятся к периоду происхождения раскола, а затем к эпохе царствования Петра Великого, преобразования которого еще больше заставили отойти от общества раскольников. В легендах о Петре Великом, тем не менее, не чувствуется ненависти к великому преобразователю, что вполне можно было бы ожидать ввиду полной противоположности воззрений этого государя с воззрениями раскольников. В большинстве случаев в легендах рассказывается об обращении Петра к «древнему благочестию» при помощи разных сверхъестественных обстоятельств. Обстановка, фон, на котором разыгрывается это обращение, в большинстве случаев заимствованы из Св. Писания, иногда же совпадают с легендами других европейских народов, бог весть каким путем занесенных в среду раскольников.

Последнее обстоятельство особенно странно. В самом деле, каким способом, при каких обстоятельствах подробности и отдельные штрихи легенд двух совершенно чуждых народов, удаленных друг от друга не только совершенно противоположными воззрениями, но даже и в географическом смысле, поразительно сходны?

Чему приписать это сходство? Тому ли, что легенды путешествуют из страны в страну, варьируясь лишь в самой незначительной степени, или тому, что воображение примитивных отдельных народов не слишком разнится друг от друга и при аналогичных случаях продукты этого воображения совершенно совпадают? А может быть, легенды на аналогичные случаи изготовляются по известным законам, по трафарету?

Факт, однако, остается фактом. И совпадение легенд по их общему содержанию, а иногда даже и по подробностям, встречается у самых противоположных народов. Мало того, отношение к некоторым чаще всего встречающимся героям легенды замечается одно и то же.

Взять хотя бы роль черта во всех легендах европейских народов. У русского народа немало таких легенд повседневной жизни, в которых роль черта довольно видная. Об отношении французов, немцев и итальянцев к черту мы уже говорили. Там сначала черт рисовался воображению в виде падшего ангела, вечно боровшегося с Богом; затем, когда мистерии стали разыгрываться ремесленными цехами, черт, потеряв весь свой престиж, превратился в вульгарную, недалекую личность, которую обманывал и проводил каждый крестьянин.

Ту же самую роль играет черт и в наших легендах. Это комический элемент русских сказаний. Самое имя, данное народом черту, комичное. Его называют запросто Потанькой. Что должно означать это пренебрежительное название, неизвестно.

Потанько всегда суется, вечно занят, но вследствие, вероятно, именно этих качеств бывает непростительно рассеян, несообразителен, и поэтому каждый обстоятельный мужик, каждый солдат сумеет обмануть его и извлечь из него выгоду. Даже наш русский Фауст, «Петрушка Уксусов», и тот во всю дует черта, когда черт хочет взять его в ад.

Мы сказали выше, что в Европе черта опростили ремесленники, но почему у нас дух отрицанья, дух тьмы, враг рода человеческого потерял свой престиж, превратившись в жалкого Потаньку, — трудно сказать. Быть может, взгляд этот занесен к нам из Западной Европы; быть может, он явился как плод народного юмора — во всяком случае здесь можно наблюдать одно из тех совпадений, которые наводят на размышления.

Затем, если говорить дальше о русских легендах, в них ценны бытовые черты.

Из немногих же исторических легенд великорусского народа вытекает та же истина, о которой мы говорили выше, а именно: что воображение еще раз доказало свою несостоятельность перед реальной жизнью. Те фантастические события, которые приписываются легендами по отношению к тому или другому государю, не в состоянии превзойти действительную историю, которой, к сожалению, народ совершенно не знает.

Поэтому, говоря о русском народе, нельзя даже жаловаться на то, что он придерживается, как западноевропейские народы, излюбленных традиционных точек зрения на те или другие события, на тех или других личностей, — у него их нет и не может быть вследствие полного незнакомства с отечественной историей...

В заключение скажем: как бы ни были красивы и поэтичны некоторые исторические легенды, они все же только суррогат истины, и поэтому каждому историку нужно бороться с ними, уничтожать и развенчивать их, так как легенды выставляют факты в ложном или искаженном свете.

Конечно, поединок истинной истории с легендой неравен, и в большинстве случаев победительницей выходит последняя, тем не менее в последнее время серьезные труды мало-помалу находят себе доступ в массу. Будем терпеливы. «Что медленно, — говорит пословица, — то хорошо».

Легенда — это колосс на глиняных ногах. Мало-помалу благородный сок, вытекающий из научных книг, подмоет эту глину, и колосс рухнет.

Примечания

1

Первое послание к Коринфянам, глава III, стих 19.

2

Chanson de geste (букв. «песнь о деяниях»), или жеста — жанр французской средневековой литературы эпического содержания. Самая известная жеста — «Песнь о Роланде». Слово «жеста» (от лат. gesta — «деяния») означало в старофранцузском языке «рассказ о подвигах» и относилось прежде всего к героическим традициям, связанным либо с отдельным персонажем, либо с его родом, либо даже с целым коллективом. — Прим. изд.

3

Старую добрую Англию (англ.). — Прим. изд.

4

Грессе — «Der ewige Jude»; Гельбиг — «Die Sage vom ewigen Juden»; Convay — «The wandering Jew»; G. Paris — «Les légendes des moyen Age»; Uhlaud — «Sagengeschichte der Germanischen und Romanichen Völker»; Grohmann — «Sagenbuch».

5

Евангелие от Иоанна, глава 21, ст. 22.

6

Лионардо д’Ареццо — человек действительно ученый, и ссылка на него имеет большое значение.

7

В Средние века существовало поверье, что Енох и Илья, взятые живыми на небо, обретаются в земном раю и выйдут оттуда в день Страшного Суда.

8

В пару (фр.). — Прим. изд.

9

Народные книжки о Фаусте: «Historia von dr. Johann Fausten», издание Шерера; Düntzer — «Die Sage von dr. Faust»; Stieglitz — «Die Sage von dr. Faust»; H. Heine — «Der dr. Faust»; Klinger — «Die Sage von dr. Faust»; Куно-Фишер — «Возникновение и состав трагедии Фауст»; Falligan — «Histoire de la légende de Faust»; Husse — «Die Faustsage und der historische Faust».

10

По другим источникам, в 1545 году.

11

Увы, две души живут у меня в груди, и одна от другой хочет отделиться; одна цепляется всеми органами за грубые любовные наслаждения; другая — порывисто стремится улететь от праха к источникам высоких начал.

12

Engel — «Die Don-Juansage»; А. Наует — «Le Donjuanisme»; Picastolle — «Don Juan Tenorio»; Scheible — «Kloster», t. Ill; Friedmann — «Don Juan’s letztes Abenteuer»; Hürte — Wahrhattige Historie vom Don-Juan»; Тикнор — «История испанской литературы»; Веселовский — «Легенда о Дон Жуане». Поэтическая обработка.

13

Обер-келлермейстер — смотритель винных запасов при дворе. — Прим. изд.

14

J. Vogl — «Twardowsky, der Polnische Faust»; Крашовский — «Пан Твардовский»; Dr. Wurzbach — «Die Polnische Sage». Народные рассказы.

15

Забавлялся этим зеркалом Твардовский к выявлению магического искусства, но и на служение Божие было оно повернуто (лат.). — Прим. изд.

16

Кунтуш — одежда с прорезными рукавами, которую носили поверх жупана, подпоясывая поясом из дорогой ткани. — Прим. изд.

17

«Tales of Old Japan» by A. B. Mitford.

18

Гастон Пари — «Les legendes du Moyen Age»; K. Schmidt — «Tanuhäuser».

19

В швейцарской народной песне Венера обещает младшую из своих дочерей. Ответ Тангейзера не совсем ясен; ни в одной из версий нельзя понять, кого он имеет в виду — Деву Марию или же у него была на земле невеста.

20

«Господин Ганс Ванбранбург вошел» (лат.). — Прим. изд.

21

Uhland — «Sagen der Romanischen und Germanischen»; Völker, Richomme F. — «Les origines de Falaise sous le regne de Robert. Le mistére de Robert le Diable» изд. Фурнье.

22

Fr. Schlegel — «Sammlung romantischen Dichtungen des Mittelalters»; Quinet — «Merlin l’enchanteur»; San-Marthe — «Sage von Merlin»; Веселовский, А. — «Западные легенды о Мерлине и Марольфе».

23

«Roncevoux» — par G. Paris; «Deutsche Lagen», «Romantische und germa nische Sagen» — von Uhland.

24

Згаркатъ (сгаркатъ) — созвать, скликать в одно место. — Прим. изд.

25

Музур — матрос, корабельник на судне Каспия. — Прим. изд.

26

Сукрой — кусок, ломоть хлеба во всю ковригу. — Прим. изд.

27

Притка — несчастье, болезнь от сглаза. — Прим. изд.

28

Щепетно — нарядно, модно. — Прим. изд.

29

Кладная, кладное судно (от кладь) — речное грузовое судно, поднимало груз в 3000—7000 пудов. — Прим. изд.

30

Никса (нем. Nixen) — водяная нимфа. — Прим. изд.

31

Баллада «Эдвард» существует в переводах П. Вейнберга и А. К. Толстого. Жуковский ее не переводил. — Прим. изд.

32

В переводе А. К. Толстого:

«А матери что ты оставишь своей,

Эдвард, Эдвард?

А матери что ты оставишь своей,

Тебя что у груди качала?»

— «Проклятье тебе до скончания дней,

Мать моя, мать!

Проклятье тебе до скончания дней,

Тебе, что мне грех нашептала!»

Content

А. В. Швыров
Легенды европейских народов

Введение

ВЕЧНЫЙ ЖИД

ФАУСТ

ДОН ЖУАН

ПАН ТВАРДОВСКИЙ

ТАНГЕЙЗЕР

РОБЕРТ-ДЬЯВОЛ

МЕРЛИН

РОЛАНД

ЛЕГЕНДА О ГРААЛЕ

ИМПЕРАТОР ФРИДРИХ

ТРИСТАН И ИЗОЛЬДА

ЗИГФРИД

МОРЯК-СКИТАЛЕЦ

БЕЛАЯ ЖЕНЩИНА

РОБИН ГУД

ЛЕГЕНДЫ О СТЕНЬКЕ РАЗИНЕ

ГЕРМАНСКИЕ ЛЕГЕНДЫ

АНГЛИЙСКИЕ ЛЕГЕНДЫ

Заключение

Примечания