Скаррон

Трагикомические новеллы

Поль Скаррон

(1610—1660 гг.)

Поль Скаррон известен преимущественно как автор «Комического романа». Уже самый этот заголовок имел во французской литературе первой половины XVII века вполне программное значение. Определение комического само в себе несло понятие реализма.

Житейские злоключения бедных бродячих актеров, разыгрывавших величественные римские трагикомедии и чувствительные пасторали в совсем не идиллических декорациях проезжих дорог, трактиров и игорных домов, среди тумаков и потасовок, — такова была атмосфера «Комического романа» в пору, когда мода устанавливалась на Помпеев, Цезарей и рыцарей сирийских. Комическое служило напоминанием о несовместимости героических вымыслов и негероической действительности, жившей по вполне буржуазным законам.

Еще эпоха Возрождения отвела для комических сюжетов сферу реальной практики и голого интереса. Культура гуманизма вела к идеям героической жизни, комика — к реальным нравам. Так создалось не только первоначальное разделение жанров в новой европейской литературе, но и их взаимный спор между собой.

В XVI столетии, однако, здравый смысл Санчо Пансы и идеальное сознание Дон Кихота при всех своих несогласиях еще могли жить в мире и дружбе. То был союз культуры и народа.

Иным стало соотношение реалистической комики и героических жанров в XVII веке, особенно во Франции, в условиях становления абсолютизма и его сословно-иерархического порядка.

Сколько бы ни называли французские историки литературы «век Людовика XIV» блестящим веком — он возник в результате ограничения культурного наследия Ренессанса, разложения его гуманистического содержания, обеднения его смелого чувственного языка. Сервильный дух сословных отношений требовал «очищения разума» от всех вольностей предшествующей эпохи.

Уже в начале века в аристократических салонах зародился жеманный литературный стиль, стремившийся отгородиться от всего естественного, чувственного и материального строем условного формализма. Во имя галантности все реальное пряталось здесь за изысканной метафорой.

Из знаменитого отеля маркизы Рамбулье, где этот стиль оформился, вышла значительная группа поэтов и писателей — сторонников очищения (Бальзак, Вожла), представителей «прециозной» поэзии (Вуатюр, Ракан), создателей галантно-героического романа (Гомбо, m-lle Скюдери и др.). Как бы ни отличались между собой эти писатели, их связывал общий дух условностей, отказ от гуманистической культуры, от реализма и народного языка прошлого века. «Большой словарь жеманниц» (1661 г.), вышедший уже после падения всей этой литературы феодальной фронды, указывал, что аристократические жеманницы — а именно они были признанными законодательницами «прециозного» стиля — должны «говорить иначе, чем народ, дабы их мысли были понятны только тем, чье просвещение возвышается над всем обыденным». Вот этот-то стиль, осмеянный Мольером, и попытался выступить заместителем литературных традиций Возрождения, его героических жанров. Феодальная реакция по-своему «метафоризовала» античность: теперь она могла предстать только в ароматах галантности и рыцарства. Сам Катон Старший, трезвый римский моралист, готов был превратиться в трактовке отеля Рамбулье в некое подобие жеманного маркиза, а Брут — в галантного любовника.

Почин в таком переодевании античности принадлежал Оноре д’Юрфе, автору «Двенадцати книг Астреи», где во многих историях под видом пастухов, а также других особ выведены различные примеры «пристойной любви» (1607—1619 гг.).

На идиллических берегах Линьона в условном пятом веке, в атмосфере сентиментального эротизма прогуливались в романе жеманные пастухи и пастушки в бантах, ведя софистические любовные разговоры на утонченнейшем светском жаргоне. В основе романа лежала традиция пасторального барокко, шедшая из Италии и Испании.

Галантные отношения в духе рыцарского служения «даме» должны были, по мысли д’Юрфе, заменить школу эллинского героизма, ибо — писал автор в предисловии к своему роману — «не будь Гомера, Гесиода, Пиндара и других великих людей Греции, гора Парнас и источник Иппокрены не почитались бы теперь так, как наша гора Изур и волна Линьона».

Но вся героика романа сводилась лишь к условному платонизму пастушка Селадона, претерпевавшего во имя возрождения рыцарского культа всякие любовные несправедливости со стороны своей пастушки-дамы.

Концепция «Астреи» сказалась на всем дальнейшем развитии галантного романа 30—40-х годов XVII века (Гомбервиль, Кальпренед, m-lle Скюдери). Это было время сильнейшего развития феодальной реакции, выступавшей с оружием в руках против централизующей политики абсолютизма.

Пасторальный элемент в литературе уступил место влияниям рыцарского амадис-романа и позднегреческого романа приключений.

Амадисы на античный лад и под античными именами, совершавшие во имя рыцарского идеала нескончаемые подвиги на морях и на суше, нередко при участии волшебников и колдунов, и притом не терявшие манерной жеманности Селадона, были постоянными персонажами этой литературы второго поколения фронды.

По словам просвещенной современницы г-жи Севинье, многочисленные и многотомные произведения такого рода должны были поражать читателей «красотой чувств, силой страстей, величием событий, чудесным успехом страшных мечей».

Возродилась вся та рыцарская романистика, которая еще сто лет назад была осмеяна в образе Дон Кихота. Но знаменитый идальго из Ламанчо совершал свои великодушные подвиги во имя высокой гуманистической идеи, тогда как переряженные в одежды античной экзотики Амадисы XVII века были всего лишь служителями выродившейся феодальной морали.

Достаточно сказать, что еще современники легко узнавали в романах m-lle Скюдери сплошной маскарад аристократической фронды: по этим романам можно было — как это и делал Виктор Кузэн в XIX столетии — писать биографии знатных дам литературных салонов и героев феодальных мятежей против монархии Людовика XIII. «Великим Киром» в одноименном романе Скюдери был не кто другой, как принц Кондэ, главарь фронды, то продававшийся монархии за наличное золото, то опять восстававший против нее и помирившийся, наконец, на кардинальской шапке.

Все в галантно-героическом романе было педантичным — и «величие событий», и «красота чувств», и платонизм героев, и добродетель героинь. Тем решительнее подобная романтика напрашивалась на санчопансовскую критику. Она, эта критика, возникла в результате естественной оппозиции буржуазного реализма против всяческих форм героических условностей, применявшихся стилем феодальной реакции.

Еще пасторальный роман д’Юрфе и его многочисленные подражания вызвали пародию Шарля Сореля, одного из создателей французского реалистического романа, автора «Комической истории Франсиона».

В 1628 г. Сорель опубликовал произведение под многоговорящим заглавием — «Сумасбродный пастух, где среди любовных фантазий можно видеть нелепость романов и поэзии». Пародия воспроизводила некую параллель к теме Дон Кихота: героем выступал сын парижского мануфактуриста, готовившийся стать советником парламента, но начитавшийся пасторалей и вообразивший себя «совершенным пастухом» на любовной службе у своей Хариты — Катерины.

Из вымыслов и метафор модных романов Луи-Лизис создает себе, подобно Дон Кихоту, иллюзорную жизнь, которая в столкновениях с реальной действительностью приводит к постоянным трагикомическим положениям. Крестьянские дома кажутся Лизису заколдованными замками, купцов он принимает за корсаров, крестьян — за сатиров, деревенских девушек — за нимф. Все это не раз стоит ему палочных ударов. Он лезет на балкон к своей Харите — его обливают из ушата нечистотами. Он похищает рукоятку от метлы с надетым на нее чепчиком, желая похитить Хариту. Лезет в реку, намереваясь отдать визит морским богам, воображает себя превращенным в дерево и т. д. и т. д.

Основной прием пародии заключался в комической реализации метафор, в разоблачении самого принципа условно-метафорического повествования. Портрет Хариты — сплошная изнанка метафор, доведенных до абсурда: щеки — аппликации из роз, кожа — как снег белая, две коралловые ветви вместо губ, два солнца — вместо глаз.

Лизис хочет зажечь свечу от глаз Хариты — столько он видит в них пламени. Он убеждает себя, что пламя очей Хариты прожигает ему шляпу, и т. д.

Но во имя чего совершалось все это нападение на «поэзию» и «романы»? Наиболее легким ответом была бы ссылка на стремление буржуазного реализма утверждать законы своей общественной практики, являвшейся живым отрицанием платонизма галантно-героических романов. Однако такую ограниченную программность невозможно приписать ни Шарлю Сорелю, ни вслед за ним Полю Скаррону. Противопоставляя критерий реальности всяческим поэтическим условностям, оба писателя далеки были от морального и эстетического оправдания общества, в котором «честь и талант — только иллюзорные величины, где самые значительные должности берутся приступом с мешком экю в каждой руке, где отправление правосудия и администрации доступно только тому, кто больше дает, где финансисты являются господами и королями» (Ch. Normand, «La bourgeoisie francaise au XVII siecle», 1909. C. 13).

Сорель и Скаррон прекрасно знали это общество, но, расчищая путь буржуазному роману нравов («Комическая история Франсиона» Сореля, «Комический роман» Скаррона), оба писателя изображали эти нравы во всей их безыдеальности и негероичности. На долю практики ограниченного корыстного расчета у Сореля и Скаррона всегда наготове были меткая шутка, грубоватое словцо, изобличающее комическое положение, — все это вдосталь доставлялось им новеллистическими сюжетами Возрождения, итальянского и испанского.

Свергая сословно-идеализирующую «поэзию» и «романы» жеманного стиля и одновременно не признавая ничего возвышенного в буржуазной действительности, оба писателя порядком поплатились своими репутациями в буржуазной истории литературы. Они сами прослыли безыдеальными писателями, признающими в человеке только его животную природу и готовыми на смех поднять всякое проявление высоких чувств и героического долга. Такой представлялась в этой критике и вся «Комическая история Франсиона», где многочисленные приключения безродного кавалера этого имени следовали друг за другом, казалось, только для того, чтобы показать неутомимость его вожделений и их торжество над всякой моральной догматикой и где роль морализующей мудрости предоставлена своднице, состарившейся потаскушке, сумевшей в своей вставной новелле наглядно раскрыть истину воспитания буржуазных нравов. Автобиографический рассказ сводницы свидетельствовал о том, что все в этом мире продается, и в том числе честь, любовь, верность, добродетель и девственность.

И все же, хотя приключения Франсиона происходили в той же среде вульгарных отношений, где протекает и жизнь сводницы, облик героя не запятнан ни корыстью, ни ограниченностью, ни тщеславием. Неутомимый кавалер неуязвим для этих пороков, так как в нем воплощена идея прекрасной природы и доброй чувственности — идея, сохранившаяся от эстетики Возрождения.

Правда, Франсиона обучали приспособлению к жизни герои испанского плутовского романа, великие реалисты практики, но это не помешало ему сохранить в себе высокую ясность духа, то гуманистическое отношение к миру, которое в условиях Возрождения украшалось античным красноречием в прозе, античными мифами в поэзии.

Но классические формы гуманизма, служившие идеальным выражением культуры личности, распались еще в конце XVI века под воздействием развившегося познания буржуазного общества. Сам «натурализм» Возрождения, т. е. культ свободно развитой и разумной природы, стал теперь достоянием реалистического мировоззрения, средством критики общественных нравов. В то же время опустела, формализовалась и подверглась феодальному перерождению высокая поэтическая традиция прошлого века, опиравшаяся на античное наследие. Гуманизм не только покинул эту традицию, но и обрушивался теперь на все ее возвышенные условности, лживые иллюзии, ирреальные фантазии. Гуманистическая культура пришла к защите действительности против всяческих форм условно-идеализующего стиля, так как теперь за ним стояла догматика, глубоко враждебная идеям природы и личности в их естественном универсальном содержании. Феодальная реакция и абсолютистская политика, несмотря на свою взаимную борьбу, производили в салонах, а затем в королевской Академии во многом общую работу по созданию «правил» обуздания, очищения и регламентации культурного духа Ренессанса. Но идеи великой эпохи продолжали жить. Они сохраняли в качестве своего оружия «натурализм» Раблэ и меткую народную шутку. Этим оружием реалистическая литературная школа XVII века разила и жеманных пастушков пасторалей, и галантных рыцарей m-lle Скюдери, и античные маски нарождавшегося классицизма. Она свергала всякую условную маскировку действительности, чтобы в ней самой выполнять задачу гуманистического воспитания чувств. В этом и заключалось историческое значение начатой Шарлем Сорелем войны против «романов» и «поэзии».

Сохраняя светлую человечность своего Франсиона нетронутой в стихии вульгарных нравов, Сорель другой рукой наносил удары всей античной литературной традиции — основной поставщице всяческих идеализующих форм, всяческих лжегероических масок.

В тринадцатой книге «Комической истории Франсиона», в дискуссии о ценности литературы, античные писатели осуждались за искажение исторической истины, и все современные писатели античной школы вплоть до маркиза д’Юрфе повергались в прах за то, что «если отнять у них правила и поговорить с ними о каких-либо предметах обыденной жизни, то оказываются они столь беспомощными, как будто их перенесли в чужую страну».

Эта двойная задача реалистической литературы XVII века — свержение форм сословной идеализации, пытавшейся опираться на античность, и выдвижение принципа реальности, чтобы в ней самой, среди всей подлости буржуазной практики, защищать идеи гуманистической культуры, — эта двойная задача перешла и к Полю Скаррону, ближайшему продолжателю дела Шарля Сореля.

Сама жизнь, казалось, подготовила Скаррона к выполнению этой литературной программы.

Сын буржуа, купившего себе при Генрихе IV доходную службу по финансовому ведомству и сосланного Ришелье за оппозицию абсолютизму, Скаррон рано познал цену условностям в обществе, построенном на сословных привилегиях. После смерти отца никто в семье не хотел дать будущему писателю денег для покупки должности — Скаррону пришлось надеть белый воротник аббата, хотя, по его собственным словам, у него были «несогласия с небом». Впрочем, церковное звание не помешало Полю Скаррону вести жизнь эпикурейца и вольнодумца в оппозиционных салонах своего века.

В это время, в 30-х годах XVII столетия, у знаменитых и вполне просвещенных куртизанок Нинон де Ланкло и Марион де Лорм собиралась всякая неверующая публика, не желавшая признавать величие режима всесильного Ришелье. Рядом с аристократами-фрондерами, вроде Сент-Эвремона, здесь можно было встретить отверженную литературную богему, заклейменную впоследствии Буало и причисленную романтиком Теофилем Готье к сонму гротескных писателей (Сент-Аман, Шапель и др.). В целом это было общество, готовое противопоставить себя и «двору», и «городу», т. е. и новому дворянству монархии и городской буржуазии. Такая позиция обеспечивала по меньшей мере непризнание условностей. Характеры здесь подвергались реалистической критике, невзирая на ранги и звания, вопросы морали, политики и религии переносились на почву реальных интересов, в стихии общественной жизни разоблачался всеобщий эгоизм. Мнения далеко не всегда сходились, но общим было недоверие к героическим позам абсолютизма, в которых тот так нуждался, стремясь подчинить все сословия началу государственного долга, абстрактному величию монархии.

В кружках, где вращался Скаррон, римским позам абсолютизма все готовы были противопоставить природу и естественность, хотя идеи природы трактовались весьма различно: аристократа Сент-Эвремона они вели к воспоминаниям о правах феодального замка, вольнодумцев вроде Скаррона — к трезвому ироническому смеху и над иллюзиями старого сословного общества, и над пороками нового буржуазного мира.

В том же направлении шло литературное воспитание Скаррона. Его любимцами были Биллон, Клеман Маро, Раблэ — из французов, Сервантес и Фернандо Рохас — из испанцев, насмешники по отношению ко всякой идеальной романтике, реалисты по отношению к действительности, умевшие смехом утверждать свою веру в мудрость природы и ее конечное торжество над всеми уродливыми условиями общественной жизни. Всеми этими качествами обладал и Скаррон.

С классической романтикой он впервые столкнулся при своей поездке в Рим в штате епископа Гренобльского. Руины древней столицы, чьи героические тени призывались теперь для прославления французской монархии, вызвали у насмешливого паломника лишь краткую сентенцию: «если дерзкие годы вас уничтожили, дворцы, то стоит ли горевать, что моя черная куртка, служившая мне два года, продрана на локте!..»

Но не только куртка Скаррона требовала заплат. Жизнь писателя шла в постоянных тяжбах и процессах — сначала за обещанный ему каноникат, потом за отцовское наследство. Войдя в литературу, Скаррон обивает пороги дворцовых казначеев и пишет бесчисленные ходатайства и посвящения в поисках пенсии, испытывая на собственных плечах кризис вельможного меценатства и превращение литературы в товар. На все неудачи у автора «Комического романа» один отзыв: неискоренимый оптимистический смех. Скаррон смеется над своими тяжбами, над модой льстивых посвящений, над влиянием золота на муз и даже над своей странной болезнью, которая к сороковым годам века скрутила писателю позвоночник, по его собственному сравнению, наподобие буквы Z.

В маленьком сборнике своих стихов (1648 г.) смелый реалист и насмешник позволил изобразить себя на гравюре в натуральном виде: Скаррон сидит в гротескной позе, повернувшись спиной к зрителю, со шляпой, надвинутой на уши, окруженный созерцающими его женщинами, вдали сатиры играют на флейте. К изображению был присоединен и авторский комментарий, объяснявший, что сочинитель стихов избрал такую позу «не потому, чтобы повернуться задом к компании, но только по той причине, что выпуклость моей спины более пригодна для надписи, чем вогнутость живота, который сплошь скрыт под моей склоненной головой».

Следует упомянуть, что как раз в то время в аристократических салонах возникала мода на изысканные автохарактеристики, подчеркивавшие благородство породы и происхождения. Скаррон смеялся не только над своим изуродованным позвоночником.

Уже застигнутый болезнью, писатель создал все свои комические шедевры.

Из них первым крупным опытом была ироикомическая поэма «Тифон» (1643 г.), посвященная Мазарини. Адрес посвящения оказался выбранным тоже по ироикомическому признаку: поэма повергала в прах ту идеализованную внешность, в одежды которой начинали рядиться и политика и литература абсолютизма.

Взяв легенду о свержении титанов классическими богами античности, Скаррон вывернул ее наизнанку, — получилось комическое изгнание богов титанами, сынами земли. Впрочем, боги «Тифона» были богами только формально. А на деле Юпитер в поэме — всего только трус и лакомка, Сатурн — старик, впавший в детство, Нептун — дурак с претензиями, Вакх — обжора и пьяница. И повсюду на Олимпе зрелище мелких человеческих страстишек, быт буржуазного парижского квартала первой половины XVII века.

Титаны тоже гротескны, но не унижены. Они смешны лишь своей наивной «гигантоманией»: они вырывают с корнем горы, делают себе палки из елей, играют в кости-скалы, едят по сто быков, и при всем том это вполне мирные, добродушные великаны — под старую народную книгу, под Раблэ.

Как бы отвечая на страсть дворянских романов к героическим преувеличениям, Скаррон преувеличил потребности «живота» народа (полный заголовок поэмы — «Тифон, или Гигантомания»).

Великаны скарроновской поэмы — rustres, деревенщина. И такие-то титаны в войне, начатой богами из-за разбитого буфета в трапезной Юпитера, вынуждают небожителей к позорному бегству с насиженного Олимпа! Правда, в конце концов при помощи Геракла боги водворяются на место, и таким образом восстанавливаются права легенды, ибо — заканчивает поэма — «всякий порок находит свое наказание, а мятеж не избегает кары». Но это был всего лишь юмористический жест «под занавес», тогда как действительная мораль поэмы оставалась в том, что боги-то липовые, и все они с брюшком. С другой стороны, несмотря на кару мятежа, комически переродившиеся боги все же свергались простой титанической деревенщиной.

Скаррон отнюдь не принимал в своей поэме революционной позы. Он только смеялся, но смех его сеял зерна трезвой критики в народных массах. Да и сам язык поэмы, особенно там, где свергалось всякое ложное величие, был близок к народному — язык Санчо Пансы во всей его мудрой наивности, с его пословицами и юмором.

Урок «Тифона» Скаррон повторил в поэме «Переодетый Вергилий», где шаг за шагом пародировалась «Энеида» — один из основных образцов, влиявших на формирование высокого стиля m-lle Скюдери и Кальпренеда. Последовательно применяя прием анахронизма, внося отношения своего века, всю его реальную подноготную в сюжет классической поэмы, Скаррон с великим комическим воодушевлением показал историческую универсальность буржуазной практики, ее дух в самой античности. Такова была «сравнительная философия» насмешника, приведшая его к пародийному переодеванию Вергилия: в поэме Скаррона добрые троянские буржуа имеют по 15 тысяч ливров ренты, в Карфагене изготовляются гренобльские перчатки и существуют изъятые из налоговой системы привилегированные коллежи, королевы устраивают «хорошие партии» своим дочерям, и даже Харон умудряется сдирать двойную плату со своих мертвецов.

«Тифон» и «Переодетый Вергилий» вполне оформили тот пародийный стиль, с которым неразрывно связана вся писательская репутация Скаррона, — стиль бурлеска, состоявший в комическом перетолковании условно-возвышенных сюжетов. Буало, законодатель классицизма, заклеймил этот стиль за его склонность заставлять Парнас говорить «языком рынков» и за привычку «превращать Аполлона в Табарена», т. е. перекладывать наследие античной лиры на фарсовый лад («L’art poetique», I, 81—90).

В буржуазной критике, начиная со второй половины XIX века, превращение Аполлона в Табарена стало символом широчайшего обвинительного акта против бурлеска. Под сомнение была поставлена всякая идейность всего реализма Скаррона.

По словам такого серьезного исследователя, как П. Морилло, создатель бурлеска только того и хотел, как бы получше «обезображивать самые возвышенные чувства, пачкать самые прекрасные идеи, убивать идеал, чтобы извлечь из него некую подозрительную шутку» (Р. Morillot, «Scarron et le genre burlesque». C. 140). Еще более резко о том же говорит Брюнетьер, по мненью которого бурлескный стиль Скаррона был «цветением эгоизма», взятого со стороны «веселой удовлетворенности своей вульгарностью», а сам Скаррон — всего лишь «плоский прозаик, заставляющий смеяться только благодаря излишеству пошлости» (F. Brunetiere, «Histoire de la litterature francaise classique», 1926. C. 249).

Увы, подобная расправа над бурлеском свидетельствует лишь об ограниченности самой буржуазной критики.

Бурлескный реализм мстил за распад и формализацию идеала античной человечности, взлелеянного культурой Возрождения, но и сам бурлеск возник в атмосфере этой культуры в качестве ее духовного союзника, каким был Санчо Панса по отношению к Дон Кихоту.

Юмор в литературе Ренессанса расцветал на общей почве с возрожденными богами и героями античности. Гераклы шли в ногу с комическими рабами Плавта, пока поэзия и проза, героическое и комическое состояли в общей школе гуманизма. Когда поэзия и героика начали покидать эту школу, они стали мишенью комической прозы.

Но и после этого итальянская burla, шутка, осталась реалистической душой Ренессанса. Она жила в поэмах Пульчи, Ариосто, в шутливой поэзии Мольца и Фиренцуолы, в макаронических поэмах XVI века, в многочисленных новеллистических faceties, она возбуждала насмешливую буффонаду дзанни в commedia dell’arte, отсюда перешла в интригу слуг испанской комедии и в испанский плутовской роман. И всюду эта burla преследовала любую попытку возвышенного вымысла оторваться от действительности, всюду она преследовала формальную, условную, педантическую сторону всякой идеализации.

Потерпев крушение в условиях буржуазного общества, культура гуманизма передоверила защиту своего реалистического содержания бурлеску, ибо действительной основой этой культуры был отнюдь не абстрактный идеал и не формальная красота, а идея прекрасной чувственности, языческое отношение к природе, оптимистическое доверие к реальному миру.

Все эти качества и сохранялись в бурлеске. И если свою гуманистическую основу он смог выразить лишь в «отрицательной», пародийно-шутовской форме, то этого требовала происходившая в литературе война стилей. Орудием защиты, вернее — нападения, служил смех, но он отнюдь не сводился к абсолютному отрицанию всего высокого. Бурлеск изображал пороки и страстишки животного эгоизма, потому что таков был реальный портрет буржуазного общества, но в то же время за скарроновским смехом стояла и другая перспектива, направлявшая мысль по ту сторону общественной порчи нравов. Это была неисчерпаемая оптимистическая «наивность» бурлеска, вдохновлять которую могла только вера в добрую, неиспорченную чувственность, в мудрость природы, во всеобщее естественное право человека на удовлетворение своих жизненных потребностей.

Как раз во Франции эта идейная основа бурлескного стиля сказалась особенно явственно. В условиях национального французского Возрождения античная прививка в литературе прекрасно срослась со старой галльской традицией, воплощавшей реализм и юмор народа. Крупнейшее свидетельство тому — Раблэ. Гигантская чувственность и добродушный цинизм Гаргантюа нисколько не мешали его прекрасному античному воспитанию.

Во многих отношениях ученик Раблэ, Скаррон, отнюдь не свергал античности как таковой. Он сражался лишь с ее условными тенями, призванными украсить дворянский фронтон и буржуазный тыл монархии. Это была борьба с ложной формальной античностью. И в то же время, свергая буржуазно переродившийся Олимп, Скаррон умел в своих пародийных поэмах воспроизводить подлинно античное «подражание природе» — наивное даже в изображении смешного, в комических преувеличениях чувственность. Простая деревенщина «Тифона» воспроизводилась так, как Аристофан мог изображать своих земледельцев, подвергшихся общей порче нравов и все же сохранявших в себе ту нерушимую ясность духа, какой отмечены быль в эллинском мире и сами олимпийские боги.

Естественную «наивность» изображения сохранял Скаррон и в своих шаржированных богах. Это приводило к результату, неожиданному для формального плана пародии: возвращенные к своей человеческой природе, хотя бы и взятой преимущественно со стороны ее ограниченности, боги не только свергались в своем условном величии, но в известной мере и восстанавливались в своей подлинно античной сущности. Ибо можно ли представить себе эллинских и римских богов вне их человеческой природы, вне их подверженности страстям и увлечениям человечества? Сохраненное Возрождение неизбежно сказалось на всей стилевой форме пародийных поэм Скаррона.

Тысячу раз прав был Теофиль Готье, отмечавший наличие в «Переодетом Вергилии» «поистине прекрасно трактованных стихов, которые в простоте своей воспроизводят античность много лучше, чем серьезные переводы в высоком стиле» («Les grotesques», статья о Скарроне).

На деле пародийность бурлеска разила не столько античность, сколько реальную политику французского абсолютизма середины XVII века. Об этом вежливо и неуверенно заявил уже упомянутый выше исследователь П. Морилло: «трудно поверить, что поэт, который так последовательно пренебрегал уважением к Вергилию и его почитаемому творчеству, сохранял бы слепую покорность перед властью королевы и министра (т. е. Анны Австрийской и Мазарини. — Прим. В. Б.). Нельзя быть долгое время повстанцем в литературе, не подвергшись обвинению в повстанчестве также в области политики» («Scarron et le genre burlesque». C. 62). Действительное положение заключалось в том, что в эпоху Скаррона от литературного и поэтического вольнодумства, от пародий на классический вкус, на богов и героев античности был только один шаг и до атеизма и до демократической фронды против абсолютистского режима.

И действительно, когда спор народных масс с фискальной политикой монархии вылился в открытый конфликт 1618—1649 гг., дополнив, таким образом, феодальную фронду народной фрондой, и парижские ремесленники, подталкивая трусливых парламентских буржуа, впервые в своей истории вышли на улицу и построили баррикады, они вписали в свои знамена скарроновский бурлеск, веселые восьмисложные песенки, поносившие всесильного министра Мазарини и его сподручных.

Вот здесь-то и доставалось богам! И не только земным, но и небесным. Наряду с песенками, получившими, по имени своего главного врага, название «мазарина», ходили по рукам в дни фронды и такие памфлеты, как «Страсти господа нашего, в бурлескных стихах», или «Экстаз Франции, умирающей от любви к распятому, в бурлескных стихах». Непременная приписка «в бурлескных стихах» открывала всем этим песенкам и памфлетам широкий доступ к сердцу народа, потому что пародийный стиль, созданный Скарроном, нес в себе развенчание всякого идеального догматизма господствующих классов и веселый пафос реальных потребностей масс.

И насколько бы дальше самого Скаррона ни шла эта массовая литература демократической фронды, как раз она, насмешливая словесность, распевавшаяся на улицах, наиболее ярко обнажила действительную социальную природу бурлеска и его создателя. Скаррон был народным писателем XVII века. Его связи с аристократическими салонами, этими очагами феодальной оппозиции, вызывались объективной расстановкой сил. Французская демократия XVII века не имела ни своего просвещения, ни самостоятельного политического пути. Но она отнюдь не шла за крупной буржуазией, господствовавшей в мануфактурах и парламентах и ставшей верноподданным сословием монархии. В то же время именно феодальная фронда со своими восстаниями против абсолютизма всячески пыталась использовать пробудившуюся еще в гражданских войнах прошлого столетия активность народных масс, внушая им иллюзии «доброго старого времени».

Скаррон не склонен был верить в реальность этих иллюзий, но он разделял антибуржуазную критику знатных и просвещенных фрондеров.

Так определилась вся идейная позиция писателя, поднимавшаяся и над старыми сословными идеалами феодального дворянства и над уродливыми законами буржуазного общества. Недаром евангелием Скаррона был «Дон Кихот» Сервантеса. Великий испанский романист учил создателя бурлеска и смеяться над всем ирреальным, и разоблачать вульгарность буржуазной практики, и хранить культуру гуманизма. Можно только согласиться с новейшим исследователем влияний Сервантеса во Франции XVII века, Бардоном, доказавшим обильными аргументами, что «если мы и не встретим у Скаррона прямых намеков и реминисценций из Сервантеса, то зато убедимся, что в целом творчество Скаррона вдохновлялось тем же замыслом, каким питалось и творчество испанского романиста» (М. Bardon, «Don Quichotte en France au XVII et XVIII siecle», t. 1, 1930. C. 93).

В одной из глав «Комического романа» происходит диалог о литературе.

«Советник сказал, что испанцы обладают тайной сочинять маленькие истории, которые они называют новеллами и которые более подходят к нашим обычаям и более доступны пониманию человечества, чем эти воображаемые герои античности, столь неудобоваримые благодаря своему чрезмерному благородству. Советник прибавил <...>, что назидательность этих новелл весьма полезна. .. И он заключил, что если бы сочиняли во Франции такие же хорошие новеллы, как новеллы Сервантеса, они имели бы не меньший успех, чем героические романы».

Такова была общая программа новелл Скаррона. Неслучайно указывалась их ориентация на испанские образцы.

Еще со времен Генриха IV Испания стала для французского читателя школой хорошего литературного вкуса. Из Испании поставлялись Амадисы, пасторальный жанр и с особенной настойчивостью в многочисленных вариантах реалистический плутовской роман.

Знаменитый «Ласарильо из Тормеса» был переведен на французский язык еще в 1561 г., «Гусман из Альфараче» появился во французском переводе в 1600 г., «Маркос д’Обрегон» — в 1618 г. и тогда же «Назидательные новеллы» Сервантеса. Затем переводы стали множиться.

Французская реалистическая школа XVII века широко использовала традицию плутовского жанра. Все в нем было прямой противоположностью условно-идеализирующему стилю.

Высоким дворянским героям плутовской роман и плутовская новелла противопоставляли всякую голь перекатную, «воображаемой античности» и пасторальным декорациям — реальные нравы городского дна и больших дорог, догматической морали — ее относительность в мире неверного слепого счастья, рыцарским подвигам — волчьи законы чистогана и нужды, всегда готовые превратить любое возвышенное чувство в низкое, все условное — в действительное.

Испанские плуты были париями буржуазного общества, но именно в качестве таковых они прекрасно обнажали его подлинную моральную природу, воспитавшую их. В этом и заключалась «критическая» или «оппозиционная» тенденция плутовского жанра, отмеченная еще немецким исследователем Кёртингом. Как справедливо заметил этот ученый, в атмосфере плутовского романа, где голод, нужда, деньги и случай были единственными богами героев, «мужество легко превращалось в наглость или жалкую трусость, верность и честность — в неизмеримую бессовестность и неблагодарность, старинная щедрость — в неограниченное мотовство в дни счастья» (Н. Korting, «Geschichte des franzosischen Romans im XVII Jahrhundert», 1885. C. 52).

В своей известной философии денег Маркс с гениальной ясностью показал подлинную общественную природу этого превращения чувств под влиянием законов голого чистогана.

Сюжеты, изображавшие такое превращение высокого в низкое, служили для французской реалистической школы XVII века наилучшим способом опровержения всякого идеалистического прекраснодушия модных романов, из чьих бы рук они ни исходили.

К тому же плутовской жанр противопоставлял торжественному тону этих романов необузданную веселость, неутомимое остроумие, всегда оптимистическую шутку.

Это и нужно было Скаррону.

Но он использовал для своих новелл не только плутовскую традицию. Счастливой находкой для него послужила также испанская новелла «романического» типа, полагавшая свою назидательность в уроках твердости и постоянства чувств, в мотивах верности, дружбы, благодарности, истинно человеческой чести и достоинства. Большею частью это была новелла любви, культивировавшаяся самим Сервантесом наряду с рассказами на плутовские сюжеты. Образцы таких новелл Скаррон находил и у других испанских авторов.

Отличительной чертой «романической» новеллистики было сохранение гуманной перспективы, однако не в форме «чрезмерного благородства» и, главное, не среди «воображаемых» нравов, а в реальных отношениях действительности.

Известная условность сохранялась в теме «романических» чувств, но они покоились уже не на рыцарском культе дамы, а на естественной человеческой основе и поэтому не нуждались ни в амадисовой фантастике, ни в переодеваниях под античную древность. Повествование подчеркивало колорит правдивого рассказа, обстановку современных нравов и обычаев. Дурным характерам современности, воспитанным в ограниченном эгоизме, противопоставлялась интрига доброй любви — бескорыстной и великодушной, способной собственной силой преодолеть на своем пути все испытания и препятствия.

В «Комическом романе» Скаррона такая назидательная антитетичность приводила к двуплановости повествования: над житейскими приключениями бедной труппы бродячих комедиантов, занятых борьбой за хлеб насущный, надстраивалась «романическая» интрига стойкой любви молодого актера и актрисы с аллегорическими именами Дестена — судьбы и Этуаль — звезды. Внизу — много зла, честолюбия, ограниченности, злопамятства, оплеух и потасовок, вверху — все преодолевающая любовь, хотя сам Дестен отнюдь не чуждается низшего реального мира с его вполне демократическими условиями существования.

Так, свергая феодальную «романтичность», французский реализм XVII века искал свою собственную героику — уже не в практике принцев и рыцарей, а в массовой демократической практике.

Эта программа наряду с плутовскими сюжетами полностью отразилась в «Трагикомических новеллах» Скаррона. Они составили последний труд его литературной жизни.

Привилегию на издание своих «Трагикомических новелл, переложенных с испанского на французский» Скаррон получил в 1655 г., т. е. за пять лет до смерти, когда позади были и ироикомические поэмы, и бурлеск, и «Комический роман».

Как указывало уже заглавие сборника, задуманного Скарроном, но вышедшего при жизни автора лишь отдельными частями и то не полностью, каждая новелла имела свой испанский образец (об источниках «Трагикомических новелл» см. A. Stiefel, «Zu den Novellen Paul Scarrons», «Archiv fur das Studium der neueren Sprachen und Literaturen», 1907).

Однако Скаррон не только переводил с испанского, но и перерабатывал. Он смягчал и приводил к более реальным отношениям испанскую «романтичность», специфическое противоположение высокой героики и низкой комики, сопровождающих друг друга и спорящих между собой. Программа Скаррона требовала известного примирения этих начал в плане бытового реализма. Испанский жанр писатель превращал в жанр французский. Основой переработки служила естественная мораль, всячески разрабатывавшаяся в первой половине XVII века во французских вольнодумных, материалистически настроенных кружках. Эта мораль заключалась в принципе свободного и разумного развития человеческих сил, склонностей и потребностей. Но насколько она могла быть применимой в исторической действительности своего времени? На этот вопрос и отвечали новеллы Скаррона. Стиль ответа был трагикомическим, как и судьба самой естественной морали в практических условиях буржуазного общества.

Первая же новелла сборника («Тщетная предосторожность») ставила вопрос в общей форме.

Дон Педро ищет себе глупую жену, потому что умная всегда изменит. Выдвигая этот трагикомический тезис, Скаррон отнюдь не делает серьезной мины изобличителя нравов. Он только шутит, но каков действительный смысл скарроновской темы «горя от ума», покажет Мольер. В «Школе жен» ограниченный буржуа Арнольф тоже «предпочитает безобразную простушку женщине красивой и с большим умом» (см. акт I, сц. 1), ибо такую жену легче превратить в домашнюю вещь семейного домостроя. Как известно, Мольер наказал своего буржуа Арнольфа за попытку сковать природу чувства рамками делового расчета.

Мораль Арнольфа терпит поражение и в новелле Скаррона. Осуществляя принятый тезис, дон Педро изолирует свою избранницу от общества за стенами монастыря с детских лет и, когда настает срок, находит ее «прекрасной, как все ангелы вместе взятые, и глупой, как все монастырские воспитанницы».

Однако герой Скаррона отнюдь не стоит на идейном уровне мольеровского буржуа. Это вполне достойный кавалер, каких было много в новеллах Ренессанса. Он прекрасно знает цену свободе и легко, без задней мысли отдается своим увлечениям, тем более что условная, абстрагированная от быта интрига спасала их от всякого зла. С этой стороны дон Педро — чистое и, так сказать, теоретическое воплощение естественной морали. Но как раз приближение к бытовой практике вынуждает героя дополнить принцип свободы для себя догмой несвободы для других. Таким было общество и, в частности, вся та угрожавшая чести дона Педро реальная школа брака, где естественные чувства могли существовать лишь в форме неверности и адюльтера.

Напрасно пытался достойный кавалер спастись за лозунгом «глупой жены» от этих последствий брака в условиях его несвободы. Трудно найти другой пример такого необузданного юмора, которым Скаррон казнит тщетную предосторожность дона Педро, заставлявшего свою простушку ночами надевать рыцарские латы и с мечом в руках до утра стеречь честь супруга и собственную добродетель!

В предисловии к новелле «Лицемеры» Скаррон писал: «Эта вторая новелла не столь весела, как первая, но она также не имеет ничего вымышленного и похожего на сказку об Ослиной шкуре».

По всему своему духу это была плутовская новелла, исключавшая сказочность. Скаррон прекрасно усвоил суть этого жанра. В нем он мог поставить тему о реальной школе воспитания нравов с особенной полнотой.

Как и у других испанских авторов, скарроновские плуты лишены всякой злодейской исключительности. Плутовство для них — лишь форма приспособления к условиям буржуазного общества, к законам чистогана. Господство голого интереса над моралью, честью, человеческими привязанностями предстает в плутах во всей своей откровенности, но этот закон — не их вина, а общая норма нравов. Поэтому моральная оценка отстранена от героев. Более того, чем нагляднее обнаруживают они стихию, их воспитавшую, тем решительнее готов Скаррон подчеркивать и добродушие интриги и наивные черты характера своих плутов, обладающих в полной мере не только юмором, но и своеобразным чистосердечием по отношению к собственным проделкам. С равной естественностью человек может относиться только к праву на свое существование! История превращения этого права в плутовство скрыта за пределами сюжета. Но все же Скаррон немного приоткрывает завесу, и тогда становится ясным, что реальные биографии авантюристки Елены, ее сподручного Монтуфара и сводницы Мендес — это история нищеты, рабства, кнута, галер и других прелестей, которыми капитализм XVI—XVII веков встречал рождение европейской демократии.

Впрочем, в «Лицемерах» Скаррон интересовался не столько этой генетической стороной плутовства, сколько возможностями его применения в различных формах общественной жизни. Отсюда и возникала тема лицемерия. И в этом случае Скаррон предупредил Мольера. Еще авторское предисловие к «Переодетому Вергилию» призывало читателя «не доверять мнимопрекрасным чувствам, являющимся только ложью и аффектацией», ибо за ними всегда готова стоять «некая мелочная задняя мысль, которую ловко скрывают, чтобы обмануть публику».

Этими словами Скаррон комментировал свою расправу с античными богами. Ведь они тоже были призваны на лицемерную службу! И, вполне естественно, разоблачение богов обнаружило весь свой реальный смысл именно в плутовском сюжете, так как вопрос стоял здесь уже не о лицемерии в эстетике, а в самой общественной действительности.

Как Тартюф у Мольера, плут Монтуфар у Скаррона переодевается под ханжу и святошу. Но цели и притязания Монтуфара шире. Мольеровский герой лицемерит, чтобы захватить имущество буржуа Оргона, соблазнить его жену и жениться на его дочери. Плут Монтуфар под маской религии и церковной морали стремится к большему. Он мечтает подчинить себе весь народ, управлять легионом душ. Он пытается покорить Севилью. Своим лицемерием он достигает господства над тысячами доверчивых людей. Он собирает налоги со своих подданных, заставляет обожать себя и кадить себе, он становится если не королем, то по крайней мере святым.

Если античные боги были у Скаррона почти плутами, то плутовская тема приобрела в своем апофеозе отчетливо антицерковный, а по существу и антирелигиозный характер. Так сказался конечный результат скарроновской борьбы против всего мнимовозвышенного.

Тему истинно высокого Скаррон открывал в своих «романических» новеллах. Правда, они были менее самостоятельны, сохраняя порой полностью сюжеты своих испанских образцов, но и в этом случае Скаррон сумел остаться самим собой. Смысл «романтичности» он видел в теме индивидуальности, способной преодолевать в себе всякую ограниченность корыстного интереса.

Такова новелла «Больше дела, чем слов». Само это заглавие вполне соответствовало всему плану творчества Скаррона: практика — это критерий и проверка истины. В бескорыстной практике естественных чувств новелла находила положительного героя, самоотверженного любовника, готового выдержать все испытанья на пути проверки своей стойкости. Характерно, что и эту тему Скаррон не освобождал от юмора. Писатель видел условность взятой интриги и проследовал улыбкой и шуткой всякую попытку героя показаться слишком «романтичным». Это была ирония в донкихотовском направлении, однако совсем иного рода, чем та шутливость, которой Скаррон комментировал соперника своего героя — вельможного князя Салернского, скрывавшего за рыцарским обличием душу ограниченного скряги и честолюбца. Юмор, защищавший все естественное от ложной романтики, был мягок и добр. Юмор, разоблачавший все мнимогероическое и лишенное естественной основы, был циничнее и решительнее.

В этих двух интонациях юмора протекало все творчество Скаррона.

Ради справедливости следует отметить, что к своим плутам Скаррон относился добродушнее, чем к античным богам, впряженным в колесницу монархии и ее буржуазной политики: писатель не доверял общественному лицемерию своего времени, но с доверием относился к естественной природе демократии.

Скаррон никогда не был серьезным. Но за шутливым обличием его юмора, за его буффонными пародиями и занимательными рассказами сама собой раскрывалась тема противоречия между культурой и практикой, формами и содержанием, возможностями героизма и реальной низостью буржуазного общества. С этой стороны реализм Скаррона остается поучительным и для современного читателя.

В. Блюменфельд

Тщетная предосторожность

Один дворянин из Гренады — его настоящего имени я открывать не стану, а назову его дон Педро Кастильский, Аррагонский или Толедский или как вам угодно, ибо одно громкое имя стоит не дороже другого, и по этой, может быть, причине недовольные своими именами испанцы дают себе всегда лишь самые блестящие имена и даже в большем количестве, чем нужно одному человеку, — итак, дон Педро в двадцать лет не имел ни отца ни матери и был очень богат; эти свойства, одновременно оказавшись у одного и того же человека, сильно способствуют его порче, если он от рождения глуп; если же он не таков, то они помогают ему с большой легкостью добиться известного значения. За год траура дон Педро благоразумно воздерживался от большей части развлечений, свойственных юноше его возраста, и занят был лишь ознакомлением со своими поместьями и приведением своих дел в порядок. Он был очень хорош собою, отличался большим остроумием; и так как с юных лет вел себя осторожно, своим поведением напоминая старца, то в это время в Гренаде не было партии, лучшей, чем он, и не было отца, который не хотел бы иметь его своим зятем, как бы ни был он убежден в достоинствах своей дочери.

Среди нескольких красавиц, оспаривавших в то время друг у друга власть над сердцами в Гренаде, одна лишь оказалась в силах покорить сердце дона Педро: звали ее Серафина. Прекрасная, как серафим, молодая, богатая, из хорошего дома, она обладала, правда, меньшим состоянием, чем дон Педро, но была бы столь же хорошей женой, как он — хорошим мужем. Он нисколько не сомневался, что при первом же предложении руки, обращенном к ее родителям, получил бы разрешение свести знакомство с нею, но он хотел быть обязанным своим достоинствам больше, чем согласию родителей, и решил начать изо всех сил ухаживать за нею, дабы стать властелином ее души еще прежде, чем он овладеет всем ее существом. Начинание его было бы прекрасно и хорошо задумано, если бы только судьба, часто с удовольствием сокрушающая превосходно проводимые мероприятия, не воздвигла ему соперника, овладевшего крепостью, которую дон Педро собирался занять, пока тот еще только к ней приближался. Имя его здесь совершенно бесполезно; он был примерно того же возраста, что и дон Педро, может быть столь же любезен, как и он, и, без сомнения, более любим.

Дон Педро скоро заметил, что имеет конкурента, и не слишком был этим поражен, так как имел на своей стороне преимущество богатства. Он устраивал музыкальные представления на улице, где жила дама его сердца; соперник его испытывал удовольствие от этой музыки, находясь в комнате дамы, и, быть может, наслаждался ее ласками, пока несчастный томился у ее дверей. Впрочем, дону Педро наконец надоело тратить порох на воробьев, то есть ухаживать, не подвигаясь вперед. Его любовь нисколько не остыла от этого неуспеха и не позволила ему дольше упорствовать в своем прежнем решении понравиться даме, прежде чем он получит согласие ее родителей. Итак, он попросил ее руки, и они без всяких размышлений ответили согласием, не сообщив ни о чем дочери, так как были сверх меры довольны, когда их попросили о вещи, которой они пламенно желали, почти не отваживаясь питать на то какие-либо надежды. Они уведомили Серафину о постигшем ее счастье и подготовили ее к тому, чтобы благосклонно принять сватовство дона Педро и в ближайшее время выйти за него замуж. Она смутилась при такой новости, хотя это должно было ее обрадовать, и, не будучи в силах утаить потрясение, скрыла от родителей его причину и попыталась уверить их, что ее тревожит горе от разлуки с лицами, самыми для нее дорогими. Она так искусно убедила в этом родителей, что они расплакались от нежности и похвалили ее добрый характер. Она заклинала их отложить свадьбу на четыре или пять месяцев, указывая на то, что по лицу ее заметно ухудшение ее здоровья, и признаваясь в своем желании выйти замуж совершенно здоровой, чтобы легче понравиться мужу и не давать ему повода с самого начала брачной жизни почувствовать отвращение к ней или раскаиваться в своем выборе. И действительно, уже несколько времени она казалась не вполне здоровой, и потому родители удовлетворились ее словами и дали об этом знать дону Педро, который также этим удовлетворился и только стал считать свою возлюбленную более благоразумной. Между тем продолжали составлять статьи и согласовывать условия брачного договора, а влюбленный дон Педро и после этого не отказался даже от самых мелких знаков внимания, обязательных при сватовстве, проводящемся по всем правилам. Он часто угощал свою даму сердца и каждый день писал ей; она же посылала ему ответы, по крайней мере очень учтивые, если и не такие страстные, как его письма. Однако она никогда не позволяла видеть себя днем, ссылаясь на свою болезнь, а по ночам редко появлялась у окна, что заставляло дона Педро восхищаться ее скромностью. Он был слишком уверен в собственных достоинствах, чтобы сомневаться в успехе своих ухаживаний и надеялся добиться любви дамы, когда она узнает его лучше, чем теперь, хотя бы у нее было отвращение к нему до знакомства с ним.

До сих пор дела его шли не без успеха, но вот случилось, что дон Педро не видел своей повелительницы четыре или пять дней подряд. Он был этим очень огорчен или только сделал вид, что огорчен; он сочинил по этому случаю стихи, а может быть, взял их напрокат или купил, и велел пропеть их под ее окном, но всеми этими подвигами обезумевший влюбленный достиг лишь одного: он переговорил с прислужницей, сообщившей ему, что госпожа на деле гораздо тяжелее больна, чем на словах. Его поэтическое творчество было этим взволновано или, может быть, не его, а наемного поэта, привлеченного им на помощь, — я никогда не мог узнать, занимался ли дон Педро когда-нибудь писанием стихов. Он заказал песенку о больной Аминте, Филиде или Хлориде и, вооружившись, вдобавок к своему наступательному и оборонительному оружию, гитарой, — самой, я думаю, лучшей гитарой во всем городе, — стремительно отправился, намереваясь или заставить свою даму плакать от жалости или заставить лаять всех собак своего квартала. Казалось бы, он должен был выполнить одно из этих двух дел, или, может быть, оба вместе, а между тем он не сделал ни того ни другого.

В пятидесяти шагах от блаженного обиталища своего божества он увидел, как открывается дверь и оттуда выходит женщина, весьма похожая на его ангела, столь редко доступного взорам. Он не мог себе представить, зачем одинокая женщина в такой час и столь смело могла зайти в большое необитаемое строение, недавно разрушенное пожаром. Чтобы уяснить себе это, он обошел вокруг развалин, имевших несколько выходов, желая поудобнее приблизиться к особе, за которой следовал. Он представлял себе, что это могла быть Серафина, назначившая свидание его сопернику в этом странном месте, не отваживаясь принять его у себя; он не желал доверяться третьему лицу в деле, которое во что бы то ни стало должно было остаться тайной, а если бы подозрение оказалось правдой, он решил умертвить своего соперника и отомстить Серафине, осыпав ее колкими упреками. Возможно бесшумнее пробрался он в такое место, откуда увидел, как она — ибо это была она — сидит на земле и стонет подобно человеку, испускающему дух, одним словом — увидел, как она с ужасающей мукой рожает маленькое создание, изготовление которого, может быть, доставило ей большое удовольствие. Едва успела она разрешиться от бремени, как мужество придало ей силы, и она вернулась тем же путем, каким пришла, более не заботясь о младенце, которого только что произвела на свет. Предоставляю вам судить, каково было удивление дона Педро. Тут-то он понял истинную причину болезни своей дамы, он ужаснулся грозившей ему опасности и возблагодарил бога за то, что тот уберег его. Как человек благородный он не захотел мстить неверной в ущерб чести знаменитого рода и при всем своем справедливом озлоблении не желал дать погибнуть невинному созданию, лежавшему у его ног и отданному в жертву первой же собаке, которая нашла бы его. Он завернул младенца в свой носовой платок, за отсутствием чего-либо другого, и со всей возможной поспешностью отправился к знакомой повивальной бабке, чьим попечениям доверил ребенка, передав его прямо ей в руки и вручив повитухе деньги для покупки всего необходимого. Повивальная бабка, получив хорошую плату, прекрасно исполнила свои обязанности, и на следующий же день ребенок имел кормилицу, был окрещен и назван Лаурой, ибо это была девочка.

Между тем дон Педро посетил одну из своих родственниц, пользовавшуюся большим его доверием; он сказал ей, что свое намерение жениться в таком юном возрасте сменил на мысль отправиться путешествовать. Он попросил ее взять на себя управление всем его имением, принять к себе маленькую девочку, каковую признал своей дочерью, просил ничего не жалеть для ее воспитания и поместить ее, по причинам, о которых она когда-нибудь узнает, в монастырь в возрасте трех лет и прежде всего распорядиться, чтобы она ничего не знала о делах мирских. Он передал своей родственнице все необходимые доверенности на управление имением, захватил деньги и драгоценности, раздобыл себе верного слугу и перед отъездом из Гренады написал письмо Серафине. Письмо это она получила в то время, как извещала родителей, что ее болезнь больше не служит препятствием к свадьбе. Однако из письма дона Педро она поняла, что он знает все случившееся с нею, и это обстоятельство внушило ей другие мысли. Все ее помыслы были теперь обращены к богу, и немного спустя она поступила в монастырь, чтобы никогда не покидать его: ее не тронули мольбы и слезы родителей, делавших все возможное, лишь бы отговорить ее от подобного решения, тем более странного для них, что причины его они угадать не могли.

Предоставим им оплакивать дочь-монахиню, которая в свою очередь плачет без вины. Предоставим расти и хорошеть ее маленькой дочери Лауре, мы же посмотрим, что делает на севильской дороге дон Педро, не перестающий думать о случившемся с ним приключении и чувствующий величайшее отвращение к браку после того, как имел сильнейшее желание его испробовать. Все женщины внушают ему страх, и, не считаясь с тем, что бывают женщины хорошие и плохие, как это случается и с мужчинами, он решил для себя всегда их остерегаться, и притом умных — еще больше, чем глупых, в согласии с мнением людей, убежденных, что женщина знает больше, чем следует, если она знает что-нибудь сверх домашнего хозяйства и воспитания детей.

Убежденный в истинности этих еретических учений, он прибыл в Севилью и остановился у дон Жуана такого-то, человека богатого и высокопоставленного, своего родственника и друга, не позволившего ему искать прибежища где-либо вне его дома. Красота Севильи вселила в дона Педро желание остаться там дольше, чем он предполагал, а его двоюродный брат дон Жуан, желая сделать пребывание в городе приятным для гостя, в короткий срок показал ему все, что там есть самого замечательного.

Однажды, проезжая верхом по одной из главных улиц города, они увидели в карете, въезжавшей в ворота большого дома, молодую даму во вдовьем платье, но вместе с тем такую красивую и изящную, что дон Педро был поражен ею и рассмешил дон Жуана своими восклицаниями и клятвами, что он никогда раньше не видел подобной красоты. Этот вдовствующий ангел вернул благосклонность дона Педро всему прекрасному женскому полу который стал ему совершенно ненавистным благодаря Серафине. Дон Педро попросил дон Жуана проехать с ним еще раз по той же улице и признал, что скоро почувствует рану в сердце.

— Это уже произошло, — отвечал ему дон Жуан, — или я сильно ошибаюсь, или вы уже так сильно ранены, что нуждаетесь в лекарствах.

— Ну и что же! — возразил дон Педро, — я не стану скрывать, я считал бы себя весьма счастливым, если бы мог проводить свои дни с такой очаровательной особой!

— Этим путем, — сказал дон Жуан, — и двигаясь с такой же быстротой, как сейчас, вы можете быстро прибыть туда, где вы надеетесь найти столько счастья. Однако, — продолжал он, — подобное начинание не лишено трудности. Эльвира — дама высокого звания и весьма богата; красоту ее вы видели, добродетель ее не уступает красоте; уже два года как она вдовствует, и за это время самые лучшие партии Андалузии не побудили ее выйти из этого состояния; впрочем, такой человек, как вы, может иметь успех, где другие потерпели неудачу. Она в родстве с моей женой, и я иногда вижу ее. Я расскажу Эльвире, если вам угодно, о ваших намерениях, и у меня есть надежда на хороший исход моих переговоров: я вижу, как она со своего балкона смотрит на нас, а это немалая милость со стороны такой сдержанной женщины. Она могла бы распорядиться закрыть свои ставни и окна и тем самым сделать нашу прогулку мимо ее дома бесполезной.

Обменявшись этими словами, оба кавалера, каждый в отдельности, отвесили поклон по-испански, и им стоило немалого труда довести его до надлежащего конца. В особенности дон Педро отвесил свой поклон с таким напряжением всего туловища, что чуть не нажил себе прострела. Дама на балконе приветствовала их жестом, не лишенным приятности, а на это дон Педро и его спутник раскланялись с удвоенным усердием:

Затмился солнца блеск, озарявший балкон,

Прочь побрели друзья, но один был сражен.

— Ах, дорогой кузен! — говорил дон Педро дон Жуану, — есть ли какая-нибудь вероятность, что чужеземец сумеет завоевать сердце, отвергнувшее самых знатных и заслуженных людей Севильи? Но, — продолжал он, — поскольку таящаяся во мне малая надежда понравиться ей способна довести меня до смерти, то я с таким же успехом отважусь умереть из-за ее отказа и презрения. Так поговорите же с ней, дорогой кузен, как можно скорее и преувеличьте не столько мое имение и мое звание, сколько страстное мое желание ей понравиться!

Дон Педро не мог говорить ни о чем, кроме своей любви, и дон Жуан хорошо понял, что не может сделать своему гостю большего удовольствия, чем поговорив в ближайшее время с Эльвирой. Он так и поступил, и с успехом. Прекрасная вдова благосклонно приняла ходатайство дон Жуана об его друге и призналась ему, что он отнюдь не был ей неприятен; но вместе с тем она сказала, что дала обет прождать три года после смерти своего мужа, прежде чем подумает о втором браке, и нет такой силы в мире, которая могла бы заставить ее этот обет нарушить. Она прибавила, что стремясь выполнить обещание, данное в память покойного мужа, она до этого времени строго относилась ко всем, кто решался домогаться ее руки; и вот, если у дона Педро хватит решимости ухаживать за нею в течение целого года, причем за этот срок они могли бы лучше узнать друг друга, то она дает ему слово никогда не иметь другого мужа, кроме него.

Дон Жуан доложил дону Педро о своих переговорах и сделал его самым довольным и самым влюбленным из людей. Дон Педро не испугался долгого срока ожидания и решил хорошо его использовать для всякого рода любезностей и деяний, достойных изысканного влюбленного. Он купил лошадей и карету, завел себе блестящий дом и пышную челядь. Дал много работы золотошвеям и портным Севильи, заказывал песни музыкантам. Он хотел устроить Эльвире угощение; она этого не разрешила. Служанки ее не были так неуступчивы и принимали его подарки столь же чистосердечно, как он эти подарки делал. В короткое время он сделался хозяином Эльвириной прислуги больше, чем сама Эльвира: камеристки выводили ее на балкон, хотя бы у нее не было к тому охоты, всякий раз, как дон Педро распевал на улице; в этом деле, как мне говорили, он превосходил всех и при каденциях не пользовался губами и языком, как делают многие хорошие певцы.

Уже шесть месяцев дон Педро ухаживал за Эльвирой и не добился еще от нее ни одного разговора наедине, что с каждым днем увеличивало его уважение и любовь к ней. Наконец, под влиянием просьб и подарков одна из камеристок, более смелая или более корыстолюбивая, чем другие, обещала ему ввести его ночью в покои своей госпожи и поместить его так, что он увидит, как она раздевается, ложась в постель, как она прогуливается в одной рубашке по своей комнате, чтобы освежиться, и как поет и играет на арфе, — это она делала восхитительно. Дон Педро наградил субретку еще щедрее, чем обещал; а когда настала ночь, смелый гренадец, следуя указаниям камеристки, проник в дом Эльвиры, пробрался в ее покои и там, поместившись в коридоре против дверей ее комнаты, увидел ее: она находилась на возвышении у ложа и читала молитвенник, — не знаю, насколько внимательно, — пока служанки ее раздевали. На ней оставалась лишь легкая юбка, и она готова была лечь в постель, когда оплаченная доном Педро камеристка, желавшая дать ему столько же основания быть довольным ею, как она была довольна им, попросила свою госпожу спеть. Ее подруги присоединили к ее просьбам свои просьбы, Эльвира же долго отказывалась, говоря, что печально настроена, и уверяя даже, что имеет на то причины. Однако камеристка, покоренная доном Педро, вложила арфу в руки своей госпожи, и Эльвира была достаточно снисходительна и спела с такой приятностью и с таким очарованием, что дону Педро очень нелегко было удержаться и не броситься к ее ногам, изображая неистового влюбленного. Она пела недолго и легла в постель; служанки удалились в свою комнату, а дон Педро, стремившийся попасть на улицу, был чрезвычайно смущен, когда нашел ворота закрытыми. Ему не оставалось ничего другого, как дожидаться рассвета, уже недалекого. Он сел на край колодца в углу двора, очень беспокоясь и боясь быть обнаруженным и оскорбить свою даму подобною дерзостью.

Некоторое время он строил по этому поводу тысячи предположений и высказывал столько же бесполезных пожеланий, но вдруг услышал, как открывается дверь в покои Эльвиры; он повернул голову в ту сторону, откуда послышался шум, и был весьма удивлен, увидев, что во двор выходит прекрасная вдова, которую он считал спящей. При свете свечи в ее руках, вставленной в маленький серебряный подсвечник, он увидел на ней плотно надетый ночной чепец; грудь ее была открыта, на шее висел очень красивый жемчуг, а поверх рубашки, где было больше кружев, чем полотна, накинута была великолепная симарра[1]. Она несла большое блюдо, уставленное желе, сластями и вареньем, и во всем этом изумительном убранстве была так очаровательна, что дон Педро готов был предпочесть наслаждение от ее созерцания любой немилости, которую мог навлечь на него подобный необдуманный поступок.

Все же он спрятался позади колодца, не переставая наблюдать за своею повелительницей, и от времени до времени льстил себя надеждой, не его ли именно она ищет. Она направилась к конюшне, куда дон Педро издали за нею последовал и увидел, как она входит в маленькую комнатку. Сначала он вообразил, что его повелительница, одушевленная благочестием и милосердием, хочет навестить какого-нибудь больного слугу, хотя она могла бы предоставить эту заботу одной из своих служанок, нисколько не погрешая против правил благотворительности. Он укрылся за лошадью, стоявшей неподалеку от двери этой комнатки, и оттуда увидел, следя за любезной его сердцу вдовой, как она поставила на маленький стол подсвечник, блюдо и все принесенное ею, что отягощало ее руки цвета слоновой кости; и он увидел на маленькой кровати, занимавшей едва ли не всю комнатку, больного негра, на вид лет тридцати, но такого безобразного и такого страшного, что дона Педро охватил ужас. По исхудавшему лицу негра и по его вздымавшейся груди видно было, как тяжело он болен и как подавлен своей болезнью.

Дон Педро восхищался беспримерной добротою прекрасной Эльвиры, которая приподняла одеяло негра, оправила его постель и затем села на нее около больного, положив руку на его лоб, увлажненный, быть может, смертным потом. Негр яростным взором смотрел на милосердного ангела, явившегося утешать его и взиравшего на него полными слез очами. Дон Педро не знал, что и подумать о столь пламенном милосердии: сначала он был восхищен им, затем начал считать его преувеличенным; но он еще ничего не знал.

Прекрасная вдова прервала молчание и, плача, словно встреча происходила в последний раз, спросила у негра, как он себя чувствует.

— Мой милый Антонио, — сказала она ему голосом, прерывающимся от рыданий, — итак, ты хочешь умереть и довести до смерти меня вместе с собою? Ты не говоришь со мною, дитя мое; мужайся, мое сердце! Мужайся, если хочешь, чтобы я осталась в живых, и съешь немного желе из любви ко мне! Ты даже не смотришь на меня, жестокий, на меня, которая тебя любит и боготворит! Целуй меня, мой ангел, целуй меня и выздоравливай, если ты не хочешь, чтобы я сопровождала тебя в смерти, после того как с такой силой любила тебя в жизни!

Она произнесла эти жалостливые слова, прижимаясь своим ангельским личиком к сатанинскому лицу мавра, которое орошала своими слезами. Я представляю себе: всякий увидевший нечто подобное подумал бы, что это ангел ласкает дьявола. Что касается дона Педро, то он стал находить Эльвиру не менее безобразной, чем ее негра; а тот наконец, бросив взгляд на свою назойливую возлюбленную, на которую он до того еще не удостоил взглянуть, отстранил своей исхудавшей рукой ее лицо от своего и сказал ей надтреснутым голосом:

— Чего вы хотите от меня, сударыня, и почему не даете мне умереть спокойно? Неужели недостаточно, что вы довели меня до этого состояния, и неужели вы еще рассчитываете, что в час смерти я отдам малый остаток своей жизни в жертву вашим разнузданным вожделениям? Выходите замуж, сударыня, выходите замуж и больше ничего от меня не ждите! Я больше не желаю вас видеть, не желаю вкушать ваших подарков; я хочу лишь умереть, ибо больше я ни на что не годен!

С этими словами он откинулся на своей постели, и несчастная Эльвира не могла извлечь из него больше ни одного слова в ответ на все свои нежные речи, потому ли, что он уже умирал, или потому, что упорно не желал отвечать женщине, которую считал причиною своей смерти. Эльвира проливала слезы; в отчаянии от плохого состояния своего милого негра и в еще большем — от его суровости, она забрала с собою все принесенное ею и направилась обратно к себе в комнату с таким печальным и удрученным видом, что много потеряла, от того, что будущий ее Бирен[2] на нее в то время не смотрел.

Дон Педро прятался между тем в самом темном углу конюшни: он и наполовину не был так удивлен, когда был свидетелем благополучного разрешения Серафины от бремени. Он видел, как поблизости снова прошла мнимая скромница, удрученная, словно вдова на похоронах любимого мужа, а через несколько времени услышал, как открылись ворота; он вышел на улицу не особенно озабоченный тем, что его могут заметить, и не считая больше нужным щадить добрую славу Эльвиры. И все же дон Педро обошелся с нею как благородный человек и не сообщил своему другу всего, что видел. Следующий день он провел у дверей Эльвиры в то самое время, как из этих дверей вышло похоронное шествие с телом мавра. Служанки сказали ему, что она больна, и в течение четырех или пяти дней, пока он ходил взад и вперед под ее окнами, она не появлялась на обычном своем месте: такой неутешной сделала ее смерть африканца. Дон Педро испытывал сильное желание получить от нее весть. Однажды, когда он беседовал с дон Жуаном, невольница Эльвиры принесла ему письмо от своей госпожи; он нетерпеливо распечатал его и прочел то, что вы сейчас прочитаете:

Двое любящих, желающих вступить в брак, не нуждаются в третьем, чтобы договориться об этом. Вы хотите убедить меня, что я вам не противна; я же признаюсь вам: вы мне нравитесь настолько, что я согласна теперь же предоставить вам все обещанное мною лишь через год. Итак, коль скоро вам это будет угодно, вы станете обладателем меня самой и моего состояния, и я прошу вас поверить, что хотя и не могу во все вникать в подобном деле, ваши достоинства и моя любовь облегчат мне мою задачу и позволят мне преодолеть все трудности, могущие нам встретиться.

Эльвира.

Дон Педро дважды или трижды перечитал письмо, так трудно было ему поверить прочитанному. Он представил себе, что два раза подвергался опасности жениться неудачнее, чем кто бы то ни было в Испании, и от всего сердца благодарил небо, которое избавило его от подобного брака, открыв ему две важнейшие тайны. Решение поскорее выйти замуж, принятое Эльвирой под влиянием смерти негра, побудило и дона Педро при первой же возможности удалиться. Он сказал дон Жуану, что жизнь его и честь зависят от того, окажется ли он через час за пределами Севильи; с собой он не хотел иметь никого, кроме слуги, привезенного им из Гренады. Он попросил дон Жуана продать его карету и лошадей, оплатить из этих денег его слуг и заклинал друга не спрашивать о причине такой внезапной перемены и спешного отъезда, причем обещал написать из первого же города, где остановится. Он написал Эльвире, пока ходили нанимать для него двух мулов; он передал письмо ее невольнице, а когда прибыли мулы, отправился в Мадрид, утвердившись, больше чем когда-либо, в своем первоначальном мнении: необходимо остерегаться всех умных женщин и даже испытывать перед ними ужас. Между тем как он едет на своем муле, Эльвира распечатывает его письмо и читает в нем:

Какой бы пылкой ни была моя прежняя любовь к вам, я всегда предпочитал охрану вашей чести счастью обладания вами. Вы видели, на какую немилость наталкивались все мои ухаживания. От природы я несколько щепетилен, и я бы посовестился принуждать вас выйти за меня замуж — вас, вдову лишь со вчерашнего дня. Вы в долгу перед бедным негром, и вам понадобится не менее года, чтобы оплакать потерю человека, оказывавшего вам столь важные услуги; тем временем и вы и я — мы оба можем обдумать, что же нам надлежит делать.

Дон Педро.

Эльвира думала, что сойдет с ума, когда читала это письмо: под влиянием письма она заболела от горя тяжелее, чем после потери своего гвинейского возлюбленного. Однако, приняв во внимание, что дон Педро находился дальше Толедо, а между тем ее руки просил один человек, обладавший всем необходимым, чтобы ей понравиться, она согласилась, за неимением негра, выйти за него замуж. Не то чтобы у нее не было на выбор еще других подобных же негров, но она слышала, что бывают негры и негры, и не все они столь же похожи на дьявола, сколь черны.

Между тем дон Педро пришпоривал своего мула до самого Мадрида, где остановился у своего дядюшки, превосходно его принявшего. Дядюшка этот был весьма богатым кавалером и имел единственного сына, помолвленного с двоюродной сестрою, которая также была единственной дочерью; поскольку ей было лишь десять лет, она в монастыре ожидала своего совершеннолетия, чтобы выйти замуж за своего кузена. Звали этого кузена доном Родриго; был он как нельзя более любезен, и с доном Педро его связала дружба, превосходившая обычную дружбу между любящими родственниками; ибо далеко не всегда мы любим именно родственников. Дон Родриго часто казался задумчивым и исполненным беспокойных мечтаний. Дон Педро, заметив это, рассказал ему свои похождения, желая таким доверием вызвать и его на подобный же рассказ; если бы при этом обнаружился повод оказать услугу, дон Педро доказал бы, что он ему друг еще в большей степени, чем родственник. Он сказал ему затем, что заметил его беспокойство и мечтательность, и попросил открыть причины этого, иначе ему пришлось бы предположить, что дружба дона Родриго не отвечает его дружбе. Дон Родриго не желал ничего лучшего, так как надеялся освободиться от своего беспокойства, поведав о нем. Итак, он сообщил дону Педро, что страстно влюблен в одну знатную мадридскую девушку, помолвленную со своим двоюродным братом, прибытие которого ожидается из Индии, причем она никогда его не видела, — примерно так же, как и сам он помолвлен с двоюродной сестрой, ожидая, пока она достигнет совершеннолетия, чтобы выйти за него замуж, тогда как он ее знает очень мало.

— Это соответствие наших судеб, — сказал он дону Педро, — сильно способствовало росту взаимной нашей любви, хотя оно же удерживает нас в пределах долга всякий раз, как наша страсть советует нам предпочесть утоление желаний обязательствам, возложенным на нас интересами наших семейств. До сей поры любовь моя к ней имела весь тот успех, на который я мог надеяться, и все же я не получил еще вожделенной награды: ее она откладывает до прибытия своего мужа, когда ее брак поможет нам укрыться от всех дурных последствий свидания, если оно будет чем-то большим, нежели беседа наедине. Я не стану ничего говорить вам о красоте Виргинии, о ней можно говорить без конца, и я сказал бы вам столько, что вы бы мне не поверили. Я подожду, пока вы ее увидите, а также ее двоюродную сестру Виоланту, проживающую вместе с нею, и вы признаете, что в Испании нет ничего прекраснее этих двух несравненных кузин, а побеседовав с ними, скажете мне, видели ли вы когда-нибудь женщин более остроумных.

— Вот это именно заставляет меня жалеть вас, — сказал ему тогда дон Педро.

— Но почему же? — спросил его дон Родриго.

— Потому что умная женщина вас рано или поздно обманет, — отвечал дон Педро. — Вы знаете, — прибавил он, — из рассказа о моих приключениях, как я на этом пострадал, и клянусь вам, если бы я надеялся разыскать женщину настолько же выдающуюся своей глупостью, как другие — я знаю — отличаются умом, я пустил бы для нее в ход все свои познания в делах ухаживания, я предпочел бы такую женщину самой мудрости, если бы она захотела избрать меня своим поклонником!

— Вы говорите не от чистого сердца, — возразил дон Родриго, — я никогда не видел разумного человека, который не испытывал бы жестокой скуки, пробыв лишь четверть часа с дурочкой. Было бы неразумно, чтобы наши глаза, руки, наконец все наше тело получали развлечение, в то время как душа, лучшая часть нашего существа, вынуждена выносить обременительную беседу, каковой является всякая беседа с людьми, ума не имеющими.

— Не будем доводить спор до последних пределов, — сказал ему дон Педро, — помимо этого слишком многое может быть сказано по такому вопросу, подумайте лишь о том, как бы показать мне эту чудесную девушку, а также ее кузину, чтобы у меня было какое-нибудь развлечение на время моего пребывания в Мадриде, если кузина не будет мне противна.

— Я не думаю, чтобы она вам пришлась по вкусу.

— Почему? — спросил дон Педро.

— Потому, — отвечал дон Родриго, — что это наименее глупая из всех девушек в мире.

— Я постараюсь приспособиться к ней, — промолвил дон Педро.

— Говоря по правде, — прибавил дон Родриго, — я не знаю, как нас примет донна Виргиния, уже больше недели она проявляет по отношению ко мне невыносимую строгость, она возвращает мне все мои письма нераспечатанными и, наконец, велит сказать мне, что не желает меня больше видеть: несколько дней назад она заметила меня в церкви разговаривающим с одной молодой дамой и в тот же день увидела меня вместе с нею на гулянье, вот почему вы видели меня таким задумчивым и печальным.

— Все равно, — сказал дон Педро, — давайте посетим их, и верьте мне, вы гораздо скорее помиритесь, если станете оправдываться лично, а не в бесчисленных письмах, сколько бы вы их ни писали.

Оба кузена отправились навестить обеих кузин, и прекрасная Виргиния позволила дону Родриго оправдываться, что он и сделал с величайшей легкостью. Дон Педро нашел, что обе девушки красивее всех женщин, виденных им когда-либо прежде, не исключая и неосторожной Серафины и неприступной Эльвиры. Виоланта в этот самый день была нарядно одета, собираясь позировать для своего портрета; она приглянулась дону Педро, и так сильно, что он сразу же нарушил свою клятву — любить одних только глупых женщин. Со своей стороны и он нельзя сказать чтобы не понравился Виоланте: он наговорил ей по поводу ее портрета столько любезностей, в том числе и очень остроумных, что она была убеждена в его уме и удовлетворена его ухаживаниями.

Мне придется сделать здесь маленькое отступление и сказать всем, кто этого не знает, что великие слагатели похвал и великие изобретатели любезностей и комплиментов похожи на великих изготовителей сбитых сливок, — их обвиняют и даже изобличают в ложном красноречии люди здравомыслящие и благонамеренные. Если это маленькое указание правильно понято читателями, они найдут его столь же полезным, как рецепт против мух летом или против дурного запаха изо рта — круглый год.

Дон Педро, давший торжественную клятву жениться только на глупой женщине, доказал, что клятвы игроков и влюбленных ни к чему их не обязывают. Он был очарован умом Виоланты так же, как и ее красотой, и, получая от нее лишь милости, которые могут быть дарованы без ущерба для чести, решил жениться на ней, если она не чувствует к этому отвращения. Он часто давал ей повод высказаться по этому вопросу, но она либо не понимала его, либо не желала понять, а может быть дорожила своей свободой или питала ненависть к браку. Все шло вполне хорошо у четырех молодых влюбленных, за исключением того, что миг блаженства не наступал ни для дона Родриго, ни для дона Педро.

Однажды, когда они разукрасились, словно Кастор и Поллукс[3], и обещали себе в этот день овладеть по крайней мере наружными укреплениями атакованных ими крепостей, служанка, послужившая худшей приметой, чем сова, принесла обоим кузенам весть, что индийский супруг прелестной кастильянки приехал в Мадрид, не дав ничего знать из Севильи, где он сел на корабль; далее, что обе прекрасные кузины не знают, как объяснить себе это его желание захватить их врасплох, и просят кузенов вооружиться терпением, пока Виргиния не изучит достаточно своего индуса и не будет знать, как именно надо обходиться с ним; наконец, что не только не нужно их посещать, но следует даже воздерживаться от прогулки перед их окнами до получения новых распоряжений. Все старания кузенов принарядиться в этот день оказались совершенно тщетными, и в ближайшие два дня они пренебрегали своей наружностью, словно преступники. Много шума наделал распространившийся по городу слух, что индус и Виргиния поженились без всякого шума; якобы муж был от природы чрезвычайно ревнив, как человек опытный, которому перевалило за сорок; будто бы у себя в доме он навел такой порядок и так внимательно следил за поступками своей жены, что у поклонников ее отнята была всякая надежда, — если у нее были поклонники, — хотя бы видеть ее у окон. Нового распоряжения, обещанного им, так и не было, и они устали его дожидаться. Их путь вновь стал проходить по улице, где проживали их дамы, и они совершали привычные свои прогулки перед их домом, причем видели, как туда входят и оттуда выходят одни лишь незнакомые лица, и ни разу не удалось им встретить хотя бы самого последнего слугу или служанку, которых бы они знали.

Однажды они увидели, как муж вошел в дом в сопровождении своего брата, красивого, цветущего и такого молодого, что он был еще в коллеже. Их дурное настроение от этого еще возросло. Они с утра выходили, возвращались очень поздно и теряли время и усилия.

Наконец, в день какого-то праздника они увидели, как служанка Виоланты на самом рассвете шла к обедне; они остановили ее у входа в церковь, и при помощи подарков дон Родриго добился ее согласия взять записку для его дамы сердца. Вот что он ей написал:

То, что вы меня забыли, огорчает меня больше, чем мучит меня ревность: ревность эта неизлечима с тех пор, как вы подвластны вашему мужу. Однако вы еще не вполне отделались от моей назойливости, хотя бы вы уже изгнали меня из вашей памяти. Умоляю вас о последней милости: или скажите мне, что у меня есть еще основание надеяться, или — что я вскоре должен перестать жить!

Они последовали издали за служанкой Виоланты. Та передала, как обещала, полученную записку, а затем, сделав знак приблизиться, бросила из окна на улицу ответное письмо, которое вы сейчас прочитаете:

Ревнивец, недавно женившийся, неохотно отходит от своей жены и не так-то скоро освобождает себя от обязанности наблюдать за нею. Говорят, что скоро совершат без меня поездку в Вальядолид, и тогда я оправдаюсь и заплачу свои долги.

Эта записка, которую они, завидуя друг другу, поцеловали сотню раз, вновь вооружила их надеждою и придала им силы на несколько дней. Но наконец, не получая никаких вестей от своих безжалостных красавиц, они вновь принялись по сто раз в день прохаживаться перед их окнами, проводили там целые ночи, но никого не видели выходящим из дома, как если бы был он необитаем.

Однажды, когда отчаявшиеся влюбленные находились в церкви, они увидели, как туда вошла новобрачная. Дон Родриго стал на колени рядом с нею назло сопровождавшему ее старому оруженосцу. В немногих словах излил он свои жалобы, она таким же образом извинилась и под конец сказала дону Родриго, что муж ее так и не едет в Вальядолид, хотя и говорит ежедневно о своей поездке, что она умирает от нетерпения остаться с доном Родриго наедине и знает лишь одно средство удовлетворить это желание — средство, всецело зависящее от дона Педро.

— Мой муж, — прибавила она, — спит глубоким сном, и мы с ним не разговариваем вот уже четыре или пять дней из-за маленькой ссоры, которая еще не вполне закончена. Я уговорила свою кузину Виоланту занять мое место, но она очень больна, а между тем только она и дон Педро посвящены в нашу любовь, и я не потерплю никого больше, хотя бы дело шло о моей жизни; поэтому нужно, чтобы он, ввиду ее отсутствия, оказал нам услугу, если он нас достаточно для этого любит, и лег рядом с моим спящим мужем. На первый взгляд подобное предприятие кажется чем-то опасным, но если принять во внимание, что мы с мужем в холодных отношениях, как я вам уже сказала, и что он просыпается с трудом, то я нисколько не сомневаюсь — оно должно закончиться так, как я это себе представляю. Это все, что я могу сделать для нас.

Эта счастливая любовная хитрость, о которой дон Родриго с таким пылом добивался услышать, сильно охладила его, когда он о ней услышал действительно. Он не только сомневался, возьмет ли на себя его кузен назначенную ему в этой беспримерной игре опасную роль, но сомневался также, следует ли обращаться к нему с подобным предложением. Возлюбленная его продолжала упорствовать и, расставаясь со своим не вполне довольным поклонником, объявила ему, что если ее предложение не будет полностью принято или осуществлено, как она того желает, то никаких больше надежд получить ее нет, и даже она разрешает ему позабыть себя, хотя в другое время она скорее согласилась бы на его смерть.

Время и место не позволили дону Родриго дольше говорить с дамой его сердца; она вернулась к себе, а дон Родриго присоединился к своему товарищу, и тот не мог извлечь из него ни одного слова: так он был раздосадован необходимостью обратиться к своему другу со столь неразумной просьбой или же влачить существование, не наслаждаясь счастьем, которое всегда выше ценится до того, как мы им обладаем, чем после обладания. Наконец они заперлись в комнате, и тут дон Родриго после ряда оговорок обратился к дону Педро со своим необычайным предложением, причем присовокупил все смягчающие обстоятельства, способные сделать это предложение приемлемым.

Дон Педро сперва решил, что это насмешка, но кузен его с величайшей серьезностью утверждал противное и произнес клятвы, после чего тот уже не мог сомневаться; тогда он попытался превратить все в шутку и сказал дону Родриго, что очень благодарен его даме, приготовившей ему очаровательное приключение с хорошенькой девушкой, и что этим он, без сомнения, обязан признательности Виоланты: не будучи в состоянии из-за своей болезни отблагодарить его за клятвы, им данные, и угнетенная своим долгом, она переводит этот долг на мужа своей кузины, который доставит ему приятную ночь. Он наговорил множество подобных вещей и долго острил ни хорошо ни дурно. Однако дон Родриго не расположен был находить удовольствие в остротах и показался своему кузену до такой степени огорченным, что дон Педро его пожалел и испугался опасных последствий его отчаяния. Дон Педро был от природы очень смел, был большим любителем приключений, человеком, способным на все ради необычайного похождения. Он нежно любил дона Родриго, и в конце концов все это вместе взятое привело его к решению занять место прекрасной Виргинии, несмотря на угрозы всего того, что мог наделать ее ревнивый муж. Итак, приняв это решение, он обнял своего кузена и вновь вдохнул в него жизнь, сообщив ему, что склонен отважиться на все, дабы помочь ему овладеть возлюбленной.

— Вам не следует, — сказал он, — быть до такой степени обязанным мне, как вы считаете нужным, за то, что я для вас сделаю, ибо для меня это — дело чести, и я рассчитываю приобрести в нем столько же славы, как если бы я отличился при штурме крепости.

Виргинии дали знать, что предложение ее принято; она назначила определенный час в тот же самый вечер. Оба кузена явились на место, были введены в дом как можно бесшумнее, и дон Педро принужден был прекрасной дамой скинуть в ее присутствии все свои одежды, причем она не допускала, чтобы распоряжения ее не исполнялись даже в самых малых подробностях. Когда дон Педро остался в одном белье, она сама подвела его медленно и осторожно, со всей возможной осмотрительностью, к опасной кровати, приоткрыла ее занавески и ввела туда отважного дона Педро; теперь он, быть может, раскаивался в своей чрезмерной отваге и, без сомнения, не стал бросаться в постель. Виргиния удалилась, заперла дверь комнаты, что чрезвычайно не понравилось дону Педро, и пошла к дому Родриго; я полагаю, она в качестве любезной женщины заплатила ему все свои долги или по крайней мере те, которые он потребовал.

Между тем дон Педро находился в положении, весьма отличном от положения своего кузена, который, несомненно, бросился очертя голову в объятия прекраснейшей дамы, лежавшей рядом с ним, в то время как его слишком сострадательный родственник ничего так не боялся, как объятий чрезвычайно противного человека, оказавшегося, к величайшему несчастью дона Педро, весьма беспокойным соседом по ложу. Теперь-то он уразумел, но слишком поздно, сумасбродную свою дерзость в той мере, как должен был это сделать, прежде чем приводить ее в исполнение; он бранил себя, сам называл себя сумасшедшим и понял, что нанесенное им мужу оскорбление причислено было бы к числу непростительных, даже если бы он сам был своим судьей. Эти грустные размышления были омрачены, а его справедливые опасения усилены большой и гадкой рукой, которой обнял его шею его товарищ по постели, льнувший к нему, произносивший словно во сне какие-то невнятные слова и желавший как будто обнять свою жену. Сильно испуганный дон Педро взял как можно деликатнее эту руку, угнетавшую его больше, чем самая грузная ноша, и отвел ее от своей шеи, всячески остерегаясь причинить ей боль; исполнив все это со всеми предосторожностями, какие только можно было вообразить, он расположился на краю постели, причем тело его было до такой степени на весу, что ему стоило немалых трудов удерживаться на ней. Он проклинал свою жизнь и винил одного лишь себя за то, что ввязался в такую опасность, способствуя страсти двух любовников, не проявлявших ни малейшего благоразумия. Едва он немного отдышался, как беспокойный сосед просунул свои ноги между его ног, и это последнее движение, подобно первому, заставило дона Педро побледнеть, как смерть. И вот один все время придвигался, другой отдалялся, пока, наконец, не наступило утро и такое мгновение, когда несчастный дон Педро уже не в силах был выдерживать натиска своего соседа, который довел его, можно сказать, до последней крайности. Он поднялся как можно осторожнее и пошел открыть дверь, но обнаружил, что она заперта на ключ, — новое несчастье, жесточайшее прежних.

Пока он напрасно пытался отворить дверь, она внезапно открылась, чуть не сломав ему нос. В комнату поспешно вошла Виргиния и довольно громко спросила, куда он так торопится. Дон Педро шепотом заклинал ее говорить тише, спросил, не сошла ли она с ума, что рискует таким способом разбудить своего мужа, и попросил ее позволить ему уйти.

— Как уйти? — отвечала ему дама очень громко. — Я хочу, чтобы мой муж увидел, с кем он проспал эту ночь, и знал, до чего довела его ревность и что я способна сделать.

Сказав это, она со смелостью львицы взяла за руку дона Педро, до такой степени в то время смущенного, что он не имел сил освободиться от ее руки; не отпуская его, она открыла оконные ставни и, подтащив его к кровати, распахнула занавески, говоря очень громко:

— Взгляните, господин ревнивец, с кем вы спали!

Дон Педро направил свой растерянный взор на страшную постель и вместо противного бородатого мужчины увидел свою очаровательную Виоланту, пролежавшую всю ночь рядом с ним, а отнюдь не ревнивого супруга Виргинии, уехавшего в деревню уже более недели тому назад. Прекрасные кузины осыпали его насмешками; никогда умному человеку не приходилось защищаться менее удачно и иметь вид более пристыженный. Виоланта, очень развеселившаяся и умевшая забавно болтать, едва не уморила от смеха свою кузину, преувеличивая страх, который она внушала дону Педро всякий раз, как придвигалась к нему, делая вид, что грезит. Прошло немало времени, прежде чем дон Педро перестал краснеть и пришел в себя от своего смущения. Наконец Виргиния сжалилась над ним и оставила его наедине со своею кузиной, к которой у него были, без сомнения, важные дела, потому что он оставался с нею взаперти до самого полудня.

Начиная с этого времени, пока муж находился в деревне, оба кузена и обе кузины часто встречались все вместе и использовали подобные случаи. Когда возвратился муж, то один лишь Родриго стал от этого менее счастливым; что же касается дона Педро, то благодаря посредничеству подкупленных его подарками служанок он в течение двух или трех месяцев неуклонно проводил большую часть ночей с Виолантой, которая сама распоряжалась собою и со времени свадьбы своей кузины помещалась в особой части здания, отделенной от других частей и имевшей выход на другую улицу. Он был так в нее влюблен, что пламенно желал жениться на ней; однако всякий раз, как он об этом заговаривал, она переводила разговор на что-нибудь другое, и так искусно, что он не мог понять, делается ли это намеренно или по невнимательности к его словам. В конце концов, поскольку нет ничего устойчивого в этом низменном мире, страсть Виоланты начала остывать и мало-помалу так охладела, что дон Педро не мог удержаться от жалоб и, не зная, кого винить, стал обвинять ее в неверности и упрекать, якобы она имеет другого поклонника, более счастливого, нежели он. Вместо того чтобы этим исправить свои дела, он еще больше испортил их и сделался до последней степени невыносим для Виоланты: мало того, что она не принимала его у себя ночью, она не могла терпеть его даже и днем. Он не потерял из-за этого присутствия духа. При помощи подарков он подкупил одну камеристку; та оказалась в достаточной мере неверной и открыла, что госпожа ее без памяти влюблена в молодого деверя своей кузины, недавно лишь окончившего коллеж, юношу весьма любезного и не менее влюбленного в Виоланту, чем Виоланта в него. В довершение своего вероломства злая девчонка посоветовала ему притвориться больным и дать об этом знать своей возлюбленной, жалуясь на нее, как на причину своей болезни, что было бы весьма правдоподобно; он должен притвориться так хорошо, чтобы дама его сердца перестала быть настороже, в каковом состоянии она все время находилась с тех пор, как чествовала себя виновной в неверности по отношению к нему.

Дон Педро хорошо сыграл свою роль. Виоланта попалась в ловушку, и вероломная камеристка едва успела ввести в комнату своей госпожи ее нового Адониса, как уже пошла отворять дверь ревнивому дону Педро.

Он яростно вошел в комнату Виоланты и застиг ее уже в постели, в то время как ее юнец раздевался, чтобы поместиться рядом с нею. Со шпагой в руке направился дон Педро к своему сопернику, желая, быть может, испугать его. Молодой человек нисколько не утратил сообразительности, и, поскольку он держал в руке только что снятый с ноги башмак, вроде того как держат карманный пистолет, он поднес его к глазам дона Педро настолько искусно, что не ожидавший этого дон Педро, нисколько не сомневавшийся, что тот выстрелит в него из пистолета, нырнул вниз и вбок, чем дал молодому человеку время достигнуть двери.

Виоланта, желавшая порвать с доном Педро, расхохоталась и сказала ему с упреком, что он побоялся погибнуть от удара башмаком. Он был так недоволен ее насмешками, что дал ей пощечину; она схватила его за бороду; они сцепились, и под конец крутой гренадец отделал ее так, что ей оставалось лишь кричать, а сам спасся бегством на улицу в тот миг, когда Виргиния, ее муж и все его слуги, снаряженные для военных действий, входили в комнату Виоланты. Он пошел рассказать дону Родриго все происшедшее с ним и, не теряя времени, предложил свои услуги герцогу Оссоннскому, уезжавшему на следующий день, с тем чтобы стать вице-королем Неаполя. Дон Педро отбыл, собираясь дождаться его в порту, где тот готовился сесть на корабль; гренадец оставил своего дорогого кузена весьма огорченным тем, что он уезжает.

Шесть или семь лет провел он в Неаполе; вице-король очень полюбил его и платил ему большое жалование; он получал также много денег из Испании, и в конце концов в Неаполе не было никого, кто бы блистал больше его, а это окружало его в Италии тем большим уважением, что большинство испанцев ездит туда по делам, тогда как французы тратят там деньги. Он совершил путешествие в Сицилию, останавливался в самых лучших городах, а по возвращении в Италию оставался два или три года в Риме, провел столько же времени в Венеции и посетил все города, которые, по его мнению, того заслуживали. Наконец, проведя четырнадцать или пятнадцать лет вне Испании, всегда влюбленный — или, если вам угодно, распутный, — все еще любитель приключений, все время утверждаясь в своем мнении, будто нельзя состоять в надежном браке с умной женщиной, он охвачен был страстным желанием положить конец всем своим скитаниям, вновь повидать Гренаду и всех друзей, которых там оставил. Особенно содействовало его отъезду из Италии отсутствие средств по вине посылавших ему деньги, или, по меньшей мере, денег у него оставалось так мало, что их едва хватило добраться до Барселоны. Там он продал свои немногочисленные пожитки, купил на эти деньги мула, оставил себе для путешествия одно лишь свое лучшее платье и направился к любимой своей родине, не имея даже слуги: вывезенный им из Испании слуга умер, вероятно, от неаполитанской болезни, а маленьких средств дона Педро не хватало, чтобы оплачивать другого.

Он выехал из Барселоны на рассвете, желая обезопасить себя от жары и от мух, свойственных августу месяцу, и в девять часов утра оказался в четырех или пяти милях от Барселоны. Он проехал через большое селение, где один каталонский герцог проводил часть лета в превосходнейшем замке, выходившем на дорогу. Этот герцог был очень стар и женат на весьма веселой молодой особе не больше двадцати лет отроду. В тот день герцог поехал на охоту, откуда должен был вернуться лишь на следующий день. Юная герцогиня увидела со своего балкона, выходившего на большую дорогу, как наш гренадец проезжает мимо. Его привлекательная внешность внушила ей желание посмотреть на него с более близкого расстояния, помимо того она была любопытна от природы и неохотно пропускала через свой город чужестранцев, не вызвав их к себе. Хотя наш гренадец и имел сильное желание пообедать где-нибудь подальше, он не мог отказаться последовать за пажом, явившимся от имени герцогини с просьбой посетить ее. Она была прекрасна, как ангел; гренадец отнюдь не ненавидел женщин подобной наружности, хотя бы они и не были герцогинями. Он имел превосходную внешность; герцогиня с удовольствием смотрела на мужчин в этом роде, стараясь хоть немного вознаградить себя за время, так плохо проводимое ею в обществе мужа; к великому ее несчастью, тот находил ее очень красивой и наслаждался ее веселым нравом, причем, хотя лишь редко покидал ее, считал, что все еще недостаточно ее видит.

Дон Педро, наделенный очень хорошим умом и такой же способностью судить о вещах, очень развлек герцогиню рассказом о своих путешествиях, и сразу же ему показалось, что она очень склонна к развлечениям. Она в особенности осведомилась о законах неаполитанской любезности, захотела узнать, большой ли свободой пользуются там женщины и так же ли учтивы любезники в Италии, как любезники испанцы. Под конец дон Педро был убежден, что если она не бросается очертя голову в любовные приключения, то причина тому отнюдь не в недостатке доброй воли.

Она пригласила его отобедать вместе с нею к великому удовольствию и его и ее самой. Гренадец собирался откланяться после обеда; она не позволила этого и сказала, что хочет видеть его своим гостем, поскольку господин герцог в этот день не вернется. Она любезно добавила, что лица с такими заслугами весьма редки в Каталонии, и поэтому надлежит расставаться с ними возможно позднее, коль скоро имеешь счастье наслаждаться их обществом. Она пригласила его в очень прохладную комнату, украшенную картинами, фарфором, редкостями, где был пышный помост, великолепные плитки пола, стекла и диван, покрытый атласными подушками. Там гренадец рассказал ей о своих приключениях в Гренаде, Севилье, а также в Италии, оставшихся мне неизвестными. Герцогиня слушала эти рассказы с огромной жадностью, и он даже сказал ей, что решился, наконец, жениться, если бы нашел женщину настолько глупую, чтобы ему не приходилось бояться всех дурных шуток, которые остроумные женщины способны сыграть со своими мужьями.

— У меня есть средства, — продолжал он, — превышающие средний уровень; и хотя бы будущая моя жена не имела их вовсе, лишь бы она была хорошо воспитана и не безобразна, я не стал бы колебаться жениться на ней; впрочем, правду говоря, я предпочел бы безобразную и очень глупую красавице, но не глупой.

— Вы находитесь в великом заблуждении, — возразила герцогиня. — Но что вы понимаете под хорошим воспитанием? — прибавила она.

— Я имею в виду порядочную женщину, — отвечал гренадец.

— Но как же глупая женщина может быть порядочной, — возразила прекрасная дама, — если она не знает, что такое порядочность, и неспособна это понять? Как может глупая женщина любить вас, если она неспособна вас узнать? Она нарушит свой долг, сама не понимая, что делает; между тем умная женщина, хотя бы она была не тверда в добродетели, сумеет избежать тех случаев, когда есть опасность ее потерять.

Они спорили еще долгое время на эту тему: гренадец утверждал, что женщина должна лишь уметь любить своего мужа, быть ему верной и очень заботиться о своем хозяйстве и о детях; герцогиня же хотела убедить его, что глупая на все это неспособна и, даже если она красива, может в конце концов надоесть.

Они дали друг другу множество доказательств своего остроумия, и их хорошее мнение друг о друге вскоре превратилось в благосклонность и даже в нечто большее. Гренадец не только отличался от герцога возрастом, остроумием, внешностью; он был одним из наилучше сложенных людей в мире, и если он казался таковым герцогине, то сам находил ее прекраснейшей из всех когда-либо им виденных женщин. Он был отважен, как лев, и никогда не оставался наедине с женщиной без того, чтобы не предложить ей своих услуг. Если следовало согласие, то он делал, что мог; если обижались, то он бросался на колени; он первый называл себя опрометчивым Иксионом[4] и просил прощения с таким остроумием и лицемерием, что ему прощали эту обиду или одобряли, если он наносил повторное оскорбление.

— Я никогда не поверил бы, — сказал он очаровательной герцогине, — что можно найти человека, способного разуверить меня в том, в чем я убежден на основании стольких опытов. Но никогда это мое мнение не опровергалось такой необыкновенной женщиной, как вы, чья одна только душа, даже не прибегая к красоте, не имеющей подобной себе в мире, может возыметь какую угодно власть над всеми, кто достаточно умен и способен понять, что вы наделены умом более всех остальных женщин вместе взятых. Вы исцелили меня от заблуждения, — прибавил он, — но вы вселили в меня недуг, тем более опасный и трудно излечимый, что я в восхищении от него и, страдая им, удовлетворяю величайшее честолюбие, доступное для человека.

Я не знаю, сколько других гипербол пустил он в ход против добродетели герцогини, не знаю даже, не отважился ли он на патетические дерзости, ибо эти темы внушают их в ужасающем количестве. Я не узнал также, каким образом приняла герцогиня объяснение в любви, сделанное по всем правилам, выразила ли она свое одобрение какими-нибудь словами, соответствующими содержанию беседы, или она, не отвечая ничего, оправдала пословицу: молчание — знак согласия. Но во Франции стало известно через одну из служанок герцогини, умершую там от золотухи, что дверь комнаты закрылась около двух часов, что они оставались вместе до времени ужина; хотя эта служанка, — как мне кажется, андалузка, — мне этого не говорила, но я отлично знаю: случай родит мошенников. Настала ночь — богиня, благоприятная для тайной любви, но дону Педро и герцогине она причинила неудобство, ибо ради благопристойности и не желая давать слугам повода строить догадки — а ведь слуги обычно переходят за пределы истины, которой они враждебны по самой своей природе, — они потребовали свечей; эти свечи померкли, однако, от пары прекрасных глаз, дарованных небом герцогине и сиявших в то время, словно две звезды. Цвет лица ее вдвое усилил свой естественный ярко-розовый оттенок и казался ослепительнее, чем солнце в хороший день, дону Педро, чье лицо также являло фиолетовый цвет, отливавший красным. Они не решались уверенно смотреть друг на друга, когда герцогине доложили, что господин герцог находится во дворе.

Единственное, что ей оставалось сделать при этом неожиданном известии, — это запереть очень удивленного гренадца в большой золоченый шкаф, куда герцогиня убирала свои духи, а затем, взяв ключ от шкафа, броситься на диван.

Герцог, человек по меньшей мере шестидесяти лет, вошел в комнату своей жены, которая показалась ему свежей, как роза на розовом кусте. Он сказал ей, что полученное им от вице-короля письмо принудило его вернуться раньше, чем он предполагал. Ему очень хотелось есть, и он велел принести в ту же комнату все, что было готового; герцогиня не желала разделить с ним его ужин, взяла стул и села около стола, в то время как ее гренадец, быть может, вздрагивал. Она была очень весела, и притом весельем, возвращавшим юность ее старому мужу, столько удовольствия это ему доставляло.

Обычно она билась с ним об заклад разными необыкновенными способами, и чаще всего ей нужны были деньги, которые добрый старик тратил с великим удовольствием, будучи до безрассудства очарован такою милой женой. Никогда не казалась она ему столь восхитительной; она рассказывала ему сотни прелестных истории, и добрый герцог едва не задохся, хохоча над ними: ужиная с хорошим аппетитом и в то же время смеясь от всего сердца, он два или три раза подавился; однако — слава богам! — это не имело последствий.

Под конец герцогиня, находившаяся в таком настроении, когда извлекают удовольствие из всего на свете, захотела развлечься насчет своего запертого в шкаф поклонника. Она напомнила герцогу, как давно они, как ей казалось, не бились об заклад друг с другом, и сказала, что с удовольствием поспорила бы с ним по первому встречному поводу на сто пистолей, которые ей были нужны. Герцог изъявил свою полную готовность и указал, что ей достаточно было бы предложить что-нибудь. Герцогиня предложила ему множество предметов спора и, наконец, спросила, хочет ли он побиться об заклад, что сумеет угадать все домашние предметы, изготовляемые из железа. Герцог поймал ее на слове, хотя такой предмет спора показался ему весьма необыкновенным. Он велел принести чернил и бумаги, а лишь только это было исполнено и капеллан произнес молитву после вкушения пищи, — герцог всегда подавал хороший пример, — как он стал записывать все железные вещи, какие только мог припомнить. Но герцогине так везло, что он позабыл о ключах. Она попросила его несколько раз перечитать написанное, затем, спросив, доволен ли он и не имеет ли чего прибавить, сложила бумагу и сказала, что рассмотрит ее на досуге, а между тем ей хочется рассказать об одном приключении, одном из самых забавных, о которых герцогу приходилось слышать.

— Вскоре после вашего отъезда на охоту, — продолжала она, — я находилась у окон замка, откуда открывается вид на большую дорогу, и вдруг я увидела, как мимо едет верхом на муле какой-то человек, очень видный и сильно подгонявший своего мула. Я полюбопытствовала узнать, куда это он так торопится, и послала пажа пригласить его ко мне. Признаюсь вам, никогда я не видела человека, столь хорошо сложенного и более его способного заставить самую недоступную женщину нарушить обет целомудрия. Я спросила, откуда он и кто он; он рассказал мне об этом так изящно и остроумно, что вселил в меня желание подольше насладиться его беседой. Итак, я пригласила его провести остаток дня у нас в замке и рассказать мне свои похождения, — они не могли не быть весьма удивительными и должны были показаться очень занимательными. Он исполнил это так, как я и надеялась, и я признаюсь вам, никогда ни один рассказ не занимал меня больше, и я хотела бы, — прибавила она, — чтобы он развлек и вас.

Затем она рассказала герцогу все похождения дона Педро в Гренаде, Севилье и Мадриде, и добродушный старик, любивший шутку, насколько это возможно для герцога, разражался взрывами смеха, вызывавшими такой же смех и у самой герцогини и у старших герцогских слуг, с которыми у герцога были очень непринужденные отношения. Она сообщила ему затем, что случилось с нашим гренадцем в Италии, — это было также очень забавно, насколько я слышал, но я никогда не мог ничего об этом узнать. Я знаю лишь одно: герцог по этому поводу смеялся так громко, что и сам дон Педро стал хохотать в своем шкафу. Герцогиня рассказала мужу, какого дурного мнения был гость об умных женщинах, какими доводами он это мнение поддерживал и какими она его оспаривала. Наконец, позабавившись хорошенько своим умением рассмешить мужа и всех присутствующих, а также и дона Педро, который до того имел свою долю забав, герцогиня рассказала мужу, как гренадский дворянин, поведав свои похождения, отважился приласкать ее; он якобы сделал это с большой ловкостью, она же не находила дурного в смелости какого-то неизвестного, отваживающегося обращаться к ней со своими ухаживаниями, и он так ей понравился, что ему нетрудно было это заметить.

— В конце концов что же мне еще сказать, — продолжала герцогиня, — человек такой наружности может предпринять все что угодно, без всякого риска. Мы провели вместе большую часть дня, вполне довольные друг другом, и мы были бы еще вместе, но вы прибыли, когда я вас не ждала. Я нисколько не скрываю от вас, — ваше возвращение меня и потрясло и удивило. Любезный мой чужестранец удивился, кажется, еще больше, чем я. Я спешно посадила его в шкаф с моими духами, и он оттуда слушает меня, если только не умер от страха. Зная, однако, свою власть над вашей душой и не имея по своему характеру способности скрывать что бы то ни было, даже там, где слишком большая откровенность может повредить мне, я захотела развлечь вас насчет этого бедного дворянина; я вытащу его из его тюрьмы, лишь только вы будете у себя в комнате, и отпущу его в Гренаду, где он, как он уверяет, будет искать женщину достаточно глупую, чтобы удостоиться чести быть его женой.

Герцогиня придала столько правдоподобия своему правдивому рассказу, что веселое настроение герцога понемногу перешло в мрачное. Он побледнел, он боялся, не говорит ли жена его правду, и не мог удержаться, чтобы не спросить ключи от маленькой комнаты, где, по ее словам, был заперт гренадец. Герцогиня переменила разговор и усилила его подозрение и страхи; он еще раз потребовал у нее ключи от шкафа; она ответила отказом; он захотел получить ключи и поднялся со своего кресла почти что в гневе.

— Потише, потише, сударь! — сказала тогда герцогиня. — Прежде чем в гневе требовать ключи, прочтите спокойно только что написанную вами памятку; в ней вы забыли ключи; вы не можете отрицать, что они железные и что вы должны мне сто пистолей вашего заклада. Распорядитесь об уплате их мне, как того требует данное нами слово, и знайте, что я придумала для нас всю эту прекрасную сказку, лишь желая обратить ваше внимание на забытое вами и ради вашего развлечения, дабы вы меньше сожалели о ваших ста пистолях. В другой раз не будьте так легковерны и не принимайте на веру вымыслов! Невероятно, чтобы столько необыкновенных приключений произошло с одним человеком, и еще невероятнее, чтобы я рассказала все это, если бы это было правдой.

Она говорила с безразличием, настолько уверенным, что герцог поверил, будто рассказ ее выдуман, с еще большей легкостью, чем раньше поверил в его правдивость. Он расхохотался, как безумный; он восхитился изумительным умом своей жены и заставил восхищаться им и своих слуг, не менее, быть может, сумасбродных, чем их господин.

— Вы посмотрите только, прошу вас! — восклицал он с громкими возгласами и еще более громкими взрывами смеха. — Посмотрите только, какими окольными путями она дала мне понять, что я проиграл.

Герцогиня задыхалась от смеха, ее служанки вторили ей; дон Педро в своем шкафу умирал от желания расхохотаться. Наконец герцог, приказав своему казначею отсчитать жене сто пистолей, покинул ее, удаляясь в свои покои, и неоднократно то повторял, что она настоящий демон, то — что она, как демон, умна. Слуги герцога повторяли то же самое вслед за своим господином, и вот все время, пока герцог удалялся в свои покои, на лестнице только и слышались различные голоса, говорившие: «У герцогини ум, как у демона! Моя жена настоящий демон!»

Тем временем герцогский казначей отсчитал сто пистолей герцогине и удалился. Герцогиня велела закрыть свою комнату, извлекла из его тайника дона Педро, не совсем еще оправившегося от испытанного им страха, и попыталась заставить его признать, что умная женщина с честью может выйти из опасного положения, одна мысль о котором заставила бы глупую умереть от страха. Она хотела угостить его чем-нибудь из того, что подали ей ее служанки. Он попросил ее уволить его от этого и позволить ему при первой возможности уйти. Она дала ему выигранные ею сто пистолей, золотую цепь и свой портрет, стоившие по меньшей мере столько же, и попросила его вспоминать о ней и давать знать о себе. Затем, с нежностью поцеловав дона Педро, она поручила его своим служанкам, которые незаметно вывели его вместе с его мулом на улицу. Он не считал уместным ночевать в этом же селении и проехал еще две мили до города, где намеревался обедать накануне, когда был задержан герцогиней. Все происшедшее с ним у каталонской герцогини непрерывно вставало у него в душе. Он без устали восхищался быстротою, с которой она полюбила его с самого начала, нисколько его не зная, отвагой, проявленной ею, когда она рассказала такую щекотливую историю, историю слишком правдивую, искусством ее в применении этой истории к их спору с герцогом. Он восхищался также добротою герцога, чувствовал жалость к нему и еще больше укрепился в своем мнении, что умную женщину сберечь трудно; он отнюдь не сомневался: если бы герцогиня не полагалась слишком на свой блестящий ум, она не осуществила бы так быстро своего желания и не имела бы смелости объявить об этом своему собственному мужу. Он настойчиво обещал себе никогда не подвергать себя опасности неудачного брака и либо никогда не жениться, либо взять себе жену такую глупую, чтобы она не умела отличить любовь от отвращения.

Погруженный в подобные размышления, он прибыл в Мадрид, где нашел своего кузена дона Родриго, унаследовавшего состояние своего отца и женившегося на своей кузине. Он узнал, что Виоланта была замужем и что прекрасная Виргиния уехала в Индию вместе со своим мужем. Из Мадрида он приехал в Гренаду; он остановился у своей тетки, осыпавшей его бесчисленными ласками и рассказавшей ему, что Серафина живет, как святая, и что ее поклонник умер от огорчения, не в силах будучи убедить ее покинуть монастырь ради брака с ним. На другой день он поехал со своей теткой повидать юную Лауру, дочь Серафины. Она отдана была в монастырь в четырехлетием возрасте, и сейчас ей должно было быть лет шестнадцать или семнадцать. Дон Педро нашел, что она прекрасна, как все ангелы вместе взятые, и глупа, как все монастырские воспитанницы, появившиеся на свет без ума и с детства покинувшие свет, чтобы быть заточенными в монастырь. Он взглянул на нее и был очарован ее красотой. Он заставил ее разговориться и был восхищен ее невинностью. Он не сомневался, что нашел, чего искал, и одно обстоятельство способствовало тому, что Лаура особенно соответствовала его вкусу: некогда он был влюблен в Серафину, а теперь видел, до какой степени дочь ее на нее похожа, хотя она и была несравненно красивее. Он рассказал своей тетке, что девушка не его дочь и что он намерен жениться на ней; та одобрила это и сообщила обо всем Лауре, не выразившей ни удовольствия ни огорчения. Дон Педро омеблировал свой дом, искал самых глупых слуг, каких только мог разыскать, старался найти служанок таких же глупых, как Лаура, и это стоило ему немалых трудов. Он поднес своей даме великолепные платья и самые прекрасные вещи, которые можно было найти в Гренаде.

Все важные лица города присутствовали на свадьбе и были столь же удовлетворены красотою Лауры, сколь мало были довольны ее умом. Свадебное торжество закончилось рано, и новобрачные остались одни. Дон Педро отправил своих слуг спать и, отослав служанок своей жены, после того как они ее раздели, заперся с ней в ее комнате; и тут дон Педро под влиянием утонченной осторожности — это было величайшее в мире сумасбродство! — привел в исполнение самое причудливое из намерений, какие когда-либо возникали у человека, всю свою жизнь считавшегося человеком умным. Еще более наивный, чем его жена, он захотел посмотреть, до каких пределов может дойти ее простота. Он сел на стул, велел жене стать перед ним во весь рост и произнес следующие слова, а может быть другие, столь же неуместные:

— Вы — моя жена, и я надеюсь иметь основание благодарить за это бога во все время нашей совместной жизни. Хорошенько запомните все, что я вам скажу, и соблюдайте мои распоряжения до конца своей жизни со всяческой точностью как из боязни оскорбить бога, так и из страха перестать мне нравиться!

На все эти золотые слова невинная Лаура отвечала глубокими приседаниями кстати или некстати и смотрела в глаза своему мужу с тою же робостью, с какою новичок смотрит на грозного учителя.

— Знаете ли вы, — продолжал дон Педро, — какую жизнь должны вести супруги?

— Я не знаю этого, — отвечала Лаура, приседая еще ниже, чем все предыдущие разы, — но научите меня, и я буду это помнить, как «Ave Maria». — За этим последовало новое приседание.

Дон Педро почувствовал себя самым довольным человеком в мире, когда обнаружил в своей жене еще больше простоты, чем он дерзал надеяться. Он достал из шкафа набор оружия, очень богатый и очень легкий, послуживший ему когда-то на пышном приеме, устроенном городом королю испанскому. Он вооружил всем этим свою дурочку: покрыл ей голову маленькой позолоченной каской, украшенной перьями; опоясал ее шпагой, вручил ей копье и сказал ей, что жизнь замужних женщин, которые хотели бы прославиться своей добродетелью, состоит в том, чтобы охранять своих мужей, пока те спят, и притом в полном вооружении — в том виде, как она в этот миг была. Лаура ответила ему обычными своими приседаниями, прервав их лишь тогда, когда он велел ей пройти два или три раза по комнате; это она, как оказалось, проделала так изящно, — чему сильно способствовала ее природная красота и ее одеяние Паллады, — что слишком хитрый гренадец был ею очарован; он лег спать, а Лаура оставалась на часах до пяти часов утра.

Самый осторожный и опытный муж в мире — или по крайней мере считавший себя таковым — встал, помог ей раздеться и, уложив ее в только что оставленную им постель, поцеловал ее несколько раз. Затем, плача от радости, что нашел, как он полагал, все то, чего давно искал, он приказал ей спать подольше, велел служанкам отнюдь не будить ее, а сам пошел к обедне и по своим делам; ведь я забыл вам сказать, что он купил в Гренаде должность вроде должности наших мэров или должности купеческого старшины. Первая брачная ночь прошла, следовательно, только что описанным способом, и муж был так глуп, что вторую ночь использовал не лучше. Небо покарало его за это.

У него оказалось одно дело, заставившее его во что бы то ни стало выехать в тот самый день и отправиться ко двору. У него хватило времени только переодеться и попрощаться с женой, причем он приказал ей, под страхом прогневить бога и перестать нравиться мужу, строго-настрого придерживаться в его отсутствие образа жизни людей, состоящих в браке.

Те, у кого есть дела при дворе, никогда не знают, в какой срок дела эти будут закончены. Дон Педро рассчитывал оставаться там всего лишь пять или шесть дней, — он провел там пять или шесть месяцев. Между тем глупая Лаура неуклонно проводила ночи в полном вооружении, а дни — в работах, которым обучилась в монастыре.

Один дворянин из Кордовы в это время приехал в Гренаду, где у него было дело в суде. Он был неглуп, хорош собою. Он часто видел Лауру на балконе, находил ее очень красивой, часто прогуливался перед ее окнами по испанскому обычаю; Лаура же переносила его прогулки, не зная, что они означают, и даже не испытывая желания узнать это. Одна горожанка, которая занимала скромное положение и проживала напротив дома дона Педро, милосердная от природы и охотно принимавшая живое участие в огорчениях своих ближних, скоро заметила влюбленность приезжего и малый его успех у прекрасной соседки. Она была склонна к интригам, и главным ее ремеслом было способствовать примирению различных желаний; она в исключительной степени обладала всеми условиями, потребными для женщин, склонных к этому делу: так, она была мастерица причесывать, была перекупщицей, гнала вино, знала множество секретов, как украшать человеческое тело, и сверх всего этого было небольшое подозрение, что она — колдунья. Она с такою точностью приветствовала дворянина из Кордовы всякий раз, как он проходил под окнами Лауры, что он счел это не случайным. Он заговорил с нею, сразу же свел с нею знакомство и дружбу, открыл ей свою любовь и обещал ей, на крайний случай, щедро наградить ее, если она поможет ему справиться с соседкой.

Старая грешница не теряла времени: при помощи глупых служанок она нашла дорогу к их глупой госпоже под тем предлогом, что хочет показать ей разные продажные тряпки, похвалила ее красоту, пожалела ее по поводу столь ранней ее разлуки с мужем, а лишь только оказалась наедине с нею, заговорила о красивом дворянине, который часто проходит перед ее окнами. Она сказала Лауре, что он любит ее больше жизни и охвачен сильной страстью служить ей, если только она найдет его достойным.

— В самом деле, я ему очень за это признательна, — отвечала ей невинная Лаура, — и его служба была бы мне очень приятна; однако дом наш полон слуг, и пока кто-нибудь из них не уйдет, я не отважусь принять его в отсутствие моего мужа. Я напишу мужу об этом, если ваш дворянин этого пожелает, и я не сомневаюсь, что получу согласие мужа на все мои просьбы.

Хитрой посреднице не нужно было стольких доказательств, чтобы понять, что Лаура — сама простота. Итак, она постаралась, насколько умела, объяснить ей, каким способом названный дворянин хотел послужить ей; оказала, что он так же богат, как и ее муж, если же Лаура хочет доказательств, то старуха принесет ей от него драгоценных камней большой ценности и самых богатых платьев, каких только можно пожелать себе.

— Ах, сударыня, — сказала ей Лаура, — у меня столько всего, что вы называете, и я не знаю, куда это девать!

— Если это так, — отвечала посланница сатаны, — и вы не заботитесь о его подношениях, то позвольте ему по крайней мере посетить вас.

— Пускай посещает, в добрый час, — сказала Лаура, — никто ему не мешает.

— Вот это отлично, — ответила старуха, — но было бы еще лучше, если бы наши слуги и служанки ничего об этом не знали.

— Это очень просто, — возразила Лаура, — мои служанки не спят в моей комнате, а я ложусь в постель без их помощи и очень поздно. Возьмите этот ключ, который открывает все двери нашего дома, и около одиннадцати часов вечера он может войти через калитку сада, куда выходит небольшая лестница, ведущая в мою комнату.

Старуха схватила ее руки и поцеловала их сотню раз, уверяя Лауру, что та вернет жизнь этому бедному дворянину, которого она оставила полумертвым.

— Но почему же? — воскликнула Лаура в полном испуге.

— Это вы убили его, — сказала ей тогда лукавая старуха.

Лаура побледнела, словно изобличена была в убийстве, и стала бы торжественно заявлять о своей невинности, если бы злая женщина, не считавшая уместным испытывать дольше ее неведение, не рассталась с нею, обняв ее и заверив, что больной не умрет от этой болезни.

Вы легко можете себе представить, — она слишком хорошо знала свое ремесло, чтобы забыть чудесный ключ, отпиравший все двери. Иной скажет об этом ключе и будет считать себя хорошим критиком, если станет утверждать, что он заколдован и это пахнет сказкой; но да будет ему известно от его покорнейшего слуги, что в Испании хозяева имеют подобные ключи, называемые хозяйскими, и пусть он в другой раз не порицает вещей, которых не понимает. Впрочем, пусть он бестолково порицает все, что не входит в его весьма ограниченный кругозор; пусть я буду таким же наглым, как он, если стану дольше заботиться об этом!

Но вернемся к нашей старухе. Она отправилась к нетерпеливому своему влюбленному, желая дать ему отчет в своих мероприятиях; она улыбалась улыбкой ада, он же прыгал от радости; он вознаградил ее, как щедрый человек, и стал дожидаться ночи с нетерпением. Наступила ночь, он пробрался в сад и поднялся как можно бесшумнее в комнату Лауры как раз в то время, когда дурочка большими шагами прогуливалась по комнате в полном вооружении, с копьем в руках, следуя спасительным наставлениям своего чудаковатого супруга. Лишь одна свеча горела в отдаленном углу комнаты, и дверь ее была открыта, без сомнения, чтобы впустить любезника из Кордовы. Тот, однако, узрев некую вооруженную особу, не сомневался, что его хотят изловить. Страх в нем одолел любовь, сколь бурной она ни была, и он бежал быстрее, чем шел на свидание, воображая, что не успеет достигнуть улицы.

Он направился к своей посреднице и рассказал ей об угрожавшей ему опасности.

В величайшем негодовании старуха пошла к Лауре, которая сразу же спросила ее, почему не пришел ее дворянин и не болен ли он.

— Он ничем не болен, — отвечала старуха, — и не преминул явиться, но в комнате обнаружил вооруженного человека.

Лаура ответила долгим раскатом хохота и потом еще двумя или тремя раскатами подобной же длительности; во всем этом старушка не понимала ровно ничего. Наконец, когда чрезмерное желание посмеяться было достаточно утолено и к Лауре вернулся дар речи, она сказала старухе, что дворянин этот, видимо, никогда не был женат и что это она прогуливалась по своей комнате в полном вооружении. Старуха не понимала ни слова из всего, что ей говорила Лаура, и долгое время считала ее совершенно сумасшедшей; однако путем вопросов и ответов узнала нечто, чему бы ни за что не поверила: с одной стороны, узнала о беспримерной простоте пятнадцатилетней девушки, которая в этом возрасте должна бы уже все знать, с другой же — о необыкновенной предосторожности, к которой прибегнул ее муж, чтобы быть уверенным в честности своей жены. Она решила оставить Лауру при ее заблуждениях, и вместо того чтобы обнаружить, как она в действительности поражена таким небывалым положением, она стала вместе с Лаурой смеяться над испугом ее поклонника.

Встреча была отложена до ночи. Старуха успокоила влюбленного и вместе с ним восхищалась глупостью мужа и жены.

Наступила ночь. Он вошел в сад, поднялся по маленькой лестнице и нашел свою даму все еще в полном вооружении при исполнении своих обязанностей. Он обнял ее в том виде, как она была, — всю закованную в железо, она же приняла его, словно была знакома с ним всю жизнь. Под конец он спросил, к чему ей это вооружение. Она со смехом отвечала ему, что не может ни отказаться от оружия ни провести ночь в другом снаряжении, и объяснила своему гостю, поскольку он этого не знал, что невыполнение этих обязанностей — тяжкий грех.

Хитрому жителю Кордовы пришлось приложить величайшие усилия, когда он пытался разуверить и убедить ее, что она обманута и что жизнь супругов — нечто совсем другое. Наконец, по его настоянию, она снизошла и сняла свое вооружение, а затем соблаговолила научиться другому способу исполнять брачные обязанности, более удобному и забавному, нежели то, что ее заставлял проделывать муж и что было, по признанию самой Лауры, делом весьма утомительным. Он же, нисколько не ленясь, разоружил ее; он помог ей также раздеться, считая, что она делает это недостаточно быстро, сам поспешно разделся и лег рядом с нею, причем заставил ее признаться, что нет вещей более различных, чем брачные наставления, даваемые им и ее мужем. Он научил всему, что сам об этом знал, Лауру, которая неутомимо проходила обучение, пока муж ее находился при дворе. Наконец она получила от мужа письмо с сообщением, что он возвращается к ней и дела его при дворе закончены. Дела дворянина из Кордовы были тоже закончены, и этот плут вернулся в Кордову, не простившись с Лаурой, а также, я думаю, не пожалев о ней, ибо нет ничего столь же хрупкого, как любовь к глупой женщине. Лаура не имела ничего возразить на это и встретила мужа с такой же радостью и с таким же отсутствием досады по случаю потери поклонника, как если бы она его никогда не видала.

Дон Педро и его жена поужинали вместе, и он и она с большим удовольствием. Пришло время ложиться спать. Дон Педро лег, по своему обыкновению, в постель и был очень удивлен, когда увидел, что его жена, в одной рубашке, собирается лечь рядом с ним. В величайшем смущении он спросил ее, почему она не вооружена.

— Ах, подите же, — отвечала она, — я хорошо знаю другой способ проводить ночь с мужем, и этому способу меня научил другой муж, а не вы.

— У вас был другой муж? — спросил дон Педро.

— Да, — сказала она ему, — такой красивый и такой молодец, что вы будете в восторге, когда взглянете на него. Впрочем, я не знаю, когда мы его увидим, так как со времени последнего вашего письма он меня не посещал.

Дон Педро, скрывая свое неудовольствие, спросил ее, кто же это такой; она не могла сообщить ему об этом человеке ничего больше и предложила дону Педро обучить его всему, чему научил ее другой муж. Бедняга притворился больным и, может быть, действительно был болен — по крайней мере душою. Он повернулся спиной к своей жене, представил себе, какую глупую жену он себе выбрал, которая не только оскорбила его честь, но даже не думает, что обязана скрывать это, и вспомнил добрые советы герцогини. Он проклял свое заблуждение и понял, но слишком поздно, что порядочная женщина умеет соблюдать законы чести, а если по слабости погрешит против них, умеет скрывать свою ошибку. Под конец он утешился, так как неизлечимым было его горе; долгое время он притворялся нездоровым, желая посмотреть, не достигли ли уроки его заместителя какой-нибудь другой цели, помимо того что обучили его жену вещам, которым он лучше должен был научить ее сам.

Он прожил с нею еще несколько лет, всегда зорко следил за ее поступками и, прежде чем умереть, оставил ей все свое имение под условием, что она пойдет в монахини в тот самый монастырь, где находилась Серафина, узнавшая от него, что Лаура — ее дочь. Он написал в Мадрид своему кузену дону Родриго о всей этой истории и признался ему, как он обманулся, пытаясь следовать мнению до такой степени ложному, как его мнение.

Он умер. Лаура не была ни огорчена ни обрадована этим; она поступила в монастырь, где находилась ее мать, которая, узнав о крупных средствах, оставленных доном Педро ее дочери, основала на них монастырь. История дона Педро была обнародована после его смерти и убедила тех, кто в этом сомневался, что без здравого ума добродетель не может быть совершенной, что женщина умная может быть порядочной женщиной сама по себе, но что женщина глупая таковой быть не может без помощи другого лица и без хорошего руководства.

Лицемеры

В ту пору, когда самое приятное время года наряжает поля и луга в пышные одежды, некая женщина приехала в Толедо, самый старинный и знаменитый город Испании. Женщина была хороша собой, молода, лукава и до такой степени враждовала с правдой, что целые годы эта добродетель ни разу не появлялась в ее устах; и что самое удивительное, она никогда от этого не страдала, по крайней мере никогда на то не жаловалась, а значит почти всегда лгала успешно; и воистину враки, ею сочиненные, встречали иногда одобрение у самых непримиримых врагов лжи. Она могла снабжать ими поэтов и астрологов, более всего осаждаемых посетителями. Словом, эта врожденная склонность в сочетании с красотой лица была так велика, что доставила женщине в короткое время множество пистолей соразмерно ее прелестям. Глаза у нее были черные, живые, ласковые, с красивым разрезом, как нельзя более смелые, хотя и очень хвастливые; их уличали в четырех или пяти убийствах и подозревали более чем в пятидесяти, которые еще не вполне подтвердились, а что касается тех несчастных, кого они ранили, то количество их невозможно было ни сосчитать, ни даже вообразить. Никто не одевался лучше, нежели она; малейшая булавка, вколотая ее рукой, таила особую прелесть. Она никогда ни с кем не советовалась насчет своей прически, одно лишь зеркало являлось для нее государственным советом, военным и финансовым одновременно. О женщина, опасная для взоров! Невозможно было удержаться от того, чтобы не полюбить ее, и невозможно было долго любить ее и долго жить в довольстве.

Эта дама, в точности такая, как я вам только что описал ее, прибыла в Толедо поздним вечером, когда все кавалеры города участвовали в маскараде по случаю свадьбы приезжего вельможи, сочетавшегося браком с одной из знатнейших девиц в этой местности. Окна озарены были блеском свечей и еще ярче — блеском прекрасных женских глаз, и множество зажженных факелов вернуло улицам дневной свет, который похитила у них ночь. Дамы менее знатные, прикрытые мантильями, открывали любопытному взору только то, что было у них более всего достойно созерцания. Многие храбрецы или, вернее, праздношатающиеся, ходили за ними следом; я имею в виду тех бездельников, что в изобилии водятся в больших городах; они не беспокоятся о том, удачно ли их волокитство, только бы его считали или хотя бы предполагали удачным; они нападают всегда только скопом, и всегда с наглостью, и благодаря своему храброму виду и короткой шпаге, протирающей их штаны, воображают, что имеют власть над жизнью других людей и будто все женщины умирают от любви к ним, а все мужчины — от страха перед ними. О, сколько имели случаев поупражняться в своем искусстве в тот день нашептыватели нежных речей и сколько там было сказано пошлых двусмысленностей!

Некий юноша среди прочих, из школяра недавно сделавшийся пажом, наговорил в присутствии нашей героини столько глупостей, что превзошел самого себя, и никогда еще не был столь доволен своей особой. Он видел, как Елена вышла из наемной кареты, был ослеплен незнакомкой и, не ограничиваясь этим, последовал за нею до того дома, где она сняла комнату, и дальше повсюду, куда приводило ее желание что-нибудь повидать. Наконец приезжая остановилась в таком месте, где, по ее мнению, можно было вволю наглядеться на маски; красноречивый паж, наряженный в этот день в более чистое, чем обычно, белье, вскоре завязал разговор с приезжей, видавшей на своем веку и не таких, как он. Приезжая была из тех светских женщин, что ловко и хитро подстрекают юных дураков отваживаться на многие нескромности. Итак, вы сами понимаете, что, убедившись в безрассудной болтливости пажа, она заставила его выложить все, что ему было известно, если не больше того. Вскружив ему голову лестью, она затем делала с ним что хотела. Она узнала от пажа, что он служит старому кавалеру из Андалузии, дяде того, кто женится и в честь кого веселится весь город; что старик — один из самых богатых людей своего звания и что у него нет других наследников, кроме этого племянника, которого он очень любит, хотя тот один из самых развращенных юношей в Испании и влюбляется во всех женщин; что, не довольствуясь куртизанками и теми женщинами, чью благосклонность он завоевал ухаживанием или подарками, молодой вельможа часто учинял сатировы насилия над девушками всякого звания. Паж прибавил, что шалые выходки кавалера дорого стоили старому дяде и что это всего более побудило его женить племянника, чтобы посмотреть, не изменит ли он вместе со своим положением также и образ жизни. Пока паж выбалтывал Елене тайны и дела своего господина, она развращала его ум, восхищаясь малейшим пустяком, им сказанным, и обращая внимание его сотоварищей на то, сколько приятных вещей он говорит и с каким изяществом он это делает. Словом, ничего не было упущено, чтобы окончательно испортить юношу, и без того уже бывшего слишком высокого о себе мнения. Похвалы и одобрения из прекрасных уст — вещь весьма опасная. Едва бедный паж сообщил Елене, что он родом из Вальядолида, как она сейчас же стала лестно отзываться об этом городе и его обитателях и, дойдя в своих расхваливаниях до гипербол, сказала бедному пажу, что из всех, кого она знала в той местности, она не видела ни одного человека, столь пригожего и безупречного, как он. Эта последняя уловка окончательно доконала пажа. Между тем настало время расходиться. Дама сама предложила безумцу проводить ее домой и, разумеется, подала руку ему, а не кому-либо другому. Паж испытывал радостный трепет, отчего время от времени выкидывал коленца и рассуждал про себя, что, как бы ничтожен человек ни был, не следует никогда терять надежду на успех у женщин.

Войдя в свою комнату, Елена велела подать пажу лучший стул. Он так одурел от счастья, что, собираясь сесть, не рассчитал и шлепнулся на пол, раскидав кругом плащ, шляпу и перчатки и чуть было не пронзив себя кинжалом, выскользнувшим при падении из ножен. Елена кинулась поднимать упавшего, притворяясь взбешенной тигрицей, у которой отняли детенышей; она подобрала кинжал и сказала пажу, что не может допустить, чтобы остальную часть дня он носил это оружие, из-за опасности, которой он уже однажды подвергся. Паж собрал обломки своего крушения и сказал несколько плохих комплиментов, подходящих к случаю. Между тем Елена, делая вид, будто не может оправиться от страха, испытанного ею, принялась восхищаться красотой кинжала. Паж сказал ей, что оружие принадлежит его престарелому господину, который некогда подарил этот кинжал вместе со шпагой и соответствующим снаряжением своему племяннику, и что он выбрал этот кинжал сегодня среди многих других, находящихся в гардеробе господина, чтобы украсить себя в день публичного празднества. Елена намекнула, что она могла бы, замаскировавшись, пойти посмотреть, как женятся в Толедо особы благородного звания. Паж ответил, что венчание состоится не раньше полуночи, и предложил ей поужинать в комнате дворецкого, который был его другом. Затем он стал сетовать на свою незадачу, на то, что ему приходится покинуть самое приятное на свете общество, чтобы отправиться скучать со своим постарелым господином, которого старческие недуги удерживали в постели. Паж прибавил, что из-за подагры его господин не будет присутствовать при бракосочетании и что состоится оно в доме, очень далеко расположенном от его жилища, которое находится во дворце графа де Фуэнсалида. Затем он стал одумывать изящный прощальный комплимент как вдруг кто-то резко постучал в дверь. Елена, казалось, смутилась и попросила пажа пройти в каморку, где она заперла его на более долгий срок, чем он предполагал: тот, кто столь резко стучал в двери, был большим храбрецом на словах, любовником Елены, которого она ради приличия выдавала за своего брата. То был сообщник ее дурных поступков и пособник ее утех.

Она рассказала ему о запертом паже и о замышляемом ею покушении на пистоли его старого господина, осуществление чего требовало столько же проворства, как и ловкости.

В одно мгновение мулы, хотя и очень уже утомленные, были снова запряжены в карету, которая привезла их из Мадрида, и Елена со своей шайкой — с грозным Монтуфаром, старухой по имени Мендес, уважаемой за четки и обличье суровой добродетели, и мальчиком-слугой — уселась в эту разбитую посудину, доставившую их на улицу Новых христиан[5], чья вера была еще более недавнего происхождения, нежели продаваемая ими одежда. Маски еще расхаживали по улицам, и случилось так, что жених, замаскированный подобно остальным, повстречал карету Елены и увидел эту опасную незнакомку, которая показалась ему Венерой в окне кареты или солнцем, разъезжающим по улицам; он так прельстился ею, что едва не покинул участников своего свадебного карнавала, чтобы очертя голову ринуться на завоевание очаровательной незнакомки, но в ту пору благоразумие заставило его подавить пылкое желание, еще только зарождавшееся в нем. Он последовал за своей компанией масок, а наемная карета продолжала путь к лавке старьевщика, где Елена мигом и не торгуясь оделась с головы до пят в траур, велела нарядить таким же образом старую Мендес, Монтуфара и мальчика-слугу и, вновь усевшись в карету, приказала кучеру отвезти их ко дворцу графа де Фуэнсалида. Мальчик-слуга вошел в дом, осведомился, где помещаются покои маркиза де Вильяфаньян, и отправился испросить у него аудиенцию для приезжей дамы из горной местности Леона, желавшей поговорить с маркизом по важному делу. Простодушный старик удивился посещению такой знатной дамы и в такой поздний час. Он придал себе, лежа в постели, возможно более подобающий вид, поправил смятый воротник и велел подложить под спину еще две подушки, помимо тех, какие у него уже были, чтобы благопристойнее принять столь видную посетительницу. Пребывая в этом положении и уставившись взглядом на дверь своей комнаты, он увидел с немалой утехой для глаз и не меньшей тревогой в сердце, как в комнату вошел мрачный Монтуфар, облаченный в такое количество траурных одеяний, словно целая похоронная процессия; следом за ним шли две женщины в таком же уборе. Из них более молодая, ведомая Монтуфаром за руку и прятавшая часть лица под покрывалом, казалась более грустной и более знатной. Слуга нес ее шлейф, такой длинный, такой широкий и потребовавший столько материи, что, когда его расправили, он покрыл весь пол комнаты. Едва переступив порог, вошедшие приветствовали больного старика тремя глубокими поклонами, если не считать ничем не примечательного поклона мальчика-слуги. Посредине комнаты — еще три поклона, все в одно и то же время, затем еще три — прежде чем сесть на стулья, поданные юным пажом, приятелем пленника, запертого Еленой в каморке. Три последних поклона были таковы, что почти затмили собой первые и глубоко умилили рыцарские чувства старика; дамы уселись, а Монтуфар и мальчик-слуга отошли с непокрытыми головами к двери. Между тем старик рассыпался перед дамами в комплиментах и соболезновал по поводу их траура, прежде нежели узнал его причину; он попросил их поведать ее, а также и то, чему он был обязан честью видеть их в такой поздний час, столь неподобающий особам их звания. Елена, отлично зная, насколько способны трогать и убеждать прекрасные глаза, когда они плачут, стала исторгать из своих очей потоки слез, а из уст вздохи и прерывистые рыдания, то повышая, то понижая звук, смотря по тому, как ей казалось уместным, и при этом обнаруживала время от времени красоту своей руки, утиравшей слезы, и порой открывала лицо, желая показать, что оно столь же прекрасно, как и опечалено. Старик с нетерпением ждал, когда дама заговорит, и начинал уже надеяться на это, ибо разлившиеся ручьи слез высохли наконец в долинах роз и лилий, которые они наводнили, как вдруг старая Мендес, сочтя уместным подхватить горестную песнь там, где Елена ее оборвала, начала плакать и рыдать столь сильно, что Елене стало стыдно, что она недостаточно сокрушалась. Старуха не ограничилась этим: желая отличиться и перещеголять Елену, она решила, что один-другой клок волос окажут немалое впечатление на зрителей. Сказано — сделано. Она произвела на голове у себя большое опустошение, но, сказать правду, ничем своим не поплатилась, ибо там не было ни одного волоса, который оказался бы ее собственным. Елена и Мендес взапуски сокрушались таким образом, как вдруг Монтуфар и слуга по заранее условленному между ними знаку подали голос возле двери, всхлипывая и рыдая на зависть сидевшим у постели плакальщицам, которых этот новый заунывный хор подстрекнул к дальнейшему сокрушению. Старик был в отчаянии, видя, что они столько плачут и не будучи в состоянии узнать, почему. Он тоже плакал, насколько позволяли ему силы, стенал так громко, как ни один из членов шайки, и всеми святыми заклинал сокрушавшихся дам немного умерить свою скорбь и поведать ее причину, уверяя, что его жизнь — самое меньшее из того, что он готов ради них подвергнуть опасности, и сожалея о своей ушедшей молодости, когда он мог бы на деле доказать им искренность своих намерений. При этих словах дамы успокоились, лица их прояснились, и они решили, что поплакали достаточно и что можно без ущерба для себя не плакать больше, а кроме того они весьма дорожили временем и отлично знали, что им нельзя его терять. А потому старуха откинула назад траурное покрывало, чтобы ее почтенное лицо внушило все то доверие, какое ей было необходимо, и торжественным голосом сказала:

— Всемогущий бог да охранит от зла маркиза де Вильяфаньян и дарует ему все то здоровье, какого ему недостает, хотя, сказать правду, то, что мы пришли сообщить, не очень способно принести ему радость, являющуюся украшением здоровья. Но несчастье наше таково, что нам приходится поведать его людям.

Тут маркиз де Вильяфаньян ударил себя ладонью по бедру и, испустив глубокий вздох, воскликнул:

— Дай бог, чтобы я ошибся! Опять какая-нибудь новая проказа или, вернее, новое сумасбродство моего племянника! Договаривайте, сударыня, договаривайте и простите, что я вас перебил.

Вместо ответа старуха снова заплакала, и слово взяла Елена:

— Так как вам по опыту известно, что ваш племянник раб своих страстей, и вам часто приходилось прекращать толки о его насилиях, вы легко поверите и в то из них, какое он учинил надо мною. Когда вы послали его прошлой весной в Леон, он увидел меня в церкви и сразу же наговорил мне таких вещей, что, если бы они были правдой, нам обоим пришлось бы остаться, из страха перед правосудием, в той церкви — мне как убийце, а ему — как человеку убитому и готовому быть преданным земле. Он без конца твердил мне, что мои глаза сразили его, и не упустил ни малейшей лести, какою пользуются влюбленные, когда они хотят злоупотребить простодушием девушки. Он шел за мной до самого моего дома, проезжал верхом мимо моих окон, ежедневно и еженощно задавал там музыку. Наконец, видя, что все любовные посулы ни к чему не приводят, он задобрил подарками рабыню-негритянку, которой моя мать обещала дать свободу, и по наущению этой рабыни застиг меня врасплох в саду, принадлежавшем нам в предместье города. Со мной была только вероломная рабыня, а его сопровождал человек столь же дурной, как и он. Ваш племянник, подкупив садовника, приказал ему уйти на другой конец города под предлогом какого-то важного дела. Что я могу еще сказать вам? Он приставил мне к груди кинжал, но, видя, что честью я дорожу больше жизни, воспользовался помощью соучастника своего преступления и насильно взял у меня то, чего никогда не добился бы своим ухаживанием. Рабыня прикинулась взбешенной и, желая лучше скрыть свое предательство, велела слегка ранить ее в руку и притворно лишилась чувств. Садовник вернулся; ваш племянник, сам ужаснувшись своему преступлению, бежал столь поспешно, что, перелезая через стену сада, уронил свой кинжал, который я подобрала. Однако этому дерзкому молодому человеку тогда еще нечего было бояться, ибо, не будучи в состоянии потребовать, чтобы его заключили под стражу, я выказала достаточно самообладания, чтобы являть спокойный вид и утаивать ужасное несчастье, постигшее меня. Я старалась, как могла, не казаться более грустной, чем обычно. Злодейка рабыня скрылась спустя некоторое время. Я лишилась матери и могу сказать, что лишилась бы с нею всего на свете, если бы моя тетка, которую вы здесь видите, не была столь добра и не приютила меня у себя в доме, где она не делает никакого различия между мною и своими двумя прелестными дочерьми. Живя с теткой, я узнала, что ваш племянник до такой степени далек от желания загладить нанесенную мне обиду, что собирается жениться в этом городе. Я приехала с поспешностью, чтобы вы дали мне, прежде чем я выйду из вашей комнаты, две тысячи экю деньгами или драгоценными камнями, и я могла бы стать монахиней, ибо, судя потому, что мне известно из опыта о нраве этого кавалера, я никогда не решусь выйти за него замуж, даже если бы сам он и все его близкие хотели склонить меня к этому всякого рода обещаниями и просьбами. Я знаю, что он женится сегодня вечером, но я намерена воспротивиться этому и учиню скандал, который повредит ему на всю жизнь, если вы не прикажете сделать то, что я вам предложила. А в доказательство того, что все, что я рассказала вам о насилии, содеянном надо мной вашим племянником, — чистейшая правда, — прибавила она, — вот кинжал, который он приставил мне к груди, и да было бы угодно богу, чтобы племянник ваш тогда не только угрожал мне им, но и совершил нечто большее.

Окончив свою речь, Елена снова заплакала, Мендес завопила еще громче, а хор подле двери подтягивал с неменьшим рвением, причем мальчик-слуга выводил верха, а Монтуфар вторил басом. Как только старик, весьма легко поверивший всему, что рассказала самая плутоватая из всех женщин, увидел кинжал, он сразу признал в нем тот, что некогда подарил племяннику. Поэтому его единственной мыслью было не допустить, чтобы свадьба племянника расстроилась. Он, конечно, послал бы за ним, но побоялся, как бы кто-нибудь не полюбопытствовал узнать причину этого; люди всего боятся, когда сильно чего-либо желают. Поэтому, едва старик увидел, что убитые горем дамы намерены пойти и воспрепятствовать браку, которого он горячо желал и который ему стоило большого труда наладить, он приказал пажу принести шкатулку и велел ему отсчитать две тысячи экю монетами в четыре пистоля. Монтуфар получил их и пересчитал одну за другой, а старый маркиз, взяв с обеих дам обещание навестить его завтра, принес им тысячу извинений, что не может проводить их до кареты. Они уселись в нее, весьма довольные своим посещением, и велели кучеру везти их обратно в Мадрид, полагая, что если их станут преследовать, то в направлении Леона. Между тем хозяйка дома, где они остановились, видя, что ее жильцы не показываются, вошла к ним в комнату; она нашла в каморке пажа, который не мог понять, почему его заперли, и позволила ему уйти, так как знала его или, вернее сказать убедилась, что весь ее скарб в целости.

Те, для кого кража является обычным занятием и служит единственным средством к жизни, не боятся бога и вынуждены всегда бояться людей. У них нет родины, и они никогда не имеют надежного пристанища. Едва прибыв в какое-нибудь место, они как можно скорее извлекают там пользу из одного человека и ссорятся со всеми остальными. Это злополучное ремесло, на изучение которого кладется столько труда и старания, отличается от всех остальных тем, что прочие ремесла люди оставляют состарившись и оттого, что ушли силы, а воровской промысел почти всегда приходится покидать в молодости и вместе с жизнью. Очевидно, все им занимающиеся находят в нем немало прелести, раз они рискуют ради него многими годами жизни, которых рано или поздно их лишает палач.

Елена, Мендес и Монтуфар не предавались подобным возвышенным размышлениям, но зато очень страшились, как бы за ними не было погони. Они дали кучеру вдвое против условленной платы, лишь бы тот поторапливал лошадей, что он и делал с двойным усердием, желая угодить людям, заплатившим ему такой же мерой, и можно поверить, что никогда еще наемная карета не ехала более быстро по дороге в Мадрид. Им не хотелось спать, хотя ночь была уже на исходе. Монтуфар очень беспокоился и выражал своими частыми вздохами больше раскаяния, нежели удовлетворения. Елена, понимавшая, о чем он думает, захотела развлечь его рассказом о подробностях своей жизни, которые она до этого дня скрывала от Монтуфара.

— Так как я вижу, что ты в плохом расположении духа, — сказала она ему, — я хочу удовлетворить твое всегдашнее желание узнать, кто я, и услышать о тех приключениях, какие случились со мной до нашего знакомства. Я могла бы тебе сказать, что я из хорошей семьи, и назваться каким-нибудь прославленным именем, как делает в наше время большинство людей, но я намерена быть с тобой столь чистосердечной, что открою тебе все, вплоть до малейшего порока тех, кто произвел меня на свет.

«Итак, мой отец был уроженцем Галисии, ливрейным лакеем или, выражаясь более почетно, гайдуком. Он весьма чтил память патриарха Ноя за одно лишь изобретение им виноградной лозы, но если бы не эта слабость к вину, можно было бы сказать о моем отце, что он был очень мало привязан к преходящим благам этого мира. Моя мать была родом из Гренады, говоря откровенно, — рабыней, но против судьбы не пойдешь. Она откликалась на имя Мария, данное ей господами, и это имя получила при крещении, но ей доставило бы больше удовольствия, если бы ее называли Зара, что являлось ее мусульманским именем; ибо, если уж говорить все до конца, она была христианкой из покорства и по обычаю, в действительности же оставалась мавританкой. Тем не менее она часто исповедовалась, но скорее в грехах своих господ, чем в собственных, и так как она рассказывала своему исповеднику гораздо больше о зле, которому ей приходилось служить, чем о своих недостатках, и выставляла ему в выгодном свете свое терпение, исповедник, бывший святым человеком и судивший по себе о других, верил ей на слово в хвалил ее, вместо того чтобы порицать; таким образом всякий, кто оказался бы в минуту исповеди поблизости от моей матери и ее духовника, услышал бы одни только взаимные похвалы. Вы, быть может, недоумеваете, каким образом я осведомлена о столь глубокой тайне, и, конечно, догадываетесь, что не от матери я ее узнала; но я очень любопытна по природе, и, как я ни была тогда молода, я не упускала случая подойти поближе к матери, когда она исповедовалась, чтобы подслушать ее исповедь. Хотя она и была смуглая, или, вернее, черная, лицо ее и стан не лишены были приятности, и свыше полудюжины кавалеров, командоров красного и зеленого креста не гнушались домогаться ее благосклонности. Мать была столь милосердна, что оказывала ее всем, кто просил об этом, и являла такую признательность своим господам, что, желая некоторым образом вознаградить их за труд, которого им стоило кормить ее с юных лет, она каждый год употребляла все старания, чтобы подарить им маленького раба или маленькую рабыню. Но небо не покровительствовало этому доброму намерению, и все маленькие полунегры, ею произведенные, умирали, едва родившись на свет. Ей больше посчастливилось в воспитании чужих младенцев. Ее господа, терявшие всех своих детей еще в колыбели, сделали ее кормилицей мальчика, от которого отказались уже все врачи, но который спустя немного времени благодаря заботе и хорошему молоку моей матери подал признаки полного здоровья и надежду на долгую жизнь. Этот счастливый случай был причиной того, что госпожа моей матери, умирая, даровала ей свободу.

Итак, моя мать стала свободной. Она занялась стиркой белья и настолько преуспела в ней, что вскоре не стало в Мадриде ни одного придворного, который считал бы свое белье хорошо выстиранным, если оно не было выстирано руками мавританки. Тогда-то она снова применила на деле уроки, преподанные некогда ее матерью, которая научила ее общаться с обитателями того света. Она оставила в свое время эту щекотливую деятельность — больше из скромности, чем из боязни правосудия, и к тому же ей надоели похвалы, расточаемые ее искусству. Наконец-то она вновь предалась ему всецело, единственно из желания доставить удовольствие своим друзьям, и вскоре приобрела в нем столь замечательные познания и вошла в такую силу при дворе преисподней, что демоны с самой громкой славой не считали бы себя хорошими дьяволами, если бы они не вели с ней дружбы. Я не тщеславна и никогда не лгу, — прибавила Елена, — и я не стала бы приписывать моей матери хорошие качества, которых у нее не было; но я обязана хотя бы засвидетельствовать эту ее добродетель. Знание тайн, которыми она торговала и которые разоблачала, и ее прорицания, заставлявшие показывать на нее пальцем на улицах, были талантами заурядными среди людей ее племени, по сравнению с ее познаниями по части девственности. Иной цветок невинности оказывался, после того как она приложила к нему руку, более нетронутым, чем до увядания, и продавался во второй раз дороже, чем в первый.

Матери было лет сорок, когда она вышла замуж за моего отца, славного Родриго. В их квартале удивлялись, что человек, питавший такое пристрастие к вину, вступает в брак с женщиной, которая не пьет его вовсе в качестве последовательницы Магомета и, будучи прачкой, всегда держит руки в воде, но мой отец говорил на это, что любовь все облегчает. Мать забеременела спустя некоторое время и благополучно разрешилась мною. Радость недолго царила в доме. Мне минуло шесть лет, когда некий вельможа по случаю боя быков нарядил в свои ливреи сто слуг; отец оказался в числе избранных, изрядно выпил в тот день и кинулся навстречу разъяренному быку, который растерзал его. Мне помнится, по этому поводу сочинили песни и говорили насчет смерти моего отца, что каждый ненавидит другого, носящего то же звание. Только много времени спустя я поняла, что этим намеком его хотели упрекнуть в том, будто он носил рога, подобно быку; но невозможно ни заставить умолкнуть злые языки, ни запретить людям их злые шутки. Моя мать скорбела о смерти отца, я тоже скорбела о нем; она утешилась, утешилась и я.

Моя красота некоторое время спустя стала привлекать ко мне общее внимание. В Мадриде все наперебой домогались возить меня на корсо и в театр и задавать в мою честь пиршества на берегу Мансанареса. Мать стерегла меня, как Аргус, так усиленно, что я роптала на нее, но вскоре убедилась, что это служит к моей выгоде. Ее строгость и высокая цена, какую она за меня положила, выставили товар в надлежащем свете и вызвали соревнование среди тех, кто умильно посматривал в мою сторону. Я продавалась с публичного торга, каждый думал, что отбил меня у своего соперника, и каждый считал, что нашел то, чего уже не было. Некий богатый женевец, не желавший выступать наравне с прочими соискателями, выложил столько золота перед взором моей благоразумной матери и столь откровенно договорился с нею, что она пошла навстречу его добрым намерениям. Он первый познал мою благосклонность, но это первенство обошлось ему очень дорого. Мы соблюдали верность до тех пор, пока думали, что он сомневается в ней; но как только нам показалось, что он убежден в нашей верности, мы перестали ее хранить. Мать была слишком чувствительна к чужим горестям, чтобы слушать равнодушно беспрестанные жалобы моих поклонников, все первых при дворе лиц и все очень богатых. Правда, они не сорили деньгами, подобно женевцу, но мать, умевшая ценить большие прибыли, не пренебрегала малыми; к тому же ее услужливость проистекала скорее из милосердия, нежели из корыстолюбия. Женевец разорился, — не знаю, были ли мы тому причиной. Возникли распри из-за любви ко мне, королевская полиция побывала у нас, больше из вежливости, чем по какому иному поводу, но моя мать питала врожденное отвращение к судейским и столь же ненавидела храбрецов и самовлюбленных щеголей, которые начали осаждать нас. Поэтому она сочла уместным уехать в Севилью, распродала весь свой домашний скарб и села вместе со мной в обратную карету. Кучер нас предал, у нас похитили все, что мы имели, а мою мать, защищавшую свое добро, насколько было в ее силах, избили столь жестоко, что, прежде чем мы успели добраться до какой-нибудь захудалой гостиницы, она умерла у подножья скалы. Как я ни была молода, я набралась решимости и обыскала все складки одежды моей матери, но там ничего уже не оказалось, после того как их тщательно обшарили грабители. Я оставила мать на полное усмотрение прохожих, рассудив, что на такой большой дороге, как из Мадрида в Севилью, милосердные люди набредут на ее тело, покинутое мной и похоронят его. Я вернулась в Мадрид, мои влюбленные узнали о моем несчастье и помогли мне, и вскоре я обзавелась новыми платьями и обстановкой. В это время я встретила тебя у одной из моих приятельниц и пленилась твоими достоинствами. Мне нечего тебе больше рассказывать о моей жизни, ибо с тех пор мы всегда жили вместе. Мы приехали в Толедо, мы поспешили убраться оттуда, и с такими большими деньгами, что если бы у тебя оказалось столько же мужества, сколько я в тебе предполагала, ты был бы сейчас более веселым. А так как от повествования моего тебя клонит ко сну, что видно по твоей зевоте и поникшей голове, прислонись ко мне и усни; но знай — все, что есть в страхе хорошего и полезного, перед тем как совершают преступление, становится куда более дурным и опасным, когда оно уже совершено. Страх всегда омрачает ум виновного, и вместо того чтобы бежать от своих преследователей, он часто сам попадается им в руки».

Монтуфар уснул, а Аврора пробудилась столь прекрасная и очаровательная, что птицы, цветы и родники приветствовали ее каждый на свой лад: птицы запели, цветы наполнили воздух ароматом, а родники засмеялись или залепетали, — что одно и то же.

В это время племянник маркиза де Вильяфаньян, чувственный дон Санчо, собирался подняться с ложа, которое он разделял с новобрачной, весьма утомленный, а быть может, уже пресыщенный брачными утехами. Его воображение было всецело наполнено прекрасной незнакомкой, пагубной Еленой, замеченной им, когда она проезжала в наемной карете. Он представлял ее себе как нельзя более восхитительной, причиняя тем самым большую несправедливость своей жене, очень пригожей и столь достойной любви, что немало возлюбленных вздыхало по ней в Толедо, в то время как она вздыхала по своему мужу, а этот непостоянный кавалер вздыхал по бесчестной куртизанке, отдававшейся за безделицу всем, кто вожделел к ней.

Нет ничего более разнузданного, чем наше желание: муж, имеющий красивую жену, волочится за безобразной служанкой; сатрап, которому подают раковый суп и перепелов, бросает на них презрительный взгляд и велит принести себе суп и говядину своей челяди. У всех вкус извращен во многих отношениях, а у вельмож больше, чем у других людей: так как у вельмож добра больше, чем надо, и поскольку всегда ищешь того, чего не имеешь, — они для разнообразия склоняются ко злу; они тратят, чтобы найти его, время, усилия и деньги и иногда долго упрашивают жестокую женщину, прежде чем добиться от нее того, что она порой дарит другим без всякой просьбы. Так угодно небу; оно наказывает их тем самым злом, к которому они столь слепо склоняются. Презренный человек! Тебе небо даровало две вещи на свете, более всего способные составить твое счастье: богатство и достойную любви жену; богатство — чтобы можно было уделять добро тем, кто его заслуживает, но не имеет, и чтобы не приходилось совершать низких поступков, к чему приводит бедность самые благороднорожденные души, и жену, равную тебе по знатности и богатству, прекрасную телом и душой, безупречную в твоих глазах и еще более в глазах других людей, которые разумеют в чужих делах лучше, чем в собственных, и к тому же обладающую скромностью, целомудрием и добродетелью! Чего же ты ищешь вне своего очага? Разве нет у тебя дома твоей половины, жены, чей ум извлекает твой собственный, чье тело целиком отдает себя для твоего наслаждения, жены, которая дорожит твоей честью, старательно хлопочет по хозяйству, искусно бережет твое добро, дарит тебе детей, которые заявляют тебя в своей юности, помогают тебе в твоей старости и продолжат род после твоей смерти? Чего ты ищешь, повторяю, вне твоего очага? Скажу тебе это в немногих словах: гибели своего имения и доброй славы, потери уважения своих друзей и появления опасных недругов. Ты думаешь, что твоя честь в безопасности, раз у тебя честная жена? О, как ты неопытен в делах света и как мало знаешь нашу немощь! Самая вышколенная и послушная на свете лошадь выбивает из седла плохого наездника и сбрасывает его наземь. Женщина устоит против того или иного искушения и совершит тягчайший проступок в то время, когда будет думать, что она больше всего настороже. Один проступок часто влечет за собой другие, и расстояние между добродетелью и пороком иногда есть путь немногих дней. А к чему все эти наставления? — скажет тут кто-нибудь. — А о чем он беспокоится? Пусть он воспользуется или пренебрежет ими, смотря по надобности, и пусть по крайней мере будет благодарен тому, кто преподал их даром.

Итак, дон Санчо собирался подняться с ложа, которое он разделял со своей молодой женой, когда дворецкий его дяди принес письмо, в котором дядя сообщал о приезжей даме, обманувшей его, как он полагал, ибо она не появлялась ни в одной из гостиниц Толедо, куда он посылал за нею; в том же письме он просил племянника нарядить одного из слуг в погоню за этой мошенницей по дороге в Мадрид, куда она могла, как полагал дядя, отправиться, тогда как он расставил людей по всем дорогам, ведущим из Толедо в соседние города, кроме дороги в Мадрид. Дон Санчо не отличался кротостью, он почувствовал себя уязвленным в самое слабое место своей души и был весьма доволен, что его хоть раз ложно обвинили в преступной слабости, после того как неоднократно в ней уличали. Украденные деньги и плутовская проделка с его дядей рассердили дона Санчо в равной степени. Он рассказал о происшедшем своей жене и кое-кому из родственников, явившихся проведать его на утро после свадьбы, и, не слушая друзей, пытавшихся отговорить его от пришедшей ему на ум затеи, поспешно оделся, слегка закусил и помчался к дяде, а оттуда, расспросив пажа, препроводившего Елену в комнату старого маркиза, какой вид имела карета, сколько было сообщников и по каким приметам можно будет их опознать, отправился на почтовых в Мадрид в сопровождении двух слуг испытанной храбрости. Он сделал четыре или пять перегонов так быстро, что ни разу не вспомнил о прекрасной приезжей даме; но когда гнев его немного улегся благодаря стремительной езде, Елена вновь предстала в его воображении, столь прекрасная и очаровательная, что ему не раз приходило на ум вернуться в Толедо и отыскать ее. Он сто раз проклинал себя за то, что принял так близко к сердцу учиненную у его дяди кражу, и сто раз называл себя неблагоразумным и врагом собственному удовольствию за то, что изломал себе бока, гоняясь на почтовых, вместо того чтобы употребить это время на погоню за сокровищем, обладание которым могло, по мнению дона Санчо, сделать его как нельзя более счастливым. Занятый своими любовными размышлениями, он часто разговаривал сам с собой, словно помешанный, и так громко, что слуги, мчавшиеся впереди него, поворачивали и возвращались обратно, чтобы спросить, не угодно ли ему чего-нибудь.

— Зачем, — восклицал он порой, — удалился я оттуда, где увидал ее! Разве я не буду несчастнейшим человеком на свете, если этой приезжей не окажется более в Толедо, когда я вернусь туда? И поделом мне! Я получу по заслугам за то, что решил разыграть судью. Но если я вернусь в Толедо, ничего не сделав, — продолжал он, — что скажут обо мне те, кто хотел отговорить меня от подобного начинания? И должен ли я оставить ненаказанными разбойников, столь неслыханным образом укравших деньги моего дяди и злодейски меня оклеветавших?

Пока эта борьба совершалась в мыслях развратного молодого человека, его слуги опознали поблизости от Ксетафа карету Елены по тем приметам, какие им были указаны. Они в один голос закричали своему господину, что накрыли мошенников, и, не дожидаясь его, погнались за каретой, обнажив шпаги. Кучер в испуге остановил лошадей, а Монтуфар перепугался еще больше. Елена велела Монтуфару освободить место у окна кареты и пересела туда, чтобы попытаться отвратить столь большую беду. Она увидела подходящего к ней с обнаженной шпагой дона Санчо, чье лицо не предвещало ничего доброго; но едва глаза влюбленного дворянина встретились с теми, которые уже столь сильно его ранили, как рана вновь открылась, и он тут же решил, что слуги ошиблись, ибо всегда бываешь хорошего мнения о том, кого любишь; словно зная Елену с ее ранних лет как женщину знатную и безупречную, дон Санчо стал осыпать своих слуг увесистыми ударами шпаги, держа ее плашмя.

— Негодяи! — восклицал он. — Не говорил ли я вам, чтобы вы хорошенько смотрели, как бы не ошибиться, и не заслуживаете ли вы, чтобы я переломал вам руки и ноги за то, что вы столь неучтиво остановили карету дамы, которой надлежит оказывать всяческое почтение?

Бедные слуги, действовавшие столь поспешно только по причине примет, указанных им пажом, и увидевшие теперь прекраснейшую женщину, что внушает почтение даже самому невежливому человеку, отбежали в сторону, чтобы уклониться от гнева своего господина, решив, что он прав и еще оказывает им снисхождение, не избивая их нещадно. Дон Санчо извинился перед Еленой и поведал ей, почему его опрометчивые слуги намеревались так грубо обойтись с ней, но это ей было так же хорошо известно, как и ему. Он умолял ее принять во внимание, как легко ошибается человек, ослепленный яростью.

— Посудите сами, прошу вас, — говорил он ей, — во что могут слуги вовлекать своих господ: не будь я с ними, эти дураки сгоряча, на основании мало достоверных признаков, подняли бы общий переполох и насильно отвели бы вас в Толедо как воровку. Вы, конечно, похитительница, — прибавил он, улыбаясь, — но скорее сердец, нежели чего-либо иного.

Елена поблагодарила в душе небо за то, что оно даровало ей внешность, способную делать безнаказанными все дурные поступки, которые она имела обыкновение совершать. Оправившись от перенесенного страха, она отвечала дону Санчо весьма скромно и немногословно, ибо хорошо знала, что всякий, кто усердно отпирается от обвинений, ему предъявленных, усиливает существующее против него подозрение. Дон Санчо был в восхищении, найдя столь странным путем то, что искал. Он по безрассудству потворствовал своей страсти, воображая, что небо благоприятствует ей, ибо оно помешало ему вернуться в Толедо, как он несколько раз намеревался поступить, а это значило бы, конечно, удалиться от сокровища, которое он столь ревностно искал. Дон Санчо осведомился у Елены, как ее зовут и где она живет в Мадриде, и попросил позволения навестить ее там, чтобы подтвердить на деле свою готовность оказывать ей всяческие услуги. Елена назвалась вымышленным именем, указала вымышленное жилище и ответила, что сочтет за счастье видеть его у себя. Он предложил сопровождать ее, она не пожелала на это согласиться, сказав, что она замужем, и что муж едет ей навстречу в карете, и шепнула, что она опасается даже своей челяди, а еще более — дурного нрава своего супруга. Это сделанное вскользь признание убедило дона Санчо в том, что Елена питает к нему некоторое расположение. Он простился с ней и, влекомый больше надеждой, чем почтовой лошадью (если смею так выразиться), поспешил в Мадрид. Едва он приехал туда, как тотчас справился об Елене и ее жилище по тем приметам, какие она ему указала. Его слуги искали до устали, друзьям тоже пришлось немало потрудиться, и все это совершенно напрасно.

Едва Елена, Монтуфар и почтенная Мендес приехали в Мадрид, как стали думать, как бы им оттуда убраться. Они понимали, что не смогут избежать встречи с толедским кавалером и что если они дадут ему возможность ближе узнать их достоинства, то приобретут в нем настолько же опасного врага, насколько они считали его ныне своим преданным слугою. Поэтому Елена сложила в надежном месте все имущество, какое у нее имелось, и на следующий же день после приезда, одевшись вместе со своими сообщниками наподобие пилигримов, направилась в Бургос, откуда была родом Мендес и где у нее была сестра, промышлявшая тем же ремеслом.

Между тем дон Санчо потерял всякую надежду вновь найти Елену и вернулся в Толедо столь смущенный и пристыженный, что всю дорогу от Мадрида до своего дома не вымолвил ни слова. После того как он поздоровался с женой, осыпавшей его ласками, она вручила ему письма от брата, из которых он узнал, что брат находится при смерти в одном из лучших городов Испании; он занимал там высокую должность в кафедральном соборе и являлся одним из самых богатых духовных лиц в стране. Дон Санчо провел поэтому только одну ночь в Толедо и утром, наняв почтовых лошадей, отправился в путь, чтобы стать свидетелем выздоровления брата или же вступить во владение его наследством.

Между тем Елена находилась на пути в Бургос, настолько же недовольная Монтуфаром, насколько она его долгое время любила. Он выказал столь мало решимости, когда дон Санчо и его слуги остановили их карету, что она не сомневалась больше в его отъявленной трусости. Он стал по этой причине столь ненавистен Елене, что она с трудом выносила его вид; она не могла ни о чем больше думать, как только о том, каким образом ей избавиться от этого домашнего тирана, а пока что непрестанно льстила себя надеждой на скорое освобождение. Такой совет давала Елене и Мендес, подкреплявшая его — всеми доводами, какие подсказывало ей благоразумие. Мендес не могла вынести, чтобы в доме, где ей приходилось жить, был человек, который командовал ею, повелевал хозяйкой дома и, ничего не делая, пользовался всем, что обе они с таким трудом добывали. Мендес беспрестанно указывала Елене на ее горестное положение, сравнивая его с положением рабов, которые работают в рудниках, обогащают своих господ золотом, с превеликим трудом извлекая его из недр земли, и вместо ласкового обращения получают иногда только палочные удары. Старуха беспрестанно твердила Елене, что красота — кратковременный дар и что ее зеркало, не показывавшее ей до сих пор ничего такого, что не было бы достойно любви, и всегда говорившее только в ее пользу, скоро начнет воспроизводить перед ней мало приятные вещи и сообщать дурные новости.

— Сударыня, — говорила она, — женщина, когда ей исполнится тридцать лет, каждые полгода теряет кое-что из своих прелестей и видит, как на ее теле или лице всякий день появляются какое-нибудь пятнышко или морщинка. Годы только и делают, что старят молодых и наводят морщины на стариков. Если женщина, разбогатевшая в ущерб своей нравственности и доброй славе, не избегает презрения света, как бы ни было велико ее состояние, то какое отвращение она может внушить, когда вследствие дурного поведения присоединяет к позору еще и бедность? И по какому праву может она надеяться, что ей помогут в нужде? Если бы с помощью состояния, приобретенного вами способом, не всеми одобряемым, вы извлекли из нищеты порядочного человека, который женился бы на вас, вы совершили бы угодный богу и людям поступок, и конец вашей жизни загладил бы ее начало; но всецело отдавать себя, как вы это делаете, столь же злобному, сколь и трусливому мошеннику, чьи помыслы направлены лишь к тому, чтобы обирать женщин, завоеванных им одними угрозами и удерживаемых одним тиранством, — это значит, по-моему, расходовать свое состояние на то, чтобы впасть в крайнюю нищету и погубить себя.

Такими-то словами разумная Мендес, умевшая лучше рассуждать, нежели действовать, старалась изгнать опасного Монтуфара из сердца малодобродетельной Елены, которая любила его почти лишь по привычке и обладала достаточно просвещенным умом, чтобы самой подыскать все превосходные доводы, какие приводила ей старуха. Тем не менее они оказались небесполезными: Елена внимала им благосклонно и тем более охотно, что здесь были замешаны интересы не одной лишь Мендес. Но так как в это время Монтуфар уже готовился присоединиться к ним, чтобы вместе войти в Гвадарраму, где они должны были пообедать, обе женщины отложили до более удобного времени обсуждение способа, к какому они прибегнут, дабы расстаться с ним навсегда.

Монтуфар очень мало ел за обедом; выйдя из-за стола, он почувствовал ужасный озноб, а затем жестокую лихорадку, которая мучила его остаток дня и всю ночь и, усилившись к утру, внушила Елене и Мендес надежду, что, быть может, болезнь выручит их из затруднительного положения. Монтуфар так ослабел, что не мог держаться на ногах, и заявил дамам, что не следует уезжать из Гвадаррамы, а надо во что бы то ни стало раздобыть врача и воспользоваться всеми услугами, какие он только в силах оказать. Это было сказано столь повелительно и властно, точно Монтуфар говорил с рабынями, владея их жизнью и имуществом. Лихорадка между тем овладела его телом и духом, приведя его в такое состояние, что, если бы он не просил часто пить, можно было бы подумать, что он умер. В гостинице уже укоризненно перешептывались, почему так долго медлят его исповедовать, когда Елена и Мендес, не сомневавшиеся больше, что лихорадка поразила Монтуфара смертельно, уселись по обе стороны постели, и Елена повела такую речь:

— Если ты припомнишь, любезный наш Монтуфар, как ты всегда вел себя со мной, кому всем решительно обязан, и с Мендес, чей возраст и чья добродетель заслуживают уважения, ты, конечно, не возомнишь, что я буду сильно докучать господу богу просьбой послать тебе выздоровление; но если бы даже я настолько хотела этого, насколько у меня есть причины желать твоей гибели, тем не менее пусть свершится его святая воля, чтобы я сама могла из подлинного смирения пожертвовать тем, что некогда более всего любила. Сказать тебе откровенно, нас до того стало тяготить твое тиранство, что разлука наша была неизбежна, и если б господь бог не позаботился о ней, мы бы со своей стороны потрудились ради нее, — правда, меньше чем ты, ибо ты прямо и весьма проворно отправляешься на тот свет, — но хотя бы попытались удалиться в какое-нибудь место Испании, где даже и не вспоминали бы о тебе, словно ты никогда не существовал на свете. Впрочем, как тебе ни жаль расстаться с жизнью, ты должен быть весьма доволен своей смертью, так как небо по неведомым людям причинам дарует тебе смерть более почетную, чем ты того заслуживаешь: оно допустило, чтобы твоя лихорадка сделала с тобой то, что палач делает с подобными тебе злодеями, а страх — с людьми столь малодушными, как ты. Но прежде чем мы расстанемся навсегда, мой бедный Монтуфар, поговори со мной раз в жизни откровенно. Ты требовал, не правда ли, чтобы я осталась здесь и служила тебе сиделкой? Полно, не забирай в голову таких тщеславных мыслей, будучи столь близок к смерти. Если бы дело шло не только о твоем здоровье, но о восстановлении всего твоего рода, я не осталась бы здесь и четверти часа. Вели отнести себя в больницу, и так как тебе всегда шли на пользу мои советы, не пренебрегай последним, который я дам тебе: не посылай за врачом, — он не преминет запретить тебе вино, не зная, что подобное лишение и без помощи лихорадки может в сутки свести тебя в могилу.

Пока Елена говорила, милосердная Мендес время от времени щупала пульс Монтуфара и клала ему на лоб руку. Видя, что госпожа ее умолкла, она взяла слово и сказала так:

«В самом деле, сеньор Монтуфар, у вас весьма сильный жар, и я боюсь, как бы этот неприятный случай не унес вас в могилу, не дав вам времени покаяться. Возьмите-ка у меня эти четки, — прибавила она, — и усердно молитесь по ним в ожидании исповедника, это все же чуточку поможет вам облегчить совесть. Но если верить историографам канцелярии мадридского суда, столь часто употреблявшим свои перья на описание ваших подвигов, примерная жизнь вашей милости не требует от вас большого покаяния; и притом господь бог, конечно, зачтет вашей милости прогулку, которую вы совершили по главным улицам Севильи на глазах у такого множества людей и сопровождаемый таким множеством конных стрелков, — почти так же, как прогуливается иногда господин начальник стражи, с тою лишь разницей, что он всегда шествует во главе стрелков, а вы шествовали позади них.

Облегчению вашей участи весьма может содействовать и путешествие, проделанное вами по морю, когда вы в продолжение целых шести лет совершали ряд богоугодных дел: много работали, мало ели и беспрерывно странствовали; всего же более заслуживает внимания то, что вам едва минуло двадцать лет, когда вы начали, к великому назиданию своего ближнего, сие святое паломничество. К тому же, — прибавила старуха, — нельзя не верить в награду, ожидающую вас на том свете за ваши постоянные старания, чтобы женщины, бывшие у нас в подчинении, не ленились и не бездельничали, ибо вы принуждали их работать и жить трудом не только рук своих, но и всего тела. Помимо всего прочего, если вы умрете в своей постели, вы сыграете забавную штуку с судьей Мурсии, который торжественно поклялся, что казнит вас на колесе, заранее предвкушает это удовольствие и придет в немалое бешенство, когда ему сообщат, что вы умерли своей смертью, без посторонней помощи. Но я теряю здесь время на разговоры и забываю о том, что пора отправляться в путь. А засим, любезный друг минувших дней, примите этот последний поцелуй столь же чистосердечно, как я даю его вам, ибо полагаю, что мы никогда больше не увидимся».

С этими словами Мендес обняла больного, Елена сделала то же самое, и обе вышли из комнаты, вернее сказать — из гостиницы. Монтуфар, привыкший к их злым шуткам и в свою очередь не упускавший случая подшутить над Еленой и Мендес, подумал, что все это было сказано ими только ради забавы. Он без малейшего подозрения смотрел, как они выходили от него, воображая, что обе женщины пошли распорядиться насчет его бульонов. Он впал затем в легкую дремоту, которая не была настоящим сном, но владела больным достаточно долго, чтобы дать обеим дамам время пройти немалое расстояние, прежде чем он проснулся. Он осведомился о них у хозяйки гостиницы, которая сказала ему, что обе вышли из дома и приказали не будить его, так как он ночью не смыкал глаз и ему надо доспать. Тут Монтуфар впервые понял, что дамы говорили с ним серьезно. Он ругался так, что стены гостиницы готовы были рухнуть, он грозил даже дороге, по которой они шли, и солнцу, которое им светило. Он хотел встать, чтобы одеться, и чуть было не сломал себе шею, настолько он был слаб. Хозяйка гостиницы пожелала оправдать дам и, стараясь сделать это как можно лучше, привела такие нелепые доводы, что больной рассвирепел и обругал ее. Он был так зол, что целые сутки ничего не ел; эта диета, в сочетании с сильным гневом, оказалась для него столь благотворной, что, поев бульону, он почувствовал в себе достаточно сил, дабы пуститься в погоню за своими беглыми рабынями.

Они опередили его на два дня пути, найдя, впрочем, для поездки в Бургос только пару негодных наемных мулов, которые, казалось, дали слово не торопиться. Он настиг их в шести или семи милях от Бургоса; увидев его, они побледнели и покраснели и начали, как могли, оправдываться. Монтуфар показался им не очень сердитым, настолько в лице его была заметна радость по поводу того, что он нашел их. Он первый посмеялся над шуткой, которую они с ним сыграли, и так их успокоил, что женщины сочли его в душе дураком. Затем, уверив их, что они сбились с дороги в Бургос, он завел обеих в скалистую местность, куда никто никогда не ходил, что ему было хорошо известно. Здесь Монтуфар положил руку на огромный кинжал, к которому Елена и Мендес всегда питали большое уважение, и весьма грубо заявил им, что они должны вручить ему все имеющееся у них золото, серебро и драгоценные камни. Беглянки подумали сначала, что слезы помогут им мирно уладить дело: Елена пролила их немало, кинувшись Монтуфару на шею, но кавалер был столь доволен, видя обеих женщин в своей власти, что и слышать не хотел ни о каких переговорах, и объявил им еще раз свою непреклонную волю, дав всего несколько минут на размышление. Итак, они вынуждены были пожертвовать ради своего спасения кошельком и с величайшим прискорбием расстались с тем, что им было дороже их утробы. Месть Монтуфара этим не ограничилась: он вытащил веревки, которыми умышленно запасся, и, привязав Елену и Мендес к деревьям, одну напротив другой, сказал им с предательской усмешкой, что, хорошо зная, насколько они ленятся налагать на себя время от времени какую-нибудь кару за свои грехи, он намерен собственноручно подвергнуть их бичеванию, дабы они поминали его в своих молитвах. Приговор был тотчас же приведен в исполнение с помощью дроковых веток. Добыв себе удовлетворение в ущерб их коже, Монтуфар уселся между обеими претерпевшими наказание женщинами и, обернувшись к Елене, сказал ей примерно такие слова:

«Любезная Елена, сильно не гневайся на меня за то, что сейчас произошло между нами, а цени мое доброе намерение и помни, что каждый обязан добросовестно следовать своему призванию. Твое призвание в том, чтобы быть злой, ибо мир состоит из добра и зла, мое же в том, чтобы карать злобные выходки. Ты знаешь лучше, чем кто-либо, сколь достойным образом выполнил я свое призвание, и должна поверить, раз я так исправно тебя наказываю, что я и люблю тебя не меньше. Если бы мое чувство долга не противилось жалости, я не оставил бы столь порядочную и добродетельную особу совсем обнаженной и привязанной к дереву на произвол первого, кто пройдет мимо. Твое именитое происхождение, о котором я недавно узнал, заслуживает иной участи, но признайся, что будь ты на моем месте, ты поступила бы так же. Самое неприятное для тебя то, что благодаря твоей громкой известности тебя скоро опознают, и можно опасаться, как бы по злобе полиции дурное дерево, с которым ты точно слилась воедино, не сожгли вместе с его дурным плодом, но зато, если ты отделаешься только страхом от всех бед, какие сама навлекла на себя, когда-нибудь ты будешь очень забавляться, рассказывая о них, и ценой плохо проведенной ночи приобретешь умение, которое будет особенно выделяться среди всех, какими ты уже обладаешь, — умение, любезный друг, спать стоя.

Но добрейшая Мендес может справедливо упрекнуть меня в неучтивости, если я еще дольше буду с тобой разговаривать, даже не оборачиваясь к ней лицом; кроме того, я не исполню своего долга по отношению к ближнему, если не дам ей из человеколюбия несколько советов, полезных при нынешнем положении ее дел. Они, — прибавил он, обернувшись к Мендес, — обстоят хуже, чем вы думаете, а посему настоятельно советую вам впервые поручить себя богу, — тягости сегодняшнего дня не под силу вашему преклонному возрасту, и дай бог, чтобы вы легко могли получить исповедника, ибо, поистине, вы в нем нуждаетесь. Конечно, ваша примерная жизнь не должна внушать нам беспокойства. Вы всю жизнь были столь милосердны, что не осуждали недостатков в других людях, а исправляли их у бесчисленного множества молодых девушек; и к тому же, разве не зачтется вам труд, положенный вами на изучение самых тайных наук? Правда, инквизиция не очень-то возлюбила вас за это и даже явила вам публичные доказательства своего нерасположения, но, как известно, она состоит из ученых людей, а лица одинаковой профессии питают друг к другу зависть. Больше того, они весьма сомневаются насчет спасения вашей души, но даже если бы это было так, со временем привыкаешь ко всему, даже в преисподней, и не может быть, чтобы ее обитатели не отнеслись к вам весьма дружелюбно, поскольку вы так часто совещались с ними при жизни. Мне надо сказать вам еще несколько слов; я мог бы наказать вас иным способом, но подумал, что старые люди обычно впадают в детство, вы же достаточно стары и, значит, вернулись к вашему первоначальному состоянию невинности, и что поэтому порка больше, чем всякое другое наказание, соответствует той ребяческой проделке, которую вы со мной учинили. На этом я с вами прощаюсь, поручая вам заботу о ваших драгоценных особах».

В свою очередь худо ли хорошо ли посмеявшись над дамами, Монтуфар ушел и оставил их ни живыми ни мертвыми, не столько от боли понесенного наказания, сколько по той причине, что он все отобрал у них и что они остались в одиночестве, привязанные к деревьям, в таком месте, где их могли съесть волки. Они грустно смотрели друг на друга и безмолвствовали, как вдруг между ними пробежал заяц. Спустя некоторое время они увидели напавшую на его след собаку, а вослед ей мчался всадник на добром коне, и всадник этот был дон Санчо де Вильяфаньян, приехавший в Бургос навестить больного брата и проживавший с ним в это время в загородном доме, которым владел его брат и куда дон Санчо приехал подышать свежим воздухом. Он очень удивился, увидав двух привязанных к деревьям женщин, и был крайне изумлен, когда лицо одной из них напомнило ему ту прекрасную незнакомку, которую он видел в Толедо, так усиленно разыскивал в Мадриде и которая с тех пор не выходила у него из памяти. Поскольку у дона Санчо с самого начала сложилось твердое впечатление о ней как о женщине знатного происхождения и замужней, он усомнился, она ли это, будучи не в силах вообразить, что она позволила себе вольность забраться так далеко в столь жалком виде; но лицо Елены, нисколько не утратившее своей красоты, хотя и опечаленное и испуганное, внушало ему уверенность, что он нашел наконец предмет своих вожделений и тревог; он приподнялся на стременах и окинул взглядом всю окружающую местность, желая посмотреть, нет ли кого поблизости, и оказался настолько глупым, что со страхом подумал, не дьявольское ли это наваждение, которое господь бог допускает в наказание его чувственности. Елене в свою очередь пришла мысль столь же нелепая, и она очень испугалась, не избрало ли небо этот день, чтобы сосредоточить вокруг нее всех, кто имел право требовать у нее что-нибудь. Дон Санчо созерцал Елену и очень удивлялся, она смотрела на него и очень тревожилась, каждый ждал, что другой заговорит, и дон Санчо собрался, наконец, начать беседу, как вдруг некий паж примчался во весь опор и сказал ему, что его приятели убивают друг друга.

Дон Санчо поскакал, сопровождаемый пажом, туда, где он оставил своих сотоварищей. Его взору представились четыре или пять пьяниц, которые переругивались между собой, обнажив шпаги, и издали угрожающе кололи и рубили ими, отчего многие стоявшие по соседству деревья лишились красивых и славных ветвей. Взбешенный тем, что ему пришлось отказаться от приятного видения, какое ему неожиданно предстало, дон Санчо сделал все, чтобы поскорее прекратить распрю этих непримиримых и не очень грозных противников, но все его доводы, просьбы и угрозы возымели бы мало действия, если бы усталость и вино, туманившие им голову, не валили их то и дело на землю, где в конце концов они и остались лежать, захрапев столь же мирно, сколь бурно они сначала ссорились.

Дон Санчо снова направил коня к блаженному дереву, хранившему кумир его сердца, но, к своему удивлению, больше не нашел там того, что искал; он смотрел во все глаза на дерево, обращал затем взоры повсюду, куда они могли устремиться, и видел одну лишь печальную пустыню; он объехал верхом все окрестности и вернулся к своему дереву, которое, будучи деревом, осталось невозмутимым. Но так как дон Санчо был поэтом, и даже поэтом, склонным к жалобам, он не явил подобного же безразличия к этому бесчувственному дереву. А потому, вот что, сойдя с коня, он молвил или, по крайней мере, должен был промолвить, если действительно он был до такой степени вне себя, как мне говорили: «О ствол, счастливый, ибо тебя обнимала та, кого я люблю, не зная ее, и кого я знаю лишь, поскольку люблю. Да смешаются листья твои со звездами, да не коснется никогда твоей нежной коры кощунственный топор, молния да пощадит твои ветви, а земляные черви — твои корни; да смилостивится над тобой зима, весна да разукрасит тебя, да завидуют тебе самые величественные кедры, и, словом, да хранит тебя небо».

Пока почтенный дворянин предавался тщетным сетованиям или, если вам угодно, сетованиям поэтическим, которые гораздо многозначительнее других и не годятся для ежедневного пользования, его слуги, не знавшие, куда он девался, поискав некоторое время, нашли его и обступили. Он возвратился к брату весьма опечаленный, и, помнится, я даже слыхал, что он лег спать, не поужинав.

Быть может, скажут, что я слишком долго оставляю здесь в неизвестности читателя, которому, конечно, не терпится узнать, по какому волшебству Елена и Мендес скрылись от влюбленного дона Санчо. Чтобы не возбуждать дальнейшего негодования, я вам сейчас расскажу это.

Монтуфар был сначала весьма доволен учиненной им расправой, но как только пыл мщения стал угасать в нем, любовь вспыхнула вновь и рисовала в его воображении Елену более прекрасной, чем когда-либо. Он рассудил, что все отнятое у нее скоро будет прожито, тогда как красота Елены послужит для него источником верного дохода, пока он будет ладить с нею, чье отсутствие было для него уже невыносимо. А потому он вернулся обратно, и те же самые варварские руки, столь жестоко привязавшие к деревьям обеих беглянок и столь нещадно их высекшие, разбили их оковы, — я хочу сказать — разрезали или развязали веревки и вернули обеим свободу, в то время как дон Санчо старался, неподалеку оттуда, восстановить доброе согласие между пьяницами своей компании, воевавшими друг с другом.

Монтуфар, Елена и Мендес помирились дорогой. Они пообещали друг другу забыть все обиды, расцеловались и при этом выказали столько же нежности, сколько и неудовольствия по поводу происшедшего, поступив совершенно так же, как великие мира сего, которые ни к чему не питают ни любви ни ненависти, а лишь изображают эти две противоположные страсти сообразно своей выгоде и положению дел. Они посовещались, куда им двинуться, и сочли неосмотрительным идти в Бургос, где им угрожала опасность встретиться с дворянином из Толедо. Поэтому они выбрали в качестве убежища Севилью, и им показалось, что фортуна одобрила это намерение, так как, выйдя на большую дорогу, ведущую в Мадрид, они повстречали погонщика, возвращавшегося туда со своими тремя мулам, которых он сразу согласился предоставить им до Севильи, как только Монтуфар заговорил с ним об этом. Монтуфар очень внимательно обходился в пути с дамами, желая загладить свое плохое обращение с ними. Вначале они не очень-то верили ему и твердо положили отомстить при первой возможности. Но в конце концов, в силу не столько добродетельных, сколько деловых соображений, между Еленой и Монтуфаром возобновилась дружба, более тесная, чем когда-либо. Они вспомнили о раздорах, губивших величайшие царства, и решили, что, по-видимому, рождены друг для друга. По дороге в Севилью они не совершили никакой мошеннической проделки: думая только о том, чтобы переменить свое местопребывание и удалиться от всех, кто мог бы их разыскивать, они боялись навлечь на себя новые неприятности, которые помешали бы им добраться до Севильи, где им предстояло привести в исполнение великий замысел.

Они остановились в миле от города и, расплатившись с погонщиком мулов, вечером вошли в Севилью, где приютились в первой попавшейся гостинице. Монтуфар снял дом, обставил его весьма простой мебелью и заказал себе черное платье, сутану и длинный плащ. Елена оделась богомолкой, запрятав волосы под старушечий головной убор, а Мендес, одетая ханжой, кичливо выставила напоказ свои седины и навьючила на себя огромные четки, бусины которых годились бы в случае надобности для того, чтобы заряжать ими фальконеты[6].

Вскоре после приезда Монтуфар стал показываться на улицах, одетый так, как я вам уже говорил, шагая со скрещенными на груди руками и опуская глаза при встречах с женщинами. Он выкрикивал оглушительным голосом: «Да будут благословенны святые дары и непорочное зачатие пресвятой девы!» и другие благочестивые возгласы, издаваемые им столь же громко. Он заставлял детей, встречавшихся ему на улицах, повторять эти восклицания и собирал их иногда, чтобы петь с ними псалмы и песнопения и обучать закону божию. Он целыми днями не выходил из тюрьмы, проповедовал узникам, одних утешал, другим оказывал услугу — ходил для них за пищей и часто шествовал с рынка в тюрьму с тяжелой корзиной на спине. О гнусный мошенник! Тебе не хватало только прикинуться святошей, чтобы стать самым отъявленным на свете злодеем!

Эти добродетельные поступки самого недобродетельного человека создали ему вскоре славу святого. Елена и Мендес в свою очередь трудились над своей канонизацией. Одна выдавала себя за мать, а другая за сестру блаженного брата Мартина. Они ходили каждый день в больницы, прислуживали больным, стелили им постели, стирали их белье и шили им за свой счет новое. Так три самые порочные личности Испании стали предметом восхищения Севильи.

Там оказался в ту пору некий дворянин из Мадрида, приехавший по своим личным делам. Он принадлежал некогда к числу любовников Елены, ибо у публичных женщин бывает их помногу; он знал, кем является на деле Мендес и что Монтуфар опасный плут. Однажды, когда они все вместе выходили из церкви, окруженные множеством людей, целовавших край их одежды и просивших, чтобы они поминали их в праведных своих молитвах, этот дворянин, о котором я только что упоминал, узнал всю шайку. Исполнившись христианского рвения и будучи не в силах стерпеть, чтобы три столь дурные личности злоупотребляли легковерием целого города, он пробрался сквозь толпу и, ударив кулаком Монтефара, крикнул ему:

— Жалкие обманщики! Не боитесь вы ни бога ни людей!

Он хотел продолжить свою речь, но его доброе, чересчур поспешное намерение сказать правду не увенчалось тем успехом, какого оно заслуживало. Вся толпа набросилась на него, считая, что он совершил кощунство, так оскорбив святого. Дворянина повалили на землю, нещадно избили, и он поплатился бы жизнью, если бы Монтуфар не выказал изумительной находчивости и не принял его под свое покровительство, заслонив собою, отстраняя самых ретивых из числа нападающих и даже подставляя себя под удары.

— Братья мои, — возопил он изо всех сил, — ради господа бога оставьте его в покое! Успокойтесь, ради пресвятой девы!

Эти немногие слова усмирили разбушевавшиеся страсти, и толпа расступилась перед братом Мартином, который приблизился к несчастному, радуясь в душе тому, что видит его столь избитым; но, изобразив на лице крайнюю печаль, брат Мартин поднял поверженного на землю дворянина, и хотя тот был весь окровавлен и покрыт грязью, обнял и поцеловал его и сделал толпе строгое внушение:

— Я дурной человек, — говорил он тем, кто пожелал его выслушать, — я грешник, я тот, кто никогда не совершал ничего угодного богу. Видя меня одетым, как подобает честному человеку, — продолжал он, — вы думаете, что я не был всю жизнь разбойником, соблазном для других и вечной погибелью для самого себя? Вы заблуждаетесь, братья мои. Сделайте меня мишенью ваших поношений и камней и устремите на меня ваши шпаги!

Промолвив с притворной кротостью эти слова, он с еще более притворным рвением кинулся своему врагу в ноги и, целуя их, не только попросил у него прощения, но и поднял его шпагу, плащ и шляпу, потерянные во время свалки. Он надел их на него, довел дворянина за руку до конца улицы и, неоднократно облобызав его и благословив, расстался с ним. Бедный дворянин был точно заворожен тем, что ему пришлось увидать и испытать на себе. Он исполнился такого смущения, что не показывался больше на улицах все то время, пока дела удерживали его в Севилье. Монтуфар между тем расположил к себе всех этим подвигом поддельного смирения. Народ с восхищением взирал на него, а дети кричали ему вслед: «Святой! Святой!», как кричали бы они: «Ату его!» вслед его врагу, если бы повстречали его на улице.

С тех пор Монтуфар зажил наиприятнейшей светской жизнью. Вельможи, кавалеры, сановники и прелаты каждый день наперебой приглашали его отобедать. Если Монтуфара спрашивали, как его зовут, он отвечал, что он тварь, вьючная скотина, скопище всякой мерзости и сосуд скверны, и наделял себя другими подобными атрибутами, которые подсказывало ему притворное благочестие. Он проводил целые дни на помостах[7], в обществе знатных дам города, беспрестанно жаловался им на свою нерадивость, на то, что чувствует себя плохо в своем ничтожестве, что ему не хватает самоуглубленности сердца и сосредоточенности ума, и, словом, всегда разговаривал с ними не иначе, как этим высокопарным ханжеским языком. В Севилье не совершалось больше подаяний, которые не проходили бы через его руки или через руки Елены и Мендес. Обе в свою очередь так же хорошо играли свои роли, и имена их столь же неоспоримо должны были занять место в календаре, как и имя Монтуфара. Некая вдова, дама благородного звания и чистейшей воды ханжа, ежедневно посылала им два блюда на обед и столько же на ужин, и блюда эти были приправлены лучшим поваром в городе. Их дом не вмещал уже множества поступавших в него подношений и посещавших его дам.

Женщина, хотевшая забеременеть, вручала им свое прошение с тем, чтобы они незамедлительно представили его на суд господа бога и в столь же спешном порядке добились ответа. Так же поступала и та женщина, чей сын был в Индии, и та, чей брат был пленником в Алжире; а бедная вдова, которая вела тяжбу перед невежественным судьей против могущественного человека, не сомневалась больше в выигрыше своего дела, вручив им посильное подношение. Одни дарили сласти, другие — картины и церковное облачение для молельни. Порой им давали белье и одежду для застенчивых бедняков, а часто и значительные суммы денег, чтобы распределить их так, как они сочтут уместным. Никто не приходил к ним с пустыми руками, и никто не сомневался больше в их будущей канонизации. Люди дошли до того, что стали спрашивать их мнения насчет сомнительных вещей и будущего. Елена, обладавшая дьявольским умом, занималась тем, что давала ответы, излагая все свои прорицания в немногих словах и в таких выражениях, которые могли быть различно истолкованы. Их кровати, очень простые, днем были устланы только циновками, ночью же всем, что требовалось, дабы роскошно спать, ибо дом был полон волосяных матрацев, мягких перин, превосходных одеял и всевозможных предметов домашнего обихода, создающих удобства жизни и предназначавшихся для того, чтобы наделить вдову, имущество которой было продано за долги, или дать приданое молодой девушке, которая выходила замуж, не имея состояния. Зимой дверь у них запиралась в пять часов, а летом в семь столь же неукоснительно, как в монастыре строгого устава, и тогда вертела начинали вращаться, курильница возжигалась, дичь жарилась, стол живо накрывался, и лицемерный триумвират ел вовсю и исправно пил за свое здоровье и здоровье тех, кого он дурачил. Монтуфар и Елена спали вместе, боясь привидений; их слуга и служанка, обладавшие таким же, как и они, нравом, подражали им в их ночном времяпрепровождении. Что касается почтенной годами Мендес, то она всегда спала в одиночестве и стала гораздо более созерцательной, нежели деятельной с тех пор, как предалась черной магии.

Вот что они творили вместо мысленной молитвы или бичевания своей плоти и, разумеется, потолстели от такой хорошей жизни; все приписывали это милости божьей и не могли надивиться тому, что люди, ведущие столь строгую жизнь, имели более цветущий вид, чем живущие в богатстве и роскоши. За те три года, пока они вводили в заблуждение всех жителей Севильи, получая подарки и присваивая себе большую часть подаяний, проходивших через их руки, они скопили такое великое множество пистолей, что даже трудно поверить. Все удачи приписывались благодатному действию их молитв. Елена и Монтуфар были восприемниками всех детей, посредниками при всех браках, третейскими судьями во всех разногласиях.

Наконец богу неугодно стало долее терпеть их дурную жизнь. Монтуфар, будучи вспыльчивым, часто колотил своего слугу, который его терпеть не мог и давным-давно ушел бы от него, если бы Елена, более осмотрительная, чем ее возлюбленный, не задабривала слугу ласками и подарками. Монтуфар сильно прибил его однажды по пустяковому поводу. Слуга выбежал из дома и, ослепленный злобой, пошел донести городским властям Севильи о лицемерии трех блаженных личностей. Елена догадалась об этом благодаря своему дьявольскому уму. Она посоветовала Монтуфару забрать все золото, которого у них было великое множество, и укрыться где-нибудь от неистового взрыва страстей, чего она весьма опасалась. Сказано — сделано. Они взвалили на себя все, что у них было самого ценного и, шагая с непринужденным видом, вышли в одни городские ворота и вошли в другие, чтобы сбить с толку тех, кто вздумал бы их выследить. Монтуфар снискал в свое время благосклонность одной вдовы, столь же порочной и лицемерной, как и он, и признался в этом Елене, нисколько не ревновавшей его, как не ревновал бы ее Монтуфар к возлюбленному, который приносил бы им обоим пользу. Туда-то они и удалились, а там их тщательно скрывали и потчевали на славу, ибо вдова любила Монтуфара ради него самого, а Елену — ради Монтуфара.

Тем временем королевская полиция, предводительствуемая мстительным слугою Монтуфара, явилась в дом наших лицемеров, поискала там блаженных чад и пречистую их матерь и, не найдя их, не сумев ничего выведать у служанки, не знавшей, куда они ушли, велела опечатать сундуки и составить опись всего, что было с в доме. Стражники нашли в кухне запас всяких яств на много дней и уж, конечно, не дали пропасть тому, что могли присвоить себе без свидетелей. Вслед затем вернулась домой старая Мендес, совершенно не представлявшая себе, что там происходит. Стражники схватили ее и повели в тюрьму при большом стечении народа. Слугу и служанку задержали вместе с нею; и поскольку они, подобно ей, слишком много рассказали, их так же, как и ее, приговорили к двумстам ударам плетьми. Мендес умерла от этого спустя три дня, ибо оказалась слишком старой для столь жестокого испытания, а слуга и служанка были навсегда изгнаны из Севильи. Так предусмотрительная Елена оградила своего бесценного Монтуфара и себя тоже от руки правосудия, которое тщетно искало их в городе и вне города. Жителям Севильи было стыдно, что их обманули, а уличные певцы, прежде до хрипоты певшие хвалу лжеправедникам, засадили своих наемных поэтов сочинять на них песенки. Паразиты Парнаса истощили на эту тему свою пасквильную жилку, и песенки, сочиненные ими в осмеяние тех, из кого жители недавно творили себе кумиров, и посейчас поются в Севилье.

Монтуфар и Елена отправились в Мадрид, как только смогли сделать это без всякой для себя опасности, и явились туда богатыми и обвенчанными. Они постарались сначала разведать, где находится дон Санчо де Вильяфальян, и, узнав, что его нет в Мадриде, стали открыто показываться всюду: он — одетый не хуже придворного, а она — во всем великолепии знатной дамы и прекрасная, как ангел. Елена согласилась выйти замуж за Монтуфара только при том условии, что в качестве здравомыслящего и многотерпеливого мужа он не будет корить ее за тех посетителей, которых привлечет к ней ее красота, а она со своей стороны обязывалась не принимать бесполезных гостей. Посредницы, иначе сказать — поставщицы дам, еще иначе — торговки живым товаром, говоря простонародным языком, сводни, а выражаясь более почтительно, пособницы в любовных делах, принялись хлопотать вокруг Елены. Они заставляли ее появляться один день в театре, другой — на корсо, а иногда на главной улице Мадрида, у окна кареты. Глядя оттуда на одних, улыбаясь другим и никого не отваживая, она в одно мгновение обзавелась ватагой млеющих от страсти поклонников, по численности своей способной обслужить целую галеру. Ее драгоценный супруг свято соблюдал условия брачного договора, он поощрял ласковым обхождением робких поклонников своей жены и приводил их к ней, словно за руку, причем оказывался столь покладистым и деликатным, что всегда выдумывал какое-нибудь спешное дело, чтобы оставить их с нею наедине. Он заводил знакомства только с людьми богатыми и расточительными и никогда не входил в свой дом, не удостоверившись сначала, может ли он войти туда, ничего не напортив, — это узнавалось при помощи сигнала, вывешиваемого в окне, когда хозяйка жилища бывала занята. Если сигнал возбранял ему входить, он с довольным видом человека, дела которого свершаются в его отсутствие, шел провести часок в каком-нибудь игорном доме, где все старались обласкать его ради жены.

Среди тех, кого Елена сделала своими данниками, оказался некий дворянин из Гренады, который превзошел всех остальных соискателей безмерной любовью и расточительностью. Он происходил из столь знатной семьи, что его родословная, возможно, находилась в архивах главного города Иудеи, и люди, обладавшие особыми познаниями относительно его рода, уверяли, что предки его заведовали канцелярией Иерусалимского судилища до и после Каиафы. Любовь к Елене побудила его извлечь в короткое время великое множество пистолей из тайника, куда он прятал их прежде, один за другим. Вскоре дом Елены был обставлен лучше всех домов Мадрида. Карета подавалась каждое утро к ее подъезду, ожидала ее приказаний и до ночи находилась в ее услужении, причем Елене не приходилось заботиться о прокорме лошадей. Этот щедрый любовник взял ей на круглый год ложу в театре, и не проходило дня, чтобы он не устроил какого-нибудь великолепного пиршества для Елены и ее приятельниц в загородных домах, расположенных в окрестностях Мадрида. Монтуфар как нельзя лучше удовлетворял там свою природную прожорливость и, одетый подобно принцу и купаясь в деньгах, как откупщик, каждый день ел по-французски и пил по-немецки. Он вел себя весьма угодливо по отношению к тароватому уроженцу Гренады и не скупился на благодарность судьбе, но ветер внезапно переменился и нагнал ужасную бурю.

Елена позволяла навещать себя некоему юноше, одному из тех городских храбрецов, которые никогда не бывают храбрыми в открытом поле, живут за счет какой-нибудь несчастной, угнетаемой ими куртизанки, каждый день ходят в театр, чтобы учинять там шум, и каждую ночь изгибают свои шпаги, зазубривают их о стены, клятвенно уверяя утром, что они яростно дрались со своими врагами. Монтуфар несколько раз замечал Елене, что это бесполезное знакомство ему не нравится. Она не прекращала его, несмотря на все, что говорил ей на этот счет Монтуфар. Он счел себя оскорбленным и в отместку подверг Елену такому же наказанию, какое она и покойная Мендес понесли некогда в горах Бургоса. Елена притворно выразила готовность помириться, но решила отомстить. Чтобы вернее достичь своей цели, она в продолжение недели усиленно осыпала Монтуфара ласками, и он не сомневался больше, что она из тех женщин, которые обожают своих тиранов и жестоко обращаются со своими поклонниками.

Однажды, когда уроженец Гренады должен был ужинать с ними, но по причине неожиданно подвернувшегося ему дела не смог докончить превосходное угощение, заказанное им для них, Монтуфар и Елена выпили вдвоем за здоровье того, кто делал им столько добра. Монтуфар напился по своему обыкновению, а под конец ужина захотел отведать ароматного ипокраса, присланного уроженцем Гренады в довершение всего прочего. Осталось доподлинно неизвестным, подмешала ли в бутылку Елена, откупорившая ее перед ужином, какое-нибудь вредное снадобье. Как бы то ни было, осушив ее, Монтуфар вскоре почувствовал в кишках странное жжение, а затем невыносимые боли. Он заподозрил отраву и кинулся за своей шпагой, а Елена кинулась к дверям, чтобы уклониться от его ярости. Монтуфар побежал в ее комнату, думая, что она спряталась там, и в бешенстве разыскивая ее, пиподнял стенной ковер и обнаружил молодого любезника Елены, который проткнул его своей шпагой. Монтуфар, полумертвый, схватил его за горло; на крик челяди, поднявшей дьявольский шум, в дом вошла королевская полиция как раз в ту минуту, когда убийца намерен был скрыться, прикончив Монтуфара ударом кинжала.

Между тем Елена, выскочив на улицу и устремившись сама не зная куда, вбежала в первую дверь, которая оказалась открытой. Она увидела свет в низкой зале и расхаживавшего там кавалера. Она кинулась ему в ноги, прося у него помощи и защиты, и весьма удивилась, признав в нем дона Санчо де Вильяфаньян, который не менее удивился, признав в ней кумира своего сердца, явившегося ему в четвертый раз. Дон Санчо незадолго до того поссорился со своей женой, добившейся по суду раздельного от него жительства и владения имуществом вследствие его дурного обращения с ней и распутной жизни. Он исходатайствовал при дворе полномочие отправиться в Вест-Индию и основать там новую колонию и должен был вскоре сесть на корабль в Севилье.

Пока Елена плетет ему одну ложь за другой и дон Санчо приходит в восторг от того, что она готова сопутствовать ему в его путешествии, королевская полиция приказывает схватить убийцу Монтуфара, разыскивает Елену в Мадриде и налагает арест на все, что имеется в доме.

Дон Санчо и Елена благополучно прибыли в Вест-Индию, где с ними случились приключения, которые не может вместить столь маленький томик и которые, под заглавием «Подлинная куртизанка» или «Современная Лаис», я обещаю публике выпустить в свет, как бы мало она не выражала желания ознакомиться с ними.

Невинное прелюбодеяние

Испанский двор был сильно забрызган грязью, так как находился в Вальядолиде, где бываешь, по выражению одного знаменитого испанского поэта, забрызган грязью по меньшей мере в такой же степени, как в Париже; и вот в одну из самых холодных ночей очень холодной зимы, в час, когда в большинстве монастырей звонили к утрене, один молодой дворянин, по имени дон Гарсиа, вышел из дома, где он провел вечер за беседой или за игрой. Он повернул на ту улицу, где находилась его квартира, и хотя ночь была очень темной из-за туч, покрывавших небо, он не имел факела, потому ли, что его слуга этот факел потерял, или потому, что сам он мог обходиться без такового, как вдруг из какой-то внезапно распахнувшейся двери был с силой вышвырнут человек, выброшенный столь стремительно, что упал у ног дона Гарсиа на противоположной стороне улицы, где тот как раз находился. Если дон Гарсиа уже был удивлен столь необыкновенным приключением, то еще больше он удивился, когда собрался протянуть руку особе, подвергшейся такому дурному обращению, и заметил, что она была в одной рубашке, причем услышал, как она вздыхает и жалуется, не делая ни малейших усилий подняться. Не сомневаясь больше, что при падении она была ранена, дон Гарсиа с помощью подбежавшего слуги поставил ее на ноги и спросил, чем он может быть ей полезен.

— Вы можете спасти мне жизнь и честь, — отвечала неизвестная особа голосом, прерывавшимся от рыданий и убедившим его, что то была женщина. — Заклинаю вас вашим благородством, — прибавила она, — которое заставило вас оказать мне помощь в беде: скройте меня в каком угодно месте, лишь бы оно было известно только вам и тем, в чьей верности вы уверены.

Дон Гарсиа прикрыл ее своим плащом, приказал слуге помочь ей идти, поддерживая ее с одной стороны, как он сам ее поддерживал с другой, и вскоре добрался до двери своего жилища, где спали уже все, за исключением одной служанки, которая открыла им дверь, осыпая яростными проклятиями всех, кто заставил ее бодрствовать до такого позднего часа. Слуга в ответ просто задул ее свечу, и пока она искала огня, бормоча сотни ругательств, дон Гарсиа отвел, или, вернее, отнес в свою комнату на втором этаже сокрушенную даму, с величайшим трудом державшуюся на ногах. Слуга принес огня, и дон Гарсиа увидел одну из красивейших женщин Испании, возбудившую в нем одновременно и любовь и жалость. Волосы ее были блестящего черного цвета, словно агат; цвет ее лица — цвет лилий и роз; ее глаза — по меньшей мере два солнца; ее шея и грудь — вне всякого сравнения; ее руки — удивительны; кисти ее рук — еще удивительнее, чем самые руки, и фигура ее — как у королевы, какую только можно было бы себе пожелать. Но черные эти волосы были в беспорядке; этот блистательный цвет лица потускнел; эти сияющие глаза были полны слез; эта несравненная грудь была истерзана; эти плечи и руки были в плачевном состоянии; наконец, это прекрасное тело, столь превосходно сложенное, было все покрыто черными и кровавыми ссадинами, словно от ударов ремнем, перевязью или чем-нибудь столь же жестким.

Если дон Гарсиа был восхищен лицезрением столь прекрасной особы, то сама эта прекрасная особа была очень смущена, когда увидела себя в том состоянии, в каком она находилась, во власти неизвестного, которому не было на вид и двадцати пяти лет. Тот заметил это и сделал все возможнее, пытаясь доказать ей, что ей не следовало ничего спасаться со стороны дворянина, который считал бы себя счастливым, если бы мог умереть за нее.

Между тем слуга развел небольшой огонь на жаровне с углями; в Испании существует только такой способ отопления, и не подлежит сомнению, что это способ плохой. Слуга постлал чистые простыни — или должен был постлать их — на постели своего господина, а тот, пожелав даме спокойной ночи, предоставил ей распоряжаться своей комнатой, заперев за нею дверь двумя поворотами ключа, сам же пошел ночевать, — не знаю, под каким предлогом, — к одному дворянину, своему приятелю, проживавшему в той же квартире. Вероятно, он спал лучше, чем его гостья, которая всю ночь не переставала плакать.

Настал день, и дон Гарсиа принарядился и приукрасился, как только мог. Он приложил ухо к двери своей комнаты и, услышав, как бедная дама все еще убивается, без всяких стеснений вошел к ней. Лишь только она увидела его, горе ее возобновилось с новой силой.

— Вы видите, — сказала она ему, — женщину, которая вчера еще была самой уважаемой женщиной Вальядолида, сегодня же впала в предельное бесчестие и способна вызвать жалость в большей мере, чем она прежде внушала зависть. Однако, как бы ни было велико мое несчастье, поддержка, которую вы мне столь своевременно оказали, может еще немного помочь мне, если вы оставите меня в своей комнате до вечера, а затем прикажете доставить меня в носилках или в карете в монастырь, который я вам назову. И, однако, — прибавила она, — после всего, чем я вам обязана, я должна еще попросить вас взять на себя труд отправиться ко мне домой, осведомиться, что там делают и о чем говорят, и, наконец, узнать, в каком духе толкуют при дворе и в городе о несчастной, которую вы так великодушно взяли под свою защиту.

С услужливостью человека, начинающего влюбляться, дон Гарсиа вызвался пойти, куда ей будет угодно. Она дала ему необходимые адреса; он же покинул ее, обещая поскорее вернуться, и она вновь стала сокрушаться так бурно, как будто начала делать это впервые.

Не прошло и часа, как дон Гарсиа вернулся и нашел свою гостью в величайшей тревоге, словно она уже знала, что он приносит дурные новости.

— Сударыня, — сказал он ей, — если вы — Евгения, супруга дона Санчо, то я узнал вещи, для вас весьма интересные. Евгения исчезла, а дон Санчо находится в руках правосудия по обвинению в убийстве брата своего дон Луиса.

— Дон Санчо невинен, — сказала она. — Несчастная Евгения — это я, а дон Луис был худшим из людей!

Ее слезы, внезапно хлынувшие, и ее рыдания, разразившиеся с удвоенной силой, помешали ей продолжать, и все же, я думаю, дон Гарсиа не без труда применился к ее печали. Но вещи бурные длятся недолго, и скорбь Евгении немного утихла; она вытерла слезы, уже больше не вздыхала с такою силой и возобновила свою речь в следующих выражениях:

«Недостаточно вам знать имя и положение несчастной, ставшей в короткое время столь многим вам обязанной; она хочет осведомить вас о некоторых подробностях своей жизни и этим доверием в какой-то мере подтвердить крайнюю свою признательность по отношению к вам.

Я происхожу, — продолжала она, — из одного из лучших семейств Вальядолида; я родилась богатой и была наделена красотой, достаточной, чтобы тщеславиться ею, причем нельзя было найти повод порицать ее. Прелесть моего нрава привлекла ко мне больше влюбленных, чем прелесть моего богатства, а слава того и другого подарила мне поклонников в самых отдаленных городах Испании. Среди всех тех, кто надеялся стать счастливым путем обладания мною, два брата — дон Санчо и дон Луис, — одинаково наделенные благами фортуны и природы, выделялись как избытком своей страсти, так и соперничеством в желании оказать мне как можно больше услуг. Мои родители высказались в пользу старшего — дона Санчо, моя же склонность подчинилась их выбору и отдала меня всю человеку, уже перевалившему за сорок лет, который мягкостью своего нрава и крайним своим старанием всегда нравиться мне завладел моей душой настолько, насколько мог бы сделать это человек, более соответствующий мне по возрасту. Оба брата, хотя и соперники, тем не менее жили дружно, и дон Санчо, обладая мною, отнюдь не утратил дружбы своего брата дон Луиса. Дома их были соединены друг с другом, или, скорее, это был один дом, так как в соединяющей их стене была дверь, не запиравшаяся, с их общего согласия, ни с той ни с другой стороны. Дон Луис, совершенно не таясь от своего брата, ухаживал за мною так же точно, как делал это, будучи его соперником; дон Санчо, любовь которого возросла от полученного им наслаждения, любил меня больше жизни и был признателен брату за его любезности. Он сам называл меня повелительницей своего брата, а тот в свой черед умел придавать настоящей любви вид притворства и с такою ловкостью, что не я одна была этим обманута. Наконец, приучив меня к разговорам при всех о своей страсти, он заговорил со мною об этом наедине с такою настойчивостью и с таким отсутствием уважения, что я больше не сомневалась в его преступной любви. Как ни молода я была, у меня хватило благоразумия дать ему возможность еще раз выдать все это за притворство. Я превратила в шутку его серьезные речи, и, хотя никогда не испытывала большего гнева, чем в это мгновение, я никогда не прилагала больше усилий, чтобы сохранить обычнее свое веселое настроение. Вместо того чтобы этим воспользоваться, он разгневался и, глядя на меня помутившимися от злобы глазами, сказал мне: “Нет, нет, сударыня, с тех пор как я вас потерял, я притворяюсь гораздо меньше, чем когда я еще мог надеяться. Пусть ваша непреклонность настолько велика, что скоро избавит вас от досаждающей вам любви, но вы так хорошо приучили меня страдать и сделаете еще лучше, если...” “Я не останусь больше наедине с вами”, — прервала я его.

Одна из моих служанок, войдя в комнату, помешала ему продолжать эти дерзости, а мне — засвидетельствовать ему свое негодование в той мере, как у меня были к тому поводы и желания. Впоследствии я была очень довольна, что не сделала этого во внимание к моему мужу; я надеялась, что этот дурной брат будет меньше любить меня и, наконец, проникнется большим ко мне уважением; но он продолжал притворяться при всех и надоедать мне наедине. Против его порывов я пускала в ход всю суровость, на какую была способна, вплоть до угрозы уведомить обо всем его брата. Я напрягла все силы моей души, чтобы исцелить его душу. Я молилась, я плакала, я обещала ему любить его как родного брата; однако он хотел быть любимым как любовник. В конце концов, то терпимый мною, то мною оскорбляемый, всегда столь же влюбленный, сколь ненавистный мне, он сделал бы меня самой несчастной женщиной в Испании, если бы моя совесть, которая ни в чем не могла упрекнуть меня, не охраняла моего душевного спокойствия. Но под конец моя добродетель, все время так хорошо защищавшая меня от такого опасного врага, покинула меня, потому что я сама покинула ее и изменила себе самой.

Двор прибыл в Вальядолид и принес сюда галантные нравы. Все новое нравится, и потому нашим дамам казалось, будто они видят в придворных то, чего не находят у лучших любезников нашего города; а придворные пытались понравиться нашим дамам, которых они рассматривали как добычу, вполне им обеспеченную. Среди кавалеров, сопровождавших двор из желания получать награждения за свою службу, один португалец, по имени Андрад, особенно выделялся своим умом и своей прекрасной наружностью, но еще больше своей расточительностью — очарованием, которое сильнее всего действует на неопытных дам, поскольку они судят о красоте душевной по красоте обстановки и костюмов. Он не обладал большим имением, но игра делала его хозяином чужих состояний, и его выигрыши позволяли ему появляться с не меньшим блеском, чем блеск самых богатых и великолепных представителей двора. Я имела несчастье ему понравиться, и когда мое тщеславие и оказываемое им мне внимание убедили меня, что я ему нравлюсь, я сочла себя самой счастливой из женщин моего звания. Мне трудно выразить вам, как он умел внушить любовь к себе и как я его свыше всякой меры полюбила. Муж, такой добрый, такой милый, так мною уважаемый, сделался для меня предметом презрения и ненависти. Дон Луис показался мне еще ненавистнее, чем прежде; мне нравился один лишь Андрад; я любила одного его, и везде, где я его ни видела, я удивляла всех своей рассеянностью и своим беспокойством. Андрад в своей любви проявлял не больше спокойствия, чем я. Владевшая им страсть к игре отступила перед любовью, его подарки покорили моих служанок, его письма и стихи очаровали меня, а его музыка заставила призадуматься всех мужей, проживавших на моей улице.

Наконец он атаковал меня так искусно, или я защищалось так неловко, что я сдалась. Я обещала ему все, что могла ему дать, и затруднение состояло лишь в выборе удобного места и времени. Муж мой принял участие в одной охоте, и это должно было на несколько дней задержать его вне города. Я уведомила об этом моего милого португальца, и мы отложили осуществление наших любовных замыслов до ночи, следующей за тем днем, когда мой муж должен был уехать из города. В назначенный час я должна была оставить открытой заднюю калитку сада и под тем предлогом, будто я собираюсь провести часть ночи в саду из-за исключительной жары, я должна была распорядиться раскинуть там походную кровать в маленькой деревянной беседке, открытой со всех сторон и окруженной апельсиновыми деревьями и жасмином.

Наконец мой муж уехал из Вальядолида, и этот день показался мне самым длинным днем моей жизни. Настала ночь. Мои служанки поставили для меня кровать в саду, и тут я притворилась перед ними, что очень хочу уснуть, а лишь только они меня раздели, я велела им идти спать — всем, за исключением одной горничной, знавшей тайну моей любви.

Едва лишь я легла и эта девушка, имя которой было Марина, закрыла садовую дверь, ведущую к дому, и открыла заднюю калитку, как мои служанки прибежали предупредить меня, что сейчас только вернулся мой муж. У меня едва хватило времени распорядиться запереть калитку, открытую по моему распоряжению для встречи Андрада. Мой муж явился ко мне со своими обычными ласками, и вы можете себе представить, как я их приняла! Он рассказал мне, как вынужден был вернуться, потому что пригласивший его на охоту кавалер упал с лошади и сломал себе ногу; затем он похвалил мою сообразительность за то, что я так хорошо выбрала место для защиты от жары, и заявил о своем желании также провести ночь в саду. Он тут же велел раздеть себя и лег рядом со мною. Все, что я могла сделать, — это было скрыть по мере сил неудовольствие, вызванное во мне его возвращением, и доказать ему принужденными ласками, что его ласки были чувствительны для меня.

Тем временем Андрад явился на свидание и, найдя закрытой дверь, которую должен был найти открытой, перескочил с помощью своего камердинера через ограду сада, где надеялся провести ночь со мною. Впоследствии он признался мне, что решился на столь дерзкой и неистовый поступок из побуждений одной лишь ревности: он не сомневался, что более счастливый соперник, предупредивший его в моем сердце, наслаждается блаженством, на которое ему позволили надеяться. Мысль о том, как я, быть может, на его счет развлекаюсь со своим любовником, повергла его в такой гнев, что он принял решении не более и не менее, как избить меня, если его подозрение окажется справедливым, с соперником же вступить в смертельную борьбу. Андрад приблизился а нашему ложу, производя как можно меньше шума. Луна светила ясно; я первая заметила, когда он вошел, и узнала его. Он видел, как я испугана, как я делаю ему знак удалиться, и сначала не разобрал, кто именно лежит рядом со мной — мой муж или кто иной. Однако, заметив на моем лице больше страха, чем смущения и стыда, и различив на столе одежду и перья, которые он в тот же день видел на моем муже, столь же своеобразные, сколь бросающиеся в глаза, он не мог дольше сомневаться, что рядом со мною лежит дон Санчо; он увидел, как тот спит с большим спокойствием, чем мог бы спать любовник. Все же он не преминул приблизиться к кровати с той стороны, где я лежала, и похитил у меня поцелуй: охваченная страхом, что проснется муж, я не могла отказать ему в этом. Он не захотел еще больше пугать меня; он удалился, подняв глаза к небу и пожимая плечами, вообще с видом глубоко огорченного человека, и перебрался через садовую ограду с такой же легкостью, как это сделал прежде.

Утром я получила от него самое страстное письмо, какое мне приходилось читать, а также весьма остроумные стихи против тирании мужей. За сочинением этих стихов он провел остаток ночи, после того как покинул меня, а в день получения их я только и делала, что перечитывала их, когда могла заниматься этим без свидетелей.

Мы недостаточно обдумали перенесенную нами опасность и не побоялись бы вновь ей подвергнуться. Но если бы даже я не стремилась сама исполнить все его требования, если бы я любила Андрада меньше, чем то было в действительности, если бы я не уступила силе его писем, я поддалась бы убеждениям моей горничной, которая непрерывно настраивала меня в его пользу. Она упрекала меня за то, что я недостаточно отважна и, значит, не люблю Андрада; говорила о его страстной любви ко мне с таким же пылом, как если бы выражала своему возлюбленному свою страсть к нему. По всему этому я поняла, что она была не из числа самых несведущих в своем ремесле, и поняла также, как важно хорошо выбирать тех особ, которых приставляют к лицам моего возраста и положения. Но я очень хотела погубить себя, и если бы она была более добродетельна, она не вошла бы в такое доверие ко мне.

Наконец она уговорила меня позволить ей принять Андрада в гардеробной, по соседству с моей комнатой, где она спала одна; мы условились, что лишь только мой муж уснет, она займет мое место рядом с ним, в то время как я проведу ночь с Андрадом.

Итак, он был спрятан в моей гардеробной. Мой муж уснул, и я готовилась отправиться к своему возлюбленному со всем волнением человека, исполненного пылким желанием и имеющего много поводов для страха, когда ужасный шум нестройных голосов, кричавших: «пожар!», поразил мой слух и разбудил мужа; в то же время моя комната наполнилась дымом, и я увидела сквозь стекла воздух, охваченный пламенем. Негритянка, прислуживавшая у меня на кухне, напилась и устроила пожар, и это было замечено, только когда огонь охватил сухие дрова и соседние конюшни и уже начал проникать сквозь пол моей комнаты.

Мой муж пользовался большой любовью. В одно мгновенье дом был полон соседей, прибежавших на помощь к нам. Деверь мой дон Луис, который под влиянием общей опасности проявил больше проворства, чем кто бы то ни было, прибежал одним из первых и, гонимый страстью, вошел ко мне в комнату сквозь языки огня, уже достигавшие лестницы. Он был в одной рубашке, и на нем был только его халат, которым он меня прикрыл; взяв меня на руки, — я была ни жива ни мертва из-за опасности, грозившей Андраду, больше, чем из-за моей собственной, — он перенес меня к себе по галерее, соединявшей его жилище с нашим, уложил меня в свою постель и оставил там в обществе моих служанок.

Между тем мой муж и все принявшие участие в постигшем нас несчастье действовали так удачно, что огонь был потушен, хотя и произвел большие опустошения. Андрад легко спасся среди общего смятения и среди толпы сбежавшихся к нам на помощь, и вы легко можете себе представить, с какою радостью я услышала от Марины столь приятную новость. На следующий день он написал мне целую сотню безумных вещей, я же ответила на это страстным порывом, еще превосходившим его порыв; так мы своими письмами смягчали муку, которою терзались из-за невозможности увидеться. После исправления всех повреждений, нанесенных огнем, когда я покинула жилище дон Луиса, чтобы отправиться к себе, Андраду нетрудно было добиться моего согласия на попытку еще раз испробовать тот же путь, оказавшийся для него неудачным, как он полагал, лишь в силу из ряда вон выходящего несчастья.

В ту самую ночь, которую мы назначали, чтобы вознаградить себя за все время, потерянное нами из-за непредвиденной случайности, один кавалер из числа друзей моего мужа, находившийся под угрозой наказания за поединок и скрывавшийся у одного посла, где он не считал себя в безопасности от правосудия, был вынужден спрятаться в другом месте. Мой муж тайно провел его к себе и сам взял ключ от двери на улицу, велев запереть ее при себе, так как боялся, как бы нескромный или злой слуга не выдал убежища, избранного его другом. Приказ этот, меня до крайности удививший и огорчивший, был только что исполнен, когда Андрад на улице подал сигнал, условленный у него с Мариной. В великом смущении она под влиянием низкой ревности сделала ему знак немного подождать.

Мы посоветовались с нею, и затем она пошла сказать ему в нескольких словах, стараясь говорить как можно тише, о новом препятствии на пути наших желаний; она предложила ему подождать, пока все не улягутся, а затем пролезть через маленькое окно кухни, очень низко расположенное, которое она собиралась для него открыть. Ничто не казалось трудным или опасным Андраду, коль скоро он мог насытить свою любовь. Мой муж уложил своего друга, а сам лег рано, следуя моему примеру; так же поступили и все наши слуги, а Марина, лишь только решила, что все уснули, отворила маленькое окно Андраду. Тот в одно мгновение просунул в окно верхнюю часть тела, но так неосторожно и неудачно, что после многих усилий, которые ему скорее повредили, чем помогли, поясница его застряла среди железных перекладин окна, и он не в состоянии был ни податься вперед, ни отступить назад. Его слуга не мог помочь ему с улицы. Марина тоже не могла сделать это с того места, где находилась, без чьей-либо помощи. Тогда она бросилась будить одну из служанок, свою подругу, и призналась ей, будто, подчиняясь уговорам поклонника, которого она очень любила и который должен был жениться на ней, она хотела впустить его через кухонное окно, но тело его застряло между двумя перекладинами, и его можно высвободить, только если их подпилить или сдвинуть с места. Она заклинала подругу прийти ей на помощь, и та быстро согласилась на это, но за отсутствием молотка или другого необходимого железного орудия помощь обеих женщин была бы бесполезна Андраду, если бы он сам не вспомнил о своем кинжале. Им она воспользовалась так искусно, что после бешеной работы железные прутья были извлечены из стены, а Андрад был избавлен от ужасного опасения быть застигнутым в позорных тисках и в таком месте, где он обязательно должен был сойти за вора. Работу удалось выполнить, лишь подняв шум, и некоторые из наших слуг услышали его и выглянули на улицу в то время, как Андрад убегал изо всех сил в сопровождении своего слуги, унося с собой железную решетку, где с такой силой засело его тело. Соседи и наши люди кричала им вслед: «Держи вора!», и никто не сомневался, что воры сделали попытку ограбить дом дона Санчо, где одна из решеток была, как видели все, сорвана со своего места.

Между тем вернувшийся к себе домой Андрад весел распилить у себя на теле железную решетку, сдавливавшую его наподобие пояса: тело его никак не могло выбраться из нее тем же путем, каким застряло в ней, какие бы усилия ни пралагал его слуга и он сам.

Этот третий случай привел его в очень дурное расположение духа, как я узнала потом, я же переживала это совершенно иначе; и в то время как Марина, все еще перепуганная, рассказывала мне обо всем этом, я думала, что заболею от смеха. Подобно Андраду, я неуклонно испытывала сильнейшее огорчение из-за неудач наших начинаний; но желания наши от этого распалялись, вместо того чтобы охлаждаться, и мы не могли откладывать утоление их дольше, чем до дня, который следовал за ночью этих забавных и несчастных приключений.

Мой муж был в городе, чтобы уладить дела своего друга, и они должны были, видимо, занять его на остаток дня. Я послала Марину к Андраду, проживавшему недалеко от моего дома. Она нашла его в постели; он еще не оправился от усталости прошедшей ночи и так упал духом от своих любовных неудач, что Марина была до известной степени возмущена, увидев, с какою холодностью он принимает мои попытки пойти ему навстречу и как мало нетерпения посетить меня он обнаруживает, хотя она и указала ему, что нельзя терять представляющийся случай. Наконец, он все же посетил меня, и я приняла его с исступленной радостью, доступной лишь для человека, всецело предавшегося своей страсти. В ослеплении страсти я меньше, чем Марина, заметила его равнодушие при нашей встрече, хотя оно слишком сильно бросалось в глаза. Впрочем, мои ласки пробудили, наконец, и его нежность. Уже общая наша радость выражалась в одном лишь нашем молчании; и мысль обо всем, чего мы оба желали с таким жаром, приводила меня в смущение, заставлявшее меня избегать взглядов Андрада и позволявшее ему предпринять все что угодно; но тут Марина, из скромности покинувшая мою комнату, вернулась совершенно перепуганная и сказала, что возвратился мой муж. Она вытащила в мою гардеробную Андрада, скорее мертвого, чем живого; он казался гораздо более испуганным, нежели я, имевшая столько оснований быть испуганной.

Мой муж отдал несколько приказаний своим людям, прежде чем поднялся ко мне в комнату. Время, им на это затраченное, дало срок мне прийти в себя, а Марине — опорожнить большой, наполненный разными вещами, сундук и спрятать там Андрада. Едва она успела запереть его, как ко мне в комнату поднялся мой муж; поцеловав меня мимоходом и не задерживаясь со мною, он вошел в мою гардеробную, а там нашел томик комедий и, на беду, раскрыл его. Он остановился на каком-то понравившемся ему эпизоде, который подвинул его на дальнейшее чтение; оно продлилось бы гораздо больше, если бы я, по совету Марины, не вошла в гардеробную, чтобы помешать ему читать дальше и отвести его обратно в мою комнату. Мои несчастья на этом не кончились. Дон Санчо заметил мою задумчивость и беспокойство, к чему у меня были все основания, и решил силою своего прекрасного настроения изменить и мое. Никогда еще он так не старался понравиться мне и меня развлечь, и никогда он мне так мало не нравился и меня так не тяготил. Я попросила его уйти из моей комнаты, притворяясь, что мне до крайности хочется спать; но под влиянием какой-то шутливости некстати, для него необычной, он оставался у меня еще довольно долго и, хотя по характеру своему был человеком весьма учтивым, проявил на этот раз так мало учтивости, что я была вынуждена его прогнать.

Едва лишь я заперла дверь своей комнаты, как побежала в свою гардеробную, чтобы освободить Андрада из заключения. Марина поспешно открыла большой сундук, куда она его поместила, и чуть не умерла, подобно мне, от огорчения и от испуга, когда мы нашли его без пульса и без движения, наподобие мертвеца, каковым он, по всей вероятности, и был. Представьте себе, в какой ужасной муке я оказалась; что мне было делать в подобном отчаянном положении? Я плакала, я рвала на себе волосы, я впадала в отчаяние, и, я уверена, во мне хватило бы решимости пронзить свою грудь кинжалом Андрада, если бы избыток страдания не вызвал у меня слабости, заставившей меня броситься на постель Марины. Эта девушка, хотя и до последней степени потрясенная, сохранила в нашей общей беде больше рассудка, нежели я, и попыталась прибегнуть к средству, которое я по слабости неспособна была бы использовать, даже если бы и сохранила достаточное присутствие духа. Она сказала мне, что Андрад, быть может, просто лишился чувств и что хирург путем ли кровопускания или иного вида быстрой помощи мог бы вернуть ему жизнь, им, казалось, потерянную. Я смотрела на нее и ничего не отвечала, мое страдание сделало меня какой-то тупой.

Марина не стала больше тратить время на совещание со мною; она пошла приводить в исполнение свою мысль, но лишь только открыла дверь, чтобы выйти, как мой деверь дон Луис вошел к нам, и это второе несчастье было для нас ужаснее первого. Если бы тело Андрада не было ему показано, — а оно было на виду, — все же смущение и удивление, обнаружившиеся на наших лицах, заставили бы его заподозрить, что мы заняты каким-то весьма странным делом, и он обязательно захотел бы раскрыть это, поскольку принимал во мне такое участие и в качестве деверя и в качестве влюбленного. И вот мне пришлось кинуться к ногам человека, которого я так часто видела у своих нот; прошлось положиться на его любовь ко мне и на благородство, неразрывно, казалось бы, связанное с его дворянским званием, пришлось предоставить его неограниченному произволу все самое для меня драгоценное! Он приложил все усилия, чтобы поднять меня, но я упорно оставалась на коленях и простодушно ему рассказала, насколько то позволяли мои слезы и рыдания, о жестоком случае, меня постигшем, и я нисколько не сомневаюсь, что в душе дон Луис испытал от этого величайшую радость.

“Дон Луис, — сказала я ему, — я отнюдь не взываю сейчас к твоему благородству из желания продлить свою жизнь на несколько дней; несчастье мое сделало ее для меня ненавистной, и это дало бы мне силы самой расстаться с нею, когда бы я не боялась, что мое отчаяние найдет себе объяснение ценою моей чести, от которой честь дона Санчо и самая его жизнь, быть может, неотделимы! Ты мог бы подумать, что мое презрение к тебе было следствием не столько моей добродетели, сколько моего нерасположения; ты можешь радоваться моей беде и даже использовать ее для своей мести; но осмелишься ли ты поставить мне в вину преступление, которому ты сам хотел научить меня, и неужели не явишь ты мне снисхождения, тогда как я обнаружила столько снисхождения к тебе?”

Дон Луис не позволил мне продолжать.

“Вы видите, сударыня, — промолвил он, — небо справедливо покарало вас за такой плохой выбор предмета вашей любви и предмета вашей ненависти. Но я не могу терять время, я должен спасти вас из беды и доказать вам, что во всем мире у вас нет друга лучше дон Луиса!”

На этом он покинул меня и через мгновение вернулся с двумя людьми из тех, что добывают средства к жизни переноской тяжестей: он послал за ними одного из своих слуг. Марина и я между тем положили тело Андрада обратно в большой сундук. Дон Луис сам помог взвалить его на плечи носильщиков и отправил его к одному из своих друзей, которому рассказал об этом приключении, как уже и прежде поверил ему свою любовь ко мне. Там он велел извлечь из сундука тело Андрада и разложить его на столе; пока с него снимали одежду, дон Луис пощупал ему пульс, положил руку на то место, где слушают биение сердца, и так узнал, что тот еще не умер. Быстро послали за хирургом, Андрада же уложили в постель и пытались привести в чувство при помощи всех лекарств, какие можно было добыть.

Андрад прошел в себя; ему пустили кровь; при нем оставили слугу и ушли из комнаты, — желая дать природе и покою время довершить дело, начатое лекарствами. Вы можете представить себе, с каким удивлением Андрад после долгого обморока увидел себя в постели и лишь вспоминал об испытанном страхе и о том, как его спрятали в сундук; теперь же он не знал, где находится, на что ему надеяться или чего бояться. Пребывая в таком страшном беспокойстве, он услышал, как отворяется дверь его комнаты, а когда занавески кровати были отдернуты, увидел при свете принесенных свечей дон Луиса, который был ему известен как мой деверь. Усевшись на стуле, дон Луис обратился к Андраду в таких выражениях:

“Ведь вы меня знаете, сеньор Андрад? И вам известно, что я — брат дона Санчо?”

“Да, — ответил ему Андрад, — мне это прекрасно известно”.

“А вспоминаете ли вы, — прибавил дон Луис, — что с вами произошло в его доме? Клянусь вам, — продолжал он, — если вы намерены и дальше волочиться за моей невесткой, если вас когда-нибудь увидят на ее улице, то нет такой вещи, которой я не предпринял бы против вас! Знайте, вас не было бы в живых, если бы я не сжалился над доверившейся мне сумасбродной и несчастной женщиной, если бы я не был уверен, что ваши и ее преступные замыслы, направленные против чести моего брата, не были осуществлены! Перемените место вашего жительства, — присовокупил он, — и не воображайте, будто можете скрыться от моей мстительности, если нарушите слово, которое я хотел бы получать от вас!”

Андрад охотно надавал бы ему еще больше обещаний. Его изъявления покорности были самыми низкими, какие только можно было придумать, и он торжественно заявил, что обязан дон Луису жизнью, которую тот мог бы отнять у него. Слабость Андрада была так велика, что он должен был бы лежать в постели; но ужасный страх, охвативший его, придал ему силы встать на ноги. С этого мгновения в нем зародилось отвращение ко мне, столь же сильное, как прежняя его привязанность, и самое мое имя стало ему противно. Между тем мне страстно хотелось узнать, что же приключилось с Андрадом, но у меня не хватало смелости справиться об этом у дон Луиса, как не хватало смелости посмотреть ему в глаза. Я послала Марину на квартиру к Андраду; она пришла туда, когда он уже вернулся домой и собирал свои пожитки, собираясь переселиться в другую часть города. Как только он увидел Марину, он запретил ей когда-либо приходить к нему с поручениями от меня; рассказав ей в немногих словах обо всем происшедшем между ним и дон Луисом, он прибавил, что я — самая неблагодарная и вероломная женщина в мире, что он считает меня теперь особой, желавшей погубить его, и пусть я в будущем думаю о нем столь же мало, как если бы никогда не была знакома с ним. После таких речей он прогнал Марину, очень этим удивленную; но как ни была она поражена таким дурным обращением, у нее хватило догадливости последовать издалека за Андрадом до того места, куда он отправил свои вещи, и таким образом она узнала, где он живет.

Мое огорчение, когда меня обвинили в коварстве без всякой моей вины, когда я навлекла на себя ненависть человека, так сильно мною любимого, ради которого я рисковала жизнью и честью, не позволило мне ощутить со всей полнотою радость, что он вне опасности. Я впала в меланхолию, губившую мое здоровье, и моя неизвестная врачам болезнь до крайности расстроила моего мужа. В довершение моих бедствий дон Луис начал злоупотреблять важностью оказанной им мне услуги: он беспрестанно требовал у меня того, чем я хотела наградить Андрада, ставя мне в упрек мою любовь к Андраду, когда я ссылалась на свой долг по отношению к мужу и на его долг — к брату. Итак, ненавидимая своим возлюбленным, любимая тем, кого я ненавидела, не видя больше Андрада и слишком часто видя дон Луиса, непрерывно упрекая себя за свою неблагодарность по отношению к лучшему из мужей, который делал все, чтобы понравиться мне, и приходил в отчаяние от моей болезни, хотя имел бы основание лишить меня жизни, — так, терзаемая угрызениями совести, любовью и ненавистью — двумя противоположными друг другу страстями, — я в течение двух месяцев лежала в постели, с радостью ожидая смерти; однако небо сохранило меня для горших бедствий. Моя молодость вопреки моему желанию помогла мне в безутешной печали. Я выздоровела, а дон Луис начал преследовать меня еще сильнее, чем прежде. Я приказала своим служанкам, в частности Марине, никогда не оставлять меня наедине с ним. Разъяренный этим препятствием и моим сопротивлением, он путем самой черной измены, когда-либо порожденной преступным умом, решил добиться того, в чем я ему так неуклонно отказывала.

Я уже сказала вам, что из его дома можно было пройти к нам через дверь, которая лишь изредка бывала закрыта. В ночь, избранную дон Луисом для исполнения его преступного замысла, и в час, когда, по его мнению, все уснули у него и у нас в доме, он проник сквозь эту дверь, открыл дверь на улицу и отвязал всех весьма многочисленных лошадей у нас на конюшне, причем они сейчас же вырвались на двор, а со двора — на улицу. Поднятый ими шум вскоре разбудил приставленных к ним слуг и даже моего мужа. У него была страсть к лошадям; узнав, что его кони вырвались на улицу, он побежал туда в одном халате, вне себя от гнева на своих конюхов и на привратника, не позаботившихся запереть главные ворота. Дон Луис, который спрятался у меня в передней и видел, как мой муж оттуда ушел, спустился во двор вскоре после него, запер дверь на улицу, выждал некоторое время, желая придать больше правдоподобия своим дальнейшим поступкам, а затем пришел и лег рядом со мною, причем там хорошо играл роль моего мужа, что мне было бы трудно не быть обманутой.

Он очень прозяб после того, как долго оставался в одной рубашке.

“Боже мой, сударь, — сказала я ему, — какой вы холодный!”

“Да, правда, — ответил дон Луис, подделываясь под голос моего мужа. — Боюсь, что я продрог на улице”.

“А ваши лошади? — спросила я. — Удалось их поймать?”

“Мои слуги еще заняты их поимкой”, — сказал он в ответ, а затем, приблизившись ко мне, чтобы согреться, и осыпав меня множеством ласк, он завершал свое предательство и до конца обесчестил своего брата.

Если небо допустило это, оно хотело, быть может, предоставить мне кару за столь огромное преступление, дабы мое счастье было восстановлено мною самой и моя невинность была признана.

Совершив то, что он хотел совершить, дон Луис сделал вид, будто беспокоится за своих лошадей, поднялся с моей постели, открыл дверь на улицу и удалился в свое жилище, гордясь, быть может, своим преступлением и наслаждаясь будущей причиной своей гибели. Вскоре после этого вернулся мой муж, бросился в постель, придвинулся близко ко мне, совершенно замерзший, и своими ласками, которые показались мне чрезмерными, заставил меня просить его не мешать мне спать. Мое поведение показалось ему странным; это меня удивило, и я больше не сомневалась, что по отношению ко мне совершено было предательство. Я не могла сомкнуть глаз до самого утра. Я встала раньше, чем вставала обычно. Я пошла к обедне и встретила там дон Луиса, необыкновенно нарядного, с лицом настолько же веселым, насколько мое лицо было печально и сурово. Он предложил мне святой воды, которую я приняла с большой холодностью; он же, взглянув на меня с язвительной улыбкой, промолвил:

“О боже мой, сударыня, как вы холодны!”

При этих словах, тех самых, которые я ему сказала, словах, не допускавших больше никаких сомнений относительно моего несчастья, я побледнела и тотчас же покраснела из-за того, что побледнела. Он мог понять по моим глазам, по вызванному во мне этими словами смятению, как я была оскорблена его дерзостью. Я ушла, не взглянув на него. Всю обедню я провела в волнении, как вы легко можете себе представить, и немало беспокойства внушила я своему мужу, когда за обедом и весь остаток дня я пребывала в задумчивости и не могла побороть беспрестанных вздохов и других проявлений душевного смятения, несмотря на все мои усилия его скрыть. Я удалилась в свою комнату раньше обычного, сославшись на легкое нездоровье. Я строила сотни планов мести. Наконец ярость моя внушила мне один план, на котором я остановилась.

Пришло время ложиться спать, и я легла в постель одновременно с мужем. Я притворилась спящей, чтобы и он уснул; когда же я увидела, что он спит, и решила, что все наши слуги также заснули, я встала с постели. Я взяла кинжал мужа, и, хотя моя страсть лишала меня рассудка и меня ослепляла, она так хорошо вела меня, что сквозь ту же дверь и тем же путем, которым мой жестокий враг пришел к моей постели, я добралась до его ложа. Ярость моя не подвинула меня на слишком поспешные поступки. Свободной рукой я нащупала его сердце; когда же биение сердца открыло мне, где оно находится, страх промахнуться не вызвал дрожи в моей руке, вооруженной кинжалом: дважды она погрузила кинжал в сердце ненавистного дон Луиса и покарала его смертью более легкою, чем он того заслуживал! Охваченная бешеной злобой, я нанесла ему еще пять или шесть ударов кинжалом и вернулась к себе в комнату со спокойствием, доказывавшим мне самой, что никогда ни один поступок не давал мне большего удовлетворения. Кинжал моего мужа, весь покрытый кровью, я вложила обратно в его ножны; я оделась со всей возможной поспешностью, стараясь шуметь как можно меньше; я взяла с собой все свои драгоценности и деньги; и вот, увлекаемая своею любовью и вместе смущенная только что содеянным мною поступком, я покинула мужа, любившего меня больше жизни, чтобы броситься в объятия юноши, который лишь недавно дал понять мне, что я стала ему ненавистна.

Робость, свойственная моему полу, сменилась под влиянием неистовых страстей, меня волновавших, такою твердостью, что в полном одиночестве и ночью я проделала весь путь от моего дома до жилища Андрада с такой же уверенностью, как если бы совершала какой-либо прекрасный поступок среди бела дня. Я постучалась в дверь к Андраду, но его не было дома, так как он увлечен был игрой у одного из своих приятелей. Его слуги, узнавшие меня и немало удивленные моим появлением, встретили меня с большой почтительностью и зажгли для меня огонь в комнате своего господина. Он прибыл немного спустя и, я думаю, не рассчитывал встретить меня у себя в комнате. Увидев меня, он сейчас же сказал с растерянным видом:

“Что вас приводит сюда, донна Евгения? И что вам еще нужно от человека, которого вам угодно было принести в жертву ревности деверя, снискавшего вашу любовь?”

“О Андрад, — ответила я, — неужели вы так дурно объясняете неустранимую случайность, заставившую меня искать помощи у человека, которому я больше всего в мире боялась быть обязанной? И неужели вы составите себе такое неблагоприятное суждение о женщине, давшей вам столько доказательств своей привязанности? Я ожидала от вас чего-то другого, а не упреков, и вы не можете больше упрекать меня, так как я не совершила поступка, который вы ставите мне в вину и хотите истолковать как преступление. Ах, если я и совершала преступление, то не против вас, а против мужа: он должен быть дорог мне, по отношению к нему я была неблагодарна, чтобы не быть неблагодарной по отношению к вам, и его я покинула лишь для того, чтобы найти жестокого обидчика! Когда ваша смерть, показавшаяся мне настоящей смертью, повергла меня в отчаяние, естественное для женщины, которая ждала лишь мгновения, когда ее застанет муж, и когда дон Луис застал меня в этом плачевном состоянии, что же мне оставалось делать, как не довериться его благородству и его любви ко мне? Он извлек из этого немалую выгоду, изменник, и ценою моей чести, но также и ценою собственной жизни, которую я только что от него отняла. Именно это, мой милый Андрад, привело меня сюда! Я должна скрываться от правосудия до тех пор, пока не узнают, каково было преступление дон Луиса и каково было мое несчастье. У меня есть деньги и драгоценности в достаточном количестве, и вы могли бы жить с блеском в той местности Испании, где вы согласились бы быть спутником моих злоключений; впрочем, время покажет всем, что я достойнее жалости, нежели порицания, и мое поведение оправдает в ваших глазах мои прежние поступки!”

“Да, да, — прервал меня Андрад, — я займу место дон Луиса, который тебе надоел, а, может быть, буду убит так же, как и он, когда и я надоем тебе! О распутная женщина, — продолжал он, — как это последнее злодеяние укрепляет мою уверенность, что ты решила принести меня в жертву своему любовнику! Но ты не отделаешься ценою одних упреков, и я лучше стану твоим палачом, чем сообщником твоего преступления!”

С этими словами он насильно сорвал с меня одежду и нанес мне, обнаженной, сотню ударов с такой жестокостью, что его собственные слуги пришли в ужас. Насытив свое бешенство до того, что выбился из сил, он выбросил меня на улицу, и я была бы уже мертва или в руках тех, кто меня разыскивает, если бы так счастливо не натолкнулась на вас».

Закончив свою речь, она показала дону Гарсиа кровоподтеки у себя на руках и на тех частях тела, показать которые дозволяла благопристойность. Затем она заговорила опять:

— Вы выслушали мою плачевную повесть, благородный Гарсиа! Посоветуйте же мне, заклинаю вас, что делать несчастной, послужившей причиною стольких раздоров?

— Увы, сударыня, — прервал ее дон Гарсиа, — почему не могу я дать вам совет с такою же легкостью, с какою я, если вы позволите, постараюсь наказать Андрада? Не лишайте меня чести быть мстителем за вас и не бойтесь использовать для всех ваших начинаний человека, который так же чувствителен к вашим несчастьям, как и к нанесенным вам обидам!

Дон Гарсиа произнес эти слова с большим жаром, и Евгения сразу поняла, что он чувствует к ней ни меньше любви, чем сострадания. Она поблагодарила его в самых учтивых выражениях, какие только подсказали ей ее светское воспитание и чувство признательности, а затем попросила его взять на себя труд вновь зайти к ее мужу и разузнать подробнее, что именно рассказывают об ее бегстве и о смерти дон Луиса.

Дон Гарсиа прибыл туда в то самое время, когда отводили в тюрьму дона Санчо, его слуг и слуг дон Луиса, показавших, что их хозяин был влюблен в Евгению. Смежная дверь, оказавшаяся отворенной, кинжал дона Санчо, еще покрытый кровью, до известной степени изобличали его в убийстве родного брата, между тем как он был в нем настолько же неповинен, насколько был им потрясен... Бегство его жены, его драгоценности и деньги, которые нигде не могли найти, — все это повергало его в безысходное удивление и огорчало его больше, чем тюрьма и принятые правосудием меры. Дон Гарсиа торопился сообщить Евгении эти новости, но не мог сделать это так быстро, как ему бы того хотелось.

Один из его друзей, имевший до него дело, надолго задержал его на улице, где находился его дом, причем случайно это оказалось напротив дома Андрада, и он увидел, как оттуда вышел слуга в высоких сапогах, с дорожным мешком. Дон Гарсиа в сопровождении своего друга последовал за ним издали; заметив, что слуга вошел в помещение почты, он и сам тоже зашел туда и увидел, как тот нанимает трех лошадей, которые должны быть готовы через полчаса.

Дон Гарсиа дал ему уйти и сам заказал точно такое же число лошадей на тот же самый час. Друг спросил его, зачем ему эти лошади; он обещал рассказать ему все, если тот захочет участвовать в поездке; друг согласился на это, не утруждая себя дальнейшим раздумьем, что же все это означает. Дон Гарсиа попросил его надеть высокие сапоги и подождать на почте, пока он сам сходит к себе домой. Таким образом они расстались, и дон Гарсиа вернулся рассказать Евгении все, что узнал об ее деле; он собирался далее отдать хозяйке — женщине, на которую можно было положиться, — приказания, необходимые, чтобы раздобыть Евгении платье и тем дать ей возможность отправиться в ту же ночь в монастырь, где настоятельницей была ее родственница и приятельница. Кроме того, он дал своему слуге тайный приказ отнести его другу, которого он только что покинул, одежду для загородной поездки, а также высокие сапоги; поручив хозяйке хорошенько позаботиться об Евгении и прятать ее от посторонних глаз, он вернулся к своему другу и отправился с ним вместе на почту, куда мгновением позже прибыл и Андрад.

Дон Гарсиа спросил у него, куда он едет; тот отвечал, что в Севилью.

— Таком образом, нам достаточно будет одного почтальона, — возразил дон Гарсиа.

Андрад согласился и с этого момента, быть может, стал рассматривать дона Гарсиа и его друга как двух глупцов, чьи деньги он готовился захватить. Они вместе отбыли из Вальядолида и ехали довольно долгое время, не занимаясь ничем другим, так как вообще люди не очень охотно беседуют, когда едут на почтовых. Наконец дон Гарсиа, когда они оказались в местности, удаленной от всякого жилья, решил, что находится в подходящем для его намерения месте. Он выехал вперед, вернулся обратно и попросил Андрада остановиться. Андрад спросил, что ему нужно.

— Я хочу драться с вами, — ответил ему дон Гарсиа, — и, если окажусь в силах, отомстить за Евгению, вами смертельно оскорбленную, и притом действием самым подлым и недостойным честного человека, какое только можно себе представить.

— Я нисколько не раскаиваюсь в своем поступке, — ответил надменно Андрад, не обнаруживая никакого удивления, — но вы, вы, пожалуй, раскаетесь в том, что делаете.

Он был человеком мужественным; ноги его коснулись земли одновременно с доном Гарсиа, который поступил точно так же, не удостаивая противника ответом. Они были уже готовы к бою и стояли со шпагами в руках, когда друг дона Гарсиа сказал им, что и он должен участвовать в поединке, и предложил драться со слугой Андрада, человеком большого роста и приличной внешности. Андрад объявил, что согласен драться лишь один на один, хотя бы он имел секундантом[8] величайшего бойца Испании. Слуга его, не удовлетворяясь заявлением своего господина, заявил со своей стороны, что не станет драться решительно ни с кем и никаким способом. Таким образом другу дона Гарсиа пришлось быть зрителем или свидетелем поединка, как это бывает в Испании.

Поединок длился недолго. Небо так решительно поддержало правое дело дона Гарсиа, что его противник, который ринулся на него, проявляя больше неистовства, чем искусства, сам наткнулся на его шпагу и упал к его ногам, вместе с кровью теряя свою жизнь.

Слуга Андрада и почтальон, оба одинаково трусливые, бросились к ногам дона Гарсиа, не хотевшего причинять им зла. Он приказал слуге Андрада открыть дорожный мешок своего господина и разыскать там все, что было похищено Андрадом у Евгении. Тот немедленно повиновался и вручил дону Гарсиа плащ, платье и юбку, весьма пышные, а также маленькую шкатулку, тяжесть которой заставляла подозревать, что она не была порожней. Ключ от нее слуга нашел в карманах своего господина и передал его дону Гарсиа, а тот велел ему поступить с телом своего хозяина, как ему вздумается, и пригрозил убить его, если он когда-нибудь встретит его в Вальядолиде. Почтальону дон Гарсиа приказал вернуться в город не ранее начала ночи и обещал ему, что своих лошадей он найдет на почте. Я надеюсь, что приказания дона Гарсиа были точно исполнены этими двумя людьми, чуть живыми от страха: они считали себя многим обязанными дону Гарсиа за то, что он не убил их, как убил Андрада. Так и не удалось узнать, как слуга Андрада поступил с его трупом; что же касается его поклажи, то он, по-видимому, завладел ею. Не удалось также узнать, как вел себя почтальон во время этой истории.

Дон Гарсиа и его друг галопом поскакали в Вальядолид. Они остановились у императорского посла, где у них были друзья и где они оставались до ночи. Дон Гарсиа послал на разведку своего слугу, и тот сообщил ему, что Евгения очень огорчена его отсутствием. Лошади были возвращены на почту неизвестным лицом, проворно удалившимся после того, как он передал их конюху. О смерти Андрада в Вальядолиде говорили столько же, как о событии, которого совсем не было, а если об Андраде и говорили, то как о кавалере, убитом неизвестным врагом или грабителями.

Дон Гарсиа вернулся к себе домой и застал там Евгению, одетую в платье, заботливо добытое для нее хозяйкой дома и полученное, я думаю, у старьевщика: ведь в Испании лица обоего пола, занимающие известное положение, одеваются и заводят себе обстановку наподобие всех остальных людей. Он вернул Евгении ее вещи и в частности ее драгоценности, причем сообщил ей, каким образом месть за нее постигла Андрада. Она отличалась добрым характером и потому была тронута горестным концом человека, которого сильно любила; мысль, что она — причина стольких трагических событий, огорчила ее не меньше, чем собственные ее злоключения, и заставила ее пролить немало слез. В тот же самый день в Вальядолиде было объявлено, что никто не должен укрывать Евгению и что сообщившему о ней выдано будет двести экю. Под влиянием этого она решилась как можно скорее удалиться в монастырь.

Она провела эту ночь так же неспокойно, как и предшествующую. Дон Гарсиа уже на рассвете отправился к настоятельнице монастыря, родственнице Евгении, и та обещала ему тайно от всех принять и укрыть ее, насколько то будет в ее силах. Оттуда дон Гарсиа пошел нанять карету и велел ей остановиться в уединенной улице, по соседству с его домом. Евгения отправилась туда в сопровождении хозяйки дона Гарсиа, причем обе женщины были закутаны в плащи. Карета довезла их до определенного места, указанного кучеру, и здесь они слезли, чтобы кучер ничего не знал о монастыре, куда должна была удалиться Евгения. Она была там хорошо принята. Хозяйка дона Гарсиа простилась с нею и пошла разведать, в каком положении дела дона Санчо.

Она узнала, что дела эти идут весьма плохо для него: речь идет не больше и не меньше, как о том, чтобы подвергнуть его пытке. Дон Гарсиа уведомил об этом Евгению, и та была так взволнована мыслью о муже, которому грозит опасность наказания за несовершенное им преступление, что решила предать себя в руки правосудия. Дон Гарсиа отговорил ее от этого и посоветовал лучше написать уголовному судье, что лишь она одна могла бы сообщить ему, кто убил дон Луиса. Судья, оказавшийся, к счастью, ее родственником, навестил ее в сопровождении других судейских чиновников. Евгения призналась им в убийстве дон Луиса, указала им действительную причину своего поступка, слишком неистового для женщины, и подробно рассказала обо всем, что произошло между дон Луисом и ею, за исключением любви к Андраду.

Все ее признания были записаны и доложены его католическому величеству королю, который, приняв во внимание тяжесть преступления дон Луиса, справедливое чувство обиды у Евгении, ее мужество и ее поступок, невинность дона Санчо и его слуг, повелел отпустить их на свободу и соизволил помиловать Евгению в соответствии с просьбами всего двора, выступившего с ходатайствами за нее.

Муж ее не питал против нее злобы за смерть своего брата, а может быть, полюбил ее за это еще больше. По выходе из тюрьмы он посетил ее и сделал все возможное, пытаясь вернуть ее домой, но она ни за что на это не согласилась, несмотря на самые настойчивые его просьбы. Она нисколько не сомневалась, что он принял как должно смерть дон Луиса; но, как она хорошо знала, до него дошли некоторые сведения об отношениях ее к португальскому дворянину; между тем малейшее сомнение, связанное с честью женщины, может превратиться в ревность в душе мужа и рано или поздно разрушить самую прочную супружескую любовь.

Бедный дон Санчо часто навещал ее и пытался при помощи самых горячих изъявлений нежности, на какие был способен, убедить ее вернуться и стать безусловной повелительницей его владений и его самого. Ее решение осталось непоколебимым; она выговорила себе пенсию, соответствовавшую ее положению и имуществу, и, за исключением отказа вернуться к дону Санчо, была так мила с этим превосходным супругом, что он имел всяческие основания быть ею довольным. Впрочем, все, что она делала в монастыре, желая ему понравиться, увеличивало его сожаление о невозможности извлечь ее оттуда. Его горе по поводу всего этого возросло, наконец, до такой степени, что он заболел, и болезнь эта положила конец его жизни. Он заклинал Евгению доставить ему радость свидания с нею, прежде чем он покинет ее навеки. Она не могла отказать в этом горестном удовольствии мужу, который был ей так дорог, так любил ее прежде и так сильно любил еще и теперь. Она навестила умирающего и едва сама не умерла от горя, видя, как ее появление вызвало в нем такую радость, словно она возвращала ему жизнь, уже от него ускользавшую. Эта доброта Евгении не осталась без награды: он сделал ее единственной своей наследницей, и она оказалась тем самым одной из самых прекрасных и самых богатых вдов Испании после того, как чуть не сделалась одной из несчастнейших женщин в мире. Горе, причиненное ей смертью мужа, было велико и не было притворным. Она сделала все необходимые распоряжения, относящиеся к его похоронам, вступила во владение своим имуществом и вернулась к себе в монастырь, где решила провести конец своих дней.

Родные предлагали ей самые лучшие партии в Испании; она упорно ставила свое спокойствие выше их честолюбия и очень тяготилась их настояниями, равно как и большим количеством лиц, домогавшихся ее руки, которые ежедневно бывали привлечены ее красотою и богатством в приемную монастыря, где она находилась. Под конец она стала показываться одному лишь дону Гарсиа. Этот молодой дворянин оказал ей услугу так своевременно, при обстоятельствах столь для нее важных, с таким пылом, что, видя его, она не могла не говорить самой себе, что должна выказать ему нечто большее, чем изъявление любезности и благодарности. Она отлично поняла по виду его прислуги и его обстановки, что он не был богат, и благородно предложила ему ту помощь, которую человек может без стеснения принять от лица более богатого. В течение короткого времени, проведенного ею у него, в своих частых с нею разговорах он обнаружил прекрасную душу, возвышавшуюся над общим уровнем и совершенно свободную от какой-либо заинтересованности, если не считать вопросов чести. Она боялась оскорбить его, поднося ему подарок, богатство которого соответствовало бы побуждениям ее щедрой души; но не менее того она боялась внушить ему дурное мнение о своей признательности, если не даст ему доказательств своей щедрости. Но если дон Гарсиа заботил ее, как я только что рассказал, то она причиняла ему беспокойство, совершенно смущавшее покой его души. Он влюбился в нее, и даже если бы уважение не мешало ему высказать ей это, как мог бы он отважиться говорить о любви женщине, только что из-за любви подвергшейся величайшим несчастьям, и к тому же в такое время, когда печальное выражение ее лица и ее непрестанные слезы доказывали, что душа ее была еще слишком полна горя, чтобы вмещать другую страсть?

Среди посетителей Евгении, навещавших ее в роли покорнейших ее слуг с целью сделаться, быть может, впоследствии ее повелителями, и притом повелителями, на которых трудно угодить, — среди предлагавших ей свою руку, говорю я, и ею отвергнутых, некий дон Диего отмечен был особым упрямством, поскольку не имел возможности выделиться ничем иным. Он был глуп, как только может быть глуп юноша, был груб в меру своей глупости, несносен — в меру грубости и был нелюбим всеми настолько же, насколько был несносен. Сверх того, был он убог, плохо сложен и телом и духом и столь же беден дарами фортуны, сколь был жаден до них; однако, принадлежа к одному из лучших домов Испании и состоя в близком родстве с первейшими министрами государства, — что, впрочем, делало его только наглым, — он был терпим везде, куда ходил, в силу своего звания, хотя и не поддержанного никакими заслугами.

Этот Диего, — такой, каким я его только что описал, — решил, что обрел в лице Евгении все, чего можно желать от женщины, и вознамерился легко получить ее благодаря влиянию лиц, имеющих вес при дворе и обещавших ему выдать ее за него замуж. Однако в таком важном деле уговорить Евгению было не так легко, как они воображали, а двор не желал ради частного лица заставлять ее насильно, так как это обидело бы все общество. Уход Евгении в монастырь, ее упорное нежелание возвращаться оттуда, ее решение не принимать там больше посетителей, охлаждение лиц, покровительствовавших дону Диего в его искательстве, лишили его прежней надежды добиться Евгении без затруднений.

Он решил похитить ее из самого монастыря, задумав одно из самых преступных предприятий, мыслимых в Испании, на которое мог оказаться способным только сумасшедший вроде него. За деньги он нашел таких же сумасшедших, как он сам; он приказал приготовить подставных лошадей до одного морского порта, где его ожидал корабль; он силою проник в монастырь, похитил Евгению, и эта несчастная дама стала бы жертвой самого недостойного человека в мире, если бы небо не даровало ей еще раз своей нечаянной помощи в тот миг, когда она считала себя уже вполне им покинутой. Без посторонней помощи один человек, которого крики Евгении привлекли навстречу ее похитителям, преградил путь их отступления и помешал им проследовать дальше, и с таким мужеством, что сразу же ранил дона Диего и нескольких его сообщников; этим он дал время поднявшимся горожанам и представителям правосудия собраться с силами и принудить дона Диего и его отряд или погибнуть или сдаться в плен. Таким образом Евгению выручили; но, прежде чем отправиться обратно в монастырь, она хотела узнать, что сталось с мужественным человеком, который с таким благородством подвергнул свою жизнь опасности ради нее.

Его нашли пронзенным несколькими ударами шпаги, почти истекшим кровью и почти без сознания. Евгения захотела взглянуть на него и не успела еще бросить взгляд на его лицо, как узнала в нем дона Гарсиа. Велико было ее удивление, и ее сострадание было не меньше того, и она обнаружила это в изъявлениях столь страстных, что они могли быть истолкованы к ее невыгоде, если бы не было у нее достаточных оснований быть удрученной. Просьбами она добилась, чтобы ее благородного защитника не отправляли в тюрьму: дон Диего, находившийся при смерти, и его сообщники признали, что он не входил в их отряд и что именно он напал на них. Его доставили в ближайший дом, и это случайно оказался дом, принадлежавший некогда дону Санчо, а в то время — Евгении, где у нее оставлена была вся обстановка и несколько слуг. Дон Гарсиа поручен был заботам лучших хирургов двора и города. Евгения вернулась к себе в монастырь, но на другой же день вынуждена была уйти оттуда и возвратиться к себе, потому что монастырям, где проживали монахини, запрещено было принимать мирянок.

На следующий день дон Диего умер, и его родственники использовали все свое влияние, чтобы воспрепятствовать отданию его под суд, поскольку он был уже мертв; но это произошло с его сообщниками, которые и были наказаны по заслугам.

Между тем Евгения в отчаянии видела, что нет надежды на выздоровление дона Гарсиа; она молила небо о помощи; она сулила хирургам одарить их всем, чего они пожелают; но их искусство исчерпало свои возможности, и они надеялись лишь на бога и на молодость больного. Евгения не отходила от изголовья его постели; днем и ночью она ухаживала за ним с таким усердием, что в конце концов ей самой из-за этого мог понадобиться уход со стороны других лиц. Она часто слышала, как больной произносил ее имя в бреду лихорадки среди несвязных речей, порожденных его помраченным воображением; часто можно было слышать, как он говорит о любви и произносит речи, свойственные человеку на поединке или в ссоре.

Наконец природа, поддержанная лекарствами, преодолела всю тяжесть недуга: лихорадка стала уменьшаться, раны были уже в лучшем состоянии, и хирурги уверили Евгению, что больной выздоровеет, если только не постигнет его никакая другая случайность. Она наградила их подарками и распорядилась устроить молебствие во всех церквах Вальядолида. И вот тогда-то дон Гарсиа узнал от Евгении, что именно ее он спас, а она узнала от него, каким образом он так кстати явился на помощь ей, только что проводив одного друга. В его присутствии она не могла умолчать о своих обязательствах по отношению к нему, он же не мог скрыть от нее величайшей своей радости, что оказал ей такую полезную услугу; однако у него было к ней одно дело огромной важности.

Однажды она наедине с ним заклинала его не оставлять ее так долго в положении неблагодарной женщины и воспользоваться ее услугами в каком-нибудь важном случае, и тут он решил, что нашел повод открыть ей свои истинные чувства к ней. При мысли об этом он вздохнул; он побледнел, и смущение души его так отчетливо обнаружилось на его лице, что Евгения испугалась, не чувствует ли он какой-либо сильной боли. Она спросила его, в каком состоянии находятся его раны.

— Ах, сударыня, — отвечал он, — мои раны — не самые сильные мои страдания.

— Но что же с вами случилось? — спросила она в сильном испуге.

— Несчастье, — отвечал он, — и несчастье неизлечимое!

— Правда, — возразила Евгения, — вы имели несчастье получить опасные раны ради особы, вам неизвестной и нисколько не заслуживающей, чтобы вы ради нее подвергали опасности свою жизнь, но это несчастье может прийти к концу, ибо хирурги не сомневаются в скором вашем выздоровлении.

— На это именно я и сетую! — вскричал дон Гарсиа. — Если бы я лишился жизни, услужая вам, — продолжал он, — я бы удостоился славной кончины, вместо того чтобы мне жить против собственной воли и долго оставаться несчастнейшим человеком в мире.

— С вашими превосходными качествами вы, я думаю, не можете быть так несчастны, как говорите, — возразила ему Евгения.

— Как, сударыня, — отвечал он, — разве вы не считаете несчастным человека, который знает, чего вы стоите, уважает вас больше, чем кого бы то ни было, любит вас больше жизни и вместе с тем не имеет возможности стать достойным вас, если бы даже судьба отнеслась к нему так же благосклонно, как враждебно она всегда к нему относилась?

— Вы меня очень удивляете, — сказала она краснея, — но моя признательность по отношению к вам дает вам по отношению ко мне преимущество, которого я в нынешнем своем состоянии никому, кроме вас, не предоставлю. Думайте только о том, чтобы поправиться, — прибавила она, — и верьте: несчастья ваши продлятся недолго, если от Евгении будет зависеть положить им конец!

Она не стала дожидаться его ответа и тем самым помешала ему высказать целую кучу комплиментов: они получились бы у него, вероятно, очень плохими, потому что он силился сделать их как можно лучше. Она позвала ухаживавших за ним своих слуг и покинула комнату в то время, как туда входили врачи. Удовлетворение душевное — важнейшее лекарство для больного тела. От слов Евгении дон Гарсиа ждал для своей любви таких счастливых последствий, что душа его, до тех пор скорбная, как душа безнадежно влюбленного, предалась радости, и радость эта больше способствовала его выздоровлению, чем все средства медицины.

Он совсем выздоровел; по соображениям приличия он покинул дом Евгении, но не оставил своих притязаний на ее сердце. Она обещала ему любить его, если только он не будет позволять себе открытых проявлений этой любви, и может быть она любила его настолько же, насколько была любима им. Однако, недавно лишь потеряв мужа и пережив приключение, сделавшее ее постоянным предметом пересудов во всех кружках, придворных и городских, она не хотела вновь подвергать себя необоснованным суждениям из-за брака, который был бы заключен несвоевременно и вопреки требованиям приличия. Наконец дон Гарсиа своим достоинством и постоянством преодолел все эти трудности. Наружность его привела бы в отчаяние соперника. Он был младшим сыном одного из лучших семейств Аррагонии, и если бы даже не отличился на войне, как то было на самом деле, долгая служба его отца во славу Испании давала бы ему право на награду от двора столь же полезную, сколь и почетную. Евгения не могла противиться долго стольким его превосходным качествам или дольше оставаться перед ним в долгу за многочисленные его услуги. Она вышла за него замуж.

Двор и город одобрили ее выбор; и дабы у нее не было ни малейших оснований раскаиваться в этом, случилось так, что вскоре после их брака король испанский даровал дону Гарсиа командорство Сант-Яго. И дону Гарсиа удалось доказать своей милой Евгении в первую же ночь их брака, что он был совсем иным человеком, чем дон Санчо, и что в нем она нашла все, чего не нашла бы в португальце Андраде. У них было много детей, потому что они с великим усердием их делали, и до сего дня в Испании рассказывают их историю, которую я вам излагаю, как истинную, в том же виде, в каком сам ее получил.

Больше дела, чем слов

В царствование некоего неаполитанского короля, имени которого я не знаю (мне кажется, однако, что его звали Альфонсо), Леонардо ди Сан Северино, владетельный князь Тарентский, был одним из знатнейших вельмож этого королевства и одним из лучших полководцев своего времени. Он скончался и оставил княжество Тарентское своей дочери Матильде, юной принцессе семнадцати лет отроду, прекрасной, как ангел, и столь же доброй, как и прекрасной, отличавшейся такой необыкновенной добротой, что, если бы не слыла она бесконечно умной, многие предположили бы, что у нее совсем мало ума.

Отец принцессы задолго до своей смерти обещал ее в жены владетельному князю Салернскому Просперо. То был человек весьма надменного и докучливого нрава, и кроткая, смиренная Матильда, часто видя его и снося его дурное обращение, так привыкла его любить и бояться, что ни одна рабыня не подчинялась в большей мере прихотям своего господина, чем юная принцесса прихотям старого Просперо; ибо вполне можно назвать так сорокапятилетнего человека в сравнении со столь юной особой, какой была Матильда. Любовь, которую питала она к перезрелому поклоннику, могла быть названа любовью скорее по привычке, чем по склонности, и была столь же искренна, сколь его чувство к ней было своекорыстно. Не то, чтобы он не был влюблен в нее, насколько он вообще мог влюбляться, — в этом отношении он поступал так, как поступил бы и всякий другой человек, потому что она вполне заслуживала любви, но по своей натуре он был неспособен ни сильно любить, ни ценить в любимой особе достоинства и красоту больше, нежели богатство. Поэтому он всегда очень плохо ухаживал за Матильдой и был, однако, столь счастлив, или, вернее, ей так легко было угодить, что хотя он и не выказывал ей всего уважения и всей услужливости человека, умеющего хорошо любить, он все же владел ее помыслами и приучил ее к проявлениям своего дурного нрава. Он вечно корил ее за все, что она делала, и беспрестанно давал ей советы, которые старые люди часто дают молодым и которым молодежь так плохо внимает. Словом, он представлялся бы ей более несносным, чем докучливая гувернантка, если бы она могла находить недостатки в человеке, которого любила. Правда, когда он бывал в хорошем расположении духа, он рассказывал ей старинные придворные истории, играл на гитаре и плясал сарабанду.

Он был в том возрасте, о котором я вам уже упоминал, опрятен в своей внешности и одежде, заботлив по части париков, — верный признак того, что у него было мало своих волос, — весьма тщательно ухаживал за своими зубами, довольно красивыми, хотя и немного удлиненными от времени; чванился красивыми руками и отрастил себе ноготь мизинца на левой руке до удивительных размеров, считая это как нельзя более изящным. Его перья и ленты были достойны удивления. Он не забывал каждый вечер закручивать папильотки, всегда был надушен и всегда носил в кармане что-нибудь съестное и какие-нибудь стихи для чтения вслух; он сочинял плохие стихи, был ходячим сборником новых песенок, играл на музыкальных инструментах, был ловок в телесных упражнениях и особенно в танцах; из людей остроумных любил только не докучавших ему; совершил ряд доблестных поступков и несколько таких, которые едва ли были доблестными, как бы — наряду с двумя зелеными один зрелый (да простит мне читатель эту невзыскательную шутку). Словом, можно было приложить к нему сочиненный мною бурлескный сонет, конец которого почти вошел в поговорку.

Сонет

Здесь тот лежит, чей рост был статен,

Кто славно пел и танцевал,

Слагать стихи умел он кстати

И сам неплохо их читал.

Был род его изрядно знатен,

Героев нескольких знавал,

И сам он в битвах был опасен,

Когда бы битвы он давал.

Он о войне болтал умело,

О небе, о земли пределах,

Как правит церковь и как свет,

И знал он многих дел личину,

Их следствия и их причину,

Но был ли честен он? О, нет![9]

При всем том, одна из самых очаровательных принцесс на свете была без памяти влюблена в него; правда, ей было всего семнадцать лет, но жалкий князь Салернский этим не смущался. Принцесса Матильда, красивая и богатая, имела бы, конечно, много других поклонников, если бы в Неаполе не установилось мнение, что ее брак с Просперо был делом, решенным при жизни ее отца, и если бы звание князя Салернского не стояло на пути всех, кто обладал достаточным состоянием и знатностью, дабы стать его соперниками. Итак, большинство влюбленных, слишком робких или слишком осмотрительных, ограничивались тем, что вздыхали по ней, не дерзая в этом признаться.

Один только Ипполито осмелился публично объявить себя соперником Просперо и почтительным поклонником Матильды. Он происходил от одного из знатнейших родов Испании и был потомком того гранда Руиса Лопеса де Авалос, коннетабля Кастилии, которому фортуна явила столь великие доказательства своего непостоянства, что из самого богатого и высокопоставленного вельможи в своей стране он стал нищим и презренным изгнанником и был вынужден принять деньги от своих друзей и бежать в Аррагонию, где король взял его под свое покровительство и пожаловал ему в Неаполе достаточно обширные владения, чтобы он мог жить на положении одного из первых людей королевства. Ипполито был одним из наиболее безупречных кавалеров своего времени. Слава весьма доблестного человека, приобретенная им в различных местах Европы, соответствовала установившейся за ним репутации человека вполне достойного. Итак, он полюбил Матильду, утратил надежду быть любимым ею, доколе она будет любить Просперо, но не переставал любить ее.

Ипполито был щедр до расточительности, тогда как соперник его был бережлив до скупости. Поэтому Ипполито не упускал ни малейшего случая выказать Матильде свою щедрость, и хотя он простирал ее так далеко, насколько она могла заходить, щедрость, так сказать, не достигала Матильды, так как ее тиран Просперо мешал ей поощрять какие-либо светские любезности, которые мог бы совершать из любви к ней кто-нибудь другой, кроме него. Трудноизлечимый поклонник часто состязался в игре в кольца[10] перед окнами любимой им особы, задавал ей серенады, устраивал турниры и примерные сражения. Ливреи его слуг являли взору всех инициалы и цвета Матильды, хвалы Матильде разносились по всей Италии в сочиненных им стихах и в сочинявшихся по его велению романсах и песнях, а ее это трогало не более, чем если бы она ничего об этом не знала, и часто случалось, что по нарочитому приказанию князя Салернского она уезжала из Неаполя в день игры в кольца, балета или тому подобного светского развлечения, устроенного в честь нее влюбленным Ипполито, словом — во всех случаях она поступала с ним нелюбезно, являя при этом показную суровость, которая была вовсе не свойственна столь разумной, как она, особе и вызывала против нее общее недовольство. Ипполито это нисколько не отталкивало; пренебрежительное поведение Матильды усиливало его любовь вместо того, чтобы излечить его от любви. Более того, он выказывал Просперо почтительность, которую совсем не обязан был ему выказывать, и, желая угодить Матильде, воздавал ему почести, какие воздают лицу более высокопоставленному, хотя одно лишь богатство клало различие между ним и князем Салернским. Словом, Ипполито чтил в лице соперника свою возлюбленную и, быть может, воздерживался от ненависти к нему по той причине, что он был любим Матильдой.

Совсем иначе вел себя Просперо; он смертельно ненавидел Ипполито, постоянно подсмеивался над ним и даже отзывался бы о нем дурно, если бы рассчитывал найти кого-нибудь, кто был бы способен ему поверить. Но Ипполито был утехой Неаполя, и добрая о нем слава столь прочно установилась там, что ему трудно было бы погубить ее, даже если бы он перестал быть достойным человеком.

Просперо был, таким образом, счастлив и без особого труда пользовался благосклонностью Матильды; прекрасная принцесса не могла на него наглядеться, хотя и видела его ежедневно, как вдруг фортуна повергла ее из величайшего благополучия в величайшее злосчастье. У нее был со стороны отца двоюродный брат, который был бы не лишен достоинств, если бы обладал меньшим честолюбием и меньшей алчностью. Он воспитывался вместе с королем, являлся его сверстником и сумел настолько снискать его любовь, что сделался главой всех королевских увеселений и раздатчиком всех милостей. Этот Руджеро ди Сан Северино (так его звали) забрал себе в голову, что княжество Тарентское принадлежит ему и что девица не может его унаследовать в нарушение прав мужчины его рода. Он поговорил об этом с королем, который разрешил ему воспользоваться его правом и обещал оказать ему поддержку. Дело это хранилось в тайне, и Руджеро стал повелителем Тарента и ввел туда мощный гарнизон, прежде чем Матильда возымела на этот счет малейшее подозрение. Бедную принцессу, не знавшую дотоле никаких бед, известие это поразило, точно удар молнии. Никто, кроме Ипполито, не выступил на ее защиту против фаворита короля, и Просперо, обязанный ей более чем кто-либо другой, сделал для нее еще меньше других, тогда как Ипполито сделал для нее все, что повелевал ему долг, и даже более того. Он предложил ей свою помощь, но она не посмела принять ее, боясь не угодить своему князю Салернскому, с той поры уже не навещавшему ее столь усердно, как в дни, когда она была еще безмятежной повелительницей Тарента. Ипполито между тем отважно говорил о причиняемой ей несправедливости и послал Руджеро вызов на поединок. К смельчаку приставили стражу и заставили его замолчать; но так как все его любили, он вскоре собрал в Неаполе отряд своих единомышленников, достаточно сильный, чтобы внушить фавориту сомнение в успехе его дурных замыслов. Он совершил несколько нападений на Тарент, но потерпел неудачу вследствие строгих порядков, которые навел там Руджеро. Наконец, так как враждебные действия той и другой стороны усилились и в них приняли участие многие итальянские государи, папа постарался восстановить общий мир, приказал положить оружие и добился от короля неаполитанского того, чтобы судьи, известные своей безукоризненной честностью, рассудили спор его фаворита и Матильды. Можно представить себе те огромные затраты, какие совершил тем временем Ипполито, будучи главой отряда и обладая щедрым нравом; и нетрудно поверить тому, что Матильда, несмотря на свой сан принцессы, вскоре доведена была до ужасающей нужды. Руджеро завладел ее землями. Он наговорил королю, что она тайно сносилась с его врагами. Она не получала больше своих доходов, и никто не согласился бы ссудить деньгами ту, кого хотел погубить фаворит короля. Просперо в конце концов покинул Матильду, а она все еще любила его так сильно, что чувствовала его забвение живее, нежели его неблагодарность. Ипполито не предлагал ей денег, зная, что она откажется от них. Он поступил более великодушно: доверил отнести их одному из своих друзей, который счел это для себя честью, и, умолчав Матильде о том, что явился по поручению Ипполито, взял с принцессы клятву никому не говорить об этом, оказанное им одолжение не навлекло на него злобу фаворита.

Тяжба тем временем разбирается и решается в пользу Матильды. Король недоволен этим, Руджеро приходит в бешенство, двор удивляется, каждый в отдельности досадует или радуется, смотря по склонности и интересам, и все вообще восторгаются честностью судей и восхваляют ее. Матильда, сияя от радости, что она выиграла такую важную тяжбу, с невообразимой поспешностью посылает своего приближенного дворянина к Просперо, дабы сообщить ему о благоприятном исходе дела.

Просперо очень обрадовался и, желая выразить этому дворянину свое ликование, заключил его в объятия, наговорил множество ласковых слов и обещал услужить ему, когда представится к тому случай. Ипполито, узнавший новость позже своего соперника, подарил принесшему это известие ценный алмаз. Он устроил пиршество для всего двора; он велел соорудить ристалище перед окнами Матильды и целую неделю состязался там в игре в кольца со всеми желающими. О подобном изъявлении учтивости обычно идет повсюду громкая молва. Многие итальянские князья, по большей части родственники и друзья Матильды, явились в Неаполь и обращали на себя общее внимание, и сам король, страстно любивший такого рода испытание ловкости, почтил эту игру своим присутствием. Руджеро имел достаточно влияния на своего господина, чтобы удержать его от этого, но, решив пуститься на хитрость, помирился с Матильдой и хотел показать всем, что если бы он действительно не считал Тарент своим достоянием, то никогда бы не предпринял попытки овладеть им. Король был признателен Руджеро за то, что он так легко подчинился решению судей, и, в возмещение проигранной им тяжбы и его притязаний на Тарент, пожаловал ему одно из важнейших губернаторств королевства, сверх тех, которыми тот уже управлял.

Ипполито изумительно играл в кольца и вышел из игры победителем. Просперо, столь разукрашенный перьями, как никогда еще ни один человек на свете, решил оспаривать первенство, но упал в первой же скачке, не то по своей вине, не то по вине лошади, и сильно ушибся или сделал вид, что ушибся. Его отнесли к Матильде, которая с досады покинула балкон и без конца проклинала влюбленного Ипполито. Он узнал об этом и до того огорчился, что оставил собрание и в полном отчаянии уехал в свой прекрасный дом, расположенный в одной миле от Неаполя. Тем временем Просперо, взбешенный своим падением, вел себя с Матильдой ужасающим образом, поволил себе даже сказать ей, что она явилась причиной его неловкости, и стал упрекать ее в том, что она влюблена в Ипполито. Бедная Матильда, по-прежнему кроткая, по-прежнему смиренная и влюбленная в своего тирана, попросила у него прощения и, словом, поступила настолько же глупо, насколько он был груб.

У Ипполито была сестра, воспитанная вместе с королевой испанской и незадолго до того приехавшая в Неаполь по причинам, которые мне неизвестны и не имеют особого значения для моего повествования. Она не только была очень хороша собою, но отличалась исключительными достоинствами и заслуживала того, чтобы быть предметом желаний знатнейших лиц в королевстве. Вернувшись из Испании на родину, она нашла дела брата в столь плохом состоянии, что когда тот устроил состязание в игре в кольца, она все еще не хотела показываться при дворе, где не могла бы появиться в том виде, какой приличествовал особе ее звания, и поэтому пребывала в прекрасном доме, только и оставшемся у ее брата от всех его владений, уже проданных им. Она инкогнито присутствовала на состязании и, увидав, что ее брат столь внезапно оставил игру и уехал из Неаполя, последовала за ним и нашла его в самом жалобном состоянии. Он сломал свои копья, рвал на себе перья и волосы, разодрал одежду, исцарапал лицо и, короче говоря, впал в такое неистовство, что любящая сестра могла бы отчаяться в исцелении брата, если бы ей не было хорошо известно, что один взгляд равнодушной и даже жестокой Матильды заставлял Ипполито забывать все ее дурное обхождение. Поэтому сестра постаралась только его утешить: дала излиться пылу, не пытаясь побороть его; ругала Матильду, когда он стал негодовать на нее, и наговорила ему о ней все лучшее, что только могла придумать, когда убедилась, после всех исступленных порывов брата, что он влюблен больше, чем когда бы то ни было.

Докучливый Просперо не являл подобной снисходительности Матильде; он все еще не мог успокоиться насчет своего падения и все еще укорял ее, хотя она была в этом неповинна. После того как она побывала у судей и поблагодарила их, она отправилась к королю, дабы поблагодарить его тоже, хотя он и поступил ей во вред, — но при дворе говорить, как подсказывают чувства, и принимать отказы иначе, чем с изъявлениями признательности, значит быть неосмотрительным; итак, в тот день, когда она ожидала в приемной зале выхода короля, она увидала вошедшего туда Просперо.

Со времени своего падения он посетил ее только один раз из желания разбранить ее за то, что она позволила Ипполито состязаться в игре в кольца перед ее окнами. Он упрекнул ее в том, что она без памяти влюблена в его соперника, так как иначе не явила бы ему подобной любезности. Укоры Просперо были как нельзя более несправедливы. Матильда не могла воспрепятствовать публичному увеселению, даже если бы оно не было устроено из любви к ней, поскольку ее дворец занимал целиком одну из сторон городской площади, а если бы она могла это сделать, то не должна была так поступать, дабы не прослыть неучтивой и мало признательной. Один только Просперо, неверно рассуждая, находил, что она жестоко его оскорбила. Он до такой степени рассердился, что не навещал ее больше, точно окончательно порвал с нею. Бедную принцессу это приводило в отчаяние, и едва она увидала покорителя сердец, который намеревался войти в комнату короля, как она подошла и преградила ему путь; Просперо хотел, не останавливаясь, обойти ее, она взяла его за руку и, смотря на него взглядом, способным пленить кого угодно, кроме этого сурового повелителя, спросила, что она ему сделала, что он ее так избегает.

— Чего вы мне только не сделали, — грубо ответствовал ей этот князь, — и что вы сможете когда-либо сделать, дабы вернуть себе добрую славу, которую вы погубили, допуская любезности Ипполито?

— Я не могу ни воспрепятствовать им, ни помешать ему любить меня, — отвечала Матильда, — но я могу не поощрять ни его любви, ни его изъявлений учтивости, к которым любовь его побуждает; и мне кажется, — продолжала она, — я достаточно открыто выразила ему, насколько они мне не нравятся, уйдя с балкона, прежде чем кончилась игра в кольца.

— Не следовало выходить туда — возразил ей Просперо, — но вы ушли оттуда только потому, что поняли по лицам всех, что они находят странным ваше появление. Любовь Ипполито уже лишила вас разума, и его любезности уже перевесили те услуги, которые я в состоянии вам оказать.

Матильда удивленно вскрикнула и хотела ему ответить, но он не дал ей времени, и к тому же написанный на его лице гнев внушил принцессе страх, убивший в ней всю ее решимость.

— Когда вы не были больше повелительницей Тарента, — сказал он ей, — и король желал заключить вас под стражу, я хотел посмотреть, как далеко способны зайти ваша трусость и ваше неблагоразумие и может ли несчастье заставить вас совершить тяжкий проступок. Поэтому я не вмешивался непрошенный в ваши дела, подобно вашему любезнику, и даже притворился, будто я не являюсь больше вашим сторонником. Ипполито тем временем наделал много шума, но мало помог вам, и ваши дела были долгое время в безнадежном положении. Вы проявили тогда некоторую предупредительность, дабы я вернулся к вам, но вы не сделали того, что следовало, так как по-прежнему удерживали подле себя вашего Ипполито. Ваша политика имела свои основания. Вы извлекли все, что могли, из своего недостойного поклонника, будучи уверенной в том, что, когда вы от него отделаетесь как от человека бесполезного, я буду весьма счастлив занять его место, и вы рассчитывали, что если даже в итоге тяжбы вы лишитесь Тарента, ваша красота сделает вас, когда вы того пожелаете, принцессой Салернской. Но как только благоприятное решение суда воскресило ваши надежды, вы решили применить вашу политику к делам любви. Вы подумали, что разорившийся молодой дворянин будет для вас более удобен, чем я; выйдя замуж за принца Салернского, вы приобрели бы себе господина, облеченного властью согласно обычаю и законам, а выйдя замуж за Ипполито — раба, думающего только о том, как бы угодить вам. Неблагоразумная принцесса, — продолжал он, — разве ваш Ипполито осмелился бы, при его бедности, любить богатую принцессу, если бы она не подавала ему надежду быть ею любимым? И разве, движимый одной только надеждой, он совершил бы затраты, столь непомерные, что он от них разорился, и столь безрассудные, что он единым подарком обогатил того, кто сообщил ему по вашему поручению о выигрыше тяжбы? И после всех этих имеющихся у меня доказательств вашей неверности и вашего неблагоразумия вы настолько тщеславны, что воображаете, будто я тем не менее не перестану любить вас! Будьте счастливы, если можете, с вашим Ипполито и не воображайте больше, что я хочу быть несчастлив с Матильдой!

С этими словами он хотел отойти от нее, но принцесса снова его остановила и впервые нашла в себе силы возразить ему.

— Неблагодарный князь, — промолвила она, — я как нельзя более доказываю тебе мою неизменную любовь тем, что не питаю к тебе ненависти после тех обидных вещей, которые ты мне только что наговорил. Они свидетельствуют больше против тебя самого, чем против меня, и я не могу лучше воспользоваться ими к твоему посрамлению и к моей выгоде, как признавшись тебе в том, что все это правда. Да, — продолжала она, — Ипполито любил меня, Ипполито не страшился ненависти фаворита и гнева короля, желая оказать мне услугу, он уважает меня и делает все, чтобы угодить мне. Он хотел защитить меня, когда я была всеми покинута, и правда то, что из-за меня он разорился. Совершил ли ты когда-нибудь что-либо подобное? Ты скажешь, что любишь меня; какая же это любовь, если ты не выказываешь мне даже учтивости, — ты, кого обязывает к этому мой пол, не говоря уже о моем звании? А между тем какой злонравный господин более недостойно обходился когда-либо с рабом, чем ты всегда со мною, и кто мог бы снести это, какая женщина, любившая бы тебя, как я? Нет, нет, князь, тебе не на что жаловаться, и ты должен быть мне благодарен за то, что я не жалуюсь. Больше того, я признаюсь, если тебе угодно, в преступлениях, которых не совершила, прекращу всякие сношения с Ипполито и выкажу ему неблагодарность, дабы прекратить ту, какую ты ко мне питаешь. Словом, нет ничего такого, чего бы я не могла сделать, чтобы воскресить твою любовь ко мне.

— И нет ничего невозможного для ваших прекрасных глаз, — нарочито любезно сказал ей князь Салернский, поправляя парик, — они заставили меня позабыть весь мой гнев, и только бы они всегда дарили меня благосклонными взглядами, счастливейший Просперо всегда будет любить одну лишь прекрасную Матильду.

Влюбленная принцесса удовлетворилась этим ничего не значащим комплиментом, сказанным ее старым поклонником. В менее торжественном месте она, пожалуй, бросилась бы перед ним на колени и поблагодарила бы его за то, что он простил ее; но ни время ни место не позволили ей ответить. Король уже выходил из своих покоев, Матильда попросила Просперо не покидать ее, когда она будет говорить с королем, но Просперо, отходя от нее, ответил, что не следует, чтобы их видели вместе, по причинам, которых он не может открыть. Принцесса поняла, что он боялся впасть в немилость, но оказалась столь близко к королю, что не имела времени упрекнуть Просперо в том, что он хороший царедворец, но плохой поклонник. Она предстала перед королем, почтительно приветствовала его и поблагодарила. Король отнесся к ней весьма холодно и ответил ей так двусмысленно, что его слова можно было истолковать столько же к ее невыгоде, как и в ее пользу. Но она осталась так довольна сладкими речами Просперо, что его последнее проявление неблагодарности, когда он отказался приблизиться вместе с ней к королю, произвело на нее столь же мало впечатления, как и неблагосклонный прием, оказанный ей королем, до такой степени она рада была вновь снискать расположение своего властолюбивого поклонника.

В тот же день ее навестили все знатные дамы, какие только были в Неаполе; они задумали на следующее утро отправиться на охоту, все верхом, в деревенских платьях и в головных уборах, украшенных перьями. В этом замысле приняли участие самые известные при дворе любезники и, уж конечно, князь Салернский, славившийся своей галантностью. Более того, он решил побаловать принцессу, что с ним еще ни разу не случалось. Он написал ей весьма нежное письмо и послал ей головной убор; но сказать правду, он сам приладил к убору перья, среди которых не было ни одного нового. Я, кажется, уже говорил вам, что Просперо вызывал удивление своими перьями; это было единственное, на что он не скупился, и он без устали подвергал их всевозможным переделкам. Он часто их разнообразил, перенося пучки одного султана в другой и, хотя они были старыми, умел придавать им вид новых столь же искусно, как самый ловкий мастер этого дела. Я охотно верю, что желая довести свой великолепный подарок до полного совершенства, он потратил на приведение его в порядок добрую половину ночи. Принцесса приняла подарок так, словно он был ниспослан ей небом, поблагодарила князя больше, чем он того заслуживал, и обещала ему в ответном письме всю жизнь наряжаться в этот чудесный убор. Не сумею сказать вам, как прошла охота, мне не довелось узнать на этот счет никаких подробностей. Надо полагать, что некоторые лошади спотыкались, что наиболее любезные кавалеры заменяли дамам конюших, что Просперо обнаружил при этом всю свою галантность и что он болтал без умолку, будучи большим говоруном и пустословом.

Охота доставила дамам такое удовольствие, что им захотелось позабавиться и на следующий день; желая поразвлечься на иной лад, они решили отправиться морем в Поццуоли, где принцесса Матильда намерена была устроить им угощение с музыкой. Они принарядились для катания по воде не меньше, чем для поездки на охоту. Лодки, в которых они плыли, разукрасили всем, чем только можно было; их убрали богатыми коврами, — не знаю, были ли то китайские ковры или турецкие, — и все уселись не иначе, как на богатые подушки. Просперо отправился сухопутной дорогой и в одиночестве, желая разыграть жаждущего приключений человека или, быть может, меланхолика, ибо бывают такие люди, которые делают это из честолюбия. Он велел оседлать своего лучшего коня, надел свое самое богатое деревенское платье и возложил себе на голову оперение нескольких страусов.

Дом Ипполито стоял на дороге в Поццуоли, близ моря, и князь Салернский поневоле должен был проехать мимо. Увидев дом, он возымел храбрую мысль. Он знал, что Ипполито находится там, и сошел с коня, чтобы поговорить с ним. Ипполито принял князя со всей учтивостью, с какой подобает приветствовать особу его звания, хотя сам и не встретил с его стороны такого же обращения. Просперо учинил грубое объяснение по поводу того, что Ипполито осмеливается разыгрывать поклонника принцессы, которая должна стать его женой. Ипполито довольно долго сносил докучливые речи Просперо и отвечал с наивозможной кротостью, что Просперо не должны оскорблять изъявления учтивости, внушаемые безнадежной любовью. Но в конце концов дерзость Просперо заставила его тоже вспылить, и он потребовал уже коня, дабы сразиться с ним, как вдруг им сообщили, что море сильно волнуется и что лодкам с дамами, как видно было с берега, грозит опасность разбиться о скалы. Ипполито, на сомневаясь в том, что дамы эти — Матильда и ее гости, предложил Просперо поспешить на помощь любимой ими особе. Просперо отказался, сославшись в свое оправдание на то, что он не умеет плавать и что он еще не совсем оправился от игры в кольца.

Отважный Ипполито, презирая в душе неблагодарность своего соперника, побежал или, верное, помчался на берег. Его слуги последовали за ним, бросились по его примеру в море и с помощью нескольких рыбаков, по счастью оказавшихся на побережье, спасли жизнь Матильде и бывшим с ней дамам. Лодки сели на мель в ста шагах от берега, раскололись, и Неаполь оплакивал бы самое прекрасное, что у него было, если бы помощь не подоспела столь своевременно. Ипполито был безмерно счастлив, что Матильда обязана ему жизнью. Его любовь к ней позволила ему быстро различить ее среди нескольких дам, которых волны готовились швырнуть полумертвыми о прибрежные скалы. Пока рыбаки и слуги Ипполито оказывали помощь всем без разбора, он схватил принцессу, едва она показалась на поверхности воды, и, поддерживая ее одной рукой, а другой гребя к берегу, благополучно достиг его без посторонней помощи.

Матильда пострадала от крушения больше, чем остальные дамы, которых тоже спасли. Они отделались одним страхом да тем, что изрыгнули уйму соленой воды и вынуждены были переодеться; в тот же день они оказались в состоянии сесть в кареты и вернуться в Неаполь. Что касается принцессы Тарентской, то она продолжительное время была без сознания, и все долго опасались за ее жизнь. Ипполито и его сестра Ирина проявили к ней величайшую заботу, какую только можно себе представить. Не удовольствовавшись врачом принцессы, Ипполито послал в Неаполь за самыми сведущими врачами и уступил весь свой дом Матильде и тем ее слугам, которые к ней прибыли. Сам он устроился как попало со своей челядью в близлежащем селении, откуда беспрестанно посылал узнавать о здоровье принцессы в тех случаях, когда не мог сам о нем справиться. Что же касается Просперо, то, будучи весьма доволен объяснением с Ипполито, он оставил тонуть Матильду и остальных дам, не испытывая особого беспокойства и думая, быть может, что, поскольку он не в состоянии оказать им помощи, ему следует избавить себя от неприятного зрелища, потихоньку отправиться в Неаполь и ждать там сомнительного исхода крушения, чтобы порадоваться ему или нет, — смотря по тому, окажется ли он счастливым или злосчастным.

Тем временем Матильда благодаря своей молодости и лечению вновь обрела и здоровье и красоту, окруженная заботами Ипполито и его сестры, которая искусно довела до ее сведения трусливое безучастие, проявленное князем Салернским в грозившей ей опасности. Матильда не обнаружила ни в лице ни в речах никакого чувства досады, то ли потому, что ее любовь преодолела это чувство, то ли потому, что у нее хватило силы скрыть его.

В ночь накануне того дня, когда она намерена была покинуть дом Ипполито и возвратиться в Неаполь, она не могла уснуть и велела подать себе свечу и книгу. Ее служанки вышли из комнаты, собираясь лечь спать или заняться другим делом, как вдруг Матильда увидела входящего к ней Просперо. Можно себе представить, как она удивилась, увидев его в столь неподобающий час, и до какой степени она сочла себя обиженной столь мало почтительным посещением. Она высказала ему это с некоторой досадой. Просперо в ответ повысил голос, и, словно принцесса нарочно подвергала себя опасности потонуть, дабы Ипполито мог совершить подвиг ее спасения, он стал укорять ее в случившемся, говоря, что это пятнает ее честь и что она совершает позорный поступок, пребывая в доме влюбленного в нее мужчины, живя в его комнате и ночуя в его постели. Матильда сочла ниже своего достоинства пояснить Просперо, сколь несправедливы его укоры, но в свою очередь упрекнула его в том, что он не пришел ей на помощь, и, колко посмеиваясь над ним, выразила сожаление, что он не умеет плавать и что он еще не совсем оправился после своего падения. Просперо, покраснев от смущения и злобы, вспылил до того, что осыпал ее оскорблениями и сказал, что прекратит с ней всякие отношения, поскольку к тому же любимец короля Руджеро предлагает ему в жены свою сестру, а с нею и все выгоды, какие сулит родство с фаворитом. Матильда не выдержала столь ужасной угрозы; она испугалась, любовь перевесила в ней возмущение, и, отбросив гордость, которую она перед тем являла, она стала умолять Просперо. Видя ее униженной, насколько ему хотелось, он в свою очередь смягчился, наговорил ей по своему обыкновению комплиментов и произнес те нежные слова, которые ему следовало бы с самого начала сказать ей, если бы во всех любовных размолвках с Матильдой он всегда соблюдал подобающее почтение и ласковость. Он стал снова уверять ее в своей любви и, стараясь придать этим уверениям особую силу и благородство, договорился до такой нелепости, что пожелал ей всяких бедствий, дабы он мог показать, какое он принял бы в них участие.

— Отчего вы не находитесь снова в немилости! — говорил он ей страстным голосом. — Отчего вас не преследует снова Руджеро! Отчего вы снова не лишилась вашего княжества Тарентского! Вы бы увидели, как я ходатайствовал бы за вас перед королем, с какой твердостью я принял бы вашу сторону против ваших врагов и что я не побоялся бы подвергнуть опасности себя и все мои владения, дабы вернуть вам те, которые бы у вас насильно отняли.

— Мне не надо становиться более несчастной, чем я есть, — сказала ему в ответ принцесса, — чтобы вы могли показать, сколь вы великодушны; было бы несправедливо, если бы я подвергла вашу любовь столь опасным испытаниям.

Тут их беседу прервали смятенные, испуганные голоса, кричавшие: «Пожар!» Они подбежали к окну и увидели, что весь низ помещения, где они находились, объят дымом и пламенем, которые выбивались сквозь отдушины подвалов и кладовых, расположенных под землею; в то же время с лестницы повалил в комнату густой дым с пылающими в нем искрами и лишил их надежды спастись этим путем, что Просперо уже собирался сделать. Перепуганная принцесса заклинана его не покидать ее в столь великой опасности и предложила ему, воспользовавшись простынями и стенными коврами, спустить ее из окна. Князь, столь же испуганный, как и она, ответил ей, что он не успеет это сделать, и, измеряя уже взглядом высоту окна и обдумывая, каким образом ему выброситься во двор, напрямик сказал Матильде, что в таких случаях спасается кто может.

— Ты не сможешь спастись без меня, — сказала она ему весьма решительно, — и какой бы я ни подвергалась здесь опасности, ее разделит со мной наиболее неблагодарный и наименее великодушный человек на свете.

С этими словами она схватила Просперо, и негодование, внушенное его трусостью, придало ей столько силы, что как он ни старался, он не мог высвободиться из ее рук. Он ругал и оскорблял ее; вел себя столь грубо, что угрожал побить или убить ее (что именно — осталось неизвестным), и в конце концов он поступил бы так, если бы в то время, пока Просперо боролся с Матильдой столь же упорно и злобно, как с ненавистным врагом, отважный Ипполито не вошел в комнату. Увидев его, принцесса отпустила Просперо и подошла к Ипполито, который, прежде чем она успела заговорить с ним, накинул на нее принесенную для этого мокрую простыню, взял ее на руки и кинулся, как лев со своей добычей, сквозь огонь, охвативший лестницу. Он благополучно доставил принцессу в безопасное место и великодушно оказал ту же услугу своему сопернику. Правда, он сжег свою одежду и опалил брови и волосы, но что значат сожженная одежда и опаленные волосы для того, чье сердце сожжено любовью?

Пока Матильда приходит в себя, а Просперо спешит убраться в Неаполь, даже не поблагодарив своего спасителя, этот чрезмерно великодушный спаситель видит, как сгорает, точно факел, его дом, а вместе с ним его обстановка и лошади, словом, все, что еще оставила ему его щедрость. Матильда огорчилась этим, не скажу, чтобы больше его, — ибо Ипполито это мало огорчало, — но так, словно на ее глазах погибло все, что было у нее самого дорогого на свете. Она считала, что сама навлекла на Ипполито такое большое несчастье, и она не ошиблась.

Ее двоюродный брат Руджеро, помирившийся с нею, чтобы тем легче погубить ее, нашел среди слуг Ипполито продажные души, которые сами набили подвалы в доме своего господина быстро воспламеняющимися веществами и исполнили данное Руджеро приказание поджечь их ночью, когда все уснут. Несправедливый фаворит не посовестился намеренно разорить бедного кавалера и даже уничтожил бы его, лишь бы только вместе с ним погибла и та родственница, после которой он надеялся получить наследство; словно ему недостаточно было ее смерти, неминуемой, если бы удался его замысел, — он еще хотел сделать ненавистной ее память. Пока горел дом Ипполито, Руджеро повел свое предательство столь ловко, что по приказанию короля власти вошли во дворец Матильды и в ее покои, которые они велели отпереть, и нашли подложные письма, будто бы написанные ею герцогу Анжуйскому и уличавшие ее в сношениях с этим опасным врагом государства. Несчастная принцесса получила это дурное известие в ту минуту, когда она посылала за каретами в Неаполь, собираясь туда вернуться. Она очень взволновалась и, не дожидаясь более, поспешила в Неаполь вместе со всей своей свитой пешком и в самом жалобном на свете состоянии. Ипполито хотел было сопровождать ее, но она решительно воспротивилась этому, боясь, быть может, снова навлечь на себя неудовольствие Просперо, и таким образом злосчастный поклонник расстался с Матильдой более опечаленный новой бедой, приключившейся с его принцессой, и запретом следовать за нею, чем потерей своего дома. Едва Матильда прибыла в Неаполь, как ее взяли под стражу. Она попросила разрешения поговорить с королем, ей было отказано в этом. Она послала письмо Просперо, умоляя его навестить ее; он сказался больным, и она сразу увидела себя покинутой всеми друзьями, как если бы ее поразила чума. В тот же день ей было приказано от имени короля выехать из Неаполя. Слуги трусливо ее оставили; заимодавцы преследовали ее без всякого уважения к ее благородному званию, и она оказалась в таком бедственном положении, что не могла найти ни наемной кареты, ни хотя бы верховой лошади или мула, чтобы поехать к какому-то мне неизвестному итальянскому князю, бывшему после Руджеро ближайшим ее родственником и всегда державшему ее сторону против самого Руджеро. Покинутая своими друзьями в горькой нужде и не имея возможности исполнить суровый приказ, она искала себе убежище в монастыре, куда ее приняли, только испросив особое разрешение короля, поставившего условием, что она уйдет оттуда в ту же ночь; итак, она ушла из монастыря, изменив свой внешний вид и столь тайно, что влюбленный Ипполито при всем старании и при самых тщательных расспросах не мог получить ни малейших сведений, о том, куда она направилась. Он решил наугад пуститься на ее поиски, предпочитая скорее потерпеть в них неудачу, чем впоследствии упрекать себя в том, что не искал Матильду.

В то время как он гонится за нею, или воображает, что гонится, а она не думает о нем, Просперо не очень-то думает о ней. Он отзывается о Матильде как о государственной преступнице, весьма ревностно угождает королю и фавориту, а так как изменившиеся обстоятельства внушают и новые намерения, прикидывается влюбленным в сестру Руджеро, Камиллу, и просит короля женить его на ней. Король, находя эту партию выгодной для сестры самого любимого из всех подданных, беседует об этом со своим фаворитом, который согласен на все, что угодно его повелителю.

Сестра Руджеро была одной из самых прекрасных дам Неаполя и, разделяя счастливую судьбу своего брата, отнюдь не разделяла его дурных помыслов. Ее считали при дворе лучшей партией в королевстве, а она считала Ипполито самым безупречным кавалером своего времени и, быть может, любила его или, надо думать, полюбила бы, если бы не знала, что он так пылко влюблен в другую. Несчастье Матильды так глубоко тронуло ее, и она была столь великодушна, что если бы она догадывалась, что это дело рук ее брата, то, без сомнения, поставила бы ему в укор подобное злодеяние и первая возненавидела бы его. Она приняла такое горячее участие в понесенной Ипполито потере, что, рискуя уронить себя во мнении света, отправилась к сгоревшему дому, чтобы повидать Ипполито и предложить ему денег и все, что от нее зависело. Она застала там его сестру Ирину, не ожидавшую ее праезда и еще меньше — ее предложения приютить Ирину у себя. Красавица была очень признательна Камилле и позволила увезти себя в Неаполь. Что еще оставалось делать молодой особе ее пола и звания, находившейся в это время без имущества, без надежды получить его и без крова, в стране, где она никого почти не знала, кроме своего брата, — да и его, можно сказать, у нее больше не было, поскольку он, едва услыхав, что Матильда оставила Неаполь, погнался за ней как безумный, не зная, куда она направилась?

В тот самый день, когда Камилла ездила за Ириной в дом ее брата и привезла ее к себе, она удостоилась посещения короля, который сам представил ей галантного князя Салернского со всей его галантностью. Будучи вся в мыслях об Ипполито, Камилла столь холодно встретила предложение Просперо служить ей, что король пожалел о той высокой чести, какую он ей оказал, явившись к ней в дом. Печальная Ирина находилась подле Камиллы, и хотя она была очень грустна и король подметил это, он в нее влюбился. Любовь его сразу вспыхнула с большой силой. Он подошел к Ирине столь почтительно и робко, как если бы он был в ее звании, а она — королевой, и выразил свое восхищение ее красотой. Очаровательная особа, не обольщаясь и не теряя самообладания, выказала ему столько и ума, и благонравия, и скромности, что он с той поры стал считать ее сокровищем, которого недоставало для его счастья. Он пробыл у Камиллы насколько можно было дольше, и то удовольствие, какое доставила ему беседа с Ириной, было тем более замечено всеми, что юный король всегда казался нечувствительным к любви и весьма равнодушным к самым прекрасным дамам Неаполя. Ирина была так обворожительна, что даже наименее утонченные и наименее способные судить о ее достоинствах люди не могли не полюбить ее.

Камилла, до того как она ближе познакомилась о нею, хотела услужить ей ради ее брата, но, узнав Ирану, она полюбила ее ради нее самой. Камилле нетрудно было предположить, что король влюбился в Ирину, так как ей хотелось, чтобы это случилось, но она нисколько не позавидовала этому, как сделала бы всякая другая красавица, а чрезвычайно обрадовалась. Она поздравила Ирину с ее великой победой и, конечно, польстила бы тщеславию и надеждам особы более самонадеянной, чем Ирина. Но благоразумная девушка все еще думала, что король явил в обращении с нею больше светской любезности, нежели влюбленности, что он захотел только поразвлечься и, быть может, не вспомнит даже о ней, не видя ее больше. Она ошиблась: расставшись с Ириной, юный король по-прежнему не находил в ней никаких недостатков, и его пылкая любовь не позволила ему быть в разлуке дольше, чем до вечера того же дня, когда он в нее влюбился. Он сказал поэтому князю Салернскому, что хочет пойти инкогнито, как это принято в Испании, к балкону Камиллы и изъявить свои чувства Ирине. Просперо был в восторге, что стал поверенным в развлечениях своего повелителя и его спутником в любовном похождении. По всей вероятности, для этого был бы избран Руджеро, или по крайней мере он участвовал бы в таком предприятии, но как раз в тот день он попросил у короля позволения отлучиться в Тарент, куда его призывало важное дело.

Настала ночь, и король в сопровождении Просперо, вооружившись, как и он, на итальянский лад, то есть более значительным количеством наступательного и оборонительного оружия, чем требуется для одного человека, отправился к балкону Камиллы, заранее уведомленной об этом Просперо. Она была достаточно искушенной в придворной жизни особой, дабы предоставить королю возможность побеседовать с его возлюбленной наедине. Поэтому она удалилась на другой балкон, как ни просила ее Ирина остаться с нею. Король упрекнул в этом красавицу и сказал ей, что она должна была бы выказать хоть некоторую любезность королю, который испытывает к ней нечто большее.

— Я должна была бы всячески угождать вашему величеству, — отвечала ему Ирина, — если бы у меня не было кое-каких обязанностей по отношению к самой себе, которые я не могу нести по отношению к другим.

— А какие у вас есть обязанности к самой себе, которых бы у вас не было по отношению к моей любви?

— Не верить тому, что вы питаете ее ко мне, — с живостью ответила Ирина.

— О, Ирина! — воскликнул король. — Это сущая правда, и я готов сделать все что угодно, дабы рассеять ваши сомнения.

— Если бы я думала, что вы, ваше величество, таковы, как говорите, мне надо было бы скорее сетовать на вас, чем быть вам признательной.

— Как, несправедливая! Неужели любовь, столь искренняя, как моя, может оскорбить вас?

— Она оказала бы честь блистательной королеве, — возразила ому Ирина, — и заставила бы дурно судить о нравственности простой дворянки.

— Правда, вы не королева, — отвечал ей король, — но та, кто достойна быть королевой, может ею стать.

— Я не настолько тщеславна, чтобы считать себя достойной столь великой перемены в моей судьбе, — ответила ему Ирина, — а ваше величество слишком добры, чтобы потешаться дольше над несчастной девушкой.

— Прекрасная Ирина, — молвил ей влюбленный государь, — я люблю вас так же сильно, как мог бы любить самый пылкий и верный поклонник, и если мои уста сумели быстро поведать вам то, что недостаточно скоро выразили вам мои взгляды и вздохи, не думайте, что я хотел в силу своего звания уклониться от всех тягот длительного служения даме и от всех услуг и забот, какие самая прекрасная на свете девушка в праве была бы требовать от почтительного поклонника; но столь сильный недуг, как мой, нуждался в быстродействующем лекарстве, и как бы вы ни были горды или совестливы, вы должны быть, мне кажется, довольны тем, что король боялся быть вам неугодным, изъясняясь вам в любви.

Он сказал ей много других, еще более пылких слов, которые тот, кто их слышал, не запомнил, как запомнил он то, что я вам сейчас рассказал. Поэтому я предоставляю сдержанному читателю вообразить их себе; ведь для того, чтобы заставить этого неаполитанского короля разговаривать так нежно, как разговаривал он в действительности, и чтобы не ослабить смысла его слов, следовало бы бы столь же влюбленным, как он, а мне уже не подобает больше влюбляться. Ирина по-прежнему отвечала королю во свойственной ей скромностью и, не показывая себя слишком недоверчивой или слишком легковерной, так умно выпуталась из столь щекотливой беседы, что король стал еще больше уважать ее и расстался с ней еще более влюбленный. С той поры не проходило дня, чтобы он не навестил Камиллу и Ирину, и не походило ночи, чтобы он не пришел снова к балкону этой девушки, где он пускал в ход все свое красноречие влюбленного, стараясь уверить ее в том пылком чувстве, какое он питал к ней.

Однажды ночью, запретив страже следовать за ним, король бродил переодетый по улицам Неаполя в сопровождении одного лишь князя Салернского и обнаружил там столько для себя занимательного, что наступила уже глубокая ночь, когда он приблизился к балкону Камиллы. Он увидел издали, что место перед ним занято двумя людьми, или, во всяком случае, они стояли так близко от балкона, что от их слуха не ускользнуло бы ни малейшее слово из того разговора, который он надеялся повести с Ириной.

Один из этих людей отделился от другого и вошел в дом Камиллы, а второй остался на улице. Король подождал некоторое время, чтобы посмотреть, не уйдет ли он наконец и не освободит ли ему улицу, но, видя, что незнакомец стоит как вкопанный, вышел из терпения и велел Просперо пойти и узнать, кто этот неподвижный человек, и заставить его удалиться. Князь Салернский двинулся туда со столь озабоченным видом, словно дело шло об опасном предприятии. Он подошел вплотную к человеку, который отпрянул перед нам. Просперо продолжал наступать, незнакомец ускорил шаг и, видя, что Просперо делает то же самое, кинулся бежать, а князь Салернский погнался за ним и, преследуя его, свернул в другую улицу. Король тем временем не двигался с места, в ожидании пока вернется Просперо, дабы послать его к Камилле и Ирине и известить их, что он ждет под балконом; по всей вероятности, он предавался любовным мечтаниям, ибо влюбленные только этим и занимаются, когда остаются в одиночестве, как вдруг человек, расставшийся с тем, кого преследовал теперь Просперо, и вошедший в дом Камиллы, вышел оттуда и, приняв короля за своего товарища, сказал ему:

— Вот твоя почта, Калисто. Комендант Гаеты прикажет дать тебе судно, которое доставит тебя в Марсель.

Король ничего не ответил и взял связку писем, которую тот протянул ему.

— Калисто, — прибавил еще незнакомец, — остальное зависит от твоего усердия, в твоих руках находится судьба твоего господина, герцога Анжуйского, и моя.

— О неблагодарный! О изменник! Что ты замыслил против меня? — воскликнул король, обнажая шпагу.

Руджеро, ибо это был он, вне себя от роковой ошибки, допущенной им, и став еще злее от отчаяния, думал только о том, чтобы лишиться жизни и лишить ее своего короля, который так любил его. Упреки в неблагодарности и вероломстве, которые он мог бы услышать от короля, страшили его столь же, как и пытки, которым тот мог бы его подвергнуть. Он обнажил шпагу почти одновременно с королем, напавшим на него столь стремительно и яростно, что Руджеро, смущаемый угрызениями совести, которые внушало ему его преступление, долгое время вынужден был только обороняться. Наконец кипевшее в нем бешенство вернуло ему ясность мыслей и силы, и он ринулся на своего короля, которого уже считал только недругом, и своими исступленными усилиями, направленными против его священной особы, заставил его тоже обороняться. Но королям, которые могут быть столь же храбрыми, как и другие лица, обычно помогает некий дух-хранитель, более сильный, чем у прочих людей. Несмотря на все свое мужество, отчаяние и ярость, Руджеро не смог бы, пожалуй, противиться разгневанному королю, даже если бы шум поединка не привлек туда, где он происходил, многих людей, которые готовы были бы растерзать этого достойного отвращения подданного, осмелившегося посягнуть на жизнь своего государя.

Слуги самого Руджеро и слуги Камиллы первые выбежали на улицу с факелами и весьма удивились, увидев, что их господин сражается с королем. Едва злосчастный Руджеро увидел свет, явивший его грозным взглядам государя, как оказался не в силах их вынести. Ожесточение и мужество оставили его, и оружие вывалилось у него из рук. Король, с удовольствием увидевший, что Руджеро ранен, тогда как ему самому понадобилась вся его доблесть, чтобы не быть раненным, сам схватил Руджеро и отдал его под охрану начальника своей стражи, которому было приказано находиться всю ночь поблизости от дома Камиллы и который кстати подоспел в сопровождении своих солдат.

Просперо тем временем гнался за незнакомцем, но тот, убегая от него со всех ног, наткнулся, к своему несчастью, на стрелков ночного дозора, которые в ту ночь, согласно их обыкновению, обходили город, дабы поддерживать в нем порядок. Незнакомец показался им столь испуганным и давал такие сбивчивые ответы, что они все равно задержали бы его, как они и сделали, даже если бы Просперо, преследовавший его со шпагой в руке и назвавший себя стрелкам, не приказал им от имени короля стеречь незнакомца и отвечать за его сохранность.

Он вернулся к королю, и если он удивился сначала множеству факелов, освещавших улицу, и тому, что король, оставленный им в одиночестве, окружен такой большой свитой, то гораздо больше удивился он, узнав, что произошло между королем и Руджеро, и увидев фаворита, которому до того поклонялся весь двор, осыпаемого проклятиями и во власти стражи, готовой отвести его в тюрьму.

В ту ночь король не виделся с Ириной, желая избежать встречи с Камиллой, к которой он послал Просперо, и велел передать ей поклон и уверить, что он отличает ее от брата, чье злодеяние не уменьшит того уважения, какое он к ней питает. Ирина написала ему, прося о милости к Руджеро; желая оказать услугу своей приятельнице, она сделала то, чего не смогли достигнуть настойчивые просьбы влюбленного в нее короля. На следующий же день Руджеро был подвергнут допросу и признан виновным в оскорблении величества, так как поддерживал сношения с герцогом Анжуйским, имевшим еще много приверженцев в королевстве Неаполитанском. Те уведомили герцога о безграничном честолюбии Руджеро, и он предложил ему в жены принцессу из своего рода, а с нею такие выгоды, каких Руджеро не мог ожидать от милости своего короля и повелителя; неблагодарный фаворит, нарушивший свою верность и честь, должен был открыть доступ французам в Гаету и Кастеллямаре, где он был губернатором. Те же судьи, что уличили его в измене своему королю, обнаружила также предательство, совершенное им по отношению к принцессе Тарентской; и едва князь Салернский, чуждавшийся ее, пока она была в опале, и ухаживавший за вошедшей в милость Камиллой, увидел, что король раскаивается в своем дурном обращении с принцессой, по собственному побуждению намерен вернуть ей все почести и владения, несправедливо у нее отнятые, и даже предназначает ей еще другие, — как этот великодушный сеньор, столь усердно просивший короля посватать ему Камиллу, стал умолять своего повелителя уволить его от этого брака и позволить ему снова домогаться руки Матильды, а покамест попросил короля, хотевшего послать людей на ее поиски, предоставить ему эту заботу и поручить ему отправиться за нею туда, где она, как разузнают, будет находиться, дабы доставить ее обратно ко двору. Король был до такой степени полон мыслями о прекрасной Ирине, что не мог не думать о ее брате Ипполито, и огорчался, что о нем нет никаких вестей. Он разослал по всей Италии гонцов, которым было приказано искать Ипполито, разыскивая Матильду, а найдя его, предложить ему вернуться в Неаполь. Король надеялся показать этим Ирине, какое он принимает горячее участие в ее делах и как он живо чувствует печаль, которую она испытывает, не зная, что сталось с братом, столь ею любимым.

Этот влюбленный кавалер долгое время весьма ревностно и тщательно разыскивал свою изгнанную принцессу и не мог найти ее. Он стал скитаться наудачу повсюду, куда направлялась его лошадь, и останавливался где-нибудь только в том случае, когда его конь и конь его слуги, не принимавшего столь близко к сердцу поиски принцессы Тарентской, нуждались в отдыхе. Что до него, то он отдыхал не более, чем осужденный на ночные муки: целые дни он сидел на лошади и вздыхал, а все ночи напролет жаловался деревьям и скалам на холодность Матильды и на разлуку с нею и укорял неповинные звезды, чье сияние нередко имел случай наблюдать, ибо по большей части располагался на ночлег среди поля и под открытым небом.

Однажды, когда печаль столь овладела Ипполито, что он забыл о слуге и лошадях, не питавшихся, подобно ему, любовными мыслями, он очутился на закате солнца подле уединенного постоялого двора, который больше смахивал на место встречи разбойников и воровской притон, чем на пристанище для путешественников. Ипполито проехал мимо, ибо влюбленные неутомимы; тогда слуга напомнил ему, что лошади их изнемогают от усталости и голода, не говоря уже о нем самом, кому тоже надобно поесть и отдохнуть.

Отчаявшийся поклонник хотел было спешиться, но трактирщик, стоявший на пороге дома вместе с женой и подозрительного вида человеком, похожим на солдата, весьма грубо заявил ему, что у него нет свободной комнаты и что его собственные переполнены, равным образом как и конюшни. Ипполито легко согласился остаться без ночлега, и это привело его слугу в отчаяние, как вдруг солдат, бывший подле трактирщика, шепнул тому что-то на ухо и сказал Ипполито на калабрийском наречии, чтобы он сошел с коня, что он охотно предоставит свою комнату столь храброму кавалеру, каким он, по-видимому, является; а когда Ипполито стал отказываться от столь учтивого предложения, сам трактирщик, который только что вел себя так грубо, подержал ему стремя и помог сойти наземь, придав своему лицу приветливое выражение, явно свидетельствовавшее о своекорыстии этой личности. Итак, Ипполито остановился на постоялом дворе. Он не захотел есть и, выпив только стакан воды (ибо любовь возбуждает жажду), пошел прогуляться в место, пригодное для поддержания его грусти, которое он заприметил близ постоялого двора. Слуга тем временем сел за стол вместе с трактирщиком, его женой и услужливым калабрийцем, столь любезно уступившим Ипполито свою комнату. Он поел как человек изголодавшийся, но не выпил столько, сколько мог, дабы быть в состоянии пойти и напомнить своему господину, чтобы он шел спать, о чем тот способен был забыть. Слуга отправился искать Ипполито между скал, где и нашел его, возбуждающим в себе грусть размышлениями о плохом положении своих дел и своей любви. Слуга привел его обратно на постоялый двор; там им дали скверную комнату, постели оказались еще более скверными, а стены пропускали со всех сторон дневной свет и ветер. Ипполито, не раздеваясь, кинулся на одну постель, а слуга на другую, где заснул на зависть своему господину, который вовсе не спал, — ведь человек влюбленный укорял бы себя в хорошо проведенной ночи, как в дурном поступке.

Вскоре после того как на постоялом дворе все улеглись и всякий шум стих, какие-то всадники нарушили общий покой и застучали в ворота, подобно людям, которым не терпится поскорее войти. Трактирщик, которого учиненный ими шум поднял с постели, узнал приезжих и быстро отпер ворота. Спустя некоторое время Ипполито услышал, как открыли дверь в смежную с ним комнату и как туда вошло несколько человек, из которых одни тотчас же вышли, а другие, оставшиеся там, порой разговаривали между собою.

Поглощенный собственными делами, Ипполито проявлял мало любопытства к делам других людей; он не стал бы подслушивать тех, чей разговор доносился до него, если бы они время от времени не говорили более громко и он не различил бы чей-то голос, показавшийся ему знакомым. Он стал слушать беседующих, не улавливая всего, что они говорили, но наконец явственно расслышал такие слова:

— Да, милая Юлия, повторяю тебе, с немногими людьми моего звания судьба обходилась более жестоко, чем со мною. Она приносит мне неслыханные бедствия, но как бы ни были они велики и прискорбны, они менее чувствительны для меня, чем та неблагодарность, какой самый трусливый из всех людей отплатил мне за склонность любить его; однако эта проявленная ко мне неблагодарность печалит меня все же меньше, нежели та, какую я выказала по отношению к другому человеку: я беспрестанно упрекаю себя в ней и испытываю из-за нее угрызения совести, в тысячу раз сильнее терзающие мои мысли, чем все понесенные мною потери, все одолевающие меня несчастья.

Другое лицо заговорило в ответ так тихо, что Ипполито не расслышал ничего больше, кроме нескольких бессвязных слов, прерываемых частыми вздохами. Он встал с постели и подошел к перегородке, разделявшей обе комнаты, но звук его шагов был услышан теми, кого он хотел подслушать, разговор их прекратился, но все еще раздавались вздохи той сокрушавшейся особы, чей голос показался ему голосом Матильды. Можно себе представить, как ему не терпелось узнать, не ошибся ли он; дабы выяснить столь важное предположение, он уже хотел выйти из комнаты, как вдруг дверь отворилась и при свете потайного фонаря он увидел четырех мужчин, вошедших с обнаженными шпагами, и различил среди них калабрийского солдата и хозяина постоялого двора. Он, конечно, удивился тому, что видит у себя в комнате этих людей, явившихся, судя по всему, с недобрым умыслом, но и они не менее удивились, не застав его спящим, на что, без сомнения, рассчитывали. Ипполито, тоже обнажив шпагу, спросил их, зачем они пришли к нему в комнату в такой поздний час и в таком виде, и как только они вместо ответа приняли наступательную позу, тотчас первый напал на них со столь необычайной силой и ловкостью, что вмиг вытеснил их за дверь мощными ударами шпаги. Слуга между тем проснулся, кинулся туда, откуда доносился шум, и, увидев, что его господина осаждает столько врагов, весьма храбро пришел ему на помощь, а Ипполито к этому времени уже ранил всех нападавших и повалил наземь самого опасного из них. Эти люди отчаянно оборонялись, но если бы их даже было больше, они не смогли бы устоять против доблестного Ипполито, которому пособлял столь же мужественный слуга. Ипполито убил еще одного из своих недругов, а двое остальных обратились в бегство. Раздосадованный, что его слегка ранили в руку, он устремился им вслед и, вероятно, освободил бы от них мир, как сделал с двумя другими, если бы, несмотря на обуявший их страх, эти негодяи не сохранили достаточно самообладания и предусмотрительности, чтобы спуститься почти одним прыжком с лестницы и запереть за собой дверь. Ипполито довольно долго провозился, прежде чем вышиб ее, а это дало время скрыться обоим злодеям, которых он, в сопровождении своего слуги, тщетно пытался настичь. Наконец, он вернулся на постоялый двор. Он кинулся в комнату, где, показалось ему, слышал он голос Матильды; он нашел дверь в эту комнату открытой настежь и не обнаружил там никого, так же как и во всех углах дома, который он обыскал с большой тщательностью и не меньшей тревогой.

— Фульвио, — твердил он своему слуге, — я слышал, как разговаривала Матильда, я узнал ее по голосу, и лишь такой злосчастный человек, как я, мог не найти ее, в то время как она была так близко от меня.

Он повторил затем Фульвио слова, сказанные Матильдой; он толковал их в свою пользу, на что имел некоторое основание; вместо того чтобы утешиться, он умножал свою скорбь, уверяя себя, что судьба дала ему услышать голос Матильды лишь затем, чтобы сделать для него более чувствительной печаль по поводу того, что он так и не увидел ее и не знал, куда она исчезла. Он отправился искать принцессу по всем окрестностям и был столь безрассуден, что вернулся искать ее по всему постоялому двору, где снова нашел всюду полную пустоту, не считая конюшни, откуда Фульвио вывел четырех лошадей, помимо своей собственной и лошади своего господина. Ипполито в полном отчаянии покинул постоялый двор. Фульвио предложил ему забрать коней, оставленных злодеями, ибо кони эти добыты в честном бою, и заметил ему, что, быть может, они найдут Матильду и, таким образом, будет на что посадить ее. Ипполито не расслышал, что сказал Фульвио, или не удостоил его ответом, до такой степени он был занят своими грустными мыслями. Фульвио счел молчание своего господина согласием и, связав кульком четырех лошадей, погнал их перед своею, быть может с целью продать при первом удобном случае.

Они ехали уже добрую половину дня, а Ипполито не вымолвил еще ни слова в ответ на все вопросы, какие Фульвио задавал ему, желая рассеять его грусть. Они сбились с дороги и забрались в длинную гряду голых скал, круто ниспадавших к берегу моря и переходивших с другой стороны в песчаную равнину. Среди этих скал, в таком месте, где море врезается в сушу, они, выехав из-за поворота, наткнулись на отряд крестьян, вооруженных дубинами и всевозможным оружием; крестьяне сначала удивились неожиданному появлению двух всадников, сопровождаемых столькими лошадьми без ездоков, но, видя всадников в таком малом количестве и осмелев благодаря своей численности, превышавшей сто человек, они шумно окружили тех, кто их, быть может, сначала испугал, и направили на них острия своего заржавленного оружия. Одни кричали: «Кто там?», другие: «Кто идет?», иные: «Бей их!», а некоторые: «Кто вы такие?» Ипполито не мог бы ответить на столько вопросов, задаваемых ему сразу, а если бы и мог, эта беспорядочная толпа, учинявшая дьявольский шум, не расслышала бы его слов. Наконец какой-то довольно представительный с виду старик, командовавший крестьянами, как обнаружилось впоследствии (ибо в ту минуту это нисколько не замечалось), накричал на них, — за что поплатился ужасным кашлем, — даже поколотил их, и, наконец, добился того, что они перестали громко разговаривать, хотя и продолжали перешептываться. Старик миролюбиво спросил Ипполито, кто он такой и что ему надо в столь пустынном и отдаленном от проезжей дороги месте. Ипполито сказал, что он неаполитанский кавалер и заблудился по пути в Анкону. Он в свою очередь спросил предводителя этого наспех вооруженного отряда, для чего он собрал так много людей, и узнал от него, что галиоты мавров, плавающие вдоль побережья, высадили на берег большое количество воинов, которые разграбили несколько селений, расположенных близ моря, и, подстрекаемые легкостью, с какой им удалось это сделать, а еще больше желанием поживиться, опрометчиво зашли в глубь страны. Старик прибавил, что большинство этих вооруженных людей, которых видит Ипполито, ограблены маврами и решали их дождаться, чтобы сразиться с ними под его предводительством, когда те возвратятся, нагруженные невольниками и добычей, из деревни, которую, по-видимому, отправились, грабить; что мавры неизбежно попадутся им в руки, ибо существует только этот единственный проход к морю, и что крестьян побуждает к отважному замыслу не столько потеря имущества, сколько потеря жен и детей. Ипполито предложил им рискнуть ради них своей жизнью, и его поймали на слове. Старик уступил ему командование и уговорил на это своих товарищей, которым воинственный вид Ипполито сулил большую надежду. На четырех лошадей, приведенных с постоялого двора предусмотрительным Фульвио, посадили четырех самых видных крестьян, и одним из них был старик. Ипполито разделил своих людей на три отряда: один он поместил между скал, где его не могли увидеть враги, и приказал ему выйти из засады и вступить в бой не раньше, чем можно будет схватиться с маврами врукопашную; другой отряд он расположил на узкой дороге, ведшей к морю, чтобы преградить неверным доступ к берегу, а сам со своими всадниками стал во главе третьего отряда, заклиная своих людей смело действовать и сразу сшибиться с врагами, не дав им возможности пустить в ход стрелы. Едва Ипполито расставил отряды и отдал им приказания, как показались враги в количестве ста пятидесяти человек; они окружали со всех сторон несколько лошадей, нагруженных добычей, а также женщинами и детьми, которых они обратили в рабство. Будучи закаленными в боях воинами, мавры не испугались, увидев, что на них движется Ипполито с отрядом, или, быть может, отнеслись пренебрежительно к столь малому количеству нападающих. Я не буду подробно описывать вам сражение мавританских корсаров с отрядом крестьян, хотя доблестные подвиги, совершенные при этом Ипполито, вполне заслуживают описания. Скажу вам только, что его приказания были столь хорошо выполнены, что быстрота, с какой он напал на мавров, сделала бесполезными их стрелы; что он начал покорение врагов, сразу с их предводителя, и завершил его истреблением наиболее мужественных мавров. Ожесточенные крестьяне прикончили и тех, кто оборонялся до последнего вздоха, и тех, кто сдался в плен, как ни пытался Ипполито прекратить резню. Мертвых оплакали, насколько позволило это общее ликование, а раненые перевязали свои раны. Ипполито получил множество похвал и столько же благодарений от этих бедняков, считавших, что они победили только благодаря ему.

В то время как он отказывался от наиболее богатого снаряжения убитых мавров, которое крестьяне ему предлагали, и отклонял их просьбы направиться к ним, чтобы отдохнуть там после своей победы и подкрепиться, Фульвио привел к нему двух женщин в одежде пилигримов; и как только одна из них сняла большую шляпу, закрывавшую ее лицо, Ипполито признал в ней свою возлюбленную Матильду. Он сошел или, вернее, соскочил с коня и бросился к ногам принцессы, которая обняла его с изъявлением нежности, не заключавшим в себе ничего из той нелюбезности, какую тиранство князя Салернского заставляло ее некогда выказывать Ипполито. Этот верный поклонник не находил достаточно убедительных слов, чтобы как следует изъяснить Матильде свою радость, что он нашел ее: никогда еще не говорил он менее красноречиво и никогда не смог бы лучше выразить то, что хотел, чем в ту минуту, будучи в смятении ума и словно не зная, что он хочет сказать. Он немного колебался, поведать ли ему Матильде о тех усилиях, которые он положил на ее поиски, до такой степени скромность не позволяла ему выставлять в надлежащем свете свои похвальные поступки. Наконец он все же бесхитростно рассказал ей о всех своих приключениях с тех пор, как покинул Неаполь и отправился искать ее; он упомянул и о том, что случилось на постоялом дворе, где ему послышался ее голос. Матильда выразила ему большую признательность за последние услуги, какие он ей оказал, и заверила его, что считает себя обязанной ему честью и жизнью, поскольку поражением мавров все обязаны его доблести и предводительству. Она призналась, что это ее он слышал столь близко от себя на постоялом дворе, обещала рассказать, какое приключение завело ее туда, и поведать все, что ой довелось испытать, когда у нее будет на то время и когда она сможет сделать это без свидетелей. Вторая женщина в одежде паломницы, сопровождавшая Матильду, была ее служанка, по имени Юлия, которая одна из всей ее челяди проявила достаточную преданность своей госпоже, чтобы последовать за нею и разделить все, что с ней может приключиться. Надо полагать, что Фульвио и служанка в свою очередь обрадовались счастливой встрече, и что до меня, то я уверен, что они наговорили друг другу немало прекрасных вещей, пустив в ход красноречие пониже чином, если я осмелюсь так выразиться.

Победоносные крестьяне, явившиеся свидетелями того, как Ипполито и Матильда узнали друг друга, возобновили свои предложения, которые Ипполито не отказывался более принять ради принцессы. Упомянутый уже мною старик, бывший военачальником крестьян до того, как Ипполито повстречал их, попросил его, а также и Матильду, предоставить ему честь приютить их, на что они согласились. Он поспешно отправил вперед одного из своих сыновей, дабы приготовить им хороший прием в довольно благоустроенном доме, которым он владел в ближайшей деревне. Все стали собираться в путь. Матильду и Юлию посадили на лучших лошадей, какие нашлись там. Среди нескольких женщин, освобожденных от рук мавров, Фульвио заметил одну, которая показалась ему знакомой и избегала его взглядов, словно она знала его и не хотела, чтобы он узнал не. Наконец он подошел к этой женщине и опознал в ней жену того трактирщика, который покушался убить их. Попросив кое-кого из крестьян присматривать за нею, он пошел уведомить об этом своего господина. Они прибыли в деревню поздним вечером. Ипполито и Матильду приняли в доме пригласившего их старика со всей приветливостью людей, бесконечно обязанных и желающих выразить большую признательность. Крестьяне этой деревни разошлись по домам, чтобы отпраздновать победу, а те, что жили в местах более отдаленных, отправились туда. Ипполито велел привести к нему жену трактирщика, которую Фульвио приказал стеречь, и едва лишь ей пригрозили передать ее в руки правосудия, как она призналась, что их постоялый двор являлся местом встречи воров и разбойников, что муж ее поддерживал сношения во всеми грабителями этой местности и что он сначала отказался предоставить ночлег Ипполито только потому, что в ту ночь ждал к себе знаменитого вора, товарища калабрийца, которого Ипполито видел на постоялом дворе, дабы обсудить совместно кражу, которую они намерены были совершить. Она рассказала еще Ипполито, что его конь и снаряжение приглянулись калабрийцу и что этот вор, шепнув несколько слов ее мужу и уговорив его переменить свое намерение, для того и уступил свою комнату Ипполито, чтобы ограбить его в ту же ночь. История умалчивает о том, что сделали с этой женщиной после того, как расспросили ее обо всем, что хотели у нее узнать. Ипполито и Матильда, желая лучше скрыть свое звание, посадили с собою за стол Фульвио и Юлию, старика и все его семейство. После ужина (не знаю, был ли он хорошим или скверным) Матильда пожелала удовлетворить нетерпеливое желание Ипполито услышать ее приключения и узнать, по какому случаю она очутилась на постоялом дворе, а затем во власти мавров.

— После того как мне приказали от имени короля покинуть Неаполь, — сказала она ему — и по проискам моих могущественных врагов дали мне всего одну ночь, чтобы приготовиться к исполнению столь жестокого приказа, я стала умолять о помощи тех состоящих при дворе лиц, которые, казалось бы, должны были питать ко мне признательную дружбу, но убедилась, что они всегда относились дружелюбно только к моему богатству. У меня было еще больше оснований сетовать на моих слуг, которые покинули меня все, за исключением Юлии. В Неаполе проживал ее брат, оказавшийся столь великодушным, что по просьбе сестры он оставил свою семью и согласился проводить меня туда, куда я намерена была удалиться. В ту же ночь, когда мне приказали покинуть Неаполь, я смогла, благодаря его стараниям, отправиться в путь, не дожидаясь рассвета. Наши одежды лоретских паломников делали нас неузнаваемыми. Я прошла в тот день столько, сколько могла пройти молодая особа моего пола, непривычная к пешему передвижению, и мы продолжали много дней наше путешествие без каких-либо опасных приключений. Вчера под вечер нам повстречались в узком ущелье три всадника весьма подозрительного вида. Я хотела уклониться в сторону и сделала это с такой поспешностью и столь неудачно, что оступилась на неровном месте дороги и упала, преградив путь лошадям этих всадников, ехавших очень быстро. Большая шляпа, закрывавшая мое лицо, свалилась у меня с головы, прическа моя распустилась, и волосы, — они у меня очень длинные и густые, — рассыпались по лицу и по спине и всю меня покрыли. На мою беду эти люди нашли во мне нечто привлекательное. Они перекинулись несколькими словами, соскочили с коней, один схватил Юлию, другой — меня, а третий оказал сопротивление брату Юлии, который почел своим долгом защитить нас и вскоре упал, пронзенный на наших глазах сокрушительным ударом меча. После всех несчастий, какие произошли со мной и из счастливой с виду принцессы сделали меня самой злосчастной особой на свете, я имею основание думать, что вся осмотрительность и предосторожность, на какие способен человек, ничего но могут поделать против судьбы. Надо все предоставить на ее волю и верить, что непостоянная судьба, давшая нам почувствовать свою неприязнь, когда мы были в наибольшей безопасности от ее ударов, сможет вернуть нам свое расположение, когда мы этого меньше всего ожидаем. Поэтому, — продолжала Матильда, — я готова покорно снести все, что небу угодно будят со мной сделать; вот почему, видя себя во власти этих незнакомцев, я сама села на одну из их лошадей, поскольку эти люди все равно посадили бы меня силой и так как смерть могла бы тотчас помочь мне освободиться из их рук, лишь только дерзость их заставила бы меня прибегнуть к этому последнему средству. Юлия, у которой гибель ее брата исторгала горестные вопли, позволила увезти себя по моему примеру, не переставая, однако, сокрушаться. Мы прибыли ночью на постоялый двор, где вы слышали мой голос. Ваша схватка с этими грабителями сначала крайне взволновала нас, но после того как вы их выгнали с постоялого двора и не слышно было больше шума, мы я Юлией вышли из комнаты, где находились. Обнаружив повсюду безлюдье, мы решили бежать через садовую калитку, оказавшуюся отпертой; страх быть пойманными ускорял наши шаги. Мы шли всю ночь и часть дня, пока жара и усталость не вынудили нас остановиться среди скал, неподалеку отсюда, где мы нашли тень и где нас обнаружили спящими мавры, которых вы разбили.

Закончив рассказ о своих приключениях, Матильда снова уверила Ипполито, что никогда не забудет всего, что он для нее сделал. Она не открыла кму, куда она хотела удалиться, а Ипполито не просил ее об этом. Матильда решила отправиться к одному из тех итальянских князьков, которыми изобилует эта страна, ибо всякий, у кого есть деньги, становится там его высочеством. Мне не трудно было бы назвать одного из них по своей прихоти, поскольку история не упоминает того, у кого искала себе прибежище Матильда, но его имя нисколько не украсит моего повествования. Ипполито предложил Матильде отвезти ее, куда она намерена была отправиться; она ни за что не хотела этого позволить, но настойчивые просбы услужливого кавалера все же заставили ее взять слугу Фульвио и лошадей для себя и для Юлии. Я не буду умилять читателя печальным прощанием с ней Ипполито. Я предоставлю Матильде направиться в Анкону, где она продала кое-какие драгоценности, и приведу Ипполито обратно к закоптелым развалинам его сгоревшего дома, куда он явился без денег и не имея больше никакого достояния, кроме коня, на котором он приехал.

Едва спешившись там, он встретил некоего неаполитанского дворянина, отправлявшегося наудачу искать Матильду, подобно многим другим, которых король разослал по всей Италии, дабы попытаться найти ее. Ипполито узнал от него, что Руджеро впал в немилость, и каким образом была признана невиновность Матильды, и как король приказал разыскать ее, и словом все, что произошло в Неаполе с тех пор, как Ипполито уехал оттуда; не узнал он только о пылкой любви короля к прекрасной Ирине, что всем было известно и о чем кавалер умолчал перед Ипполито из чрезвычайной скромности, или уж не знаю почему. Вы можете себе представить, как обрадовалсяс Ипполито, столь великодушный и любивший Матильду больше, чем самого себя, услыхав о такой великой перемене в ее судьбе, хотя он вместе с тем узнал, что его участь стала от этого еще более злополучной: кавалер уверил Ипполито, что король обещал Просперо женить его на принцессе, как только она вернется в Неаполь. Это последнее известие удержало несчастного Ипполито от возвращения ко двору, заставило его возненавидеть жизнь и столь усиленно избегать встречи с какими бы то ни было людьми, что он последний в королевстве узнал, что сестра его, по общему мнению, приобрела над королем безраздельную власть. Матильду между тем все не находили, и хотя дворянин, повстречавшийся Ипполито, отправился в Анкону, где, как указал ему Ипполито, он ее оставил, этот дворянин не мог ничего разузнать о ней, несмотря на все свои старания.

Стала ходить упорная молва о смерти принцессы, причем рассказывали даже, как это случилось; молва дошла до Ипполито, который от этого тяжело заболел. Наконец его тело немного окрепло, хотя дух был по-прежнему болен. Он катался иногда верхом вдоль морского берега, и во время одной из этих печальных прогулок после долгих размышлений о несчастьях своей жизни он решил кончить ее, отправившись на войну, которую греческим государям приходилось вести тогда с турками, в ту пору уже начавшими распространяться по Европе.

Матильда была наконец найдена, и Ипполито так обрадовался, что подарил своего коня, единственное имущество, какое у него оставалось на свете, тому, кто принес это известие. В тот же день слуга Фульвио вернулся к нему и очень удивился, увидев своего господина чрезвычайно грустным и в весьма бедственном положении, тогда как во всей Италии только и говорили, что о той большой власти, какую его сестра Ирина имела над королем, и о любви к ней короля. Он поведал Ипполито имя князя, к которому удалилась Матильда, рассказал, как Просперо приехал к ней по поручению короля, чтобы отвезти ее обратно в Неаполь, и, следуя доброму обычаю слуг, которые всегда спешат сообщить своим господам скверную новость, преувеличил ту радость, какую выказала Матильда при виде Просперо, и то расположение, какое она ему явила.

— Ее любовь к нему, — прибавил нескромный слуга, — дошла уж до того, что она опять водрузила на себя тот старый убор из перьев, который ее Просперо когда-то ей подарил, которым он так часто ее попрекал и который весьма прославился в Неаполе благодаря тому, что над ним потешался весь двор. Не знаю, — продолжал Фульвио, — куда она его, черт возьми, прятала, что так кстати отыскала; надо полагать, он ей очень дорог.

Славный Фульвио до такой степени разгорячился, что стал весьма крепко ругать принцессу Тарентскую, но Ипполито велел ему замолчать и, возможно, побил бы его, если бы Фульвио продолжал говорить о ней без надлежащего почтения. Фульвио сказал еще своему господину, что принцесса просит его выйти ей навстречу.

— Как! — воскликнул Ипполито. — Разве она не достаточно терзает меня тем, что не любит, чтобы не терзать меня также зрелищем того, как сильно она любит другого? И не хочет ли она ласкать на моих глазах Просперо, дабы доставить ему удовольствие видеть, как я умираю от горя, как будто не хватает только моей смерти для полного их счастья? Но, — продолжал Ипполито, — надо повиноваться ей и посмотреть, до чего дойдет ее несправедливость.

Он был весьма расположен к сетованиям и, вероятно, настолько же преуспел бы в них, насколько у него были к тому причины, как вдруг он увидел вдали множество всадников; Фульвио уверил его, что это принцесса Тарентская, которая, желая видеть Ипполито, избрала дорогу, ведущую мимо его дома, где она надеялась застать его. Хотя король прислал ей свои кареты, она пожелала въехать в Неаполь верхом. Просперо, восседавший на лошади с важностью наездника, обучающего верховой езде, и украшенный перьями словно какой-нибудь индийский король, держался подле Матильды. Он занимал свою принцессу нежными речами и время от времени размеренно напевал ей любовные песенки. Ипполито, печальный и имевший беспорядочный вид, очень хотел бы не показываться на глаза Матильде и своему сопернику и избежать встречи с таким множеством людей, но Матильда, узнавшая его издали, быть может благодаря Фульвио, который с ней только что расстался, направила к Ипполито своего коня, и Просперо с остальными всадниками сделали то же самое.

Матильда как нельзя более любезно упрекнула Ипполито в том, что, будучи лучшим из ее друзей, он не выехал ей навстречу, как сделали самые почтенные люди при дворе и в городе. Ипполито поклялся, что он только что услышал о ее благополучном возвращении и прибавил, что если бы даже он знал это раньше, то не явился бы ей навстречу и побоялся бы омрачить своим несчастным видом всеобщую радость. Матильда уверила Ипполито, что он омрачил бы ее радость, если бы она его не застала. Она настоятельно просила его принять участие в ее неожиданных радостях, подобно тому, как он всегда принимал участие во всех ее бедствиях, и прибавила, что так как она решила выйти замуж, познав по горькому опыту, что молодая принцесса, не имеющая родителей, нуждается в могущественном супруге, который защищал бы ее, и так как она уже присмотрела того, кого она намерена сделать князем Тарентским, — она желает, чтобы он оказал ой честь присутствовать на ее свадьбе, которую она не хочет справлять без него. Просперо как главное заинтересованное в этом деле лицо присоединился к просьбам своей возлюбленной и против обыкновения весьма учтиво разговаривал со своим соперником и всячески обласкал его.

Безутешный несчастливец толкует все к своей невыгоде, подобно тому как безнадежный больной видит яд в любой хорошей пище. Ипполито счел изъявления учтивости в речах Матильды новым жестоким испытанием, которому она хотела его подвергнуть. Он не мог понять, отчего Матильда столь безжалостна, что хочет сделать его зрителем ее бракосочетания. Он не знал, что ответить, и смотрел на нее с изумлением. Преданный Фульвио был столь же возмущен, как и Ипполито, он издавал всяческие проклятия, находясь позади своего господина, и, ругаясь на чем свет стоит, шепнул ему на ухо, чтобы он не ходил туда и что Матильда бесстыдница, что приглашает его на свою свадьбу с Просперо. Матильда между тем возобновила свои просьбы в такой настойчивостью, что Ипполито не мог ей отказать. Она пожелала, чтобы он тотчас же сел на коня, которого ему подвели; возможно, что тогда у кавалера не было даже сапог.

Итак, Ипполито, весьма смущенный и расстроенный, очутился на коне подле Матильды, находившейся между ним и Просперо. Принцесса продолжала очень любезно беседовать с Ипполито; она преувеличила то, чем была ему обязана, и поведала всем, кто был достаточно близко и мог ее слышать, доблестные подвиги, какие совершил Ипполито, сражаясь с грабителями, напавшими на него ночью, и сражаясь с маврами, на которых, хотя и более многочисленных, он напал днем с небольшим отрядом мало приученных к войне крестьян. Просперо перебил Матильду и некстати рассказал ей, с какой быстротой преследовал он в ночь, когда Руджеро был взят под стражу, того Калисто, о котором мы вам упоминали, бывшего доверенным лицом в сношениях между первым министром и врагами государства. Матильда уделяла Просперо мало внимания и все время обращалась к Ипполито, хотя он почти не отвечал на все, что она ему говорила. Но Просперо, снова заводя речь об одном и том же, заставлял себя слушать, хотя и докучал всем: он болтал без умолку о всех предметах, какие попадались навстречу, и по поводу всех вещей, какие говорились, и все время вставлял в беседу напоминание о важной услуге, которую он оказал государству и Матильде, погнавшись за Калисто.

Он бы еще дольше морил общество рассказами об этом геройском подвиге, если бы не показался король, сопровождаемый всеми наипрекраснейшими представителями обоего пола при дворе и в городе. Просперо, желая покрасоваться, поскакал, сам не зная зачем, к королю, столь же беспричинно вернулся к Матильде и представил ее монарху, хотя в этом не было никакой надобности. Король встретил Матильду так благосклонно, как только можно было пожелать. Он принес ей извинение во всех насилиях, какие чинили над нею, винил в них Руджеро и, чтобы возместить ущерб, нанесенный ей поступками впавшего в немилость фаворита, пожаловал ей одно из прекраснейших графств своего королевства. Матильда поблагодарила короля, выказав при этом немалое смирение и еще больше ума. Я не берусь примерно пересказывать вам здесь те изысканные любезности, которые ей внушила ее признательность. Скажу вам только, что все собравшиеся ими восхищались и долго рукоплескали им, как передавали мне люди, заслуживающие доверия. Просперо тоже сунулся благодарить за Матильду короля и сказал почти только то, что она уже говорила. Ирина между тем приблизилась к Ипполито, которого приметила позади тех, кто теснился вперед, и, видя себя скрытой от взоров короля, кинулась на шею любезному своему брату; из-за него она проливала столько слез и теперь, обняв его, пролила их снова. Ипполито, любивший Ирину, как заслуживала того столь достойная любви сестра, осыпал ее ласками, способными умилить тех зрителей, душа которых оказалась бы как нельзя более черствой, настолько его собственная была тогда, выражаясь модным языком, как нельзя более нежной. Король, не видя больше Ирины и будучи не в состоянии долго пробыть без нее, поискал ее глазами в теснившейся толпе и как только различил ее подле брата, любовное нетерпение заставило его направиться к ней. Когда она представила ему Ипполито, король обошелся с ним совсем не как с простым подданным. Матильда, Камилла, Просперо и все какие там были знатные особы, приблизившись к королю, заметили, что он говорит с Ипполито таким тоном, по которому наиболее проницательные из присутствующих тотчас же заключили, что этот кавалер войдет в милость. Но, несмотря на всю приветливость, какую выражало лицо короля, с лица Ипполито не сходила печаль, внушенная ему веселостью его соперника, казавшегося до такой степени довольным, что он вызывал этим общую досаду.

Между тем солнце, сильно припекавшее это благородное собрание, изрядно жгло многие головы, а особенно те, которые были лысыми. Вся прибрежные мошки, мухи окружающих мест, и те, что привезли из Неаполя лошади королевской свиты, и те, что привезли более издалека лошади спутников Матильды, словом — все крылатые насекомые, которых можно назвать воздушными паразитами, весьма беспокоили лица, жестоко терзали коней и не менее того восседавших на них, а из коней более всего осаждались мухами те, у которых хвост был покороче. Зонтики, правда, ограждали тех, кто их имел, от солнечного зноя, но отнюдь не от жара, отражаемого раскаленной землей, и не от облаков пыли, которые в силу суживания и расширения легких, говоря попросту благодаря дыханию, попадали в глотки всех присутствующих и самого короля. Одним словом, в этом месте невозможно было дольше оставаться, но, к несчастью тех, кому сильнее всего досаждали солнце и муха, король никогда не скучал там, где была Ирина, и не сказал еще Матильде всего, что хотел сказать. А потому он обратился к ней (достаточно громко, дабы слышали окружающие его лица) в следующих выражениях — мне их передали слово в слово:

— Прекрасная принцесса, после тех гонений, какие вы протерпели в мое царствование и некоторым образом по моему велению, у вас не было бы оснований быть довольной мною, и я сам не был бы собой доволен, если бы я не постарался изо всех сил способствовать вашему счастью в той мере, в какой я некогда способствовал вашим злоключениям. Поэтому я сочту недостаточным то, что я объявил вас невиновной, приказал вернуть вам все отнятое у вас и умножил ваше состояние своими пожалованиями, если не получу от вас согласия на предложение князя Салернского стать его супругой. Тем, что я дарю вам этого князя, я надеюсь заплатить вам часть того, что должен; вами надеюсь я вознаградить его за те важные услуги, какие он оказал нашему государству.

— О, государь! — ответствовала ему Матильда, — смотрите, ваше величество, как бы желая быть справедливым к Матильде, вы не оказалась несправделивым к Просперо, — признательность, как и неблагодарность, бывает чрезмерной. Вы не дадите Просперо всего того, что он заслуживает, давая ему всего лишь Матильду, а давая мне сего именитого князя Салернского, вы дадите мне больше, чем я заслужила. Я довольна вашим величеством, насколько я могу быть довольной, и эти последние изъявления вашей доброты, которые я снискала моими злоключениями, делают их мне столь любезными, что они явятся отныне самыми отрадными для меня воспоминаниями. Но, государь, — продолжала она, — если вы столь добросовестно платите то, что считаете своим долгом, и так как подданному надлежит руководствоваться добрыми примерами, какие дает ему король, то не разрешите ли вы мне в этот час, когда вы даете мне возможность расквитаться, сделать это, не дожидаясь дольше, и заплатить так, как мне служили? Приблизьтесь же, доблестный Ипполито, — сказала она этому кавалеру, обернувшись к нему, — покажите, что вы довольны моей признательностью, после того как вам так долго приходилось сетовать на мою неблагодарность. Я в долгу перед вами за долголетнюю вашу любовь, не охладевшую вследствие моего пренебрежения. Я должна возместить вам, кроме тех расходов, которые побудило вас совершить это неизменное чувство, кроме большей доли вашего состояния, которую вы потратили, чтобы помочь моему делу, ваш великолепный дом, сгоревший из-за меня. Я полагаю, что обязана вам моей честью и жизнью, которым угрожала опасность от грабителей и мавров, и еще я в долгу перед вами за жизнь, которой вы рисковали, чтобы вызволить меня из этой опасности. Я расплачусь, великодушный Ипполито, по всем этим обязательствам, но мои обязательства по отношению к Просперо как более старые являются более неотложными и должны предшествовать тем, какие я имею по отношению к вам.

Ипполито побледнел при этих последних словах Матильды и, побледнев, тотчас же покраснел. Просперо с улыбкой посмотрел на него и явил весьма влюбленный вид, глядя на Матильду, которая сказала ему так:

— Князь Салернский, вы хотели заставить меня поверить, что любите меня с моего младенчества, а потому всегда обращались со мной, как с ребенком. Вы внушили к себе страх той, кого вы называете своей маленькой возлюбленной, и всегда забавляли ее комплиментами и песенками или осыпали упреками и укорами в то самое время, когда она ждала от вас более важных услуг. И, наконец, самым большим выражением любви, какое вы когда-либо явили ей, был султан из ваших старых перьев, который она обещала вам хранить, и она сдержала свое слово.

Тут Матильда сняла с головы убор, который некогда подарил ей Просперо, и, протягивая его князю, продолжала:

— В час, когда я расплачиваюсь с вами, возвращая вам некогда данное вами мне слово и перья, я вручаю себя Ипполито и делаю его князем Тарентским, желая расквитаться с великодушнейшим из людей, в ком я нашла больше дела, чем слов.

Сказав это, она одной рукой отдала Просперо роковой убор, а другой взяла за руку отчаявшегося Ипполито, который с этой минуты перестал отчаиваться и так же не ожидал этого внезапного счастья, как Просперо — своего убора.

Король и окружавшие его лица немало удивились этому, но интересы Ирины и справедливость, заключавшаяся в поступке Матильды, побудили короля его одобрить, а похвалы, расточаемые королем этой принцессе, удержали в пределах долга князя Салернского, который, покраснев от стыда и смущения, не знал, как ему быть, и, надо полагать, разгневался бы, по своему обыкновению, на Матильду, когда бы он не боялся навлечь на себя неудовольствие своего повелителя и если бы заботы о собственном благополучии не взяли верх над врожденной гордостью. Король сжалился над ним и, некоторое время тайно побеседовав в Камиллой и Ириной, указал ему на Камиллу и заверил Просперо, что столь прекрасная особа со всем тем состоянием, каким некогда обладал ее брат Руджеро, вполне утешит его в потере Матильды. Весь двор спешил в это время поздравить принцессу с тем, что она справедливо избрала Ипполито, и выразить этому счастливому поклоннику свое горячее участие в его неожиданной фортуне. И тот и другая были усиленно заняты, расточая всем любезности, какие им надлежало по этому поводу сказать, и в конце концов оба стали бы повторяться, но король весьма кстати приблизился к ним и вывел их из затруднения.

— Прекрасная принцесса, — молвил он Матильде, — вы научили меня, что надо расплачиваться, когда можно это сделать. А потому я хочу расплатиться с Ириной за все, чем я обязан ее красоте и добродетели, и делаю ее сегодня королевой неаполитанской.

Это столь неожиданное признание короля произвело на всех собравшихся впечатление, какое легко можно себе представить, и удивило их гораздо больше, чем признание Матильды. Бросившись к ногам короля, Ирина явила ему своей почтительностью и молчанием смирение и покорность. Подняв ее, король поцеловал ей руку и с той минуты обходился с ней так, как обходился бы с самой блистательной в мире королевой. Все эти удивительные события столь усиленно занимали умы присутствующих, что даже те, кого особенно сильно беспокоила жара, не жаловались на нее больше. Все направились обратно в Неаполь, где начались всевозможные празднества, пока шли приготовления к бракосочетанию короля, который приказал отложить венчание Ипполито с Матильдой и Просперо с Камиллой, дабы один и тот же день был ознаменован этими тремя знаменитыми свадьбами.

Король никогда не раскаивался в том, что избрал себе в жены Ирину. Матильда, столь любвеобильная, что она некогда любила Просперо больше, чем он того заслуживал, лишь потому, что он первый домогался быть ею любимым, полюбила Ипполито в той же мере, в какой он был достоин любви, а он в свою очередь, будучи ее мужем, любил ее не меньше, чем в бытность свою ее поклонником. Одна лишь Камилла была несчастна с Просперо; она не осмелилась его отвергнуть, боясь навлечь на себя неудовольствие короля, который обещал Ирине наказать Руджеро одним только изгнанием; таким образом, желая спасти жизнь брату, она сделала свою жизнь несчастной, выйдя замуж за скупого, заносчивого и ревнивого князя, служившего всю свою жизнь предметом насмешек и презрения неаполитанского двора.

Наказанная скупость

Не так давно некий юноша, столь же честолюбивый, как и бедный, и притязавший более на то, чтобы прослыть дворянином, чем существом разумным, покинул Наваррские горы и приехал вместе со своим отцом искать в Мадриде то, что не встречается на его родине, то есть благодеяния фортуны, которые скорее, нежели в ином месте, можно найти при дворе, где приобретают их только домогательствами, да и то зачастую терпят неудачу. Ему удалось, уж не знаю каким образом, поступить пажом к некоему вельможе, — положение это является в Испании не столь благодатным, как положение лакея во Франции, и мало чем более почетным. Юноша надел ливрею в двенадцать лет и с тех пор стал самым бережливым и плутоватым пажом на свете. У него только и было добра, что великие его надежды и жалкая постель, постланная в чердачной каморке, которую он снял в том квартале, где жил его господин; туда он возвращался вечером со своим отцом, весь достаток которого составляли его годы, ибо он ими кормился, возбуждая общую жалость и получая милостыню. Престарелый отец умер, и сын обрадовался этому, сочтя себя обогащенным уже тем, что отец его не будет больше ничего тратить.

С этого времени юноша поставил себе за правило столь великое воздержание и столь умеренный и суровый образ жизни, что почти ничего не расходовал из тех небольших денег, которые получал каждый день на пропитание. Правда, это делалось в ущерб его желудку и всем знакомым этого юноши. Дон Маркос (так его звали), будучи роста ниже среднего, за недостатком пищи стал вскоре самым тщедушным человеком на свете. Прислуживая своему господину за едой, он никогда не убирал со стола тарелку, наполненную мясом, не положив чего-нибудь в свою сумку, а так как жидкие кушанья оказывали там дурное действие, он продал воск от множества свечных огарков, весьма старательно им собранных, и купил на эти деньги жестяные сумочки, с помощью которых он затем делал чудеса для умножения своего состояния. Скупцы обычно бывают бдительны и старательны, и эти два хороших качества в сочетании с неистовым стремлением дон Маркоса разбогатеть расположили к нему его господина до такой степени, что тот никак не решался расстаться с таким хорошим пажом. Поэтому он держал его в этом звании до тридцатилетнего возраста. Но, наконец, старейший из всех пажей на свете, вынужденный бриться уж слишком часто, был превращен своим господином из пажа в приближенного дворянина; вельможа сделал из него, таким образом, то, чего небу не угодно было сделать.

Итак, его жалование увеличилось на несколько реалов в день, но, вместо того чтобы увеличить на них свой ежедневный расход, он затянул кошелок тем крепче, чем шире новая должность обязывала раскрыть его. Он, конечно, слыхал, что некоторые люди его звания за неимением слуги пользовались по утрам для уборки своей комнаты продавцами водки, зазывая их под тем предлогом, что им хочется выпить, а иногда зимой заставляли раздевать себя продавцов вафельных трубочек; но поскольку это сопряжено было с некоторым насилием и так как наш Маркос был несправедлив только к самому себе, он предпочитал обходиться без слуги.

В комнате Маркоса никогда не зажигался огарок, если он не украл его предварительно; и дабы подольше сберечь его, он начинал раздеваться на улице, уже в том месте, где его засветил, а войдя в комнату, гасил огарок и ложился в постель. Но изыскивая способ ложиться спать с еще меньшими издержками, его изобретальный ум подсказал ему проделать дыру в стене, отделявшей его комнату от комнаты соседа, и едва лишь тот зажигал свечку, как Маркос открывал свою дыру и получал сквозь нее достаточно света для всего, что было ему необходимо. Не будучи в состоянии уклониться от ношения ненастоящей шпаги, ввиду своей знатности, тоже ненастоящей, он носил шпагу один день справа, а другой слева, дабы она протирала его штаны симметрично и причиняемый ею ущерб оказался меньше, будучи разделен поровну. С самого рассвета он стоял на пороге своего дома и просил всех проходивших мимо водоносов, чтобы они дали ему из милости немножко воды, и таким образом запасался ею на несколько дней. Он часто заходил в небольшую застольную в те часы, когда остальные слуги его господина закусывали там, и хвалил все, что они ели, дабы иметь право отведать их пищу. Он никогда не покупал вина и пил его ежедневно, либо пробуя вино уличных торговцев, либо останавливая на улице тех, кто только что приобрел его в харчевне, и прося у них на пробу, чтобы пойти и купить такое же.

Едучи однажды в Мадрид, он столь искусно обманывал бдительность трактирщиков, что кормил своего мула только соломенными тюфяками постелей, на которых он спал, и так как ему в первый же день наскучило кормить за свой счет слугу, впервые им нанятого, он притворился, будто не может пить вино трактирщика, и послал слугу достать другое за много лье от постоялого двора, где он остановился. Слуга отправился туда, доверившись своему господину, который тем временем уехал вперед, не дожидаясь, и таким образом бедняга был вынужден просить милостыню всю дорогу до Мадрида. Словом, дон Маркос был живым воплощением скупости и скаредности и столь бесспорно считался самым скупым человеком в Испании, что в Мадриде какого-нибудь скрягу называли не иначе как дон Маркос. Его господин и все его друзья рассказывали на этот счет множество забавных историй и даже в его присутствии, ибо он нисколько не обижался. Он говорил, что женщина не может быть красивой, если она расточительна, и безобразной, если она приносит деньги, и что человек благоразумный никогда не должен ложиться спать, прежде чем не извлечет из чего-нибудь пользу. Его превосходная теория, подкрепленная весьма строго соблюдаемой практикой, принесла ему к сорока годам более десяти тысяч экю (огромная сумма для конюшего знатного вельможи), и к тому же экю испанской чеканки. Но чего не приобретешь в конце концов, урывая все, что возможно, и у себя и у других!

Когда о дон Маркосе пошла слава, что он богат, и притом не развратник и не игрок, ему стали предлагать себя в жены многие корыстолюбивые женщины, которых всегда найдется немало. Среди тех, что были согласны пожертвовать ради него своей свободой, нашлась некая Исидора, женщина, слывшая вдовой, хотя на самом деле она никогда не была замужем, и казавшаяся моложе своих лет благодаря той видимости, какую она умела придавать лицу, и благодаря искусству наряжаться, которым владела в совершенстве. О ее состоянии заключали по ее тратам, немалым для женщины ее звания; свет, который часто судит необдуманно и ложно, приписывал ей по меньшей мере три тысячи ливров ежегодного дохода и на десять тысяч экю обстановки. Человек, предложивший дон Маркосу вступить в брак с Исидорой, был отъявленным мошенником, посредником по продаже всякого рода товаров и оптовым торговцем женщинами легкого поведения. Он так расписал дон Маркосу Исидору, что внушил ему желание познакомиться с нею, — любопытство, дотоле не испытанное им по отношению к кому бы то ни было, — и так уверил его в том, что она женщина богатая и вдова дворянина одного из знатнейших родов Андалузии, что с этой минуты дон Маркос считал себя уже почти женатым. В тот же день этот сводник, по имени Тамара, зашел за дон Маркосом и повел его к Исидоре. Скупой наваррец восхитился чистотой и великолепием дома, куда ввел его Тамара, и пришел в еще больший восторг, когда его проводник подтвердил, что дом принадлежит Исидоре. Он приметил там всевозможную мебель, альковы, помосты и изобилие благоуханий, более приличествующих самой высокопоставленной даме, нежели будущей жене простого конюшего знатного вельможи; а что до нее самой, то она показалась ему по меньшей мере богиней. Дон Маркос застал Исидору сидящей за рукоделием между приближенной девицей и служанкой; обе были столь нарядны и столь хороши собою, что, невзирая на всю нелюбовь к расходам и к большому числу слуг, он бы женился на Исидоре из одного лишь тщеславного стремления повелевать столь приятного вида прислужницами. То, что сказала ему Исидора, было так хорошо сказано, что не только понравилось дон Маркосу, но даже очаровало его; окончательно же покорило его сердце угощение, столь же вкусное, как и хорошо поданное, причем великолепное столовое белье и серебряная посуда соответствовали прекрасной мебели этой дамы. За трапезой присутствовал некий юноша, хорошо одетый и хорошо сложенный, который был, по словам Исидоры, ее племянником; он носил имя Агустин, а добрая тетушка звала его Агустинето, хотя ему было более двадцати лет. Исидора и Агустинето наперебой угощали дон Маркоса и потчевали его за столом всем, что было там лучшего, а пока наш конюший наполнял свой желудок, плохо питаемый и очень изголодавшийся, припасами более чем на неделю, слух его услаждал прекрасный голос Марселы, исполнившей под звуки клавесина весьма страстные песни. Дон Маркос обжирался на чужой счет, и конец трапезы совпал с концом дня; сияние его сменили светом четырех больших восковых свечей в серебряных подсвечниках, очень тяжелых и весьма искусно сделанных, которые дон Маркос тут же решил про себя сократить до одного светильника, когда он станет мужем Исидоры. Агустинето взял гитару и сыграл несколько сарабанд и песенок, под них субретка Марсела и служанка Инес превосходно станцевали, согласуя свои кастаньеты со звуками гитары. Деликатный Тамара шепнул дон Маркосу, что Исидора рано ложиться спать. Учтивый поклонник не заставил повторять себе это и, наговорив Исидоре комплиментов и уверений в дружбе и преданности больше, чем он когда-либо говорил их кому-нибудь, пожелал ей доброй ночи и Агустинето тоже и удалился, предоставив им на свободе высказать о нем то, что они думали.

Дон Маркос, влюбленный о Исидору, а еще больше в ее деньги, признался Тамаре, сопровождавшему его до дому, что красивая вдова приглянулась ему и что он с величайшей охотой дал бы отсечь себе палец за то, чтобы быть уже обвенчанным с нею, ибо он никогда не встречал женщины более в его вкусе, чем эта, хотя, по правде сказать, он хотел бы, чтобы после их свадьбы она не жила столь напоказ и столь роскошно.

— Она живет скорее как принцесса, чем как жена частного лица, — говорил благоразумный дон Маркос притворщику Тамаре — и она не взвешивает того, — прибавил он, — что если обратить ее движимость в деньги и присоединить эти деньги к моим, они могут приносить нам хороший ежегодный доход, который мы сможем откладывать и с помощью ниспосланного мне богом уменья составить немалое состояние для тех детяй, которых пошлет нам бог. Если же брак наш окажется бездетным, то, коль скоро у Исидоры есть племянник, мы оставим ему в наследство все накопленное нами, если только я увижу, что он рассудительный юноша и ведет добропорядочную жизнь.

Занимая Тамару этими и тому подобными речами, дон Маркос незаметно дошел до дому. Тамара простился с ним, пообещав завтра же окончательно устроить его брак с Исидорой, ибо, сказал он ему, такого рода дела разлаживаются столь же легко в силу промедления, как и вследствие смерти одной из сторон. Дон Маркос обнял своего любезного посредника, который отправился рассказать Исидоре о том, в каком состоянии он оставил ее поклонника; а тем временем наш влюбленный конюший вынул из кармана огарок, насадил его на острие шпаги и, засветив огарок от лампады, горевшей перед уличным распятием на соседней площади, и не преминув сотворить нечто вроде краткой горячей молитвы за успех своей женитьбы, отпер ключом дверь того дома, где он ночевал, вошел и лег в свою жалкую постель, — больше затем, чтобы помечтать о своей любви, чем для того, чтобы поспать. Тамара навестил его утром, сообщив ему приятное известие о его женитьбе на Исидоре, которая предоставляла день свадьбы на усмотрение дон Маркоса. Наш влюбленный заявил Тамаре, что женись он даже в тот же день, это было бы не так быстро, как ему хотелось. Тамара ответил, что все зависит теперь только от самого влюбленного; дон Маркос обнял Тамару и попросил сделать так, чтобы в тот же день был заключен брачный договор. Он назначил Тамаре свидание в послеобеденное время, когда отбудет свои обязанности за утренним туалетом и за обедом своего господина. Оба встретились точно в условленный час. Они пошли к Исидоре, и та оказала дон Маркосу еще более благосклонный прием, чем накануне. Марсела спела, Инес станцевала, Агустинето сыграл на гитаре, а первая актриса, Исидора, угостила своего будущего супруга обильным ужином, хорошо зная, каким способом возместить затраченное. Дон Маркос поглотил ужин, как голодный волк, и не преминул осудить его про себя. Тамара привел нотариуса, который, быть может, не был им вовсе. Составили статьи брачного договора и подписали их. Дон Маркосу предложили сыграть для развлечения в приму[11].

— Боже меня упаси, — ответил добродетельный Маркос, — я служу господину, который не стал бы держать меня и четверти часа, если бы узнал, что я игрок; а что касается меня, то я не признаю карт.

— Как мне приятно, что сеньор Маркос так рассуждает! — сказала Исидора. — Я каждый день твержу то же самое моему племяннику Агустинето, но молодые люди мало внимают тем наставлениям, какие им дают. Подите, непослушный мальчик, — обратилась она к Агустинето, — подите, скажите Марселе и Инес, чтобы они поскорее кончали есть и пришли увеселять общество своими кастаньетами.

Пока Агустинето ходил звать служанок наверх, дон Маркос повел такого рода речь:

— Если Агустинето хочет мне угодить, он отлично может отказаться от картежной игры и от шатания по ночам. Я желаю, чтобы в моем доме рано ложились спать и чтобы ночью дом был хорошо заперт. Не то, чтобы я был ревнивого нрава, — по-моему, нет ничего более нелепого, чем быть ревнивцем, и притом имея честную жену, какая у меня будет — но дом, в котором есть что украсть, следует как можно тщательнее оберегать от воров, и что касается меня, я остался бы навек безутешным, если бы какой-нибудь бездельник и грабитель, не затрачивая иных усилий, кроме тех, каких стоит взять то, что находишь, отнял у меня в одно мгновенье все, что с великим трудом приобреталось мною в течение долгих лет; а посему, — продолжал дон Маркос, — я буду не я, если не лишу Агустинето картежной игры и ночных шатаний, хотя бы сам дьявол вмешался в это дело!

Гневливый сеньор произнес эти последние слова с такой досадой, что Исидоре пришлось затратить немало ласковых речей, дабы вернуть ему обычное спокойствие духа. Она умоляла дон Маркоса не сердиться больше и уверяла, что он будет во всех отношениях доволен Агустинето, так как ее племянник самый послушный и покладистый юноша, какого она когда-либо знала. Они переменили разговор при появлении Агустинето и танцовщиц и развлекались часть ночи пением и танцами. Не желая затруднять себя слишком поздним возвращением домой, дон Маркос хотел склонить Исидору к тому, чтобы они уже зажили вместе как муж и жена, или чтобы она хотя бы разрешила ему заночевать у нее. Но Исидора придала своему лицу строгое выражения и громогласно заявила, что с того горестного дня, когда она стала вдовой, ни один мужчина не касался целомудренного ложа, принадлежавшего ее повелителю, и не коснется его, прежде чем церковь не скрепит этого союза, и что ее положение вдовы не позволяет ни одному мужчине, кроме Агустинето, ночевать у нее. Несмотря на свое нетерпение влюбленного, дон Маркос был ей за это очень благодарен. Он пожелал Исидоре доброй ночи, отправился в сопровождении Тамары домой, вынул из сумочки огарок, насадил его на конец шпаги и засветил у лампады распятья, словом, проделал все то же, что и в предыдущую ночь, — столь велика была его педантичность, — только не помолился богу, как вчера, по той причине, быть может, что дело было сделано и он не нуждался больше в помощи неба.

Помолвленные вскоре были оглашены, ибо случилось как раз несколько праздников сряду. Наконец, бракосочетание, столь желанное той и другой стороне, свершилось, с большей торжественностью и более значительными затратами, чем можно было ожидать от скупости новобрачного, который, боясь тронуть свои десять тысяч экю, занял деньги у приятеля. Старшие слуги его господина были приглашены на свадьбу и без устали хвалили дон Маркоса за то, что он удачно выбрал себе жену. Вся хорошо поели и выпили, хотя и угощались за счет дон Маркоса, который в первый раз в жизни потратился и даже, подстрекаемый чудом любви, заказал сшить прекрасные наряды для себя и для Исидоры. Гости рано разошлись. Дон Маркос сам запер двери и закрыл ставни, оберегая не столько жену, сколько сундук, содержавший его деньги, который он велел поставить подле брачной постели.

Супруги легли опять, и в то время как дон Маркос не нашел всего, что думал найти, и, быть может, начал уже раскаиваться в том, что женился, Марсела и Инес сетовали промеж себя на дурной нрав их господина и осуждали поспешность, с какой госпожа их вышла замуж. Иное Инес клялась всеми святыми, что она бы предпочла быть послушницей в монастыре, чем служанкой в доме, который запирается в девять часов вечера.

— А что бы вы делали на моем месте? — оказала ой Марсела. — Ведь вы то и дело выходите из дома по хозяйственным делам; мне же после моего спешного превращения в приближенную девицу придется вести уединенную жизнь с целомудренной супругой ревнивого мужа, и о всех тех серенадах, которые так часто пелись под нашими окнами, и помину не будет.

— И все же меньше заслуживаем сожаления, чем бедный Агустинето, — сказала Инес. — Он провел свою юность прислужником у тетки, которая ему такая же тетка, как и я; а теперь, когда он стал взрослым мужчиной, она дает ему придирчивого наставника, который сто раз на день будет попрекать его каждым куском хлеба и платьем, тогда как, видит бог, он их вполне заслужил.

— Ты сообщаешь мне то, чего я не знала, — сказала Марсела. — Я не удивляюсь больше, что наша госпожа напускала на себя такую строгость, когда ее племянник, ad honores[12], непринужденно общался с нами.

— Если бы я только захотела ему поверить, я бы живо отбила племянника у тетушки, но она кормила меня с моих юных лет, и, как бы то ни было, надо соблюдать верность тем, чей хлеб ты ешь, — продолжала Инес. — Сказать вам правду, я питаю некоторое расположение к этому бедному юноше, и, признаюсь, мне стало очень жаль его сегодня, когда он один был в таком дурном состоянии духа среди множества веселившихся людей.

Так беседовали служанки и судачили о свадьбе их господина. Простодушная Инес уснула, Марселе же было не до сна. Убедившись, что товарка ее спит, она оделась и сделала большой узел из платьев Исидоры и некоторых пожитков дон Маркоса, которые она ловко вынесла из их комнаты, прежде чем предусмотрительный сеньор запер дверь. Выполнив задуманное ею дело, она ушла и, не собираясь возвращаться, оставила открытой входную дверь помещения, занимаемого Исидорой в этом доме. Инес проснулась спустя некоторое время и, не видя подле себя своей товарки, захотела узнать, где она находится в такую пору. Она не без легкого подозрения и не без некоторой зависти послушала под дверью Агустинето, но не уловив за ней никакого шума, отправилась искать Марселу повсюду, где та, по ее мнению, могла быть, не нашла ее, зато увидела входную дверь открытой настежь. Инес бросилась к комнате новобрачных, стала стучаться к ним и потревожила их поднятым ею шумом. Она сказала им, что Марсела ушла ночью из дому, оставив входную дверь открытой, и что она опасается, не унесла ли Марсела чего-нибудь с собой, быть может намереваясь не принести ничего обратно. Дон Маркос как бешеный вскочил с постели, кинулся одеваться и не нашел ни своей одежды ни нарядного платья Исидоры, но зато увидел бесценную супругу в облике, столь отличном от того, в котором она его пленила, что едва устоял на ногах от удивления.

Бедная дама не заметила спросонья, что парик свалился у нее с головы. Она увидела его на полу, подле постели, и хотела водрузить обратно, но почти всегда, когда торопишься, ничего толком не сделаешь. Исидора надела свое оголовье задом наперед, и лицо ее, по случаю столь раннего часа еще лишенное всех ежедневных прикрас, с плохо насаженным париком и растекшимися румянами, показалось дон Маркосу столь ужасным, что он испугался его, точно призрака. Взглядывая на жену, он видел отвратительное страшилище, а обращая взор в другую сторону, но видел больше своей одежды. Исидора, имевшая весьма беспорядочный вид, заприметила в пышных и длинных усах мужа часть своих фальшивых зубов, которые запутались там. Она в смятении потянулась к мужу, желая взять их, но бедняга, столь напуганный ею, вообразил, что она так близко подносит руки к его лицу, чтобы задушить его или выцарапать ему глаза; он попятился и с такой ловкостью увертывался от нее, что, не будучи в состоянии его настичь, она вынуждена была наконец признаться, что в его усах застряло несколько ее зубов. Дон Маркос взялся за усы руками и, найдя там зубы жены, принадлежавшие некогда африканскому или индийскому слону, швырнул их с великим негодованием Исидоре. Она подобрала их, а также и те, что были разбросаны на постели и по комнате, и убежала в свою уборную, захватив с собой это редкостное сокровище и несколько щеток, которые взяла со своего туалета.

Дон Маркос тем временем усиленно проклинал создателя, а затем уселся в кресло и предался грустным размышлениям о той невыгодной сделке, какую он заключил, вступив в брак с женщиной, неожиданно обнаружившей благодаря снегам по меньшей мере шестидесяти зим, которые убеляли ее стриженую голову, что она старше его на двадцать лет, но тем не менее не столь старой, чтобы не провести в его обществе еще лет двадцать, а то и больше. Агустинето, которого переполох в доме заставил поспешно встать, вошел полуодетый в комнату и старался, как мог, успокоить мужа своей названной тетки; но бедняга все время вздыхал и ударял себя рукой по бедру, а порой и по лбу. При этом он вспомнил о прекрасной золотой цепи, которую он занял, дабы украсить себя ею в день своей свадьбы; но от цепи осталось одно лишь грустное воспоминание. Марсела включила ее в тот запас нарядов, какой она составила себе на счет новобрачного. Дон Маркос принялся искать цепь сначала довольно спокойно, хотя и весьма тщательно, но когда, устав от поисков по всей комнате, убедился, что она потеряна так же, как и его труд, он впал в отчаяние, не виданное еще на свете. Он испускал стоны, которые могли поднять на ноги весь квартал. Исидора вышла на его горестные вопли из своей уборной, и вышла столь обновленная и прекрасная, что дон Маркосу показалось, будто ему неожиданно в третий раз подменили жену. Он с изумлением посмотрел на нее и от злости не проговорил ни слова. В одном из сундуков он нашел свое каждодневное платье, надел его и, сопровождаемый Агустинето, отправился до устали бродить по улицам в поисках злой Марселы.

Они тщетно разыскивали ее вплоть до обеда, собранного из остатков свадебного торжества. Дон Маркос и Исидора ссорились, как люди, которые хотят съесть друг друга, и ели, как люди, которые ссорятся. Исидора все же порой пыталась вернуть дон Маркосу спокойное расположение духа, обращаясь к нему как можно смиреннее и ласковее, Агустинето тоже всячески старался смягчить ожесточенные умы, но потеря золотой цепи была для дон Маркоса словно нож в сердце. Они уже собирались встать из-за стола, где только и делали, что бранились, — один лишь Агустинето ел вовсю, — как вдруг в комнату вошли два человека с поручением от дворецкого адмирала Кастилии, просившего госпожу Исидору отослать ему обратно серебряную столовую посуду, которую он одолжил ей на две недели, тогда как она держала ее у себя уже больше месяца. Исидора ничего не сумела ответить, кроме того, что посуда будет возвращена. Дон Маркос стал уверять, что посуда принадлежит ему, и вступил в пререкания. Один из пришедших людей остался в комнате, дабы не спускать глаз с того, что не соглашались отдать без спора, а другой сходил за дворецким, который явился, попрекнул Исидору ее дурным поступком, не посчитался с негодованием дон Маркоса и всеми его возражениями и унес посуду, покинув мужа и жену, пока они ссорились по этому новому поводу. Их распря или, вернее, ссора, подходила к концу, как вдруг некий старьевщик, сопровождаемый слугами и носильщиками, вошел в комнату и сказал Исидоре, что, коль скоро она вышла замуж за богатого человека, он пришел взять мебель, которую дал ей напрокат, если только она не предпочтет купить ее. Тут у дон Маркоса лопнуло терпенье: он хотел побить старьевщика; старьевщик показал, что способен дать ему сдачи, и стал ругать Исидору, которая отвечала ему тоже ругательствами; он побил ее, она не осталась в долгу, и пол вскоре был усеян зубами и волосами Исидоры, плащом, шляпой и перчатками дон Маркоса, пытавшегося защитить свою жену.

В то время как участники схватки подбирали по комнате части своего снаряжения, а старьевщик выносил мебель и требовал плату за прокат, и все вместе учиняли дьявольский шум, хозяин дома, живший в верхнем этаже, спустился к Исидоре и заявил ей, что если они собираются каждый день поднимать такой гам, то пусть они поищут себе другое обиталище. «Это наглец, поищите себе другое!» сказал ему дон Маркос, побелев от гнева. Хозяин дал ему в ответ пощечину; получивший ее стал искать свою шпагу или кинжал, — Марсела унесла их. Исидора и Агустинето кинулись разнимать противников и успокоили хозяина дома, но отнюдь не успокоили дон Маркоса, который бился головой о стену и в сотый раз называл Исидору мошенницей, обманщицей и воровкой. Исидора, плача, отвечала ему, что она выказала весьма большую ловкость, заполучив человека столь достойного, как Маркос, и что он должен признать ее здравый ум, а не бить ее, как он это делает; она прибавила, что, согласно понятиям чести, мужу даже возбраняется бить жену. Дон Маркос, отборно выругавшись, заявил, что его честь — это деньги и что он хочет развестись. Исидора весьма смиренно возразила, что хочет остаться замужем, уверила дон Маркоса, что он не может расторгнуть брак, заключенный надлежащим образом, и посоветовала ему вооружиться терпением. Надо было найти новое жилище. Дон Маркос и Агустинето отправились присмотреть его, а для Исидоры тем временем наступила некоторая передышка, к тому же вид стоявшего в комнате сундука, наполненного деньгами, утешил ее и Инес в дурном нраве ее супруга.

Дон Маркос снял удобное жилище в квартале, где жил его господин, и отослал Агустинето ужинать с теткой, будучи еще не в силах есть вместе с этой обманщицей. Он возвратился вечером, все столь же опечаленный и лютый, как тигр. Исидора немного укротила мужа своей нежностью и утром имела смелость сказать ему, чтобы он отправился в новое жилище и принял там мебель, которую Агустинето и Инес доставят на нанятой ею повозке. Дон Маркос пошел туда, и пока он поджидал там, неблагодарная Исидора, мошенник Агустинето и кокетка Инес нагрузили все имущество бедняги на запряженную хорошей лошадью телегу, сели в нее, выехали из Мадрида и направились в Барселону. Дон Маркосу надоело ждать; он пошел в старое жилище, нашел дверь запертой и узнал от соседей, что все трое уже давно уехали с его вещами. Он возвращается, откуда пришел, и не находит того, что ищет. Он бежит обратно, подозревая постигшую его беду, он выбивает дверь комнаты и находит в ней только кое-какую скверную деревянную мебель и кухонный лом, который беглецы оставили, рассудив, что не стоит труда увозить его с собой. Дон Маркос хватался за волосы и за бороду; подбил себе кулаками глаза, искусал до крови пальцы и почувствовал искушение убить себя, но еще не пришел его час. Самые несчастные люди всегда ласкают себя какой-нибудь надеждой: он отправился разыскивать беглецов по всем гостиницам Мадрида, но не узнал о них ничего нового. Исидора была не так глупа, чтобы взять обратную повозку, она наняла телегу на постоялом дворе в окрестностях Мадрида и, дабы никто не мог напасть на ее след, условилась с возчиком, что он пробудет в Мадриде не дольше, чем надо было для того, чтобы забрать саму Исидору, ее шайку и имущество.

Усталый, как пес, гнавшийся за зайцем и упустивший его, бедный дон Маркос возвращался обратно, обойдя гостиницы города и предместий, и вдруг встретился лицом к лицу с Марселой. Он схватил ее за горло и сказал:

— Попалась, негодная воровка! Ты мне отдашь все, что у меня украла!

— Видит бог, создатель мой, — не смущаясь, ответила мошенница, — я так и думала, что вся вина падет на меня! Ради пресвятой девы выслушайте меня, любезный господин мой! Выслушайте, прежде чем меня опозорить. Я, милостью божией, честная и порядочная девушка, и если вы выставите меня в сколько-нибудь предосудительном свете перед людьми, это ужасно повредит мне, ибо я собираюсь выйти замуж. Войдемте в подъезд этого дома, и пусть ваша милость не спеша меня выслушает, я расскажу вам, куда девались ваша цепь и ваши платья. Ведь я заранее знала, что меня обвинят во всем, что произойдет, и я говорила моей госпоже, что это так случится, когда она заставила меня сделать то, что ей было от меня угодно, но она была госпожой, а я служанкой. Ах, сколь несчастны те, кто служит, и как им тяжело зарабатывать свой хлеб!

Дон Маркос был человек простодушный: слезы и красноречие лживой Марселы расположили его к тому, чтобы выслушать ее и даже поверить всему, что она захочет рассказать. Он вошел с ней в подъезд большого дома, где она рассказала, что Исидора — старая куртизанка, разорившая немало людей, которые ее любили, но не извлекшая из этого выгоды, ибо она очень расточительна. Марсела сообщила и то, о чем поведала ей Инес, что Агустинето вовсе не племянник Исидоры, а какой-то плут, внебрачный сын другой куртизанки, и что Исидора выдавала его за своего племянника, дабы сохранить себе сколько-нибудь видное положение среди женщин ее ремесла и чтоб было кому постоять за нее. Марсела сказала, что это ему Исидора отдала золотую цепь и украденные платья и что это по приказанию Исидоры она ушла тогда ночью, не спросившись, дабы на нее одну пало подозрение в столь дурном поступке. Марсела наговорила дон Маркосу все эти небылицы, нимало не задумываясь о том, что могло из этого выйти, желая только вырваться из его рук или, может быть, достойным образом соблюсти добрый обычай тех слуг, которые всегда лгут и рассказывают о своих господах и то, что они знают, и то, чего не знают. В заключение своей защитительной речи она стала увещевать дон Маркоса вооружиться терпением и пыталась внушить ему надежду, что его пожитки, быть может, будут возвращены ему, когда он на это будет менее всего надеяться.

— А быть может, и нет, — весьма здраво ответил ей дон Маркос. — Не похоже на то, что предательница, которая украла мое добро и сбежала, вернется и отдаст его мне.

Он рассказал затем Марселе все, что случилось с ним у Исидоры с тех пор, как Марсела ушла оттуда.

— Возможно ли, что у нее так мало совести? — сказала ему злая Марсела. — Ах, мой добрый сеньор, недаром вы внушали мне большую жалость; но я не смела ничего сказать вам, ибо в тот вечер, когда вас обокрали, меня бог знает как побили и обругали за то, что я отважилась заметить моей госпоже, чтобы она не трогала вашу цепь.

— Так вот как все произошло! — сказал дон Маркос, тяжко вздыхая. — И хуже всего, по-моему, что дела уже не поправишь.

— Постойте-ка, — перебила его Марсела, — я знаю из числа моих друзей одного искусного человека, будущего моего мужа (если будет угодно богу), который скажет вам, где найти ваших мошенников, как если б он их видел. Этот человек, достойный удивления, делает с помощью дьяволов все, что ему вздумается.

Легковерный дон Маркос попросил Марселу свести его с ним, она пообещала ему и сказала, что придет завтра на то же место. Дон Маркос явился туда, Марсела оказалась там и сообщила бедняге, что чародей, о котором она говорила, уже потрудился над тем, чтобы помочь найти украденное, и что не хватает только некоторого количества амбры, мускуса и других благовоний для ублажения вызываемых духов, которые все являюся демонами первого ранга и принадлежат к знатнейшим родам ада. Дон Маркос, не колеблясь, повел Марселу туда, где продавались ароматы, и купил, какие она указала, и даже подарил ей, какие она у него попросила, — до такой степени считал он себя признательным ей за то, что она разыскала ему чародея. Злодейка Марсела привела его затем в подозрительного вида дом, вернее — в низкую залу, или, еще вернее, в устланный циновками подвал. Дон Маркоса встретил некий человек в сутане с густой бородой, который повел с ним весьма степенный разговор. Этот презренный человек, на которого дон Маркос взирал весьма почтительно и боязливо, зажег две черные свечи, дал их в руки перепуганному дон Маркосу, велел ему сесть на небольшой, очень низкий стул и попросил его, но слишком поздно, не бояться. Затем он задал ему несколько вопросов относительно возраста, образа жизни и платьев, которые у него украли, и, поглядев и зеркало и почитав некоторое время какую-то книгу, сказал дон Маркосу, умиравшему от страха, что он знает, где его платья, и описал их одно за другим так точно, что дон Маркос выронил из рук свечи и кинулся ему на шею. Степенный чародей сурово разбранил дон Маркоса за нетерпенье, сказал, что упражнения в его безошибочном искусстве требуют большого хладнокровия и выдержки, и прибавил, что за поступки, менее опрометчивые, чем содеянный им, демоны иногда избивали людей и даже душили их. Услыхав эти слова, дон Маркос побледнел, снова взял в руки свечи и сел на свой стул. Чародей потребовал ароматы, купленные дон Маркосом, и лживая Марсела подала их. Она дотоле пребывала благоговейной зрительницей этой церемонии, но чародей велел ей выйти, по той причине, что демоны, как он сказал, не любят женского общества. Марсела низко поклонилась и вышла, а чародей, придвинув небольшую медную жаровню, сделал вид, будто бросает на пылающие в ней угли ароматы дон Маркоса, и кинул туда серу, столь зловонную и вызывавшую столь густой и едкий дым, что чародей, неосторожно склонившийся над жаровней, чуть было не задохнулся. Он до того закашлялся, что едва не надорвал себе горло, и делал при этом такие усилия, что густая борода, не принадлежавшая ему от природы и плохо прикрепленная, свалилась, и дон Маркосу предстал зловредный Тамара. Дон Маркос схватил его за горло, сдавил с геркулесовой силой и отчаянным голосом стал звать на помощь.

Городская стража проходила как раз по этой улице; она вошла в дом, откуда доносились ужасающие вопли, слышимые издалека, ибо Тамара, которого дон Маркос держал за горло, кричал столь же громко, как и он. Стрелки нашли сначала Марселу и схватили ее, а выломав дверь магической комнаты, нашли дон Маркоса и Тамару, которые, сцепившись друг с другом, катались по полу. Судья опознал в Тамаре человека, давно уже разыскиваемого и которого ему приказано было изловить как плута, сводника и к тому же вора. Он отвел Тамару в тюрьму вместе с Маркосом и Марселой, велел составить опись всего имущества, какое находилось в комнате, и позаботиться о его сохранности. Дон Маркос был на следующий же день выпущен под поручительство его господина. Он предъявил иск к Тамаре и Марселе, уличенным в том, что они украли его платья, которые нашли все полностью среди тех, что были описаны. Там нашли и много других: одни были украдены Тамарой, другие отданы ему в заклад. Когда его поймали, он как раз собирался жениться на Марселе, приносившей ему в приданое, помимо платьев, украденных у дон Маркоса, наклонность к воровству, не меньше той, какой обладал ее будущий супруг, ум, способный усвоить все, чему он смог бы ее обучить, и готовый даже превзойти его самого, и тело, достаточно красивое, здоровое и молодое, чтобы его часто покупали и чтобы оно могло часто отдаваться и долго долго выносить тяготы непотребной жизни. Поскольку дело дон Маркоса было правое и его господин вступился за него, вскоре ему вернули все, что у него было украдено. Тамару отправили на галеры до конца его дней, а Марселу высекли и сослали, и все нашли, что и с тем и с другой поступили еще милостиво.

Что же касается дон Маркоса, то он не столько радовался, что получил обратно свои платья и отомстил Тамаре а Марселе, сколько сожалел о том, что сей великий обманщик не был чародеем. Потеря десяти тысяч экю почти лишила его рассудка. Он ежедневно обходил все гостиницы Мадрида и, наконец, нашел вернувшихся из Барселоны погонщиков мулов, которые рассказали ему, что они повстречали в пяти или четырех днях пути от Мадрида телегу, нагруженную пожитками, двумя женщинами и мужчиной, и что она остановилась на постоялом дворе, так как два мула, слишком усердно подгоняемые возчиками, пали.

Погонщики мулов описали этого мужчину и этих женщин, и указанные ими приметы настолько подходили к Исидоре, Инес и Агустинето, что дон Маркос, не задумываясь, оделся пилигримом и, получив от своего господина рекомендательное письмо к королю Каталонии, а от судебных властей приказ о задержании беглянки-жены, направился, передвигаясь то пешком, то верхом на муле, в Барселону и добрался туда спустя немного дней. Он пошел прямо в порт, чтобы найти себе там пристанище, и первое, что он увидел, были его сундуки, переносимые в лодку, а за ними шествовали Агустинето, Исидора и Инес, собиравшиеся сопровождать сундуки до стоявшего на рейде корабля, на котором они намерены были отплыть в Неаполь. Дон Маркос последовал за своими врагами и отважно сел вместе с ними в лодку. Они не узнали его, так как он был в шляпе пилигрима с очень широкими полями, и приняли его за паломника, направлявшегося в Лоретто, тогда как матросы сочли его спутником Агустинето. Сидя в лодке, дон Маркое ужасно беспокоился не столько о том, что с ним будет, сколько о том, что станется с его сундуками. Лодка тем временем плыла к судну и плыла столь быстро, или, вернее, дон Маркос был так занят своими мыслями, что, очутившись под большим судном, он все еще полагал, что очень далек от него. Начали поднимать на корабль пожитки, и это вывело дон Маркоса из глубокой задумчивости, не мешавшей ему, однако, все время не спускать глаз с самого ценного из сундуков, где были все его деньги. Один из матросов подошел и взял этот сундук, чтобы прикрепить его вместе с другими к толстой веревке, подтягиваемой с корабля на блоке. Тут дон Маркос оцепенел: он видел, как сундук привязывали подле него, и не шевельнулся; наконец, видя его уже в воздухе, он ухватился за одно из железных колец, служивших для того, чтобы его приподнимать, полный решимости ни за что с ним не расставаться. И, быть может, он и достиг бы своей цели, — ибо чего не делает скряга, дабы сохранить свои деньги! — но, к несчастью, сундук отделился от других и, упав прямо на голову бедняге, не выпустившему тем не менее из рук кольца, погрузил его на дно моря или, если хотите, ко всем чертям. Исидора, Инес и Агустинето узнали его в тот миг, когда он тонул в обществе их драгоценного сундука, потеря которого заставила их побледнеть сильнее, чем страх перед мстительным дон Маркосом. Придя в бешенство от того, что погибло столько денег, и не владея собою, Агустинето яростно ударил кулаком матроса, так плохо связавшего сундуки. Матрос ответил ему еще более яростным ударом, от которого Агустинето свалился в море. Падая, он ухватился за несчастную Исидору, которая ни за что не ухватилась и таким образом сопутствовала своему любезному Агустинето, последовавшему против своей воли за доном Маркосом. Инес взошла на корабль с остатками скарба, которые она вскоре промотала в Неаполе, после чего она долго вела жизнь куртизанки и умерла как куртизанка, то есть в госпитале.

Примечания

1

Длинное женское одеяние.

2

Один из героев поэмы Ариосто «Неистовый Роланд», неверный муж Олимпии (см. песнь 10).

3

Герои античного мифа, близнецы, чья братская дружба перешла в пословицу.

4

Герой античного мифа, попытавшийся овладеть богиней Герой, за что был осужден терпеть муки в Тартаре.

5

«Новыми христианами» в Испании того времени назывались лица, предки которых, мавры или евреи, недавно крестились.

6

Пушки старинного образца.

7

Небольшое возвышение в виде эстрады, на которой ставилась кровать, диван и т. д. в комнатах знатных лиц.

8

В старинных дуэлях секунданты дрались вместе с противниками.

9

Перевод Н. Бутовой.

10

Старинная рыцарская игра. Скачущие во весь опор всадники снимали острием копья кольцо, подвешенное к столбу.

11

Старинная игра в карты.

12

Т. е. человек, выполняющий почетную роль племянника.

Content

Скаррон
Трагикомические новеллы

Поль Скаррон

Тщетная предосторожность

Лицемеры

Невинное прелюбодеяние

Больше дела, чем слов

Наказанная скупость

Примечания