Три повести о войне

Мария Ботева, Наталия Волкова, Ольга Колпакова

© Ботева М. А., текст, 2018; Волкова Н. Г., текст, 2018, Колпакова О. В., текст, 2017

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2022

Ольга Колпакова. Полынная ёлка

С благодарностью и любовью — Марии Андреевне и Геннадию Теодоровичу Фитц, решившим рассказать свои истории, а также Андрею Александровичу Вольфу, который все помнил, но старался не рассказывать

Время такое…

Вместо предисловия

Никто не любит предисловий. Читатель не любит их читать, а писатель — писать. Потому что это словно ты уже стоишь на опушке леса, на берегу интересной истории, а взрослые держат тебя за руку и объясняют, какие в лесу водятся звери, какие растения нельзя брать в рот и что кричать, когда заблудишься. Нет, хочется скорее туда, в таинственный, страшный лес, чтобы самому во всём разобраться.

Поэтому я не обижусь, если вы сначала прочитаете историю, а потом решите, нужно вам или нет перекинуться парой слов с автором. Если посчитаете, что нужно, возвращайтесь сюда, в начало.

А началось все давно. Даже не в моем детстве, а когда Генриху было лет 13–14. Он сражался с волком. Была ночь. Волчара вцепился в жеребенка сзади и тянул его к себе, а Генрих держал жеребенка за голову и пытался втащить его к себе в шалаш. Отпускать было нельзя. Ни за что. Волк был один, и Генрих был один. Волк был большой и голодный. А Генрих очень низкого роста, тощий и еще более голодный. Удивительно, что фамилия у Генриха была Вольф, в переводе с немецкого — Волк. Все родные у мальчишки были очень далеко, а мама и вовсе умерла, поэтому никто не собирал ему на работу узелок с едой. Какая семья была у волка — никто никогда не узнает. Но для кого-то же он пытался украсть жеребенка. Волк хотел есть, а Генрих хотел жить.

Оба тянули жеребенка молча. Такая вот тихая схватка. Остальные жеребята и кобылы сбились в кучу и жалобно ржали. У Генриха не осталось сил звать на помощь, пальцы онемели. Надо было дотерпеть до рассвета. Чтобы выжить, надо было просто не разжимать пальцы и терпеть, и тогда, возможно, помощь придет. Если сдашься, то за потерю колхозного имущества мальчишку ждала трудармия, а то и расстрел. Шла война.

Утром мимо проехал на коне местный колхозник с ружьем. Выстрелил — волк убежал. А Генриху пришлось еще долго разжимать пальцы, чтобы отцепиться от жеребенка.

Когда я для школьных сочинений и просто ради интереса спрашивала своего дедушку Андрея (так звать его было уже привычней, чем Генрих) о его детстве, о том, что пришлось пережить, о том, кто виноват в ужасах, что выпали на жизнь его поколения, он говорил нехотя, очень скупо, без подробностей, обид и обвинений, подводя черту под разговором: «Время было такое».

Дедушка умер рано — сердце не выдержало. Он был весёлым человеком, любил петь и плясать, всегда охотно играл и возился с ребятней, а своих детей и внуков называл «вы мои золотые». Его семья была первой в деревне, в которой немец женился на русской. Этому не радовались родные Генриха. Да и не все родные Екатерины смогли смириться.

Дети и внуки были главной ценностью и счастьем жизни интернациональной семьи. Если бы Генрих не молчал и не терпел, нас могло бы и не быть. Время было такое — опасно говорить правду, опасно делать то, что не одобрено партией. Наверное, дедушка и представить себе не мог, что я когда-то напишу эту книгу.

Но времена меняются. Только дедушку я расспросить уже не могу. Все подробности мне рассказывают моя бывшая учительница немецкого языка Мария Андреевна и ее супруг. Они с Генрихом ехали в одном поезде, который увозил их из родных мест, жили в одном селе. Мария Андреевна — это Марийхе, героиня повести «Полынная елка». Она выжила, выросла, выучилась, помогала закладывать первый в селе сад с первыми в этом районе яблоневыми деревьями (тогда в предгорьях Алтая яблок не выращивали). В селе душевного человека и замечательного педагога любили и уважали. И только «начальство», бывало, портило жизнь. Один из глупых местных руководителей пытался обвинить учительницу… в шпионаже. Другой пытался дать поручение — слушать и рассказывать, чем занимаются на религиозных собраниях местные немцы-лютеране. Третий запретил в Доме культуры концерт, который подготовила немецкая диаспора района. И семья Марийхе первая из местных немцев приняла решение эмигрировать в Германию. Тогда это требовало мужества. Никто не знал, будет ли возможность еще когда-то увидеться с теми, кто остается в Советском Союзе.

Мы долго говорим. Слушать — страшно. Представлять — еще страшнее. Оправдать невозможно. Не знать — нельзя. Эти истории — словно протянутая из прошлого рука. Та, что поможет тебе в трудную минуту. Я чувствую ее и в серьезном, и в мелочах. Однажды меня высадили из поезда, что-то напутали с билетом. Я была готова разреветься от такой несправедливости, стоя на перроне в незнакомом городе, когда мои вещи спокойненько едут себе в купе в сторону дома. И… рассмеялась, вспомнив, как добирался домой без билетов, еды и документов, с подгоревшими ногами, один из моих героев. Он был мальчишкой и — смог. И теперь своей обожженной рукой он словно встряхнул меня за шиворот или дал подбадривающий подзатыльник. Какой глупостью на этом фоне показались мне мои проблемы.

Я радуюсь каждому моменту жизни, несмотря на неприятности и на то или иное время. Время — оно проходит. А что-то внутри тебя остается навсегда. Просто, если трудно, нужно не разжимать пальцы и дотерпеть до утра.

Папин наказ

Последний раз я видела папу, когда он построил нас троих возле мамы и строгим тихим голосом давал наказ.

— Лиля, — начал он со старшей. Лиля через несколько дней должна была пойти в пятый класс. — Лиля, возьми свой любимый ранец и вытащи из него все книги. Все, все, даже самые интересные. И положи в него бутылочку с водой, вот этот пакетик сухариков и переодеться. Еще положи записку — как тебя зовут, как маму зовут и наш адрес. И свой портфель ты нигде не оставляй! Всегда помни про него, держи его рядом.

Лиля сразу начала выполнять, что ей сказали. Хотя охотней она бы обошлась без сменной одежды. Лиля у нас отличница и книжница. Больше всего на свете она хотела стать учительницей. Мы с Миной и все наши соседские дети измучились с ее игрой в школу. Особенно, конечно, Мина. Мина учиться не любила, она любила бегать, прыгать и играть. Еще Мина умела драться, как мальчишка.

— Миночка. — Папа взял Мину за руки и повернул её к маме. — Мина, ты крепко-крепко за маму держись. Вот так за юбку держись и не отпускай. Никуда не убегай, в сторону не отходи. А если мама куда пойдёт, то ты с ней иди. Или за Лилю держись.

Мина сразу вцепилась в мамино платье. Миночке было семь лет. Ранца у нее еще не было, и папа соорудил ей рюкзачок, куда тоже положили сухари. Рюкзак удобно висел на спине, и руки у Мины были свободны.

Мне рюкзачка не дали, и я приготовилась зареветь.

— Марийхе. — Папа поднял меня на руки, крепко прижал к себе, а потом передал маме. — Марийхе… Хелена, не спускай Марийхе с рук…

Я, конечно, люблю сидеть у мамы на руках. Но недавно я научилась здорово бегать и сидеть на руках совсем не хотела.

У мамы было растерянное лицо. Такое, как если мы с Миной убегали далеко играть, за ручей, к Миусу[1], или в соседнюю деревню к кузену и она нас долго не могла найти. Или такое, когда Лиля нас спрашивает: «Ну-ка отвечайте, сколько будет одна курица плюс еще одна курица?» А мы ей: «Наваристый бульон!»

Так мы проводили папу до сельсовета. А потом за нами приехала подвода.

Я очень люблю кататься на коне! У нас и дома когда-то были Раздор и Шустрая. Только у нас их забрали. Уже давно. Тогда у всех лошадок забирали. А корову с теленком родители отвели недавно сами и взамен получили справку. Хорошо, что кошка Мими осталась с нами! Мы взяли ее с собой на подводу.

На нашей телеге было несколько больших узлов, коробка с маслом и фасолью, мешок с мукой, тюк с одеялами, наша старенькая бабушка и мы. Старенькая бабушка у нас очень-очень строгая. Но зато она плохо ходит, и мы легко можем от нее убежать, если она начинает нас ругать. Зовут ее сразу двумя именами — Эмилия-Катерина. Раньше так было можно называть. У нас с Миной тоже, можно сказать, было по два имени. Когда взрослые сердились, то звали нас не Мина и Марийхе, а Вильгельмина и Мария. И бабушка в молитвах тоже нас так называла.

А Лиля всегда была Лиля.

Не только мы — все из нашего села ехали на станцию. Из соседней деревни, где живет наш кузен Теодор, тоже все ехали. Теодор — драчун и грубиян. Он стреляет из рогатки по голубям и воробьям и называет нас малявками. Но сейчас он сидит тихо и не обзывается. Рядом с его повозкой бежит Рекс, Теодорова собака.

Мне было интересно и весело у мамы на коленях. Так далеко на тележке я пока не каталась, да ещё вместе с Мими.

Рекс немного рычит на Мими, и Мина прячет кошку под пальтишко.

Мы ехали долго, нам с Миной даже захотелось в туалет. Еще бы, ведь на завтрак мама велела выпить по две полные кружки молока и доесть сметану. Мими возилась под пальто у Мины и давила ей лапами на живот. Наверное, тоже хотела в туалет. Повозку остановили в уже сжатом поле, и мы побежали за копны.

И тут Мими вырвалась и отправилась домой! Лиля с Миной звали, звали кошку, но она убегала все дальше и дальше. Это потому, что папа не дал ей наказа всё время быть рядом с мамой! Теодор смотрел со своей повозки и ухмылялся, а Рекс лаял.

Сестры заплакали, и я вместе с ними. Мими — умная кошка. Она старше нас с Миной, даже старше Лили. Но почему она так глупо поступила? Как она там будет жить одна? У кошек даже нет своего бога, чтобы он позаботился о ней.

Потом я вспомнила, что папы тоже с нами нет, и хотела заплакать сильнее, да только впереди была станция, и там стоял состав с огромными вагонами. Поезда я почему-то испугалась и заревела уже из-за него, а не из-за папы.

— Тише, Марийхе, тише, — говорила мне мама. — А то папа услышит и расстроится. Скажет: «Что это за рева-корова и плохая девочка? А где же моя милая Марийхе?»

Тогда я поднажала, чтобы папа наверняка меня услышал. Тем более папа не наказывал мне не реветь.

Почему мы уезжали

Папу и многих остальных мужчин из нашей деревни забрали на войну. Война была уже совсем близко к Ровнополью. Однажды мы услышали взрывы. Мы заклеили окна в домах бумажными ленточками, чтобы стекла никого не ранили, если вдруг окно разобьет взрывом. А на ночь завешивали их покрывалом и одеялами, чтобы фашисты не увидели свет, и не поняли, что здесь есть люди, и не сбросили на нас бомбы с самолетов.

Мы с Миной не очень знали, что это за такая война. А Лиле мама с папой объяснили. На Советский Союз — страну, где мы живем, напала другая страна. Та страна, которая напала, называется Германия. В Германии живут немцы. Лиля ничего не поняла. Потому что мы тоже немцы. Наши мальчишки, конечно, иногда дерутся друг с другом, но взрослые-то не такие дураки! А еще наши мальчишки иногда дерутся с мальчишками из других деревень. Рядом с нами, в хуторе через речку, живут хохлы. А с другой стороны — казачья слободка. Мальчишки говорят на разных языках, ходят в разные школы, но иногда вместе играют и дерутся. Потом они мирятся, собираются на пионерские слеты и спортивные соревнования, ходят строем и жгут костры. Лиля хотела бы стать пионеркой, тогда бы её тоже отпустили на пионерский костер. Но бабушка ей не разрешала, потому что пионеры не должны верить в Бога.

Мама Лиле объяснила, что когда-то, давнодавно-давно — этого даже наша бабушка не помнит, — немцы из Германии приехали в Россию. И стали здесь жить. А потом — это уже не давно-давно-давно, а просто давно-давно (это бабушка помнит), — Россия стала Советским Союзом. Это самая огромная страна в мире. И в ней живет много-много разных народов. Но больше всего русских. Немцев тоже много. А главный в стране — грузин Сталин.

Мы — немцы. Напали на нас тоже немцы. И все потому, что у каждого народа есть люди плохие и хорошие, злые и добрые, жадные и щедрые. И плохих немцев все стали называть «фашисты». Так объяснил папа.

Лиля тогда очень радовалась, что наши предки когда-то давно-давно-давно уехали из Германии. Кто это, интересно, придумал? Как его звали? Может, это наш прапрапрадедушка? Он спас семью от голода, приехал туда, где дали землю. Теперь у нас и большой-большой дом, и сад, и огород, и хозяйство. А если бы остались в Германии, то вдруг тоже бы стали фашистами. Лиле не хочется быть плохой, злой немкой. Ей хочется быть самой доброй учительницей на свете.

Взрослые между собой очень тихо рассуждали: если фашисты пришли бы в Ровнополье, то, может, ничего и страшного? Они ведь тоже немцы, может, с ними бы договорились, стали бы вместе жить. Может, Сталин и Красная армия неправильно сделали, что приказали всем бросать свои дома и уезжать?

Всем было очень жалко бросать каменные красивые дома, с занавесками и мебелью. Все с собой не увезешь. И большую красивую супницу, и блюдо для пирогов с нарисованными поросятами. Всю посуду родители завернули в скатерти и простыни, сложили в ведро, а ведро спустили в колодец. А банку из-под кофе, в которой лежали обручальные кольца, мама просто забыла. Банка осталась на полке. И как мама могла забыть! Это очень плохая примета.

Женщины на вокзале плакали. Тетка Юзефина упала на свой узел и кричала:

— Нас увезут в Сибирь! Мы все там сгибнем!

Теодор стоял рядом со своей мамой и молчал.

— В Сибири тоже люди живут, — сказала Лиля. — Там земля жирная, черная и все хорошо растет. Еще там много леса.

Но тетка Юзефина все плакала и плакала.

— Не плачь, — сказала я ей. — Дядя Альберт услышит, скажет: «Рева-корова!»

— Идите отсюда, малявки, — крикнул на нас Теодор, — чтоб я вас не видел!

Но мы все равно сели в один вагон.

— Подумаешь, не хочет видеть, пусть закроет глаза и не глядит, — сказала Мина.

Что было с папой

Наш папа, когда был маленький, жил в горах, на Кавказе. У Лили в учебнике есть картинка с Кавказом. Это такие красивые земли! Он рассказывал, какой вкусный виноград у них рос. А потом началась война. Не та, которая сейчас, а другая, Первая, в самом начале XX века. Но в ней тоже воевали немцы и еще много других народов. Немцы за границей так плохо себя вели, начали войну. И за это немцам на Кавказе запретили говорить на немецком языке! И в школах тоже запретили на нем говорить. Но папе в школу и не пришлось идти, потому что на села и хутора стали нападать вовсе даже не плохие немцы, а чеченцы. Они нападали и на русские села, и на молдавские. Они убивали людей, грабили дома, сжигали посевы.

— Чеченцы плохие? — спрашивала Мина.

— Нет. Они как все. Есть плохие, есть хорошие, — отвечал папа. — А есть и плохие и хорошие сразу. Как Марийхе, которая прыгает в луже и вся замарается. Или как Мина, которая дерется с Теодором.

— Это Теодор вредный, он старший и нас задирает, — сказала Лиля.

А Лиля у нас никогда не была плохой. Она была доброй и справедливой.

Папин дом сгорел вместе с документами. Когда пришли русские, то взяли папу в плен, хотя он был еще ребенком. Потому что он не был жителем России.

— Русские — тупые! — сердилась Лиля. — Ведь документы были, но сгорели!

— Лиля, такое говорить нельзя! — грозила пальцем бабушка, но не очень строго.

— Что ты, что ты! — мама качала головой и сердилась на то, что папа рассказывает такие страшные истории дочерям.

— Русские — как все, — вздыхал папа.

Папу и еще других ребят сковали цепью и погнали с Кавказа в Россию. И родителей их погнали. Родители у папы умерли, и он остался со старшими братьями. Папа вырос и женился на маме. А война и потом еще революция закончились. И они стали много работать и жить хорошо.

Но бабушка злится на русских, совсем не желает учить русский язык и не ходит в сельский совет по делам. Русские запретили церкви, запретили молиться Богу, а это совсем не хорошо. Без этого можно жить на земле, но зато после смерти не попадешь в Царствие Небесное. А бабушка туда очень хочет. А мы — не очень. Нам на земле тоже хорошо.

Может быть, немцам, которые остались в Германии, было не так хорошо на земле, как нам? Может быть, они были бедные, голодали и решили пойти отобрать еду и дома у других? Но ведь могли бы просто попросить, Лиля бы поделилась. Она всегда кормит всех собак, кошек, голубей и даже ласточек, что у нас в сарае. Или это Гитлер силой заставил фашистов пойти и завоевывать другие земли, мешать людям жить мирно?

На эту войну папу, дядю Альберта, дядю Генриха и многих других из нашего и соседних сел забрали, чтобы они защищали от фашистов свои дома и всю советскую землю.

Они сели в поезд и проехали один день, но тут налетели фашистские самолеты и стали сбрасывать бомбы. Весь эшелон разбомбили. Кто погиб — остались на месте. Кто живой — разбежались. А кто раненый — расползлись.

Папа тоже пополз по полю. Его ранило в ногу. На поле стояли копны, и он спрятался. И дядя Альберт спрятался. Только папа плохо спрятался, раненую ногу было видно. Когда самолеты улетели, кто-то постучал ему по ботинку. Это были фашисты. Они собрали всех, кого нашли, и взяли в плен. А дядю Альберта не нашли. Он долго-долго сидел в копне. Потом дядя Альберт вылез и ночью стал красться домой, к тете Юзефине. Он пришел в Ровнополье, но там уже никого не было. Дома стояли нараспашку, оставшиеся собаки выли. И везде ходили фашисты.

— Ты еврей! Или цыган! — сказали они дяде Альберту. У дяди Альберта большой нос и темные волосы. Но он немец. Просто вот таким он уродился. А Теодор у него самый обычный.

— Найн! — сказал дядя Альберт. Фашисты ему не поверили. Его заставили выкопать яму, поставили на краю и расстреляли. Потому что фашисты хотели не просто захватить весь мир, они хотели убить всех евреев и цыган.

Когда мы узнали эту историю, Лиле не у кого было спросить, хорошие или плохие евреи и цыгане.

Наш папа не был похож на еврея или цыгана. У него русые волосы и голубые, как небо, глаза. Всю войну он был в плену, проработал на ферме в Польше. После войны пани, хозяйка фермы, ему говорила: «Адольф, Адольф, не возвращайся в Советский Союз, ты никого не найдешь, там тебя посадят в тюрьму!» Но папа не послушался и вернулся. Он не попал в тюрьму. Но он не стал нас разыскивать, а поселился в Казахстане с новой женой. И звали его теперь Анатолий.

Я думаю, папа наш был как все. И хороший, и плохой. Тот, который был до войны, был очень хороший. А тот, который после, — нет. А наша хорошая Лиля сказала:

— Лучше бы его убили!

— Бог с тобой! — всплеснула руками бабушка.

— Тогда бы он попал в Царствие Небесное, разве ты этого не хочешь? — дерзко ответила Лиля.

А мама просто плакала, узнав, что папа жив и у него теперь новая семья.

Если бы мама не забыла обручальные кольца, может, все было бы по-другому. А может быть, нам тоже надо было дать папе наказ, чтобы он не забывал нас, чтобы любил нас всегда-всегда, даже если война, и возвращался домой. Но мы просто его обняли — и все.

Дорога

В поезде мы ехали на нижней полке. А над нами была еще полка и еще. Мы отгородились простыней, чтобы можно было ходить на горшок.

Вагон был без окон, но мужчины открывали дверь, и становилось светлее. С нами ехали чужие папы, которых не забрали на войну. Мы тогда думали, что им очень-очень повезло. И дяде Гансу, и дяде Якобу, и Карлу. Их жены и дети были не такие грустные, как остальные в вагоне. Мужчины быстро бегали на станциях за водой, разводили на остановках костер, чтобы сварить горячую кашу. Мама тоже бегала за водой и варила нам кашу. Но тогда мы оставались в вагоне с бабушкой. И мы с Миной начинали плакать, потому что не должны были отцепляться от мамы. Мы держались за Лилю и кричали до тех пор, пока мама не прибегала с горшком каши. Затем она опять убегала на улицу, чтобы забрать два горячих кирпича, на которых стоял горшок. А поезд мог в любую минуту уйти! В нашем вагоне так потерялся Вильгельм. Он был уже почти большой и побежал за водой для своей бабушки. Вильгельм не вернулся, и его больная бабушка так испугалась, что умерла. Ее завернули в простыню и на станции вынесли из вагона.

— На все воля Божья, — сказала наша бабушка.

Тетя Юзефина запретила Теодору бегать за водой, чтобы он не отстал, и делала это сама. Бегать ей было тяжело, она очень большая и тяжелая. Даже гулять с Рексом она стала сама. Но однажды Рекс не дотерпел до остановки.

Он выпрыгнул из вагона, когда мужчины приоткрыли дверь. Мы долго слышали, как он скулил, и тоже скулили, хотя это не наша собака.

— Он побежит к Мими и расскажет ей, как катался на поезде, — пыталась утешить нас мама.

— Он попал под машину. Там, под мостом, дорога, — сказал Теодор и забрался на нары под самый потолок. Там он неслышно плакал. Слезы падали сверху на край нашего одеяла.

Это было в тот же день, когда у Теодора расстреляли папу.

Мы ехали долго. Ходить по вагону было нельзя, потому что везде-везде сидели и лежали люди, и мы тоже сидели и играли в школу или в «наш дом». Очень часто мы играли в «последний день дома». Мы забивали кур, варили бульон, стряпали хлеб, собирали вещи, а те, которые не смогли забрать, прятали в колодец и на чердак.

Когда сестре надоедало играть со мной в дом, мы играли в «Спящую красавицу». Мина ложилась и закрывала глаза. А я должна была приносить ей выдуманные сладости на выдуманном подносе или обмахивать веером из умывальной тряпочки. Принца у нас не было, поэтому Мину никто не целовал и она засыпала по-настоящему.

Утром мы не умывались. Мама вытирала нам лица влажной тряпочкой.

Лиля рассказывала истории из учебников. Оказывается, в Сибири реки куда больше, чем наш Миус. И города больше Таганрога и Ростова-на-Дону. Там растут такие же березы, как у нас, а еще лиственницы и пихты. Таких деревьев я никогда не видела.

— В Сибири есть Алтай, он на Швейцарию похож, — добавляла Лиля. Хотя Швейцарию тоже никто из нас не видел, все удивлялись.

Мама мне тихо-тихо, на ухо, пела. Тетя Юзефина плакала, потому что не знала, как же она будет теперь жить, потому что, хотя и похоже на Швейцарию, но это же конец света.

— Господь поможет, — утешала ее наша бабушка. — Он и для нас место найдет, а нет — так помрем, не мы первые, не мы последние.

Теодор молчал.

Оказалось, мы ехали не просто долго, а долгодолго. Потому что, когда мы приехали, я разучилась бегать. Ноги были как ватные. У меня дома осталась такая большая кукла — вся, кроме головы, из тряпочек и ваты, и она могла только сидеть. Ой, как мне захотелось сюда мою Юстину!

Мама вынесла меня из вагона на руках. Мина крепко держалась за ее юбку. Лиля и бабушка следили за нашими узлами. Перенести мы их никуда не могли. Просто скатили с поезда под откос. Мама завернула нас в одеяло, мы легли на землю и уснули. Был октябрь. Утром мы помогли маме оторвать примёрзшую косу от земли.

За нами опять приехали повозки. Мы ехали два дня. Дедушка, который управлял лошадью, все время хотел с нами поговорить, но это было непросто. Он не умел говорить по-немецки, а мы плохо понимали по-русски. Только Лиля объяснила ему, что мы советские немцы. Что наш папа воюет с фашистами. Он тоже стал рассказывать коротко, чтобы мы сразу выучили: это Сибирь, это село Берёзовка, а сам он — дед Ваня по фамилии Дедов, а бабка у него не Бабкина, как мы могли подумать, а тоже Дедова бабушка Надя. И сын у него на войне, а больше никого нету, только пчелы да овечка. А вот эта лошадь, Рыжуха, она колхозная. Она уже старая, поэтому ее не взяли на фронт.

Дед Ваня привез нас к маленькой избушке из двух комнат. В комнате, где печка, жили они с бабушкой. А в другой они разрешили поселиться нам. В ней не было ничего, даже стола и стульев. Мама села на узел с нашими вещами и заплакала. Она не плакала всю дорогу. А мы уже не плакали. Потому что бабушка Надя Дедова дала нам горячих щей, а дедушка Ваня Дедов — меда. И почему-то после этого мама заплакала еще сильнее.

Еда

Дедушка и бабушка Дедовы были очень хорошие. У них было две овечки, гармошка и большая лиственница во дворе.

— Мариша, Минюша! — Дед Ваня звал нас чудно. Маму он называл Леночкой, нашу бабушку — Грозмутер или «Ваша бабушка». Только Лилю он называл правильно, Лилей.

Дед Ваня был колхозным пасечником.

Хозяева иногда давали нам продукты. Когда бабушка Надя приносила сырую картошку, наша бабушка отрезала от нее глазки́ и прятала их до весны. От картошки оставалось совсем мало!

— Весной, деточки, дай бог, посадим, будет у нас свой огород, — объясняла она.

Мама доставала из узлов наши вещи и носила обменивать на продукты. Так у нас не стало подстаканника, наших вязаных цветных береток, скатерти с вышивкой. Потом не осталось никаких нарядных вещей и других тоже. Из всего, что мы взяли с собой из дома, осталась одежда, которая была на нас, одеяло, крепкие большие ножницы и зелёный лев с дыркой на макушке. Во льва наливали вино. Вина у нас не было.

Когда-то бабушка рассказала нам историю, как Иисус превратил воду в вино. Мы с Миной вспомнили ее, взяли льва и налили воды. Мы сказали «Отче наш» и сами придумали несколько молитв, но ничего не получилось.

— Надо подождать, — сказала нам Лиля. Мы ждали до вечера, а вечером Лиля взяла льва и вдруг налила из него в стаканы красного напитка. Мы с Миной запрыгали от радости. Это было не вино, а чай из красного корня, но все равно мы радовались. А бабушка отчего-то отругала Лилю. Наверное, Лиля произнесла какую-то не такую молитву, что получила чай. Хотя чай из красного корня полезнее, чем вино.

Мама ходила на работу в поле, и Лиля тоже. Осень была теплая и сухая, хлеба было много. А убирать некому. Все мужчины — на фронте. И тут мужчины из нашего села очень пригодились. Они все умели водить комбайны, поэтому их и не взяли на фронт.

Мы с Миной бегали к полю, смотрели, как убирают хлеб. Комбайны «Коммунары» работали даже ночью, включив фары.

Если на краю поля найдешь колосок, то можно было съесть зернышки. Главное, чтобы не попасться на глаза председателю колхоза. Он бил бичом всех, если видел, что кто-то взял с поля хоть что-нибудь. А Лиля придумала завязки на рукавах. Иногда ей удавалось незаметно насыпать в рукава по горсточке зерна. Из него получалось несколько ложек каши.

После того как убрали хлеб, Лиля с русскими девочками ходила работать в соседнее село. И она притворялась, что тоже русская, потому что немцам было запрещено уходить из Берёзовки. За работу на огороде ей давали жмых — то, что оставалось, когда из бобов или подсолнуха выжмут масло. Из жмыха бабушка стряпала лепешки.

Ещё можно было подкрасться к молокозаводу. Лиля подсмотрела, как делают местные ребята. Они подползают к небольшому дому, где принимали молоко и делали сыр и казеин, и ждут, когда на полянку выставят сита с творогом. Теперь надо подождать, чтобы взрослые занялись делом и не смотрели на сита. Брать творога нужно было чуть-чуть, чтобы не заметили. Сначала один воришка, согнувшись, добежит до сита, сунет ладошку — и назад. За ним, к другому ситу, бежит его приятель. А потом Лиля. Зачерпнет из крайнего — и к нам в кусты. Только часто нам не везло. Не везде творог был свежим. И Лиля несла в ладошке вонючий и клейкий почти готовый казеин, который делали из творога для фронта. Такую гадость даже в сильный голод сложно было есть.

Поздней осенью Лиля ходила по полям, смотрела, не осталось ли где незамеченной картошки. Лепешки из мороженого картофеля получались сладкие!

Наша хорошая Лиля делала нехорошие дела, но нам от этого было хорошо. Мы полдня были сыты. И потом, так делали многие, не только Лиля.

Весной бабушка начала варить щи из травы. Там были крапива, слизун, укроп. Иногда Лиля бегала на гору и приносила щавель. Вода и трава — очень невкусно. Без соли, без картошки. Я плакала, не хотела это есть.

— Плачь в тарелку, — говорила Лиля, — суп хотя бы просолится.

Когда в супе появлялась одна картошечка, бабушка выкладывала ее в мамину тарелку. И я начинала реветь еще сильнее.

— Я старая, Лиля молодая, вы маленькие, — пыталась объяснить мне бабушка. — Если мама сляжет, всем нам конец, тогда никакой надежды нет.

Но когда голодный, ничего не помогает. И я хватала рукой картошину из маминой тарелки и быстро засовывала себе в рот. И продолжала реветь, потому что я становилась плохой и мне было стыдно и жалко маму.

Чуть больше года мы прожили у бабушки с дедушкой Дедовых. Я думала, что это было тяжелое, плохое время. Но оно было хорошим. Это был последний год моего детства.

Свинарник

Мне исполнилось пять лет. Маму назначили на работу свинаркой. Мы переехали жить в свинарник.

Это была длинная постройка в самом конце села. Заканчивался свинарник небольшим помещением — каптёркой. Там стоял большой котел, в котором варили еду свиньям. Каптерка с котлом стала нашим домом. Мама с Лилей слепили в комнате печку — на ней мы все и спали.

Сверху наше жилище закрывала солома. Соломенная крыша была тонкая, и дождь сквозь нее лился внутрь. Оставалось только одно сухое место — под столом. Там прятали еду, если она была. И я там тоже скрывалась. Когда на улице переставало лить, в домике еще долго капало.

Вместе с нами и свиньями в свинарнике жило очень много крыс.

— Жалко, что крыс нельзя есть, — сказала Лиля, — а то мы бы стали самыми большими богачами в деревне!

— Крысиный суп! — сморщилась Мина.

— Крыса, тушенная в горшочке с зеленью! — добавила Лиля.

— Крысиный компот! — я тоже не осталась в стороне.

— Конфеты из крысиных хвостиков! — Лиля расхохоталась. А я даже и не знала, что такое конфеты.

Вскоре с нами поселились еще курица и петух. Их отдали маме за какую-то работу. Курица сидела в гнезде. Ночью, чтобы крысы не своровали яйца, мы подвешивали гнездо к потолку. Курица не боялась высоты.

А петух крыс не боялся. Это его все боялись. Петух набрасывался на любого, кто проходил мимо. Но все от него могли отмахнуться, и только меня он совсем не слушался.

— Он у нас порядок держит лучше всякой собаки, — говорила бабушка.

Чтобы войти в комнатку, мне нужно было пройти мимо петуха, а он распушал перья у головы, словно лев гриву, бросался мне на макушку и начинал колотить крыльями. Я громко кричала, обзывая петуха разными словами, которые узнала на улице от мальчишек и взрослых. И все сразу слышали, что я пришла домой или ухожу из дома. После петуха меня ругала бабушка за грубые слова. Тогда я стала придумывать свои ругательства. Особенно обидными мне казались «ощипанный зад» и «крысиная закуска».

Сначала я думала, что петуху станет стыдно и он прекратит меня бить. Но когда нас с Миной местный мальчишка Чумичов обозвал фашистками, то Мина бросилась драться, как наш петух. Обзывательства про «ощипанный зад» и «крысиную закуску» мне тогда тоже пригодились.

Бог меня наказал

Мамины деревянные шлепанцы — шлеры, в которых она приехала, — сгнили, и она выменяла зеленого льва у Чумичовых на валенки. Мы остались без волшебного льва.

— Они не знают, что он волшебный. Не проболтайся! Я после войны выкуплю его обратно, — предупредила меня Мина.

Лиле тоже нужна была обувь, и она после работы бегала к эвакуированным из Эстонии, носила им воду. Через месяц они обещали дать ей за это ботинки.

А мы с Миной зимой почти не выходили на улицу. Шуб или тулупов у нас не было, только заплатанные пальтишки, из которых мы выросли. И у мамы зимней одежды не было. На родине, в Ростовской области, было много снега, но зимы были теплые, и мама ходила на улицу просто в толстой шали. Свою шаль в Сибири она сменяла на фуфайку. Теперь у нас не осталось ничего довоенного, кроме больших ножниц и одеяла.

Работа зимой у нас была такая. Лиля рубила топором мерзлое сено, которое привозили для свиней. Потом его варили в котле. А к сену добавляли разные отходы. Но сначала бабушка вываливала их на стол, и мы искали среди полыни и овсюга зерна пшеницы. Утром бабушка пожарит пшеницу или сварит кашу из неё уже не для свиней, а для нас. Из полыни бабушка тоже могла сделать пышки. Но они были такие горькие, что есть их было невозможно. Мама выносила пышки на мороз, втыкала в сугроб, чтобы мороз вытянул горечь. Но это плохо помогало. И мы ели их горькие, потому что голод был еще горше.

Сидеть всю зиму в каптерке было грустно. Только когда мама возвращалась из свинарника, мы могли надеть ее валенки и сбегать на пять минут на снег. Из-за этих валенок меня первый раз в жизни наказал Бог. А ведь бабушка и раньше предупреждала меня, что Бог все, все видит. И если кто-то ведет себя плохо: убивает, ворует, не слушается старших, — он их наказывает. Я не очень верила. Ведь мы с Миной иногда делали то, что нельзя. Например, ходили купаться на колдобины. Это ямы в ручье. Мне там было по грудь, и я там научилась плавать. Или воровали казеин. Но Бог, наверное, смотрел в другую сторону или был занят фашистами. Фашисты побеждали, они уже почти пришли к Москве и Ленинграду. В Берёзовку очень часто приходили похоронки. Пришла похоронка и Дедовым. Получается, что Бог был на стороне фашистов. Бабушка Надя слегла — наверное, решила поскорей умереть, чтобы встретиться с сыном. А дедушка Ваня перестал играть на своей гармошке.

И вот как-то я сидела на печке и, словно наш злой петух, готовилась, перебирала ногами, ждала маму. Только она зашла и сняла валенки, как я прямо с печки нырнула в валенки. Не успели мама с бабушкой оглянуться, как я уже на речке, на льду. Ох, как я покатилась на валенках по гладкому льду! Конечно, делать этого было нельзя — протрешь подошву. Но я недолго каталась — очень сильно упала. Так, что у меня в глазах потемнело, и я немного полежала на льду, прежде чем смогла подняться. В глазах после темноты появились звезды. Может быть, это было Царствие Небесное? Почему тогда так темно? «Это меня Боженька наказал за то, что я у мамы валенки забрала», — поняла я и медленномедленно поползла домой. Дома я даже не смогла сама забраться на печку. Я лежала две недели. Но в этот раз я не плакала. Я думала, что если в Царствии Небесном лучше, чем на земле, то почему никто не хочет умирать, кроме бабушки Нади? Никто не хочет идти к Иисусу. Бабушка мне на это сказала:

— Бог сам знает, когда нам лучше умереть… Всё в его власти.

Но это ничего не объяснило.

Мама осталась

В начале зимы мужчин, которые приехали со своими семьями, забрали в трудовую армию. Они должны были работать на шахтах или заводах на Урале или на севере заготавливать лес, помогать фронту. В конце зимы стали забирать женщин. Бабушка молилась все время, и маму не забрали, потому что у нее нас было трое. А тетю Юзефину забрали. Она пришла на пункт сбора в шлерах. Начальник спросил:

— Что, у тебя больше нечего обуть?

— Нету, — ответила тетя Феня.

А другая тетка, тетя Лиза, сердито сказала:

— Врет она. Валенки у нее есть! Просто она их не надела.

Тетка Лиза никогда не врала. Она была такая честная, что с ней старались пореже встречаться.

И тетю Юзефину не забрали в трудармию. Ее забрали в тюрьму. Валенки у нее были, но она отдала их маме. И Теодора отдала тоже нам. Только он недолго с нами жил. Когда почти всех женщин-немок забрали, стали забирать подростков. Теодор был большой, 14 лет, мама отдала ему тети-Фенины валенки, только разрéзать их пришлось, они были ему малы.

Теодора увезли на Урал, на шахты. Там добывали бурый уголь. Вот бы нам такого угля! Мы топили печку полынью, которую приносила Лиля, и свиным навозом, который очень плохо горел. А бурый уголь загорался сам, и его было не потушить водой.

Теодор занимался тем, что разгребал горящий уголь. И его завалило. Теодора вытащили, потушили. Но сгорели пальто, валенки и нога. Работать Теодор не мог. Тогда начальник записал его в мертвые, документы куда-то отправил и велел уходить. Теодор потихоньку добрался до вокзала, подкараулил поезд и забрался в товарный вагон. Да только сел он не в сторону Сибири, а, наоборот, в сторону фронта. Он это понял, когда увидел, что это запад и что в эту же сторону идут военные поезда. Теодор соскочил с поезда, убежал от вокзала подальше — там ходили патрульные. И остался неизвестно где, без документов и еды. Хорошо, что он нашел какую-то свалку. Теодор наковырял картофельных очистков, положил в консервную банку, ушел подальше от домов и развел костерок, сварил себе обед. Но ночевать все равно было негде. Теодор вернулся на вокзал. И опять ему повезло, никто не заметил, как забрался он в товарняк, только уже в правильную сторону. Теодору было не очень страшно. Он помнил, что он почти мертвый и второй раз умереть не может.

Весной Теодор добрался до нас. Только мы его сначала не узнали. Он был такой худой и грязный, что совсем не походил на нашего кузена. Еще он не дразнил нас и не обзывал, как раньше. Теодор стал очень страшный, но добрый. Он рассказывал про свои приключения. А потом просто рассказывал что-нибудь смешное, чем они занимались с мальчишками в Ровнополье еще до войны.

Мы стали есть еще меньше, чтобы немножко подкормить Теодора. А одевать его было совсем не во что. Тогда мама взяла мешок из крапивы, прорезала в нем дырки, и кузен послушно натянул на себя этот наряд. Только далеко от дома он в нем не отходил. А играть с нами совсем отказывался. У него же под мешком ничего не было, вдруг перекувырнется или прыгнет, и все это увидят. Но к нему, даже к такому, в мешке, все равно прибегали знакомые девчонки, тайком от родителей приносили что-нибудь из еды. И Теодор стал поправляться. И как только у него появились силы ходить, его опять забрали в трудармию. И уже надолго.

Свинопаски

Весной мы с Миной начали работать свинопасами. Мина была главная, а я ей помогала.

Свиньи начинали урчать на рассвете. Еще солнце не успевало взойти, как мама нас будила. Мы накидывали тяжелые пальтишки, которые были из одних заплаток, и выходили на улицу босыми. Обуви у нас так и не появилось. Вся трава была покрыта крупными каплями росы. Она не казалась нам красивой. Она была очень-очень холодной. Царапины и цыпки на ногах лопались, из них текла кровь, ноги коченели и болели.

— Вон! Готово! — показывала пальцем Мина. Это значит, что какая-то из свиней пустила струю. Мы бежали и вставали в это теплое место. Немного согревшись, мы догоняли свиней. Они шли через горку на пастбище. Пять свиней, десяток поросят и один злой хряк. Хряк был хуже петуха. Он так тщательно охранял своих жен, что летела пена изо рта, вставала дыбом шерсть. Поэтому слишком близко к свиньям мы не подходили. Со стороны следили, чтобы они не забрались ни к кому в огород.

Я быстро научилась считать, и мы с Миной без конца пересчитывали свое стадо, чтобы никто не потерялся. Домашка была самой лучшей свиньей, никуда не бегала. А Большая, наверное, должна была родиться не свиньей, а гончей, за ней приходилось погоняться. Мина бегала быстрее, и я от нее отставала. Тогда я вставала на колени и начинала просить Бога, чтобы никто не потерялся: ни Большая, ни Мина, которая за ней умчалась, ни остальные свиньи. Иначе нам пришлось бы отдавать всю свою картошку и вообще все-все, чтобы заплатить за потерю или за то, что попортят наши свиньи.

Свиньи ели траву. Когда появились одуванчики, они ели цветы, а мы — стебли. Потом мы вместе со свиньями ели баранчики. Потом пузики, эти были по вкусу похожи на огурчики. Еще на скалистых местах рос вшивик — дикий чеснок. Его мы собирали домой для супа.

А потом Мина неожиданно подружилась с Чумичовым. Он нас научил ловить сусликов. С тех пор мы на пастбище брали с собой ведро. Сначала нужно было найти нору и лить в нее воду. Суслик выскочит из нее или рядом, из запасного выхода. Тут-то его и хватай. Мы с Миной поймали суслика только один раз.

— Скорей бы палку перепрыгнуть — и домой, суслика жарить, — стонали мы с Миной. Я прыгнула. Но тень от палки, которую нам дала мама, была пока очень длинной. В полдень же она становилась такой, что и Мина, и я могли ее перескочить, — значит, пора было гнать свиней домой, поить. Правда, через пару недель мы так хорошо научились с Миной прыгать, что бежали на обед раньше, чем положено.

Пока свиней поили, мы бежали на речку ловить мальков — крошечных рыбок. Их можно было тушить и есть нечищеными. Но в тот день, с сусликом, мы не пошли на речку — смотрели, как бабушка готовит нам еду. Мы съели суслика с жареным луком за милую душу.

После обеда мы опять пасли свиней. Ведро мы уже с собой не взяли, утром устали таскать воду в нору. Тем более после обеда к нам прибегали играть Чумичов и другие ребята. Они шли к нам с другой стороны горы, из деревни. Мы учили их играть в «Слепую корову», а они приносили мячик для «Бить-бежачки».

— Смотри, они сегодня решили играть в собак! — показала Мина на гору. Там, по дороге, кто-то шел на четвереньках. Но чем ближе они подходили, тем понятнее становилось, что к нам бегут не друзья, а две большие собаки.

Мина взяла нашу палку. Собаки свернули в полынь, и мы только по тому, как шевелилась трава, видели, что они бегут к стаду. Хряк зажевал клыками, свиньи сбились в кучу, громко захрюкали. И вдруг громко завизжал поросенок. Собака схватила его, закинула на спину и опять скрылась в полыни. Мина сбросила свое тяжелое пальтишко и побежала следом за поросенком. Она бежала и кричала. Я бежала за ней и тоже кричала, даже забыла помолиться Богу — боялась, что вторая собака так же утащит Мину, как поросенка.

Мина не смогла никого догнать. В траве не было видно, куда бежать. Она вернулась ко мне.

— И что мы теперь будем делать, маму посадят в тюрьму, мы недоглядели, — плакали мы.

Мы собрали свиней и погнали их домой, хотя солнце еще не садилось. В этот раз мы не пели, как обычно: «Вот солнышко садится, пастух веселится. А солнышко всходит — с ума пастух сходит». Шли и рыдали. По дороге, на сопке, нам встретился дедушка Дедов со своими двумя овцами.

— Мариша, Минюша, что вы, дети, плачете? — спросил он нас. — Волки на вас напали?

Только тогда мы поняли, что это были не собаки, а волки.

— Они и у меня были, — сказал дедушка. — Но у меня железка с собой, я постучал-постучал, они испугались и дальше побежали. Волки железа боятся.

Дедушка спас нас и маму, подтвердил, что поросенка мы не потеряли, что его волк унес.

Мы, как дедушка Дедов, тоже стали носить с собой что-нибудь железное, обо что можно стучать. Вдруг у нас опять не будет времени, чтобы помолиться, — тогда мы отпугнем волков железом.

Рождество

Я не помнила Рождества до войны. И в первый, и во второй год войны его тоже не было. Наверное, Бог в эти годы рождался где-то в других местах, не в Сибири. Только когда Красная армия начала гнать фашистов, мама и бабушка решили устроить нам Рождество. Тем более что Лиля где-то заработала чуть-чуть сахара. А вот ботинки она так и не заработала — зря таскала воду. Эти люди неожиданно уехали и ничего ей не дали.

Мы с Миной ничего не знали и даже не догадывались, что́ там делают старшие. Бабушка разучивала с нами на печке рождественский гимн и велела не смотреть вниз. А там Лиля принесла большую ветку полыни. Деревьев возле села уже никаких не осталось, и полынь была вместо елки. Она нарéзала из старой порванной книги ленточек, разрéзала бахромой их края и склеила вареной картошкой вокруг веточек полыни. Этой же картошкой она наклеила из бумаги цепочек и украсила нашу елку. Елка получилась черно-белая. Но все равно красивая! А когда мама повесила на веточки фигурки из теста, мы чуть с печи не упали! Там были барашек и лошадка, корова, курица с петухом и, конечно, свиньи. Бабушка велела нам спуститься с печки и поставить под елку тарелочки. А потом надо было быстро ложиться спать, потому что Кристхен — младенец Иисус — приходит ночью. И, если ты себя хорошо вел, он оставит тебе на тарелке подарок!

Кристхен, я хорошо себя вела! Я научилась понимать и говорить по-русски. Я подружилась с местными девочками и ребятами. Я научилась плавать. Я помогала полоть огород. У нас выросла хорошая фасоль! Я работала свинаркой. Я слушалась бабушку, маму и Лилю. Я помогала Мине, когда она дралась с Чумичовым, — обзывала его, чтобы он понял: нельзя нас обзывать фашистками. Кристхен, преврати Чумичова в доброго, пусть он вернет нам зеленого льва, а мне принеси что-нибудь вкусного и красивого. Я хорошая. А за валенки ты ведь меня уже наказал.

Мы с Миной вычистили свободную клетку в свинарнике и сделали в ней себе домик. Вместо половиков у нас там было сено. В старой консервной банке на доске, которая была столом, стояли веточки полыни. Вместо тарелок и чашек у нас были очень красивые осколки от посуды, которые собирали все девчонки в деревне, и мы тоже. Это было место для большой игры в дом. Нам не хватало для него только кукол. Их было совсем не из чего сделать. Засыпая, я подумала, что Кристхен может заглянуть и в наш дом для игры. Там нет елки и печеных животных. Но там такие красивые тарелочки из осколков посуды. Есть даже один с васильком. На него Кристхен мог бы положить конфету. Говорят, вкуснее ничего на свете не бывает.

Утром нас ждали подарки. На каждой тарелочке лежала гость жареных семечек! Они так вкусно пахли! А вокруг семечек сидели по восемь состряпанных фигурок и лежало что-то белое. Оказалось, это конфета из крахмала и сахара. Она была не такая уж сладкая, как я думала, — сахара там было чуть-чуть. Но главное, что на моей тарелке была куколка из теста! А у Мины… у Вильгельмины… У нее на тарелке лежала настоящая кукла! Из тряпочек. У куклы была голова, набитая золой, и волосики из шерсти. О! О! Я схватила свою куклу из теста и быстро откусила ей сначала голову, затем руки, а затем ноги. Я проглотила ее и громко заревела. Все, нету! А у Мины есть! Кристхен, ты ничего не видел! Мина вела себя не так хорошо, как я! Она дралась с Чумичовым и говорила не просто «ощипанный зад», а кое-что похуже. Она убила суслика! Она убегала из школы. Почему ты подарил ей настоящую куклу, а мне — из теста?

Мина крепко прижимала свою куклу к груди, но это меня не остановило. Я пыталась разжать ее пальцы и добраться до игрушки.

— Я тоже хочу! Отдай мне! — вопила я.

— Марийхе, да что такое с тобой!? — испуганно спрашивала мама. — Это игрушка для Мины.

— Кристхен перепутал! — не могла я успокоиться.

— Нет, Мария! Бог справедливый. Мина постарше, помогала больше, вот он и подарил ей куклу. А тебе подарит в следующее Рождество, — сказала бабушка.

— Мария! Мария! — Мина уворачивалась от меня.

— Я не Мария! Не Мария! — орала я.

Мама взяла меня за руку и выставила за дверь. В свинарнике было прохладно, и я быстро остыла. Но возвращаться не стала — побежала в нашу игровую комнату и села за пустой стол.

Туда Кристхен ничего не принес.

Он же всемогущий! Почему он не может всем подарить по кукле? Или чтобы папа приехал. И чтобы война закончилась и у нас было много вкусной еды. Где он сейчас, этот Кристхен, раз его нет здесь, когда он так нужен?

Мина и ведьма

Электричества в деревне не было. Мы освещали комнату коптилкой. Брали картошку, отрезали круглый пласт, делали посередине дырочку. В дырочку вставляли фитилек из ваты. Этот картофельный кружок клали в тарелку с жиром. Но главное было не сделать коптилку, а поддержать огонь.

Огонь в нашей печке часто гас. Кизяк из свиного навоза не давал тепла и огня, только вонял и дымил. Полынь сгорала быстро, да и искать Лиле ее было все сложнее. Все-все вокруг деревни — и кусты, и траву — уже сожгли. Даже большую лиственницу во дворе дедушки Дедова спилили. Только возле самой речки нельзя было ничего срубать, чтобы она совсем не обмелела.

Иногда утром в печи не оставалось горячих углей, и нам неоткуда было взять огонь. Огниво, которым высекали искры, мы отдали Теодору. А спичек, как и соли и мыла, не было ни у кого в селе, ну если только у председателя колхоза.

В такие утра Мина поднималась в темноте и, пока мама с Лилей собирались на работу, бежала в деревню, за горку, держа в руке старую жестянку. С горы Мина смотрела, из какой трубы уже появился дымок. Немного подождав, можно было идти к этой избе. Хозяйки никогда не отказывали в угольке, даже если к ним приходило сразу несколько человек, у кого огонь не продержался до утра.

Но только в одну избу Мина заходить боялась. Бабку звали Кариха, она была сгорбленная, носатая и почти без зубов. Изба ее не походила на пряничный домик. Но бабка очень походила на ведьму. В деревне ходили слухи, что очень-очень давно местный мужик привез ее с войны в Турции: взял в плен и женился. Потом он умер, и у нее остался сын. Во время войны белых с красными она его спрятала. Белые были за царя и Бога. Красные — за то, чтобы землю отобрать у богачей и отдать крестьянам, а заводы отдать рабочим, — так объяснила нам Лиля. За кого была бабка — никто не знал. Наверное, за себя и своего сына. И она спрятала сына на чердаке. Когда на чердак забрались красные, то они ничего не увидели, но потом их всех убили сразу за околицей. Когда на чердак забрались белые, они тоже никого не нашли. Их тоже убили, как только они вышли из деревни. Белых и красных закопали в одной могиле. Бабку пытали, держали саблю у горла, но она ничего не говорила. Так и не понятно, куда делся ее сын. Но Чумичов сказал, что он стал призраком и до сих пор сидит на чердаке, чтобы только ни с кем не воевать. Чумичов даже хвастался, что лазил к ведьме на чердак и видел там призрака, и тот предсказал ему судьбу, а еще рассказал кое-что и про остальных. Тут Чумичов смотрел на нас и ухмылялся.

— Только я вам не скажу, — продолжал Чумичов. — Самим надо слазить! Да только куда вам!

Мина боялась, что бабка ее как-нибудь заколдует.

Как-то Мина забежала за угольком к знакомым, но у них тоже не получалось посильнее раздуть искорки.

— Сбегай вон через огород к бабке Карихе, — сказала хозяйка, — и мне захвати.

Мине было стыдно признаться, что она боится ведьмы. И она пошла.

Ничего страшного не случилось. Внутри избушка ведьмы не отличалась от других домов. Бабка дала ей уголек.

— Огня и воды для людей никогда не жалей, — сказала она вслед. А еще она погладила Мину по голове. Та чуть не умерла от страха. Пальцы у ведьмы были скрюченные и почти без ногтей.

Страшным шепотом рассказала Мина нам свое приключение. На следующий вечер история стала страшнее — появились пауки по углам. Еще через день в рассказе на бабкиной печке белела чья-то кость и жуткий голос твердил: «Огня и воды! Огня и воды!» А на четвертый день Мина заболела. Мама и бабушка не могли понять, что же с ней. У нее началась лихорадка, она вся горела, слюна текла ручьем, ей стало тяжело ходить и трудно глотать, и она перестала есть. Мама с Лилей отвели Мину в больницу. Но и там им ничего не сказали. Только медсестра прошептала маме, что, похоже, на девочку «напустили». Это означало, что ее заколдовали!

Мину положили в больницу. Лиля осталась с ней. А мама пошла в другое село, за большую речку, к травнице. В деревне сказали, что та могла нашептать волшебные слова на травы и расколдовать сестру. Село было далеко, без письменного разрешения маме туда было идти нельзя, но взять его прямо сейчас было не у кого. Она шла вдоль речки, чтобы можно было спрятаться в кустах.

В свинарнике остались только мы с бабушкой. К нам пришли дедушка с бабушкой Дедовы, чтобы помочь управиться со свиньями. Бабушка Надя раздумала умирать. Но сказала, что сердце у нее все равно уже мертвое. А наша бабушка сказала, что это не так, раз она пришла нам помогать.

Лиля вернулась из больницы через день. Она вела под уздцы старую Рыжуху, запряженную в низкую хлипкую повозку. В повозке лежала Мина. Следом пришли женщины из деревни, принесли разноцветную бумагу и ленты.

Бабушка плакала и молилась. И мы с Лилей плакали. Только мамы все не было и не было. Дедушка Дедов сделал гроб. Он стоял на нашем столе. Мина была настоящей спящей красавицей. В красивом венке. Только никаких сладостей на подносе не просила.

На следующий день утром взрослые сказали, что ждать больше нельзя. Лиля положила Мине в гроб куколку.

«Кристхен знал, что Мина празднует последнее Рождество на земле, поэтому подарил ей такую хорошую куколку, — подумала я. — Он действительно все видит и знает! Пусть он позаботится о ней на том свете».

Мама не приходила. Кто-то из деревни сказал, что ее арестовали по дороге и теперь ей грозит двадцать лет тюрьмы.

— Господи Иисус! — закричала бабушка, когда ей передали эту новость. — За что нам такие испытания?!

— Боженька, миленький! — упала я на колени. — Верни нам Мину с мамой, и я всегда-всегда буду хорошей!

— Если ты не оживишь Мину и не вернешь нам маму, то тебя нет! — зло сказала Лиля и зарыдала.

Мы похоронили Мину. А на следующий день маму отпустили.

Школа

Лиля не ходила в школу. Она работала. Работала с мамой в свинарнике, работала у чужих людей: носила воду, делала кизяки. Работала в колхозе. Мама не могла отправить Лилю в школу. С пятого класса нужно было платить за учебу.

Мина могла ходить в школу бесплатно. Только Мина не хотела и часто сбегала. А я очень-очень хотела, но была еще мала. В первом классе были почти все ребята и девочки, кому исполнилось 8 лет, а некоторым было 10 и 12. Но мне разрешили пойти в шесть с половиной лет. Мне досталась Минина обувка. И ее старые книжки, между строчек которых нужно было писать задания. И ее баночка для чернил. И рюкзак, сделанный еще папой из тряпичной сумки.

Прикасаться к Мининым вещам мне всегда было грустно и больно. Возможно, это Бог специально придумал мне такое наказание. Мина умерла и оставила мне столько всего, а я жалела для нее одну только куколку. Сейчас я согласилась бы все-все отдать Мине, лишь бы она была рядом.

Школа в Берёзовке была очень большая. Два этажа! Первой в школу приходила техничка. Она топила печь. И когда прибегаешь в школу, сначала надо было протиснуться к дымоходу, обитому железом. Он всегда горячий! Мы окружали эту печку и грелись.

Часов ни у кого в деревне не было. Без петуха маме было сложно утром понять, пора вставать или нет. Поэтому иногда я приходила в школу рано-рано. А если мама проспит, то и опаздывала.

Опаздывать я не любила. Потому что мне нужно было еще постоять под лестницей и встретить учительницу старших классов, которая приехала из Ленинграда. Я не могла налюбоваться на ее прекрасную полосатую разноцветную кофточку и надышаться ее запахом. Такой яркой, в самую разную полоску одежды не было ни у кого. Учительница душилась одеколоном «Шипр», и ничего вкуснее в жизни я еще не нюхала. И когда ленинградка поднималась по лестнице в учительскую, я дышала и дышала, чтобы хватило на день.

А однажды она даже остановилась рядом со мной. Тут я забыла дышать. Учительница посмотрела на мои валенки и спросила:

— Как ты ходишь?

Я не поняла, что́ она хотела узнать. Минины валенки были большие и протертые в нескольких местах. Но я натолкала в них побольше соломы. Солома торчала из дырок, зато валенки не сваливались. Конечно, всё это носилось на босу ногу. Все носки давно уже поистёрлись.

— Если сильные морозы, я в школу не хожу, — ответила я учительнице. Она вздохнула и пошла дальше.

Учительница в нашем первом классе была не городская и не такая нарядная, а маленькая, пухленькая, но красивая, с круглыми щеками и такая мягкая, что все время хотелось к ней прижаться.

Мне понравились и учительница, и все уроки. На пении нам разрешили спеть, кто что знает, и я решила спеть то, что мы учили с Миной на Рождество: «У яслей я Твоих стою, Христос, мой покровитель, и в дар Тебе все отдаю, что Ты мне дал, Спаситель!»

Учительница сказала, что дальше не надо петь, что это не совсем школьная песня и очень грустная. И тогда я спела то, что мы горланили с Миной, когда пасли свиней: «Ой, любовь, ты любовь, до чего довела, с молодых юных лет погубила меня». Эту я спела до конца.

Мы сели за одну парту со Светой Фурцевой, и на рисовании она разрешала мне взять какой-нибудь один свой цветной карандаш. Только у двоих человек в классе были карандаши. Я долго выбирала, какой взять, что важнее раскрасить: небо, солнце или траву? Все было важным, одно без другого не могло… Это было мучительно — выбирать, но второй я попросить и не смела.

На чистописании нам выдавали настоящие тетради! Чернилами из сажи и полынной палочкой, к которой привязали стальное перо, я старалась красиво-красиво писать буквы. Домой тетрадь брать не разрешали. Это была моя единственная тетрадка. Все остальные записи я делала в старых книжках между строк. Лиля принесла откуда-то справочник по болезням, и я его весь исписала. А когда научилась хорошо читать по-русски, то и прочитала, хотя там были мелкие буквы.

Прочитала я и про Минину болезнь. Она называлась страшно — ящур.

Я прочитала это бабушке и маме, они ничего не сказали.

Бабушке совсем не нравилось, когда я читала дома.

— От этого сыт не будешь, — говорила она. — На что надо надеяться — это на свои руки.

— А я думала — на Бога, — тихонько огрызнулась Лиля, так, чтобы ее не услышали. Она совсем не хотела огорчать бабушку с мамой.

Лиля трудилась с рассвета до заката, ей даже некогда было со мной поиграть. Без Мины мне было очень грустно. А еще Лиле совсем не удавалось читать. Но пока мы ужинали, она внимательно слушала мои школьные новости.

Огорчало меня в школе только одно — до четвертого класса нельзя было отращивать волосы: могли завестись вши. Мама стригла меня нашими большими ножницами, и я ходила вся как стриженая деда-Ванина овечка, ступеньками. И только Свете Фурцевой почему-то разрешали ходить с косой.

Первый класс я заканчивала отличницей.

Икона

В свинарник нам дали помощника — нашего дедушку Ваню Дедова. Он теперь пас свиней, когда я ходила в школу. Мне нравилось с ним разговаривать, и еще он играл на гармошке и продолжал смешно называть меня разными именами: то Мариха, то Маша, то Маруся Поросенковна — это если опоздаю подменить его на обед.

— Живи за всех, деточка, — непонятно говорил дед Ваня.

В самом начале мая умерла бабка Кариха. И нам отдали ее избушку. Она была больше нашей каптерки. Мы могли разобрать ее, привезти бревна к свинарнику и пристроить к каптерке комнату или даже две. Правда, самим нам это было не под силу. Мы ждали, что когда-нибудь кто-то из мужчин поможет нам это сделать.

— Я все равно не буду там жить! — сказала я. — Она заколдовала Мину.

— Всё в руках Божьих, — вздохнула бабушка.

— Я боюсь туда идти, — призналась я деду Ване. — Говорят, там призрак.

— Деточка, а ты возьми полыни, призраки боятся полыни, — посоветовал дедушка.

Но я не пошла в избушку после похорон Карихи вместе со взрослыми.

В деревне говорили, что бабка умирала долго и тяжело. Вся стена у лежанки была исцарапана ногтями до самых бревен.

Через несколько дней я подкараулила Чумичова. Без Мины он не обращал на меня внимания и очень удивился, когда я появилась у их плетня.

— Пойдешь со мной на чердак к Карихе? — спросила я Чумичова. — Я одна боюсь, а ты там уже был.

— Ты чо, там же теперь два призрака! Думаешь, бабка умерла по-настоящему? Она из своего дома ни на шаг! — выпучив глаза, сообщил Чумичов.

— Ты же смелый. Ты с одним призраком говорил и с двумя не испугаешься, — сказала я. — Мне очень у них спросить надо… И полынь у меня есть. А я тебе за это секрет скажу про зеленого льва.

Чумичов не мог решиться, стоит ему связываться со мной или нет. А мне обязательно нужно было спросить у призрака, хорошо сейчас моей сестре Мине или нет. Еще я хотела спросить, когда закончится война. И когда вернется папа. И увижу ли я еще тетю Юзефину и Теодора. И станет ли Лиля учительницей. У меня было столько вопросов!

Чумичов согласился. Мы задами пошли к домику Карихи.

— Только клянись самым дорогим — никому об этом не болтать, — потребовал он.

Я поклялась именем Бога, Чумичов выпучился на меня и покрутил у виска.

Двери в деревне не закрывались на замки, и у Карихи они были просто завязаны веревочкой.

Было еще совсем светло и не очень страшно.

Мы нырнули внутрь. Чумичов стоял у дверей избушки, озирался, чесал голову. В избушке не было чердака! Это была избушка без потолка, только с крышей. Она топилась по-черному, без трубы!

— Неожиданно… — пробормотал Чумичов. Я поняла, что он наврал про чердак, и молчала.

Женщины убрались в домике после похорон. В нищей избе было совсем пусто. Только в углу напротив печи оставалась какая-то полка с темными дверками. Чумичов подкрался к ней, встал на лавку и открыл.

— Тьфу, — сказал он. — Иконы.

Я забралась рядом, чтобы рассмотреть.

Это были два старых, темных рисунка. Я их узнала. На одном был дедушка Дедов. На другом — наша Лиля в необычном платке.

— А ты правда думаешь, что Бог существует? — резко повернувшись ко мне, спросил Чумичов.

— Не знаю, — прошептала я.

— Бог, эй, Бог, — постучал Чумичов в бороду Дедову. — Ты где?

Вдруг дверь избушки резко открылась, мы с Чумичовым от страха хором вскрикнули и повалились с лавки.

— Вот ты где! Вы что здесь делаете? — непривычно громко и радостно кричала Лиля.

— Сдурела так людей пугать! — вскочив с пола, напустился на нее Чумичов.

— Сами хороши! Забрались в чужую избу и непонятно чем заняты! Мария, что за дела? Еле тебя нашла! — Лиля улыбалась. Было видно, что она совсем не собирается ругаться.

— Да идите, идите же ко мне! Марийхе, иди! — звала она от порога.

Солнце садилось. Но в конце весны, в начале мая, оно делало это не торопясь. Позади Лили был свет. И у Лили была какая-то хорошая новость. Я — Марийхе, и Мария, и еще сто разных меня — смело побежала к сестре.

Потом

Бог выполнил просьбу маленькой Марийхе: война закончилась. Но с остальным пришлось подождать.

После 9 мая 1945 года жизнь в Берёзовке не очень изменилась. Люди всё так же продолжали работать от рассвета до заката и жить надеждой на лучшее. И ждать. Ждали тех, кого не убили на фронте. Тех, кто пропал без вести. Тех, кого забрали в трудармию. Эвакуированные ждали, когда могут поехать домой.

Семьи Фитц, Вольф, Краутер, Петерс, Рихерт, Бурау, Фукс, Герстенбергер и многие-многие другие переселенцы тоже ждали родных и разрешения поехать на родину.

Первой дождались из тюрьмы тетю Юзефину.

А тетка Лиза не вернулась из трудармии. Не только она… По тридцать человек в день выносили из бараков зимой 1942-го. Кто умирал от голода и холода. Кто — от болезни и непосильной работы. Тетя Лиза отравилась испорченным, заплесневелым овсом. Гроб для нее сделали дырявый — не хватало досок, и между горбылями вывалилась тети-Лизина рука. Гробы по рельсам тащили к болоту и отпускали в воду. Они всплывали.

Теодор вернулся через четыре года. Он вернулся с гитарой. И выменял ее у Чумичовых на зеленого льва с дыркой на макушке. Чумичовым не пригодился секрет про льва — они не знали молитв.

Папу не ждали — через знакомых мама узнала, что он вернулся, но в другое место и в другую семью.

Лиля работала, Марийхе училась. Училась очень хорошо. И мама с Лилей работали еще больше, чтобы Марийхе смогла закончить школу. Бабушка Эмилия-Катерина тоже работала, только ходить она совсем перестала и работала сидя, пряла. Все эти годы она не переставала ворчать, что Марийхе тратит много времени на учебу, когда в доме много дел…

Марийхе не только отлично училась, она стала учительницей немецкого языка. Ученики звали ее на русский лад — Мария Андреевна.

В деревню Ровнополье они не вернулись. До 1955 года было запрещено покидать места поселения, нужно было ходить в комендатуру отмечаться.

Только в 1977 году взрослые Теодор, Лиля и Марийхе поехали на родину. Местность Теодор и Лиля узнали, но от деревни ничего не осталось. Вместо дороги шла лесополоса, она поднималась на холм, где стояла школа. На месте домов и дворов было поле, росли озимые. Теодор нашел среди припорошенной первым снегом зелени кусочек кирпича и привез его с собой. А Марийхе, хотя была уже совсем большая и у нее были взрослые сын с дочкой, купила в этой поездке куклу. Большую и красивую. Она хотела назвать ее Миной, но не решилась. В куклу потом играли внучки, давая разные имена.

Кукла до сих пор цела, лежит на антресолях. А на полке пониже — красивые цветные карандаши, несколько чистых тетрадок и блокнотов с яркими обложками. Марийхе нравится покупать такие вещи. Ей нравится покупать всем веселые и бесполезные подарки, особенно Лиле, и слушать, как она ворчит, словно в Лилю вселилась их старенькая бабушка. Но глаза у старшей сестры радостно блестят.

Бог исполнил главные желания Марийхе. Войны нет, у нее на столе много вкусной еды. В доме тепло и нигде не протекает, в коробки упакованы подарки.

Правда, Богу на это понадобилось много лет. И взамен он много что взял себе: бабушку, маму, папу, сестру, стариков Дедовых, родину и детство.

Снега на улице нет, это тебе не Сибирь, в Баден-Вюртемберге его и зимой не всегда дождешься. Где опять этот Кристхен, чем занят? Но она найдет чем его удивить.

Марийхе готовит необычное Рождество. Она сделала елку из полыни и нарезанных газет. Под елку она положила семечки — правда, большие, китайские, здесь только такие, их покупают птицам, — и поставила фигурки из теста. Не то чтобы она отказывается от благ, которыми наградила ее жизнь в старости. Просто вопросов к Богу у Марийхе и сейчас не меньше, чем в детстве.

Как это было

Алтай

Алтай — часть территории юга Сибири. Здесь много рек, озер, лесов. Алтай — горная страна. На вершинах гор Алтая снег не тает даже летом. Один из вариантов значения слова «Алтай» — золотой.

Война белых с красными

Война, в которой жители, граждане одной страны воюют друг с другом, называется гражданской. В нашей стране во время Гражданской войны те, кто был за большевиков, назывались красными. Рабоче-крестьянская Красная армия воевала под революционным красным знаменем. Днем создания Красной армии считается 23 февраля 1918 года.

Те, кто был за единую, неделимую Россию и против большевиков, собрали белую гвардию под бело-сине-красным флагом. Называли они себя Русской армией. Но большевики называли своих противников белыми, потому что этот цвет был цветом дореволюционного закона и правопорядка, царского дома. Белые повязки носила милиция, которая боролась с революционерами на территории Финляндии (тогда Финляндия была частью Российской империи).

Гражданская война продолжалась почти пять лет. Россия за эти годы потеряла, по разным данным, от 8 до 13 миллионов человек: люди гибли в боях, их расстреливали и белые, и красные. Около 2 миллионов человек уехали за границу. Около 5 миллионов умерли от голода в 1921 году.

Война

(Вторая мировая, или Великая Отечественная)

В 1938 году фашистская Германия присоединила к себе Австрию, в 1939 году захватила Польшу. Началась Вторая мировая война. В 1941 году фашистские войска захватили почти всю Европу.

Наша страна в 1939–1940 годах уже ввела войска в Польшу, воевала с Финляндией, вступила в Прибалтику, присоединила часть Румынии и вела войну на востоке с японцами.

Но 22 июня 1941 года Германия начала наступление на Советский Союз. Гитлер планировал до осени 1941 года захватить всю европейскую часть СССР.

Всего в войне принимали участие 62 государства. В фашистской армии были люди почти всех национальностей Европы. Но советские люди называли их всех общим словом «немцы», потому что немцы были главным народом страны-врага — Германии. Название врага совпало с названием бывших колонистов, а теперь одним из народов России — российскими (советскими) немцами.

Красная армия постоянно пополнялась за счет добровольцев. Заводы, которые перевезли из европейской части на Урал и в Сибирь, наладили выпуск оружия и военной техники. Все жители незахваченной территории, кто не ушел на войну, работали под лозунгом «Всё для фронта! Всё для победы!». Все, что делали и выращивали в тылу, отправлялось на фронт. Военным же командование отдало приказ «Ни шагу назад!».

Для Советского Союза Вторая мировая война стала Великой Отечественной. Но Советский Союз оказался не готов к войне на своей территории. Красная армия в начале войны долго отступала. Фашисты уничтожили нашу авиацию, убили или взяли в плен огромное количество военных и мирных жителей.

На Москву летели бомбы, враг был в 30 километрах от столицы.

Планы фашистов были сорваны. В 1942–1943 годах советские войска перешли в наступление.

Это была самая кровопролитная и разрушительная война за всю историю человечества. До сих пор точно неизвестно, сколько людей погибло: по разным данным, от 60 до 70 миллионов… Больше всего потерял в войне Советский Союз — 14 миллионов военных и 13 миллионов мирных жителей.

Гитлер

Адольф Гитлер хорошо учился в начальной школе, а затем забросил учебу, «отлично» у него было только по рисованию и физкультуре. Вспыльчивый и упрямый парень мечтал стать художником. Но жить ему было непросто: Гитлер ненавидел все, что его окружало, со всеми ссорился. И очень обрадовался, когда началась Первая мировая война. Воевать ему понравилось. После того как Германия потерпела поражение, Гитлер решил стать политиком. Ему хотелось отомстить миру за проигрыш своей страны. Партия, которую возглавил Гитлер, стала главной и единственной в стране. Гитлер был ее вождем — фюрером — и имел власть, которую никто не мог контролировать. Все, кто был против него, отправлялись в концлагеря. Гитлер считал, что люди делятся на низших и высших и это зависит от нации, расы. Арийская нация (германцы), по его мнению, — самая умная в мире, и она должна править миром. Остальные же народы — это низшие, неразвитые люди и должны подчиняться немцам или просто быть уничтожены. Также должны быть уничтожены все инвалиды и душевнобольные. Целью партии Гитлера было создать в Европе единое государство, которым будет управлять Германия.

Люди, которые считают, что есть высшие и низшие нации, называются фашистами, нацистами или расистами.

Колхоз

«Колхоз» означает «коллективное хозяйство».

Есть хозяйство, которое может принадлежать одному человеку или его семье (например дом, надел земли, корова). Чем больше семья, чем больше в ней мужчинработников, чем трудолюбивей члены семьи, тем больше и крепче становилось хозяйство. В Советском Союзе таких крестьян назвали «кулаками» и «середняками». Но власть боролась за то, чтобы все были равны и все работали бы в одном объединенном хозяйстве. И получалось, что тот, кто больше и лучше работал и больше имел, должен был поделиться с другими, бедными людьми. Тех, кто не желал делиться, отдавать в колхоз свои вещи, зерно, животных, землю, раскулачивали — у тех забирали всё, а их выселяли из дома и отправляли жить в другое место, как правило, очень далеко. Имущество раскулаченных крестьян отправлялось в колхозы — объединения бедняков. Из Республики Немцев Поволжья было выселено 24 тысячи 402 человека (то есть раскулачено 4288 семей).

В колхозах люди должны были работать все вместе и весь урожай продавать государству. Колхозники не имели паспортов и не могли переезжать в другие места.

Если человек хотел завести в хозяйстве животных, то ему разрешалось иметь только одну корову, одну свинью, десять овец. За то, что у него есть животные, хозяин должен был платить налог — сдавать государству молоко, мясо или шерсть.

Ленинград

Так назывался в советское время город Санкт-Петербург. Санкт-Петербург был построен Петром Великим на северо-западе России. С 1712 до 1918 года Санкт-Петербург был столицей Российской империи. В 1914 году, с началом Первой мировой войны, «немецкое» название решили сменить на «русское». И Санкт-Петербург стал Петроградом.

Город был центром всех трех русских революций.

В 1918 году большевики перевели столицу в Москву. После смерти В. И. Ульянова (Ленина) в 1924 году город опять переименовали, назвали Ленинградом в честь вождя большевиков.

Во время Великой Отечественной войны немецкие, финские, испанские войска и добровольцы из других стран окружили Ленинград. Но взять его не смогли. 872 дня ленинградцы находились в блокаде. Продовольствие и топливо в городе закончилось. Еду получали по карточкам. На сутки рабочий получал 250 граммов хлеба, ребенок до 12 лет — 120 граммов хлеба. Больше есть было нечего.

При этом ленинградцы не прекращали работать на заводах, выпускать танки и оружие.

От голода умерло за время блокады, по разным данным, от 641 тысячи до 800 тысяч человек. Зимой, когда замерз лед на Ладожском озере, людей под огнем противника стали вывозить в эвакуацию. Так удалось спасти 1 миллион 300 тысяч человек.

Миус

Река в Ростовской области. На Миусе во время Великой Отечественной войны гитлеровские войска создали оборонительный рубеж и удерживали его до августа 1943 года. Жители окрестных деревень и городов, даже старики и дети, не успевшие эвакуироваться, были согнаны на рытье траншей, строительство дзотов.

Гитлер называл этот рубеж новой государственной границей Германии. Битва за Миус была одной из самых кровопролитных за все время войны. Советская армия потеряла около 800 тысяч человек. Берега реки были сплошь покрыты убитыми.

Немцы из Германии приехали в Россию

В России живут люди более 180 разных национальностей. Одни народы издревле жили на этих землях. Другие переселялись из самых разных мест. Тысячу лет назад немецкие купцы приплывали в Великий Новгород торговать, основывали на Руси свои торговые дворы, поселялись в городах.

Цари приглашали в Россию европейских мастеров, врачей, ученых, военных специалистов на работу и службу. Русские издревле называли людей, говорящих на иностранном языке, «немцами» (немыми, не владеющими русским языком).

Императрица Екатерина II (которую до приезда в Россию звали София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, родом она была из Пруссии) в XVIII веке пригласила жителей Европы селиться в России на свободных землях. Колонисты (поселенцы из других земель, которые занимались сельским хозяйством) освобождались от налогов и воинской службы, получали ссуды, сами могли выбирать старосту своей общины, имели право покупать землю и свободу передвигаться, сохраняли свой язык и веру. Земля, на которой селились колонисты, передавалась им навечно. Также они могли в любой момент вернуться к себе на родину. Но даже добраться до России и мест поселения колонистам было непросто. Из первых тридцати тысяч человек три тысячи погибли в пути.

Большинство переселенцев были из немецких княжеств (Германии как единой страны в XVIII веке не существовало), а также из Австрии, Франции, Швейцарии, Голландии, Швеции.

Колонисты спасались в России от голода и нужды, от религиозных преследований и войн.

В Российской империи появились тысячи немецких деревень с ухоженными каменными домами, аккуратными чистыми улицами и дворами.

Колонисты селились на Украине, в Крыму, в Поволжье, на Северном Кавказе. Были немецкие хутора в Сибири, Средней Азии и даже на Дальнем Востоке. Много немцев жило в Москве и Санкт-Петербурге.

Перед Первой мировой войной немцы по численности были девятым народом империи, их насчитывалось более двух миллионов человек. Они были российскими подданными.

Связи с исторической родиной у колонистов не было. Германцы забыли о тех, кто ушел в Россию. Те, кто решал вернуться из России в Германию, через некоторое время опять уезжали на Волгу. Родиной для них стала земля, которую они получили в России.

Немцам было запрещено уходить…

Только из Республики Немцев Поволжья в начале войны было выселено 365 800 человек, и еще десятки тысяч немцев — из других регионов СССР. Во время войны всем вынужденным переселенцам (а это были не только немцы) было запрещено покидать места поселения. Но и после войны, в 1948 году, переселенным немцам, калмыкам, чеченцам, балкарцам, латышам и другим репрессированным («наказанным», «тех, кого покарали») народам запрещалось возвращаться на родину. Они навечно должны были поселиться там, куда их насильно привезли во время войны. Чтобы люди не вздумали сбежать, они должны были каждый месяц до 1955 года приходить к коменданту и отмечаться. За самовольную отлучку человека отправляли на двадцать лет на каторжные работы. Тем, кто укрывал сбежавшего, грозило пять лет тюрьмы.

Лишь в 1972 году немцам было разрешено самим выбирать место, где жить.

Они хотели убить всех евреев и цыган

Во всех странах, которые захватывала германская армия, в первую очередь уничтожались евреи, цыгане и коммунисты. Преследование и убийство людей одной нации называется «холокост» («жертва, всесожжение»). Во время Второй мировой войны фашистами было уничтожено больше 220 тысяч цыган, около 6 миллионов евреев, больше 10 миллионов славян. Евреев Гитлер ненавидел потому, что они занимали ведущие должности на промышленных предприятиях, руководили газетами. Всю собственность у них отобрали, а люди были убиты или отправлены в лагеря, где над ними ставили опыты, издевались, где их заставляли работать, пока они не умирали.

Цыгане же были неугодны тем, что говорили на языке индоарийской группы и были не меньшими арийцами, чем немцы. Но они бродили по свету и смешивались с другими нациями. Гитлер же считал, что народы не должны родниться друг с другом.

Коммунисты тоже угрожали идеям фашистов. Они провозглашали равенство всех народов.

Нацисты, уничтожив целые народы, захватывали себе их имущество и земли. Поэтому так много людей поддерживали Гитлера — они хотели быстро, не работая, обогатиться и заполучить себе рабов.

«Отче наш»

Это главная молитва у христиан. Считается, что сам Иисус Христос дал ее своим ученикам, когда они попросили научить их молиться. В ней верующие прославляют имя Бога, просят избавить от грехов и защитить от зла.

Первая (мировая война)

В конце XIX — начале XX века в мире было три самых сильных государства: Россия, Франция и Англия. Они поделили между собой почти весь мир и заключили союз, который назвали Антанта — «Сердечное согласие». Но Германия, Австро-Венгрия, Италия и Турция были не согласны с таким порядком. И, когда сербский террорист ранил наследника австрийского престола, Австро-Венгрия объявила войну Сербии. За Сербию пообещала заступиться Россия и начала собирать войска. Германия объявила войну России.

В России стали закрывать немецкие школы и газеты. В Москве немцев увольняли с предприятий. Немецкие фирмы закрывали и разрушали. Немецкие названия городов и деревень стали менять на русские. Российских немцев призывали на фронт, но отправляли воевать не в Европу, а на Кавказ. Царское правительство начало готовить указ о высылке немецких колонистов из Поволжья в Сибирь. Но началась революция, и сделать этого не успели. Россия подписала мирный договор с Германией и вышла из войны, хотя была близка к победе.

Война длилась четыре года. В ней участвовали 38 государств. Погибли 10 миллионов человек, больше 20 миллионов были ранены или пропали без вести. Больше всех погибло солдат Российской армии.

Распались три империи: Австро-Венгерская, Османская и Российская. Главными проигравшими оказались Германия и Россия, хотя они и воевали друг против друга. В Германии и России произошли революции, были свергнуты цари.

Пионеры

Члены детской коммунистической организации. Пионерами могли стать школьники с 9 до 14 лет. Тех, чьи родители были раскулачены или считались «врагами народа», в пионеры не принимали. Также могли не принять в пионеры или исключить из отряда двоечников, хулиганов, верующих.

Пионеры носили белую блузу, красный галстук и значок. Девиз пионеров состоял из двух частей. Старший говорил призыв: «Пионер, к борьбе за дело Коммунистической партии Советского Союза будь готов!» Ему должны были ответить: «Всегда готов!» При этом пионеры салютовали — подносили руку к голове. Чтобы стать пионером, нужно было произнести клятву: «Я, юный пионер СССР, перед лицом товарищей торжественно обещаю, что: 1) буду твердо стоять за дело рабочего класса в его борьбе за освобождение трудящихся всего мира; 2) буду честно и неуклонно выполнять заветы Ильича — законы юных пионеров». У пионеров были свои законы. Они должны были быть преданными рабочему классу, честными, скромными, правдивыми и неленивыми, исполнительными, трудолюбивыми, бережливыми, не падать духом и уважать общеполезный труд.

Гимн пионеров — песня-марш

Взвейтесь кострами,

Синие ночи!

Мы пионеры —

Дети рабочих!

Близится эра

Светлых годов,

Клич пионеров:

«Всегда будь готов!»

Пионеры активно занимались спортом, учились маршировать и выполнять строевые команды, боролись с беспризорниками, обучали грамоте пожилых, помогали взрослым на полях с уборкой урожая.

Летом пионеры организовывали лагеря, жили в палатках в лесу и собирались вокруг костра, чтобы обсуждать свои дела и петь песни.

Пряничный домик

Домик ведьмы из немецкой сказки «Гензель и Гретель». Сделана избушка из хлеба, крыша у нее из пряников, а окна из сахара. В русских сказках волшебная избушка покрыта блинами и оладьями. Это необычное жилище — переход из мира живых в царство мертвых. Еда, из которой сделана избушка, непростая: ею поминали умерших, «угощали» «дедов» — предков.

Революция

Слово «революция» означает «переворот». Переворот в стране может произойти, когда власть не справляется со своими обязанностями и людям надоедает ждать перемен, новых законов, улучшения жизни. И тогда они решают сменить власть, главу государства.

В России было три революции.

В 1905–1907 годах после поражения в Русскояпонской войне революционеры попытались свергнуть царя, а землю, которой владели помещики, отдать крестьянам. Рабочие боролись за то, чтобы рабочий день длился не больше 8 часов. Царя не свергли, но начались реформы — законы понемногу стали менять.

Но в 1914 году началась Первая мировая война. Германия, Австро-Венгрия и Италия объявили войну Англии, Франции и России. В России стало жить еще тяжелее, и в 1917 году рабочие опять решили убрать правительство, которое не могло справиться с проблемами. Во время Февральской революции монархия (власть царя) была свергнута.

Новое правительство тоже не устроило революционеров. Они требовали, чтобы вся власть была отдана Советам рабочих, солдат и крестьян. И в результате еще одной революции к власти пришли большевики. Они убили царя и его семью. Они забрали землю у помещиков, отобрали все имущество (заводы, фабрики, магазины) у их владельцев. Они подписали мир с Германией на очень тяжелых для России условиях. Страна потеряла земли на западе, флот и выплачивала большую сумму Германии.

Не все жители России были за большевиков. И война уже началась внутри страны. Она называлась Гражданской войной.

Ровнополье

(Равнополь или Эбенфельд)

Маленькая деревенька в Ростовской области, в 65 километрах от Таганрога. Жили в ней немцы, лютеране (тоже христиане, но протестанты, последователи Мартина Лютера).

В Ростовской области было много свободной земли, поэтому сюда переселялись немцы и латыши из других земель и основывали свои колонии. Они называли поселки на родном языке, но во время напряженных отношений между Россией и Германией власти приказывали переводить названия на русский.

В Советском Союзе было более 4000 поселений, где немцы составляли большинство населения.

Россия, Российская империя

Российская империя занимала огромную территорию. Больше в начале XX века была только Британская империя. Российская империя постоянно участвовала в военных операциях в Европе и на Востоке, боролась за выходы к морям. Империя укрепляла свои границы и присоединяла к себе новые земли. Российской империи принадлежала огромная часть Америки — Аляска.

Россию называли «жандармом Европы», она, как полицейский, помогала европейским монархам (королям) подавлять в их странах восстания.

Российской империей управлял монарх, царь. Еще его называли «самодержец», потому что он один, сам устанавливал все законы в государстве, назначал главных министров и других чиновников, руководил армией и флотом, распоряжался казной (финансами). Считалось, что монарх — «помазанник Божий», то есть управлять народом, страной его выбрал Бог. Монарх и его семья были православными христианами. Принцессы из других стран, выходя замуж за представителей императорской семьи, принимали православие.

Все население России делилось на сословия, группы. Больше всего было крестьян, и они не имели никаких прав, были крепостными (как рабы, принадлежали помещикам). Народ не имел права высказывать свое мнение, большинство людей были безграмотными. Крестьяне не раз поднимали восстания. В 1861 году крепостное право было отменено, но крестьяне должны были выкупить себе землю у помещиков.

Русские запретили церкви, запретили молиться Богу

Большевикам (среди них были вовсе не только русские, но и люди других национальностей) было важно, чтобы люди жили не так, как им самим кажется правильным или как им «велит Бог», а так, как нужно государству, власти. Поэтому они боролись с религией. Монахи и священнослужители были лишены права голоса. У церкви были отобраны земли. Монастыри и церкви были разграблены, разрушены или превращены в дома культуры и склады. Проповедников и священнослужителей арестовывали.

Чтобы доказать верующим, что Бога не существует, большевики не только устраивали лекции «против религии», но и вскрывали раки (гробы) с мощами (останками) святых, уничтожали иконы и церковные книги.

Но перепись населения, проведенная в Советском Союзе в 1937 году, показала, что тогда больше половины россиян были верующими. Просто они старались скрывать свои чувства, прятали иконы, не ходили в церкви.

Сибирь

Сибирь — это земля от Уральских гор до Дальнего Востока, от Северного Ледовитого океана до степей Казахстана и Монголии. Российская империя присоединила к себе территорию Сибири в XVI–XVII веках.

В Сибири проживало больше 36 разных народов. Но количество людей было небольшим, многие земли были не заселены. В XVII–XX веках на свободных землях стали селиться русские, украинцы, белорусы и другие народы России.

Во время Великой Отечественной войны сюда переселялись люди из районов, которые были захвачены врагом или находились близко к фронту.

Сибирь богата лесами, реками, полезными ископаемыми. На территории Сибири находится тайга — самый большой лес на планете. Больше всего из деревьев здесь растет лиственницы. Но климат в Сибири суровый, зимы холодные, много снега.

«Слепая корова» (Blinde Kuh, «блинде кух»)

Немецкая игра, такая же, как русские жмурки. По считалке выбирают водящего и завязывают ему глаза. Он «бодается», ловит остальных, которые хлопают в ладоши. Если «корова» кого-то поймала, то должна узнать его и назвать по имени. Если пойманного узна́ют, он становится «слепой коровой»; если нет, то водящий не меняется.

Советский Союз (Союз Советских Социалистических Республик)

После революций во время Гражданской войны Российская империя распалась. В 1922 году Гражданская война закончилась победой большевиков. Партией большевиков руководил Владимир Ильич Ульянов (Ленин).

Страна лежала в развалинах. Новая власть провозгласила новое название для части империи, которой она теперь владела, — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР). Советы победили в Белоруссии, на Украине, в Грузии, Армении, Азербайджане. Большевики стали собирать все республики в единое государство под своим руководством. 30 декабря 1922 года на карте мира появилось новое государство — Союз Советских Социалистических Республик (СССР). В Союз постепенно вошли многие территории, которые были частью Российской империи. В разное время в состав СССР входили от 4 до 16 республик.

СССР был самой большой страной мира.

На территории Советской России находилась Автономная Советская Социалистическая Республика Немцев Поволжья. Она образовалась из Области немцев Поволжья (Трудовой коммуны немцев Поволжья), которая была создана указом Ленина 19 октября 1918 года.

Всем в Советском Союзе руководила Коммунистическая партия — так стали называть себя большевики. Советский Союз был социалистическим государством («социум» означает «общество»). Природные ресурсы и собственность при социализме принадлежат обществу, государству. Человек должен работать и получить специальную квитанцию, что он столько-то трудился. С ней он может пойти в специальный фонд, где хранятся общественные запасы, и получить такое количество продуктов или вещей, на которое потратили столько же труда, сколько и он за время своей работы. При социализме нет безработицы, и человек может учиться, лечиться, получить жилье, съездить в отпуск за счет государства. Но за это он должен работать на государство и выполнять всё, что приказывает ему партия.

Из социалистического государства коммунисты хотели построить государство коммунистическое. Это значит, что человек работает столько, на сколько способен, работает на пользу общества в свое удовольствие и бесплатно. А получает за работу столько, сколько ему требуется.

При социализме и коммунизме люди не должны делиться на богатых и бедных, все должны быть равны.

Но зато коммунисты делили людей на «своих» — пролетариев (рабочих, крестьян-колхозников) — и «чужих» (тех, кто имеет частную собственность и нанимает к себе на работу других людей).

Сталин

Глава СССР Иосиф Сталин родился в Грузии, в очень бедной семье. На самом деле его звали Иосиф Виссарионович Джугашвили. Иосиф поступил учиться в духовную семинарию. Он мог бы стать священником или учителем начальных классов. Но в 15 лет он подружился с революционерами. Джугашвили придумал себе псевдоним — Сталин.

Он организовывал стачки рабочих, его арестовывали, отправляли в тюрьму. После революции и смерти В. И. Ульянова (Ленина) Сталин стал управлять всем Советским Союзом.

Так же как и Гитлер, Сталин обладал ничем не ограниченной властью. Под его руководством у крестьян отбирали землю, орудия труда, животных, дома, зерно и переселяли в другие места. Чтобы этого избежать, нужно было самому отдать все свое имущество в колхоз. В стране в 1932–1933 годах начался голод, от которого погибло около 7 миллионов человек.

Тех, кто был не согласен с политикой партии, Сталин и его помощники отправляли в тюрьмы и лагеря. (Коммунистическая партия контролировала экономику, науку, искусство.) Заключенные использовались на всех тяжелых работах, строили заводы, гидроэлектростанции, дороги. Больше 20 миллионов человек попали в тюрьмы, трудовые лагеря и были переселены.

Трудармия

Во время войны людей, которых не брали на фронт (потому что они были не годны к строевой службе по возрасту или состоянию здоровья или считались неблагонадежными — вдруг перейдут на сторону фашистов), забирали в трудовую армию. Немцы были в списке «неблагонадежных». В Указе о переселении немцев было сказано: «По достоверным данным, полученным военными властями, среди немецкого населения… имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, населенных немцами Поволжья». На самом деле никаких достоверных данных не было. У российских немцев не было никакой связи с фашистской Германией. Фашисты сами сделали вывод, что немцы в России стали уже почти русскими и большевиками и на их поддержку рассчитывать нельзя.

Попадая в трудармию, русские, украинцы, финны, румыны, венгры, калмыки и люди других национальностей отправлялись на заготовки леса, в шахты.

После войны в трудармию попали и те, кто был в плену. Правительство Советского Союза считало, что лучше бы человек погиб, чем сдался в плен.

Трудармия ничем не отличалась от лагерей, в которых содержались заключенные. Люди жили в бараках, обнесенных колючей проволокой, за ними следили вооруженные охранники. Каждый день трудармейцы должны были выполнять план. Если человек не справлялся с заданием, ему давали меньше еды. От голода люди становились слабее и опять не справлялись с планом и не получали пищи. Люди были совсем как рабы.

До сих пор точно не установлено, сколько людей погибло в трудармии.

После войны часть выживших отпустили. Но не на родину, а к своим семьям, в места, куда их выселили. Те, кто работал в угольной промышленности, лишились и такого права. Они, как крепостные, не могли никуда выезжать еще десять лет после победы.

Чистописание

Это был один из главных предметов в начальной (с 1 по 4 класс) школе. Красиво писать учились по специальным прописям.

До 1968 года в советских школах писали пером. Почти у всех, кто учился чистописанию, на всю жизнь вырабатывался красивый почерк.

До 1942 года в школу принимали детей с 8 лет, во время войны можно было в 1 класс пойти и тем, кому исполнилось только 7.

Во время Великой Отечественной войны в школах вместо оценок «отлично», «хорошо», «посредственно», «плохо» и «очень плохо» стали ставить ученикам баллы от 1 до 5, ввели обязательные экзамены после окончания начальной, семилетней и средней (10 классов) школы. Тех, кто отлично окончил среднюю школу, награждали золотой или серебряной медалью и без экзаменов принимали в высшие учебные заведения.

Эвакуированные

С территорий, на которые надвигался противник, советское правительство эвакуировало (вывозило) людей, станки, технику. Ничего не должно было достаться врагу. Десять миллионов человек были эвакуированы из западных районов.

На восток было вывезено больше полутора тысяч промышленных предприятий. Станки привозили на Урал и в Сибирь, часто ставили под открытым небом, и люди тут же начинали на них работать.

В Алтайский край было переведено около 100 заводов. Сюда эвакуировали детей из детских домов и детских садиков.

Советских немцев не эвакуировали, а депортировали (выселяли насильно, под охраной, и только в определенные места, без права выбора, где жить). Указ о депортации был подписан 28 августа 1941 года. Теперь этот день в России считается Днем памяти и скорби российских немцев.

На Алтай переселили около 95 тысяч немцев. Хотя в приказе правительства было сказано, что им должны на новом месте дать землю, жилище и таких же животных, которых они оставили на своей родине, делалось это очень редко. Депортированных селили к местным жителям, в сараи и землянки, а то и просто в голое поле.

Электричества в деревне не было

В начале XX века электричество в домах на Алтае было только у самых состоятельных купцов. Мощность у их личных электростанций была маленькой: одна такая станция могла осветить дом, магазин, мельницу и несколько фонарей на улице.

В 1930-е годы в Алтайском крае построили первую теплоэлектростанцию. Ее энергия была направлена на заводы.

Вторую электростанцию построили через 5 лет после окончания войны.

Во время войны в сёлах электричества не было. В конце 1950-х годов оно появлялось всего на несколько часов в день. А линии электропередач протянули в 1960-х годах.

Использованы данные из доклада профессора А. А. Дуль-зона: Дульзон А. А. Российские немцы: прошлое, настоящее и будущее [Электронный ресурс]: доклад / Национальный исследовательский Томский политехнический университет; институт социально-гуманитарных технологий. — Томск: [б. и.], 2012. — Режим доступа: http://www.tomdeutsche.ru/news/Dulzon_dolmetscher/, свободный.

Наталия Волкова. Разноцветный снег

Памяти любимой мамы, без которой ничего бы не было

От автора

Дорогие читатели!

Нам сейчас очень трудно представить, каково это было — жить в войну. Ничего удивительного: те, кто были детьми в 1940-е, и вообразить не могли жизнь при Александре II; те, кто будет ребенком через 70 лет, с трудом поймут наше время.

Я тоже не смогла бы даже отдаленно представить, какой была жизнь маленького оккупированного города в Великую Отечественную, если бы не моя бабушка. Все детство я слушала ее поразительные рассказы о городке Острогожске, рисуя в воображении его улочки, площади, палисадники и церкви. Я все расспрашивала и расспрашивала ее, пытаясь осознать, что это значит — видеть, как к тебе врываются незваные гости, принимаются тобой командовать, угрожать, требовать чего-то. Зоя Николаевна Кудинова — так зовут бабушку — вспоминать об этом не любит.

Бабушка родилась через 8 лет после революции и за 16 лет до войны. Детство было счастливым и безмятежным: большой дом, любящие родители, двое братьев. Но война и оккупация все разрушили: мальчишки-одноклассники погибли, папа подорвался на мине в собственном саду, мама умерла от тифа, старший брат ушел на фронт. Дом опустел, и бабушка осталась одна с младшим братом; тогда-то в город и пришли фашисты.

Из документов, которые доступны сегодня, ясно: оккупированные территории призваны были служить гитлеровской Германии источником продовольствия и сырья. А люди — дешевой рабочей силой. Согласно преступному приказу Вильгельма Кейтеля от июня 1941 года, жители оккупированных поселений не имели права самовольно уезжать, опаздывать на работу, непочтительно относиться к солдатам вермахта и СС, не говоря уже о том, чтобы укрывать евреев. Все это жестоко каралось: тюрьмой, а чаще — смертью.

Нацистское командование боялось восстаний и неповиновения, а потому каждый новый приказ был страшнее предыдущего, оставляя людям все меньше надежды. Малейшее подозрение в шпионаже, ничтожное нарушение правил, одно неверное слово — расстрел. На убийство офицера фашисты отвечали уничтожением целой деревни. Доносы и служба на оккупационную администрацию, напротив, поощрялись.

В основном люди стремились выжить, и более ничего. Они продолжали работать и вели, насколько это возможно, привычный образ жизни, веря в то, что скоро придут «наши» и избавят от несчастий. Для каждого это было испытанием, и всякий справлялся с ним по-разному. Понять, кто твой подлинный друг, а кто может предать, нелегко. Как в критической ситуации поступит знакомый? А как — ты сам? Этими вопросами и задаются герои повести «Разноцветный снег»: быть может, впервые в жизни они попытались в деталях представить, что происходило в их родном городе много лет назад.

Я попыталась представить, каким мог быть Острогожск в Воронежской области, но не уверена, что сделала это правильно, что точно поняла переживания живших здесь в войну. Поэтому в книге город стал просто О-жском — и, утратив сходство с прототипом, превратился в собирательный образ провинциального поселения, пережившего оккупацию. Таких в России пугающе много. Как, наверное, и историй вроде той, что вам предстоит прочитать.

Двенадцать лет ни о чем тебя не просили,

теперь ты взрослый, вот первая просьба. Что же,

мой милый мальчик, если ты только можешь

не стать мессией, не становись мессией.

Я знаю восторг и блаженство этой забавы,

я знаю, как обольщает она и манит.

Мой мальчик, каким бы ты ни был могучим магом,

не надо кормить мегаполис пятью хлебами.

Не потому, что очнешься потом в больнице

или, там, пекарю нечем станет заняться.

А потому, что потребуют объясниться.

Так и будешь ходить всю жизнь, объясняться.

Ася Роршах

Глава 1

В квартире пахло жареной курицей. Я почувствовала ненавистный запах еще на площадке перед дверью, зажала нос и постаралась как можно тише проскользнуть к себе в комнату, пока меня не засекла Тоня. Я научилась бесшумно удирать из квартиры и незаметно возвращаться. Утром, пока родители еще спали, я в одних носках, как на коньках, скользила по гладкому паркету, зажав туфли в руке. Потом, будто взломщик, по миллиметру всовывала ключ в замочную скважину и, почти не дыша, приоткрывала входную дверь. Тут тоже имелись свои секреты: дверь надо было слегка приподнять и только потом медленно открывать, иначе она могла предательски скрипнуть.

А сейчас мне предстояло, наоборот, тихо вернуться из школы. Движения отточены, слух натренирован: хоть в джеймсы бонды подавайся. И вот я в своем логове. Можно перевести дух, плюхнуться на диван и лежать, уперев ноги в стену. На полках — фэнтези, на стенах — плакаты, над столом — фигурки из «Властелина колец» и герои Миядзаки. Ну, привет, Мононоке, давно не виделись. Если меня сейчас увидит прабабушка — в школьной одежде, на кровати с задранными ногами, — то будет торнадо. Или ураган Тоня. А сейчас Тоню злить нельзя, потому что у кого еще просить денег? Родители вернутся из своей Москвы только к концу недели, до бабушки не доехать. Остается один-единственный вариант — Тоня. Она, конечно, сейчас же начнет расспрашивать, что, да как, да кому это надо. А потом будет осуждать: мол, сами виноваты. Можно подумать, кто-то застрахован…

По правде говоря, поначалу я и сама подумала, что Ромкины родители виноваты, но потом увидела его маму.

* * *

Мы с Ромкой никогда не дружили, просто перекидывались парой фраз на уроках, потому что сидели вместе, и несколько раз созванивались, да и то лишь потому, что англичанка задавала диалоги на дом. У нее была идея фикс, что класс надо сдружить, что это полезно для языкового общения, вот она и придумывала всякие задания, которые хочешь не хочешь, а приходилось делать сообща. До сегодняшнего дня я вообще про Гаврилова ничего не знала: где живет, есть ли у него братья-сестры. А сегодня он явился в школу без портфеля — и сразу к учительнице. Он говорил очень тихо, а вот Марина Владимировна аж вскрикнула:

— Да ты что?! Ромочка, какой кошмар. Иди, конечно.

Как только Гаврилов ушел, все вопросительно посмотрели на классную.

— Беда у них, ребят. Ромкина сестра вывалилась из окна. Невысоко, первый этаж, но голову поранила. В общем, она в больнице, без сознания.

Класс застонал, а потом загудел. Кто-то выкрикнул с задней парты:

— Ромкиной сестренке три года ведь? Никто не смотрел, что ли?

— Да эти мелкие везде лезут, за ними не усмотришь.

— А если бы это десятый этаж был?!

— Может, чем помочь надо? — спросила Соня Певченко.

— Может, и надо, — задумчиво сказала Марина Владимировна. — Я позвоню после урока Роминой маме, спрошу.

А после уроков был незапланированный классный час.

— Значит, так, — сказала Марина Владимировна, — помощь нужна. Материальная. Поэтому мы сейчас в школе объявление повесим и напишем счет, на который можно деньги для Роминой семьи переводить. Ситуация, ребят, аховая: Леночке, Роминой сестре, сделали рентген головы — обнаружили отек. Вы же знаете, у нас в городе больница не очень оснащенная, надо в центр везти к хорошим специалистам. А на это, сами понимаете, нужны деньги. Так что вы дома поспрашивайте, может, кто-то сможет помочь. И еще. Вы же у меня люди компьютерные, в интернете все сидите? «ВКонтакте», там, «Инстаграм», «Ватсап»? Сможет кто-нибудь объявление разместить? Соня? Вадим? Вот только Ромина мама справки от врачей скопирует, чтобы их вместе с объявлением выложить, а то сейчас столько жуликов развелось, Господи, помилуй.

Уже на лестнице я столкнулась с Ромкиной мамой. Правда, я не знала, что это она, но сразу почему-то догадалась. Может, потому что она сжимала какие-то бумажки, а может, потому что чем-то смутно напоминала Ромку. Точнее, это, наверное, Ромка напоминал ее.

— А где здесь седьмой «В»? — тяжело дыша, спросила она, схватившись за перила. — Я к Марине Владимировне.

В кабинет я за ней, конечно, не пошла, осталась у двери. Голос Ромкиной мамы то взвивался вверх, то был почти не слышен, и до меня долетали только отдельные слова.

— Прямо головой… говорят, отек… на минуту отвернулась… я квартиру продам, только бы спасли…

Было как-то неловко стоять там и подслушивать — казалось, что лезешь в чужую беду, которая хоть и рядом совсем, а все равно тебя не касается. Где бы достать денег, вот в чем вопрос… С мамой еще можно договориться, но мама далеко. Уезжая, она мне сказала:

— Стася, присматривай за бабушкой, а то она может чудить.

Я бы, может, и восприняла это всерьез, но потом услышала их разговор с Тоней:

— Присматривай за Стасей, пока нас не будет; у нее переходный возраст.

Глава 2

Я лежала в комнате и думала, что надо пойти и поговорить с прабабушкой. Не монстр ведь она. Хотя да, суровый вид Тони мог напугать кого угодно. И как только у такой маленькой пухлой старушки мог быть такой колюще-режущий взгляд? Ростом Тоня даже меньше меня, хотя и я не гигант, прямо скажем. Про таких говорят «метр с кепкой», но у нее была удивительная особенность: даже на громадного собеседника Тоня умудрялась смотреть как бы свысока. Мама говорит, это от того, что бабушка всю жизнь начальницей проработала и, хотя она уже двадцать лет на пенсии, взгляд сохранился. Под этим взглядом в сочетании с поджатыми тонкими губами и острым, «лисьим» носом хотелось присесть в глубоком реверансе и сказать: «Слушаюсь, Ваше Величество!» Кстати, какое-то неуловимое сходство с английской королевой у нее тоже имелось. Даром, что ли, они в один год родились?

— То-о-оня, — позвала я громко, потому что слух у нее в последнее время становился все хуже.

В кухне клубился туман от пыхтящих кастрюль и шипящей сковородки. Прабабушку не сразу и заметишь здесь. Но вот она вынырнула, как ежик из тумана, и схватилась за сердце:

— Стаська! Напугала! Я чуть всю перечницу в суп не сыпанула. Разве можно так подкрадываться?

С чего начать разговор? Как вообще начинают подобные разговоры?

— Тоня, а ты не могла бы у родителей попросить для меня денег? — я решила начать с места в карьер. И присела на табуретку, съежившись, как перед уколом, в ожидании бабушкиного вердикта.

Бабушка насторожилась и открыла форточку.

— Денег? Ты хочешь что-то купить?

Конечно, я могла и соврать. Сказать, что да, мне просто позарез нужны сережки, коньки, интернет-игра, в конце концов. Кстати, именно игра спасла бы положение — не надо было бы отчитываться и демонстрировать коньки. Если бы я только могла соврать! Но в том-то и дело, что я не могла, не умела, сколько раз ни пыталась, все равно сама себя выдавала. Наверное, это у меня какой-то физический дефект. Стоило соврать, как тут же начинала кружиться голова, лицо покрывалось пятнами и горело, а я признавалась, что сказала неправду.

— Не совсем, — протянула я уклончиво, — надо помочь одному человеку.

Я видела, как переменилась бабушка, будто маску надела. Ее лицо стало непроницаемым, губы вытянулись в тонкую линию, а взгляд, который минуту назад был любопытным, стал пустым и чужим. Ну, вот и все.

— Кому? — холодно спросила она.

Я уже понимала, что это бесполезно, но все-таки вяло рассказала про Леночку, про срывающийся голос Ромкиной мамы в кабинете Марины Владимировны, про непривычно тихого Ромку.

— Совсем родители за детьми не следят, — помешивая суп, сказала бабушка. — Бедный ребенок, как пить дать инвалидом останется, если вообще выживет.

Я с надеждой вскинула голову: может, я ошиблась и бабушка поможет?

— Им деньги нужны на обследование, — напомнила я тихонько.

— Ну, вот пусть теперь и ищут спонсоров, раз не смогли ребенка уберечь.

Конечно, я ждала такого ответа, но все равно не выдержала.

— Как ты можешь? Это же несчастный случай! А если бы это со мной? Да и вообще ты всегда меня учила быть доброй, помогать близким.

— Вот именно: близким, — повысила голос бабушка. — А много ты близким помогаешь? Давно посуду последний раз мыла? А в магазин я тебя сколько раз просила сходить? Что ты отвечаешь? Занята! Уроки! Хорошо быть добренькой за чужой счет: родители должны вкалывать с утра до вечера, а ты будешь деньги кому попало раздавать?

Я буквально задохнулась то ли от несправедливости, то ли от тяжелого куриного запаха.

— При чем тут это? Люди в беде! И не кто попало. А Ромкина сестра!

— Людям твоим головой надо было думать. А не ждать помощи теперь. Проще простого ходить и побираться. Я никогда ни у кого не просила денег! И никто мне никогда не помогал. Только наоборот.

— Поэтому и не помогали, что ты жестокая, — я уже кричала на весь дом, — ты злая, ненавижу тебя!

Я схватила тарелку и швырнула на пол, осколки разлетелись по всей кухне, но этого мне показалось мало, хотелось как-то наказать бабушку, и я сжала ладонь с осколком. Пусть кровь, пусть Тоня видит, какая она жестокая. Я сдернула с вешалки куртку и выскочила за дверь. Теперь я не старалась закрыть ее бесшумно — наоборот, шарахнула так, что штукатурка посыпалась.

Глава 3

Я сидела на лестнице и плакала, и мне было все равно, что происходит вокруг. Я слышала, что по лестнице кто-то бежал. Я даже не подумала, что меня за поворотом совсем не видно и тот, кто бежит вниз, скорее всего, натолкнется на меня. Так и вышло.

Какой-то человек круто повернул на последнем лестничном пролете и, не успев сбавить скорость, врезался прямо мне в спину.

— Зараза! — Он споткнулся, пытаясь резко сменить траекторию, но это было не так-то легко на большой скорости. Если бы не схватился за поручень, точно бы упал. Уже проскочив ниже, мужчина обернулся. Я даже не шевельнулась — уткнулась подбородком в кулак и так и сидела. Наверное, он заметил у меня окровавленную салфетку. — Эх, теперь без разборки на работе не обойдется, — тоскливо пробормотал он и вернулся на несколько ступенек.

Я уже не плакала. Кажется, у меня вообще кончились слезы, осталась только космическая чернота внутри. Сколько я сидела тут? Ищет ли Тоня? Ну и пусть ищет, пусть мучается. Какая разница? Мужчина подошел ближе. Ну, сейчас начнется: «Девочка, что ты плачешь? Что случилось?»

— Барышня, вы нарочно препятствие людям строите, чтобы они к соревнованиям готовились? Бег с барьерами? Может, вам лучше на стадион перебраться?

От неожиданности я подняла голову. При чем тут соревнования? Человек смотрел на меня с интересом, словно чего-то ждал. Я молчала. Тогда он продолжил:

— А может, вы каратистка? Пытались рукой пробить стену, но та оказалась слишком прочной? Тогда могу дать телефон хорошего тренера по карате, он даже кирпичи научит разбивать. Дать?

Я смотрела на него как на сумасшедшего. Может, лучше пойти домой? Кто знает, чего он хочет.

— Ладно, не надо так не надо, — улыбнулся странный мужчина, а потом стал рассказывать, будто меня это интересовало: — Эх, никогда не любил лифты. Это меня и подвело. Лифт надо ждать, а ждать я тоже не люблю. И что самое интересное, всегда ведь спешу, но при этом всегда опаздываю. И работаю-то я теперь рядом с домом, можно сказать, в соседнем подъезде, а все равно опаздываю. Может, это потому, что раньше я жил в большом городе, а чтоб начать жить на новый размеренный лад, привычка нужна. Вы замечали, что люди в маленьких городках не только ходят медленней, но и разговаривают с большими паузами, будто у них впереди лет сто свободного времени и его можно заполнить взглядами, запахами, дождем, рекой? Замечательная у вас тут речка Тихая Сосна. Спокойная. Ради всего этого я и выбрал ваш городок. В моем возрасте все стараются из таких мест в Москву сбежать, а я, наоборот, сюда прибился. Но, знаете, иногда хочется прошлое запаковать, как старую одежду, в полиэтиленовый мешок и свалить в ближайший мусорный бак. Знакомо? Вот и я тоже сыт по горло большими городами, большими возможностями, большими людьми…

Он помолчал, потом посмотрел на телефон:

— Опять опоздал, уже пять минут как должен быть на работе. Если что, меня зовут Яков Семенович, и я всегда рад поболтать. А вас как?

Я решила, что пора уходить: все-таки в меня с младенчества вдолбили, что с незнакомыми разговаривать опасно. Уж лучше жестокая Тоня, чем этот Яков Семенович. Я поднялась и повернула наверх.

— Заходите, ладно? Я в библиотеке работаю, в детском отделе. Здесь, в соседнем доме. У меня есть книжка специально для вас. Сегодня мы открыты до шести…

Глава 4

Вернувшись домой после встречи на лестнице, с Тоней я больше не разговаривала — закрылась в своей комнате на замок и просидела там до вечера. А о чем с ней разговаривать? Все равно никогда меня не поймет. Еще и с родителями придется объясняться, когда приедут. Бабушка обязательно им все расскажет: как я нахально денег просила и как потом грубо через дверь кричала, чтоб она отстала, что есть, мол, не хочу и лучше с голоду умру. Потом взяла какой-то обрывок и накарябала на нем больной рукой записку: «Ушла в библиотеку за книгой по биологии». Теперь можно долго не появляться.

Хоть библиотека у нас и в соседнем доме, я почему-то там никогда раньше не бывала, то есть, кажется, приходили на экскурсию с детским садом, и все. Я зашла в полутемное помещение с длинным коридором, из которого в разные стороны отходили светлые залы-норы. Я и не помнила, что здесь столько закутков, куда можно забиться с книжкой или планшетом, и никто не помешает. Я пошла по изгибающемуся коридору и вдруг услышала из-за одной из дверей:

— Ну, Яков Семенович, что вас сегодня задержало? — говорила, похоже, начальница этого заведения. Как она у них называется: директор, заведующая? Я осторожно выглянула из-за угла. Начальница стояла спиной, перегородив своей внушительной фигурой весь дверной проем.

— Простите, Елена Георгиевна, заработался, — раздался голос Якова Семеновича откуда-то из глубины кабинета.

— Работа ваша здесь, если вы забыли, — склонив голову набок, сказала заведующая.

Кабинет начальницы, кажется, был просторный и светлый, но мне он почему-то напоминал подземелье.

— В общем, так. Нам нужна массовая работа. Чем больше привлечем читателей, тем лучше. Классы, группы, мероприятия. Налаживайте связи с детскими садами и школами. А потом ваша задача — заставить всех этих детей полюбить книги.

— Заставить полюбить?! — голос Якова Семеновича казался очень удивленным. — Вы сами понимаете, о чем говорите? Это же оксюморон[2].

Спина заведующей напряглась.

— Как можно заставить полюбить? — продолжал Яков Семенович. — Да еще и книгу! Да еще и тридцать детей одновременно. Нет уж, увольте.

— Уволим непременно. Если вы не будете справляться. Заставить можно. И нужно. А как — это уже ваше дело, вы же педагог. Они сейчас читать не любят и не хотят. Значит, надо заставить полюбить. Понятно?

— Но это же глупость, Елена Георгиевна. Вы вот любите сырую рыбу? Нет? А давайте я заставлю вас ее полюбить. Буду насильно кормить, и вы, конечно, тут же ее полюбите.

— Ваши колкости совершенно неуместны, — прошипела заведующая, — от вас требуется массовая работа, ясно?

— Когда я шел сюда, я думал, что буду заниматься в литературном кружке с группой детей, которым интересно.

— Это каждый дурак может — с теми, кому интересно. А вы попробуйте с теми, кому неинтересно.

Яков Семенович сник.

— Можно хотя бы оставить себе литературный кружок?

— Да пожалуйста. Но в свободное от основной работы время.

Глава 5

Похоже, разговор сворачивался. Мне совершенно не хотелось попадаться на глаза Якову Семеновичу, а тем более заведующей, поэтому я, нахлобучив шапку, выбежала из библиотеки. Потоптавшись на пороге, опять зашла внутрь и направилась в дальний конец коридора, туда, где выдают книжки. Стоя спиной, Яков Семенович рассеянно перебирал карточки. Он, наверное, почувствовал сзади движение и на мгновение замер. Но, видимо, подумал, что это начальница, поэтому поворачиваться не торопился, а делал вид, будто очень занят.

— Здравствуйте, — сказала я.

Ну, теперь он должен понять, что это ребенок. Яков Семенович оглянулся и удивленно посмотрел на меня. Наверное, не ждал уже. И не знал, чего вообще от меня ждать: вдруг я какая-нибудь неуравновешенная, чуть что — кулаками машу? Но все-таки он смотрел довольно доброжелательно и оценивающе, словно делал для себя пометки: топчется на пороге, глаза не красные, на ладонь прилеплен пластырь.

— Здравствуйте-здравствуйте. Хотите все-таки записаться на карате? — усмехнулся он.

— Нет, хочу записаться в библиотеку, Яков Семенович. Можно?

— Раз так, пошли записываться, — кивнул Яков Семенович. — Кого записывать будем?

— Анастасия Бойцова, — продиктовала я.

— Бойцова, значит? Ну-ну, — хмыкнул библиотекарь, косясь на мою ладонь.

— Это я… тарелку разбила. Случайно, — пробормотала я и почувствовала легкое головокружение. Не хватало еще покрыться красными пятнами.

Но Яков Семенович, похоже, не обратил внимания.

— Так, Настя, теперь распишитесь. И можете выбирать книжку.

— Угу, только меня все называют Стасей, так привычней, — буркнула я и отправилась к стеллажам. — Вы мне, кстати, какую-то книжку хотели дать.

— А вы что любите? Фантастику, детективы?

— Без разницы, — я пожала плечами. — А есть что-нибудь про обычных подростков, как я?

— Пока трудно сказать, — улыбнулся Яков Семенович, — я же не знаю, какая вы. Давайте так: я дам книжку, а в следующий раз вы мне скажете, такая вы или не такая. Идет? Встречаемся в субботу в три.

Книжка была небольшая, а читала я быстро.

— Идет!

— И, раз уж мы с вами в одном подъезде живем, у меня будет просьба…

Яков Семенович накинул куртку, выключил в читальном зале свет и направился в хранилище. Через минуту он вышел с тяжеленной стопкой книг.

— Возьмите, пожалуйста, несколько, мне одному не донести.

Пока мы шли к соседнему дому, Яков Семенович рассказывал:

— Понимаете, уже месяц компания ребят собирается на моем этаже. Может, знаете их? Один высокий, лохматый, светлый такой парень, у него еще постоянно то глаз подбит, то губа в кровь.

— Гришка Савельев, что ли? Он в восьмом учится. То есть почти совсем не учится, в школе редко бывает.

— Может, и Гришка. Другие два поменьше, они ему в рот смотрят, он у них вроде главного. Так вот, они с ноября в подъезде собираются, как холодно стало. Они от меня сначала шарахались, на другой этаж сбегали. А я им стал чай в термосе оставлять и булки. А пару дней назад книжки из библиотеки принес, которые у нас списывают. Смотрю — не разбросали, а несколько даже с собой забрали. Вот, хочу им новые подложить.

Я удивленно глянула на библиотекаря. Он что, думает, они и правда будут его книжки читать? Небось, кинут на другом этаже или страницы повыдирают. Святая простота, а еще такой взрослый.

Сгрузив стопку на подоконник, Яков Семенович кивнул:

— Спасибо! Так мы договорились? В субботу в три, да? Не опаздывайте!

Глава 6

В субботу по дороге в библиотеку я встретила Ромку. Он стоял на автобусной остановке и рассматривал расписание. Мама его с утра уехала в больницу, в областной центр, и он изучал, когда она может вернуться.

— Пошли со мной? — предложила я. — Не знаю, что там за литстудия, но дядька прикольный ведет.

Я и не думала, что он согласится, — все-таки у него сейчас такое происходит. А он почему-то сразу кивнул и пошел со мной. Наверное, ему совсем одиноко и страшно было на этой автобусной остановке, он ведь не знал, какие новости привезет автобус из Воронежа. Только внутрь он со мной не пошел.

— Ты сначала узнай, может, мне нельзя. А я тут пока… — Ромка стал изучать табличку на библиотеке с таким же видом, с каким только что рассматривал расписание.

Я была в библиотеке без двадцати три и, как выяснилось, оказалась первой. Якова Семеновича я не увидела и решила подождать на диванчике в коридоре. Достала из сумки книжку; до конца оставалось две страницы. Без четверти три появился высокий светловолосый мальчик — потом я узнала, что его зовут Виталик. Редко кто ходит в выходные в белой рубашке с галстуком и в костюме, а Виталик вот пришел. Может, он, конечно, после студии в театр собирается, но вообще он весь был какой-то приглаженный, даже прическа волосок к волоску. У меня лично так никогда не получалось: на проборе и на лбу волосы всегда торчали в разные стороны, как с перепугу. Мама говорит, что это хорошо, это молодая поросль пробивается. А по мне бы уж лучше ее не было. Виталик переобулся, непонятно зачем причесался перед зеркалом и сразу прошел в читальный зал.

— Яков Семенович! Я подумал над вашим предложением, — поздоровавшись, по-деловому начал он.

— В самом деле? — Яков Семенович раскладывал на столе бумагу и краски. — И?

— И решил, что буду участвовать в конкурсе. Я вот тут рассказ принес, посмо́трите?

— Интересно, — Яков Семенович взял из рук Виталика скрепленные степлером листы и быстро пробежал глазами по строчкам. — Фантастика?

— Ну-у-у, — замялся Виталик, — не знаю. Я туда всего понапихал, по-моему.

— Ладно, почитаю, — нахмурился Яков Семенович, — а оперировать текст готовы, если надо?

— Как это — оперировать?

— Как? Резать лишнее, удалять неудавшееся, отрубать мертвых героев, сокращать, реанимировать, впрыскивать в текст жизнь.

Глаза Виталика расширились от ужаса. Не знаю, как он, а я вот живо представила операционный зал и рассказ, распростертый на столе, над которым в белом халате, в маске и перчатках нависал Яков Семенович и со зверским выражением лица резал его скальпелем.

— Но, может, — лукаво улыбнулся Яков Семенович, — нашему пациенту и не понадобится операция. Может, обойдемся амбулаторным лечением.

— А-а нельзя совсем без лечения? — Кажется, Виталик уже пожалел, что принес библиотекарю свое творенье.

— Практически никогда, — жестко сказал Яков Семенович. — Вы черновики Пушкина видели? Нет? Ну так посмотрите.

— Но это же Пушкин, — начал было Виталик, но тут в комнату ввалились еще двое — мальчик и девочка.

Шуму от них было как от целой толпы. Приглядевшись, я узнала этих двоих: брат и сестра из параллельного класса. Сначала мне казалось, что они совсем не похожи: темненькая остроносая Соня с порога начала щебетать без остановки, то и дело толкая в бок спокойного Даню. Позже выяснилось, что они к тому же еще и двойняшки.

— Дань, дай мне сумку; ну, что ты перегородил проход? Двигайся, шевелись. Здравствуйте, Яков Семенович! Привет, Виталь. Даня, да проходи ты уже.

— Здравствуйте, госпожа сорока, — потрепал ее по плечу Яков Семенович.

— Ха-ха-ха, — Даня бросил рюкзак на ближайший стул, — и точно, сорока, целый день трещит без умолку.

— А ты слон неповоротливый, встал посреди дороги, — не осталась в долгу Соня.

— Ну, начало-о-ось, — закатил глаза Виталик и стал вытаскивать вещи из сумки.

Потом пришла совсем маленькая девочка. Я подумала, она третьеклашка, и удивилась, что́ ей тут делать — она, наверное, еще и писать-то как следует не умеет, не то что сочинять стихи-романы или чем они тут занимаются. Малышку привела бабушка, сказала, что заберет в пять, и ушла.

— Меня зовут Таня, — в отличие от остальных, она сразу обратила на меня внимание и подсела рядом. — Вообще-то мне двенадцать, — добавила она и, заметив мой недоверчивый взгляд, вздохнула. — Никто не верит. Просто у меня родители маленькие. Наташка из нашего класса головы на три меня выше и говорит, что такой, как я, была лет пять назад. Ну и фиг с ним. У взрослых всегда есть присказки, чтобы я не расстраивалась: «мал золотник, да дорог», «маленьких на руках носят», «большие женщины созданы для работы, а маленькие — для любви». Но мне и без этого нормально, я не переживаю; жалко только, в автобусе до верхнего поручня не достаю, до вешалки тоже допрыгивать приходится, ну и до полки на кухне. А еще в школе все называют малышкой и всерьез не воспринимают. Только подойдешь к девчонкам, они тут же замолкают: мол, что я там понимаю в их «взрослых» разговорах. Даже в группу во «ВКонтакте» не добавили, а я три раза запрос посылала. Зато сюда Яков Семенович позвал. Я в библиотеку давно хожу, а тут этот литклуб появился, мне гардеробщица рассказала. Ну, я и вступила.

На этих словах из зала вышел Яков Семенович.

— Ага, не просто вступила в ряды нашей доблестной армии, а буквально расстреляла меня в упор своими вопросами, — усмехнулся он и, пародируя Танин писклявый голос, затараторил: — А как к вам можно записаться? А в какой день будут занятия? А что надо с собой приносить? А какая у нас сегодня тема? А Виталика еще нет? Будем ждать или без него начнем?

— Я такого не спрашивала, про Виталика, — обиделась Таня.

— Ну, это я предвосхищаю твои сегодняшние вопросы, — похлопал ее по спине Яков Семенович и махнул нам рукой: мол, давайте, заходите уже.

— Одна трещит, другая вопросами засыпает! Как жить, как жить? — Виталик сокрушенно схватился за голову. — А может, мы их отселим куда-нибудь, Яков Семенович? Таня будет спрашивать, Сонька — отвечать. Красота! А мы тут без них тихонечко позанимаемся, в чисто мужской компании.

— Погодите, Виталий, у нас сегодня мужской компании не получится, даже если мы наших балаболок отселим, — улыбнулся Яков Семенович. — У нас новый член клуба, вот. — Он махнул в мою сторону, и тут же все на меня уставились.

— Стаська? Бойцова, что ли? — оживилась замолчавшая было Соня. И, когда Яков Семенович кивнул, пояснила: — Мы в параллельных учимся.

— Ой, я же не одна, — спохватилась я. — Яков Семенович, я по дороге Рому из нашего класса встретила. Можно он тоже на занятии побудет?

Яков Семенович опять кивнул, и я выскочила на улицу. Ромка стоял на крыльце и смотрел куда-то вдаль.

— Пошли!

— Что ж, проходите, — Яков Семенович сделал приглашающий жест, а когда все расселись, облокотился о столешницу. — Больше, кажется, мы сегодня никого не ждем.

— А какая у нас тема? — спросила Танечка и тут же смутилась.

Глава 7

Похоже, Яков Семенович не любил не только лифты, но и долгие предисловия.

— Начнем? — И все глаза сразу же устремились на него. — Перед вами два листа бумаги и краски. Для разминки нарисуйте на одном листе снег, а на другом — ночь. Все ясно?

— А как же… — изумленно промямлил Виталик, — у нас что сегодня, урок рисования?

— А я вообще рисовать не умею, — Даня покрутил в руках кисточку.

— Ага, а кто во всех тетрадях «эксклюзивных драконов» рисует?

— Это секретная информация, предательница, — зашипел на сестру Даня.

— Тоже мне, шпион! — фыркнула Соня.

— А можно что-то еще нарисовать? Ну, домик на снегу или елку в ночи? — решила я уточнить.

Как ни странно, молчала только малышка Таня, чья согнувшаяся фигурка хоть и напоминала знак вопроса, но сама она на этот раз ничего не спрашивала. Таня уже обмакнула кисть в белую краску и старательно водила ею по бумаге.

— Приступайте, — немного разочарованно пробормотал Яков Семенович. — Только снег и ночь, не надо домиков, — а сам подошел к компу и нажал на кнопку.

В читальный зал вихрем ворвалась мелодия, она взмыла к потолку и закружилась вокруг люстры, затихла, притаилась и стекла по стене вниз. Небольшая пауза, и вот она опять медленно поднимается, вылетает желтыми канарейками из-под миллиона смычков и носится по комнате неуправляемой стаей. Я даже чувствовала, как меня обдувает ветер от крыльев маленьких птиц. Это какое-то волшебство? Я оглянулась и увидела Якова Семеновича, который, прикрыв глаза, стоял у компьютера. Он, наверное, думал, что на него никто не смотрит, и помахивал карандашом, словно дирижерской палочкой, в такт музыке.

— У-у-у, — протянул Даня, — лучше бы «Рамштайн» послушали. Моцарта нам и в школе включают.

— Балда, — хлопнула его по руке сестра, — это Третья симфония Бетховена. Да, Яков Семенович?

Яков Семенович вздрогнул и молча кивнул.

— Ее еще «Героической» называют, — продолжала Соня. — Бетховен ее вроде для Наполеона написал, но потом он в этом Наполеоне разочаровался и название поменял.

— Вот-вот, — еле слышно сказал Яков Семенович, когда музыка смолкла. — Ну что, готовы?

— А что тут размусоливать? — Виталик протянул ему закрашенные листы. — Снег белый, ночь черная.

— У всех? — Яков Семенович явно ждал чего-то другого.

— У меня голубой снег, — я передала свой листочек. — Когда вечереет, на снег ложатся тени.

— Интересное наблюдение, — оживился Яков Семенович, — а тут у нас что?

Он с трудом протиснулся к Роме между столом и роялем и заглянул тому через плечо.

— А вот это уже совсем интересно. Сколько цветов вы использовали, Роман?

— Да в общем-то, все, что были, — смутился Ромка, — просто снег… он такой разный бывает, да и ночь тоже. Ты чего на меня уставилась, Стаська? — окончательно растерялся Роман.

— Прекрасно! — возрадовался чему-то Яков Семенович, возвращаясь на свое место. — Запомните эти слова!

— «Ты чего на меня уставилась, Стаська»? — хохотнул Виталик, но Яков Семенович грозно зыркнул на него, и тот сразу затих.

— Нет, — глядя Виталику в глаза, отчеканил Яков Семенович, — про снег, что он разный бывает. А еще запомните то, что нам тут не совсем вовремя, правда, Соня про «Героическую симфонию» вещала. Это была разминка. А теперь задание для творческих личностей, кто себя к таковым относит. Вот вам портреты, пофантазируйте об этих людях, напишите о них. Какие они? Что они делали час назад, с кем говорили? Способны они поссориться? А пробежаться босиком по траве? В общем, напишите их историю. Вперед! У вас двадцать минут.

Яков Семенович рассыпал по столу распечатанные фотографии. Здесь были физиономии на любой вкус: курносая веснушчатая девчонка в ромашковом венке, улыбающийся старик с морщинистым и темным лицом, похожим на сушеный чернослив, мрачный черноволосый и нахмуренный мужчина с пронзительным взглядом и саркастичной ухмылкой.

Я выбрала фотографию старушки в старомодной шляпке. Немка или англичанка. Какая она? Я зажмурилась — так всегда лучше фантазировалось — и представила, как старушка выходит с чайным подносом из аккуратного бирюзового дома, садится на узорную литую скамейку, достает тетрадь в тканевой обложке и записывает свои воспоминания. У нее давно уже выросли дети и внуки, они живут в городе и навещают ее на выходных, она радуется их приезду, выслушивает новости и никогда не читает нотаций. Она проводит дни за чтением и разговорами с подружками. Настоящий божий одуванчик. Но иногда ей хочется совершить какую-нибудь авантюру, и тогда она отправляется в путешествие или пускает к себе в дом цыганский табор.

Открыв глаза, я настрочила полстранички про вымышленную старушку и отложила ручку. Слева Ромка писал про какую-то старую картину, портрет знатного молодого человека, а справа Соня аккуратным круглым почерком выводила историю то ли рыбака, то ли кочегара.

— Вот интересно, — сказал Яков Семенович, когда все закончили, — догадались ли вы, что все это — известные персонажи? Кто-то вымышленный, кто-то реальный, но у каждого — свой характер и своя история. Смогли вы их понять по портретам? Кто первый будет зачитывать?

Соня, оказывается, сама того не подозревая, писала вовсе не про какого-то кочегара, а про героя Горького, Челкаша. Она его представила бомжом и убийцей. Ну, в чем-то она, конечно, была права, но оказалось, что Горький сам водил читателей за нос: он нарочно придумал Челкашу такую отталкивающую внешность, чтобы по сравнению с другим героем, Гаврилой, Челкаш казался отрицательным персонажем. А получается, подумала я, Челкаш совсем не так плох по сравнению с этим Гаврилой. Надо будет попросить у Якова Семеновича книжку, люблю неожиданные концовки.

— А со Стасиной миловидной английской старушкой совсем забавно, — усмехнулся Яков Семенович. — Это героиня фильма «Молчи в тряпочку». Никто не смотрел? Ваш божий одуванчик, Стася, — главная преступница и убийца. Не ожидали? В том-то и дело, что ночь не всегда черная, а снег — белый.

Он собрал портреты и стал совсем серьезным:

— А теперь, дорогие, вот вам одна загадка. Я над ней сам уже не первый день бьюсь.

Яков Семенович прошелся туда-сюда по читальному залу, выключил верхний свет, оставив только боковой, и зажег две свечи на рояле. Он делал это не торопясь, собираясь с мыслями, потом покопался в сумке и выудил оттуда ветхие исписанные бумажки.

— Это случилось во время войны, здесь, в О-жске, — Яков Семенович крутил в руке пожелтевший листок. — Город оккупировали нацисты. Вы, конечно, историю все знаете, как они расселились по квартирам и домам. Вам в школе, наверное, рассказывали. Так вот.

Глава 8

Голос Якова Семеновича звучал тихо и неторопливо в полутемном зале. За столом притихли, боясь пропустить хотя бы звук. Я всегда любила слушать даже больше, чем читать. Лет в девять у меня стало падать зрение, и врач посоветовал маме накачать мне побольше аудиокниг, чтобы я не читала и не играла во всякие гаджеты. Сначала я возмущалась, а потом мне понравилось: сидишь, слушаешь, а параллельно рисуешь что-нибудь. Я как будто переносилась в другую реальность, как будто оказывалась под зонтиком Оле-Лукойе, который медленно поворачивал его над головой, показывая разные сны.

Сейчас я снова прикрыла глаза и увидела трамвайный вагон, покачивающийся на рельсах. Запрыгнула в него, оставляя за запотевшим окном читальный зал со стульями, столами и всеми собравшимися, а трамвай, поскрипывая и позвякивая, вез меня назад, в прошлое. Цветные пейзажи сменялись чернобелыми, как в старом кино, а закадровый тихий голос Якова Семеновича оживлял увиденные картинки. И вот трамвай остановился. Какой это год? Сорок второй? Сорок третий? В голове всплывали школьные уроки краеведения. Я спрыгнула на замерзшую мостовую и поежилась от пронизывающего зимнего ветра. Было еще раннее утро, и силуэты зданий почти не различались в тумане. Но одно стало понятно сразу: вокруг лишь скелеты домов — выдолбленные, промятые, изувеченные останки. А улица-то знакомая: вот тут, слева, моя школа № 2, а справа — городская больница.

— Во время войны на месте школы устроили госпиталь, — услышала я издалека, — но его разбомбили в первый же день оккупации вместе со всеми ранеными. Зимой жители растапливали снег и пили эту воду. Жилые дома захватчики разбирали на блиндажи, в городе не было воды и электричества, а школы были закрыты. В подвале центральной аптеки устроили тюрьму, где и убивали обычных горожан, ну и за городом, на выгоне шли ежедневные расстрелы. Оккупация города закончилась двадцать первого января сорок третьего года. В тот день стоял мороз…

Я снова увидела перед собой пустую разбитую улицу: прямо на дороге валялись перевернутые грузовики, мотоциклы, а в отдалении слышались одинокие выстрелы и пулеметные очереди. Но в одно мгновение все переменилось: голоса, топот солдатских сапог по заледенелой мостовой, выкрики со всех сторон. Солдаты открывали двери, стучали в закрытые ставни и кричали, кричали:

— Все кончилось! Город освобожден!

Я, конечно, смотрела фильмы про войну, и по закону жанра сейчас всем положено было обниматься и целовать победителей. Но ничего такого не происходило: из подвалов робко выглядывали истощенные, измученные люди, не верящие в освобождение. Они были готовы к любой провокации, к пуле в лоб, к взрыву мины, поэтому так недоверчиво и выползали на свет. Но, когда окончательно поняли, что вокруг — свои, вот тут и началось то, что показывают в фильмах. Солдат обнимали, поили талым снегом. И вдруг я увидела странное. Голос Якова Семеновича стал громче и напряженней, и тут-то я поняла, что вот ради этого он и рассказывал нам всю историю. По оживленной толпе людей, вышедших на свободную улицу, прошел ропот, потом все громче и отчетливей послышались возмущенные выкрики, ругань и проклятья. Толпа немного расступилась, и я увидела, как два солдата тащили худого избитого человека. Он шел босым, в брюках и рубахе, задравшейся до самой груди, но лица было не рассмотреть: на голову ему накинули мешок. Пока его тащили сквозь толпу, какая-то женщина с ведром плюнула в него, а солдат пнул сапогом.

— В день освобождения города, — голос Якова Семеновича отдавался эхом в тишине читального зала, — было схвачено около тридцати предателей и полицаев, сотрудничавших с фашистами. Среди них арестовали и бывшего учителя немецкого языка Антона Петровича Старцева. С того дня его никто больше не видел.

— Туда ему и дорога, — глаза Виталика горели, — дед говорил, он у фашистов переводчиком был, все их листовки и указы переводил.

— Ага, нам тоже в школе говорили, что из-за этих предателей кучу народа расстреляли и повесили, — убедительно кивнула малышка Таня.

— Да они бы и так расстреляли! — встрял Даня. — Им без разницы было, кого стрелять.

— У меня брата прабабушки чуть не убили за то, что он яблоко у фрица стащил, — вставила я свои пять копеек.

— То есть вы все уверены, что он предатель. И никаких сомнений? — Яков Семенович окинул нас странным взглядом.

Все изумленно уставились на него.

— Ну, вообще-то я тоже так думал, пока не наткнулся на это, — Яков Семенович помахал в воздухе старинной бумажкой. — Это я нашел в архиве военных документов. Не знаю, как его не уничтожили.

Он потер переносицу и нахмурился, разбирая полустертые буквы.

Глава 9

Дорогая Катенька!

Вчера похоронил Сару и Левочку. Есть совсем нечего, завтра иду наниматься в штаб. Сама понимаешь, никогда бы не пошел, если бы не обстоятельства. Ты знаешь, о чем я. Дело даже не в продуктах (хотя и в них тоже) — больше всего я боюсь незваных гостей, и это единственная возможность втереться в доверие. Береги себя, родная, ты единственное, что у меня осталось. И ни в коем случае не ходи ко мне, с завтрашнего дня это станет еще опаснее. Не знаю, свидимся ли когда-нибудь.

Верю, что весь этот ужас закончится.

Целую,

твой брат Антон

— И что? — Виталькин вопрос прогремел как выстрел в полной тишине. — Чем не предатель? Вон он так и пишет: жрать нечего, боюсь за свою шкуру, пойду завтра наниматься к фрицам. Все понятно.

— Да вообще конкретный такой мужик, — подхватил Даня, — решил подстраховаться на случай фашистской победы, да и помочь им немного. Ну, не повезло, не те победили. Его, кстати, тоже понять можно.

— А что за гости? И какие обстоятельства? И почему он уверен, что не свидятся?

— Ну-у, понеслась, — закатил глаза Виталик. — Танечка без вопросов как креветка без моря.

— А вопросы-то толковые, — задумчиво сказал Яков Семенович, и малышка Таня благодарно посмотрела на него. — Вот что у него могли быть за причины, что он решил к немцам пойти?

— Шкуру спасал, — гнул свое Виталик.

— Да погоди ты, Виталь. Во-первых, — стала загибать пальцы Соня, — если он только что похоронил самых близких… кто у него там эти Сара и Левочка?

— Жена и сын? — предположила я.

— Ага, я тоже так думаю. Так вот, только что похоронил жену и сына, а сестра — единственное, что у него осталось, зачем ему бояться за свою жизнь? Ну вот логически рассуди, Виталь, какой нормальный человек…

— Да он не нормальный, он предатель.

— Не перебивайте, Виталик. Соня, и? Что «какой нормальный человек»?

— Нормальному человеку вообще все до лампочки будет, если жена и сын умерли.

— А я думаю, что не всё, — вдруг подал голос Рома, и все с удивлением оглянулись на него. До сих пор он почти все время молчал, стеснялся, наверное.

— То есть, по-твоему, он родных похоронил и быстренько новую жизнь начал? — вскинулась Соня.

— Нет, — Рома нахмурился, — не так. Если у тебя случается такая страшная беда, то хочется что-то сделать, понимаешь? Бежать, стрелять, мстить. Мстить тем, кто это с твоей семьей сделал. Потому что ничего уже по-прежнему не будет. Бывает, что некому мстить, а у этого Старцева было кому.

— Отличная месть, — издевательски протянул Виталик. — Приходит он такой в ставку к фашистам, садится листовки переводить и вместо «листовка» пишет «лестовка», вместо «январь» — «енварь». Какие же аккуратные немцы выдержат такое издевательство над языком? Как увидели, так сразу в обморок и хлопнулись. Он их всех и повязал.

— Виталька жжет, — хлопнул по столу ладонью Даня.

Все засмеялись, и я тоже не выдержала и хмыкнула. А Рома еще больше нахмурился и зло посмотрел на Виталика.

— Не смешно, — пробормотал он, и мне даже показалось, что он может заплакать. Я наклонилась к его уху и зашептала:

— Не обращай внимания, они же не знают, не понимают…

— А ты много понимаешь? — Рома резко отодвинул стул и вылетел в коридор. Яков Семенович двумя широкими шагами нагнал его и схватил за рукав. Я изо всех сил вытянула шею, чтобы получше расслышать, о чем они говорят, но библиотекарь захлопнул дверь.

Глава 10

— Он что, псих? — Даня скосил глаза к носу и высунул язык.

— Сам ты псих, — толкнула его сестра.

— У него проблемы? — вскинул бровь Виталик и чуть тише добавил: — С головой?

Но я, как назло, этого «чуть тише» не расслышала и кивнула:

— Да, проблемы.

Опять все засмеялись, но тут же замолчали: распахнулась дверь, и в зал вернулся Яков Семенович. Один.

— Рома ушел, но обещал в следующий раз опять прийти, — пояснил он. — У него большие проблемы.

— Ага, это мы уже выяснили — с головой, — продолжал веселиться Виталик.

Яков Семенович остановил его одним взглядом.

И тут меня как будто прорвало:

— Да, проблемы! У него сестра в больнице. Еще неделю назад бегала, а теперь даже не шевелится. И деньги на обследование никак не собираются. И вообще…

Я ловила ртом воздух, как рыба, и никак не могла вдохнуть.

Будто комната, в которой мы сидели, начала сворачиваться вокруг, скатываться, как ковровая дорожка, и моя голова тоже закружилась от вращения и тесноты.

— Я все понял, — раздался вдруг теплый голос откуда-то из-за спины, и комната резко раскрутилась обратно. — Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Яков Семенович смотрел на меня совершенно невозмутимо еще пару секунд, а потом повернулся к остальным:

— Как насчет литературного аукциона? У нас как раз Библионочь на носу, через две недели. Каждый принесет что-то, сделанное своими руками. Главное условие — это «что-то» должно быть связано с литературой. Согласны? Заодно и посмотрим, кто из вас на что способен.

В зале загудело, как от включенного вентилятора.

— О, а можно я хоббита свяжу крючком, у меня схема есть? — в своей вопросительной манере предложила Таня.

— Ну конечно, кого еще могла Танечка предложить? Только недорослика, — хохотнул Виталик, но тут же опустил глаза под яростным взглядом Сони.

— Только попробуй Таню обидеть, — рыкнула она, но Таня примирительно похлопала ее по руке: она уже давно привыкла не обижаться.

— О! Знаю, — дернулся вдруг Даня, — я диораму сделаю. Помнишь, Сонь, мы, когда в Москве были, видели в музее? Ну, типа макета: такие там домики, человечки…

— Делай-делай, — одобрила Соня, — интересно, на сколько домиков тебя хватит. Я декупаж сделаю.

— Деку… что? — Похоже, Виталик судорожно думал, как бы поостроумнее посмеяться над незнакомым словом.

Соня, наверное, хотела уесть его лекцией о французском происхождении слова, а я, не подумав, что для нее важно блеснуть, ляпнула:

— Это из салфеток, да?

— Из салфеток, из салфеток. Сама-то что будешь делать? — обиделась Соня.

— Не знаю пока, надо подумать.

— Вы думайте, только недолго: через две недели у нас, — Яков Семенович скривился, — массовое мероприятие в библиотеке, тогда же и аукцион устроим. Договорились?

Виталик начал собирать вещи, но Яков Семенович остановил его:

— Погодите, Виталь. А что же с нашим предателем? Неужто не заинтересовала история с письмом?

— Ну да, прикольно. Только что теперь выяснишь? Это когда было-то?!

— Давно, — согласился Яков Семенович. — Но еще живы очевидцы, между прочим. Их мало, но есть. И документы можно поискать. Да и дедуктивный метод никто не отменял, согласны?

— Ах, Шерлок Холмс, — мечтательно закатила глаза Танечка. — Кто будет Шерлоком? Виталь?

— Я не собираюсь оправдывать этого предателя, — Виталик зло посмотрел на Якова Семеновича, но тут же рассмеялся. — Хотя Холмс — роскошный образ. Почему бы и нет?

— А еще погуглить можно, — сказал Даня.

— Боюсь, в нашем случае «Гугл» не поможет, — вздохнул Яков Семенович. — Дела врагов народа, а он именно врагом народа и был объявлен, тщательно скрывались. А потом, когда можно было бы его реабилитировать, заниматься этим стало некому. Выходит, мы с вами первые, кто решил взбаламутить эту болотную воду. Знаете, что я предлагаю? Давайте оформим это расследование как финальный краеведческий проект нашей литературной студии? Напишем его, защитим, в центр округа отправим. Его опубликуют. И дело сделаем хорошее, и библиотеке слава.

Он стоял в стороне, потирая подбородок, и задумчиво смотрел то на Виталика, то на меня.

— Ну, если краеведческий проект — я согласен, — кивнул Виталик.

— Отлично, — обрадовался Яков Семенович, — и какой у вас план? С чего начнете?

— Вы же говорите, свидетели живы. С них и надо начинать, — тут же предложила Соня. — Сходить, поговорить, расспросить, какой он был, этот Старцев.

— У меня прабабушка могла его знать, только я с ней не…

— Вот и поговори с ней! — решительно кинув вещи в рюкзак, встал Виталик.

— Да не разговариваю я с ней, мы поссорились! — выкрикнула я зло.

После короткой перебранки решили сходить к директору школы. Во-первых, в школьном архиве могли остаться какие-то записи про бывшего учителя, а во-вторых, через Александра Михайловича за время его директорства полгорода прошло, уж он-то знает, кого расспросить можно. Договорились, что в понедельник мы с Танечкой, как лучшие ученицы, отправимся к директору. Таня к тому же еще и вопросами его сможет завалить так, что он все расскажет, лишь бы отделаться от нее побыстрее. А Виталик, Даня и Соня пойдут потом со свидетелями разговаривать. Правда, придется одну дополнительную встречу устроить, чтобы информацией обменяться. Яков Семенович в среду раньше работу заканчивал, так что так и решили — собраться в среду в библиотеке. Уже в дверях, надевая шапку, Виталик окликнул Якова Семеновича:

— Не забудьте мой рассказ прочитать.

— Хотел бы, да не получится, — усмехнулся Яков Семенович и обернулся ко мне. — А вы, Стася, задержитесь ненадолго, разговор есть.

— Почему вы нас на «вы» зовете? — спросила я, когда все разошлись.

— Старая привычка, — улыбнулся Яков Семенович, — с института осталась, к студентам так принято обращаться. Ну как, успели прочитать «Само собой и вообще»? Что скажете?

— Нормальная книжка. Только не жизненная. То есть нет, начиналось-то все как в жизни: трое детей, родители разводятся, дети переживают, особенно Ани. Он самый нормальный, по-моему. Только и хотел-то, что собственную комнату; очень его понимаю. И первый понял про папину подружку, Вильму. А вот дальше ерунда — ну, то, что эта Вильма оказалась такой хорошей, лучше мамы даже. Чудовище превратилось в красавицу. Сказки, короче.

— А мы уже взрослые и в сказки не верим? — прищурился Яков Семенович. — Считаете, все вокруг или красавицы, или чудовища?

Я задумалась:

— В основном да. Мы же не общаемся с кем попало, если нам это противно. Вон Бетховен тоже сначала Наполеоном восхищался, а потом даже симфонию переименовал, когда понял, какой тот гад.

— Ясно, — потер висок Яков Семенович, — ну, выберете другую книгу. Вот тут, — он махнул на отдельную полку в углу, — здесь сказок нет.

Я провела рукой по книжным корешкам и вытащила красную книжку. Мне, в общем-то, было все равно, что читать.

— А вы с прабабушкой все-таки про войну поговорите, — неожиданно сказал Яков Семенович, — вдруг поможет?

Глава 11

Поговорить с прабабушкой я так и не собралась — ни в первый день, ни на следующий. Потом когда-нибудь, решила для себя. В школе потихоньку собирали деньги на обследование Роминой сестры. Но время поджимало, а оставалась еще приличная сумма. Во вторник я договорились с Танечкой сходить к директору, а пока судорожно думала, что бы такого сотворить на аукцион: вязать ни спицами, ни крючком я не умела, выжигать-лепить тоже. А вот что пробовала, так это рисовать витражными красками. Да, пожалуй, расписать стеклянную вазочку или чашку вполне по силам. Но какого литературного героя туда присобачить? Малышку Мю из муми-троллей? Гарри Поттера? Засмеют! Эдвард Каллен? Арагорн? Нет, так ловко мне не нарисовать…

И тут вдруг вспомнила: Питер Пэн! Ну конечно, «Питера Пэна» я обожала, перечитывала много раз. И хоть мама говорила, что это для детей, я категорически не соглашалась и тайком продолжала думать о Нетландии. А что, прикольно было бы не вырастать. Остановить время! Круто. И вот я уже вижу желтую песчаную дорогу между холмами к пиратской бухте, где стоит, распустив паруса, огромный «Веселый Роджер». А с капитанского мостика грозно смотрит вниз вечный враг Питера Джеймс Крюк. Такой суровый, мрачный и… одинокий. Стоп, Стася, стоп. Вроде раньше мне всегда нравился Питер Пэн. От удивления я тут же вынырнула из фантазии. Раньше, засыпая, я подолгу думала о Питере. Представляла, как он влетает в комнату и, хихикая, гоняется за тенью. Было в образе этого никогда не вырастающего мальчишки что-то притягивающее и пугающее одновременно. Все-таки ребенок, который не становится старше, — это ведь страшно… Мне всегда казалось, что это про смерть. Я не помню, когда это началось, но даже в детском саду, когда было трудно заснуть в тихий час, я мысленно разговаривала с Питером.

А теперь-то что такое? Откуда в моей бестолковой голове взялся капитан Крюк, злодей и негодяй? Откуда вдруг появился на чашке его силуэт с крюком вместо руки и почти таким же крюком на месте носа? Я и сама не заметила, как нарисовала сурового пирата. Вот те на! Сюрпрайз.

Но еще больший сюрпрайз ворвался ко мне через минуту после того, как я отложила кисточку. Ураган Тоня. Она пронеслась (даже трудно представить, как ей это удается в восемьдесят восемь лет) через всю комнату и распахнула балконную дверь.

— Ты соображаешь, что делаешь? — перевела она дух. — В комнате вонь стоит, даже на кухне слышно! А я там, между прочим, тоже не цветочки нюхаю, а карпа разделываю.

— Да я же просто… я вот… — я так растерялась, что никак не могла подобрать слова.

— В общем, так: берешь свои вонючие краски и идешь с ними на лестничную площадку. Туда, где курят. И там можешь заниматься чем хочешь, понятно? А здесь не смей!

И — шлеп-шлеп-шлеп — прошлепала тапочками за дверь.

На Тоню иногда находит, хотя, по правде сказать, витражные краски действительно сильно пахнут. Что поделаешь? Сгребла баночки, кисточки и оставшуюся вазочку в большую коробку и отправилась на лестничный пролет: там на подоконнике можно было неплохо устроиться. Ну что ж, Крюк так Крюк, придется смириться. Я почти легла на подоконник, поджав ноги, и старательно водила контуром по стеклу, когда этажом ниже послышались быстрые шаги. Кто-то поднимался, перепрыгивая через несколько ступенек. Мгновением позже светлая лохматая голова уже выглянула из-за поворота перил, а длинные нескладные ноги неловко зацепили нижнюю ступеньку.

— Блин, — выдохнул парень, вцепившись в перила, и уставился на меня. Стало обидно: второй раз за последние два дня!

— Да что я, чучундра какая-то? Что вы все спотыкаетесь?

— По ходу, нас тут уже много полегло? — ухмыльнулся парень. — А че, ты нарочно тут сидишь?

— А тебе-то что? Я сижу, никого не трогаю, рисую.

— Че рисуешь? Дай поглазеть! — Парень подошел ближе и наклонился над моими вазочками: — Джек Воробей? А ниче так. Запала на него, что ли?

Я рассмеялась:

— Сам ты воробей. Птица-тетерев! Это капитан Крюк.

— Не помню такого. Он в каком сезоне?

— В осенне-зимнем, балда! «Питера Пэна» не читал?

Парень, похоже, обиделся. Развернулся и хотел уже идти выше, но я соскочила с подоконника и примирительно сказала:

— Тебя ведь Гришей зовут? Савельев? Из восьмого?

— Ну, — развернулся ко мне Гришка.

— Круто, мне про тебя Яков Семенович рассказывал, библиотекарь. Он книжки тут приносит, списанные.

— А-а-а, библиотекарь… — Гришка сморщился, будто хлебнул прокисшего молока. — А я гадаю, что за чувак чудной такой на этаже объявился. Живет один, с книжками носится.

— Слушай, — мне пришла в голову внезапная мысль, — а приходи в библиотеку в среду, мы там дело одно замутили важное. Придешь?

— В би-бли-о-те-ку? Че там делать-то? — кисло протянул Гришка.

— А дома ты что делаешь? В комп, небось, играешь?

— Да только в «батлу» и «доту» иногда. Больше хакерю, по правде. А че вы там, в библиотеке, книжки читаете?

— Да нет, сами сочиняем, интересно, а сейчас одно дело распутываем. Яков Семенович, знаешь, какой? Во! — И я выставила прямо перед Гришкиным носом большой палец.

Гришка взлохматил и без того лохматый затылок:

— Если мамка в среду будет в кондиции, загляну. А то мне ее иногда с работы приходится на загривке тащить.

— Приходи-приходи, — я подмигнула Гришке на прощание.

— А ты давай дальше своего носача рисуй, — ухмыльнулся Гришка и попрыгал наверх через две ступеньки.

Глава 12

С Танечкой договорились встретиться на первом этаже, у канцелярии. Я пришла раньше и теперь от нечего делать рассматривала школьные кубки и грамоты. Тут была и моя — за победу в районной олимпиаде по математике. Вот она, новенькая, блестит золотым гербом. Выше висели более старые; кажется, мама говорила, что где-то и ее есть. Я задрала голову. А там вон, на самом верху, — пожелтевшие листочки с выцветшими надписями. Я подтащила банкетку: снизу не разглядеть. Так, а это что такое? 41-й год? «Награждается ученик 10 „А“ класса Савельев Сергей за 1-е место в заплыве…» — и дальше что-то неразборчивое. Но вот подпись… «Классный руководитель 10 „А“ класса Антон Петрович Старцев». Ого!

— Привет! — раздалось сзади, и я чуть не свалилась от неожиданности.

— Танечка, ты только посмотри, это же наш Старцев!

— Круто. И что? Мы же и так знаем, что он в школе работал.

— Да, но ты посмотри, кого он тут награждает. Сергей Савельев! А что, если это родственник Гришки?

— Гришки? Да ладно… Мало Савельевых, что ли? А если и родственник, ты дату видела? Сорок первый год! Десятый класс. Да мне бабушка говорила, что все мальчишки из десятого на войне погибли. Потопали к Алмиху, а то перемена кончится.

Александр Михайлович был невысоким, лысым и круглым. В школе его все звали просто Алми́хом. Мне казалось, что это похоже на Алхимика, тем более что как раз химию Алмих и преподавал. Правда, в школе считалось, что тебе крупно не повезло, если ты попал к Алмиху. Во-первых, ему всегда было не до химии, и даже если он присутствовал на уроке, то давал задание по параграфу, а сам, обложившись бумагами, заполнял какие-то документы. Или же вовсе присылал вместо себя уборщицу, которая писала номер параграфа на доске и следила, чтобы все сидели молча. Но зато на контрольных Алмих отрывался по полной! Ходил между рядами, выискивая шпаргалки, и если обнаруживал, то нарушителю приходилось туго. К директору он, разумеется, отправить не мог, а вот поставить рядок двоек — запросто.

— Александр Михайлович, можно? — я робко постучала в директорский кабинет.

— Мда-а-а, — протянули из-за двери, и мы с Таней тихонько проскользнули внутрь.

Алмих, сидевший за столом, не поднимая глаз от бумаг, спросил:

— По какому вопросу?

— Вопросы — это по твоей части, — я пихнула Танечку в бок, а сама отошла подальше в угол: все-таки Алмиха я побаивалась.

— Александр Михайлович, — бодро начала Таня, — а что вы знаете про Антона Петровича Старцева? Он до войны был у нас в школе немцем. Ну, то есть учителем немецкого.

Закончила Танечка уже не так бодро под медленно поднимающимся от бумаг взглядом Алмиха. Взгляд этот не сулил ничего хорошего:

— Зачем это вам?

— Ну, нам доклад задали про судьбы наших горожан во время Великой Отечественной войны. Вот мы и подумали, а почему бы не о нем. Он же был у нас учителем…

— Да почему про него-то? Напишите про Алексея Чернышова, Петра Стаценко. Настоящие герои, честные, хорошие ребята. Про них в архивах много всего, книги даже вроде были, воспоминания. Уяснили? А этот… Старцев, зачем он вам? Стукач и клеветник.

Я решила прийти на помощь:

— Да в том-то и дело, что мы думаем, может, тогда ошиблись, может, он никакой не стукач. Мы хотим провести расследование и выяснить.

— Ха! — засмеялся Алмих и от смеха стал еще более круглым, а его лысина заблестела, как начищенная кастрюля. — Что же вы думаете, до вас никто не проводил расследования? Его по следствию и обвинили, и свидетели были, и доказательства. Короче, кончайте, девочки, дурью маяться, берите любого героя О-жска и пишите про него. Благо их много.

Алмих снова уткнулся в бумаги, давая понять, что разговор окончен. Но я не собиралась сдаваться.

— Александр Михайлович, но ведь наверняка в школьных бумагах про него что-то есть.

Алмих шумно втянул воздух, отчего сделался еще круглее, а кончики его ушей побагровели.

— Это сколько лет назад было! Вы хоть знаете, какие тогда времена были, историю учили? Конечно, всё уничтожили, что врагов народа касалось. И кому сейчас какое дело, предатель он или нет? Его нет, родственников нет. Вопрос закрыт, уяснили?

— Кому какое дело? — я начинала злиться. — Нам, — я оглянулась на притихшую Танечку, — мне! Если человек невиновен, надо его оправдать. И неважно, что он давно умер!

— Интересно, — прищурился побагровевший Алмих. Казалось, еще чуть-чуть — и он задымится. — И кто же вам дал такое познавательное задание? Светлана Сергеевна?

— Нет, — подала голос Танечка, — это в литературном кружке.

— Очень интересно, как учитель немецкого с литературой связан… — Алмих пошарил по столу в поисках ручки. — И кто же ведет ваш литературный кружок?

— Яков Семенович Гилман, — сказала Танечка, а я со всей силы дернула ее сзади за жилетку. Не, ну что, вообще не соображает?!

Алмих что-то накарябал на раскрытом календаре и, отдуваясь, плюхнулся в кресло.

— Выкиньте глупости из головы. Уяснили? — сказал он примирительно. — Кстати, раз уж ты здесь, Бойцова. Мне говорили, ты можешь проект сделать. Нам нужен проект от школы, чтоб с ним на область выйти. Сделаешь?

— Нет! — неожиданно для самой себя рявкнула я и выскочила из кабинета.

Мы с Танечкой чувствовали себя гномами, только что избежавшими смерти в логове дракона. А дракон пошумел, поплевался огнем и улегся остывать.

— Рехнулась? — накинулась я на Танечку, когда мы оказались за дверью. — Зачем ты ему про Якова Семеновича сказала?

— А что такого? Он бы все равно узнал, если бы захотел. И потом, это что, запрещено?

Я только рукой махнула. Может, Танечка и права. Может, и ничего страшного, но мне вот совершенно не понравились прищур Алмиха и то, как он быстро успокоился. Лучше бы орал на нас, честное слово.

На следующий урок я не пошла, у меня было освобождение от физры. Наш класс погнали на улицу сдавать нормативы, а я уселась на скамеечку в спортзале, наблюдая, как восьмиклассники играют в волейбол. Вайфай тут плохо ловил, и я минуты три смотрела, как крутится на экране смартфона колесико загрузки «Яндекса». Что я собираюсь искать? Старцева? Яков Семенович ведь ясно дал понять: информации в интернете мы не найдем. Ну ладно, а как вообще люди узнают про расстрелянных в сталинские времена? Я набрала в поисковике «как найти информацию о репрессированном» и ждала еще минут пять. Первой выскочила ссылка на какую-то статью с подробными инструкциями.

Честно говоря, я всегда теряюсь, когда дело касается инструкций и документов. Просто голова, как говорит мама, у меня по-другому устроена: я хорошо думаю картинками. Вот если нужно текст пересказать или, там, ситуацию представить из диалога по инглишу, так это запросто, тут у меня воображение нарисует то, что в тексте есть и чего нет. А вот сквозь инструкцию по сборке кухонного комбайна мое воображение почему-то пробиться не может: «Подсоедините деталь А к детали В, если деталь С стоит в позиции, вкл.“». В общем, гуманитарные у меня мозги, и с этим, похоже, уже ничего не поделать.

Но тут инструкция была понятная, и картинки стали рисоваться сразу. Только вот нам это вряд ли поможет. Первый же пункт говорил о том, что получить хоть какую-то информацию имеют право только родственники. Дальше объяснялось, что в девяностые годы архивы открывали очень охотно, и достаточно было сделать запрос в нужную организацию в том районе, где человека арестовали. Тогда ты мог получить справку, по какой статье он был осужден, какой получил приговор, признал свою вину или нет. Дальше в статье говорилось, что в 2006 году архивы были закрыты. Якобы из опасения, что родственники пострадавших начнут мстить тем, кто был виновен в гибели их близких. Поэтому теперь справки выдают только по специальным запросам. Прочитав это, я приуныла. Мы такую справку никогда в жизни не получим. В конце автор статьи советовала обратиться на сайт, где собирались сведения о репрессированных и где люди обсуждали, как их искать.

Я машинально листала страницы сайта; их там перевалило за тысячу. На экране мелькали фамилии, фотографии, истории людей, которых уже давно нет в живых. Вот совсем молодой мужчина с подбитым глазом сфотографирован в фас и профиль; вот пожилой архитектор, умер в лагере в 44-м. Черт, я и не думала, что их было столько: фотографии, фотографии. О ком-то написаны целые страницы, а про кого-то — одна строчка: «Раскулачен, репрессирован в 1933 году». Вся жизнь человека — в одной строчке!

Старцева, понятное дело, в списках не было. Я ткнула в форум. И снова страницы, страницы, как бесконечные пути, по которым идут люди в поисках своих родных. Наверное, если распечатать эти истории, то из листков можно выложить дорогу вокруг всей нашей страны, а может, и всей земли.

Я, конечно, ни на что не рассчитывала и забила фамилию Старцева в поисковик форума просто так. Приготовилась уже увидеть, что «сведений не найдено». А там вдруг появилась надпись: «Найдено одно упоминание». Кто его мог упоминать? Перейдя по ссылке, я оказалась в далеком 2005 году. Некий Титан интересовался судьбой А. П. Старцева. Титану ответил модератор, посоветовал обратиться в местный архив МВД. И все.

Интересно… И зачем Титану понадобился наш Старцев? И кто это вообще такой? Родственник? Да уж, Шерлок Холмс сейчас бы точно уже сделал какой-нибудь вывод… Я выключила телефон. В этот момент длиннющий восьмиклассник подпрыгнул и послал подачу Гришке Савельеву, Савельев замешкался, вытянул руку вверх, но мяч прошел по касательной, и Гришка схватился за запястье, взвыв от боли. А мяч, отскочив, угодил прямиком мне в голову. Удар был не сильный, он уже смягчился о Гришкину руку, но голова зазвенела, как церковный колокол. И вот среди этого звона я вдруг отчетливо услышала ответ на свои вопросы. Прямо не мяч, а ньютоново яблоко какое-то! Или во мне действительно проснулся Шерлок Холмс?

По дороге в медицинский кабинет, куда нас на всякий случай отправили, я сказала удивленному Гришке:

— Давай сегодня в пять встретимся на лестнице. Нужна твоя помощь.

Глава 13

Ровно в пять я снова сидела на окне с коробкой красок. «Капитан Крюк» был готов. Но у меня оставался еще набор детских стаканов, которые я тоже решила разрисовать. На маленьких стаканчиках особо не разгуляешься, поэтому я придумала украсить их атрибутами разных литературных персонажей. Ну, например, трубка Шерлока Холмса, очки Гарри Поттера, цилиндр Шляпника, ключ Буратино… Пока я думала, каких еще героев можно отгадать по таким вот предметам, сверху послышались шаги.

— Ну че? — раздалось раньше, чем из-за поворота высунулась Гришкина лохматая голова.

— И тебе привет. — Я подвинулась на край подоконника, освобождая Гришке место. — Тебе завтра после уроков никуда не надо?

— Нормалек. — У Гришки от удивления вытянулось лицо. — Ты че, на свиданку хочешь меня пригласить?

— Да вроде того. Понимаешь, Яков Семенович, библиотекарь, предложил нам расследовать одно дело. Про Старцева, он у нас в школе до войны учителем немецкого был. Все думают, что он на фашистов работал, ну, его и расстреляли. И никто, представляешь, вообще никто не пытался выяснить: а может, он вовсе и не был предателем?

— Делать нефиг, че ли?

— Да погоди, интересно же. И если удастся доказать, что он невиновен…

— То че? Он тебе родня, че ли?

— Да в том-то и дело, что родни никакой не осталось. Но мне важно, понимаешь? Если он невиновен, это же несправедливо!

Гришка посмотрел на меня странно, покачал головой и сел на подоконник.

— Погоди, слушай. Я нарыла в Сети, что Старцевым интересовался в 2005 году какой-то Титан. Ты же у нас хакер или кто там? Читер? Короче, можешь узнать, кто это?

Гришка грыз ногти и, наверное, думал, какая я дура, а главное, зачем это все ему. А я смотрела на него умоляюще, как гномы в «Хоббите» на ускользающий луч — последний шанс войти в пещеру.

— Ну, чисто попробовать можно, — протянул Гришка, — вычислить ай-пи-адрес, ну, то есть откуда этот Титан в Сеть ходил.

— А кто такой этот Титан, ты вычислить не можешь?

Ну точно больная. Я и сама про себя все поняла, мне даже Гришкин взгляд не понадобился. Гришка спрыгнул с подоконника и развел руками:

— Я тебе не Гарри Поттер. Кароч, завтра после уроков у канцелярии, может, чего и надыбаю.

* * *

На следующий день после уроков я не знала, куда себя деть от нервного напряжения, в сотый раз прокручивала в голове все, что прочитала на форуме, пыталась представить Старцева. Какой он был? И что за Титан такой? После уроков мы встретились у той же стены с грамотами.

— Ну что? — налетела я сразу. — Выяснил чего?

— Тебе это не понравится, — Гришка переминался с ноги на ногу. — Кароч, я вчера до ночи сидел. Получил доступ к серверу форума, добрался до учетных записей, нашел ай-пи-адрес этого Титана. Потом взломал базу ай-пи-адресов О-жска, и… знаешь, откуда писал этот Титан?

Он, конечно, гений, потому что я мало что из его тирады поняла, но что же за паузы такие, а? Я готова была его чем-нибудь стукнуть, чтобы говорил побыстрее, нельзя же так человека мучить. Но Гришка ничего больше не сказал, вместо этого многозначительно ткнул пальцем в директорский кабинет.

— Что?!?

— Ага! Там ай-пи-адрес нашей школы.

Я свалилась на банкетку, пытаясь усвоить информацию. А в голове у меня все завертелось. У нас в школе сейчас много компов, помимо директорского: в кабинете информатики, у физика, биолога, англичанки, в некоторых начальных классах. Но эти все появились уже при мне, лет пять назад. То есть выходит, что в 2005 году у нас в школе были только директорский и какие-то допотопные для информатики.

— Выходит, что Титан выходил на форум с алмиховского компа, — озвучил мои мысли Гришка.

— Не может быть… Титан! — заорала я.

— Чего «Титан»? — не понял Гришка.

— Титан — это не только герой мифов… Это же еще и химический элемент, — прошептала я. Химический! И, опять войдя в образ Шерлока Холмса, изрекла: — Слишком предсказуемо!

Гришка не врубался.

— Забудь, — я махнула рукой. — А можно как-то узнать, что этот Титан в результате выяснил? Получил он какие-то выписки или нет?

— Ты че, правда думаешь, что Титан — это Алмих? Может, кто-то другой с его компа? — Я однозначно мотнула головой, и Гришка сдался. — Ну-у-у, тогда надо в комп лезть.

— Лезь! — без колебаний заявила я. — Только вот как?

Пароль Гришка, конечно, взломает, это для него не проблема, а вот как, действительно, попасть в кабинет Алмиха, чтобы его там не оказалось? Это вопрос. И пока неразрешимый. Я вытащила из сумки блокнот и записала по пунктам. Я всегда так делаю, когда мысли начинают путаться:

1. Попасть в кабинет Алмиха (мы).

2. Взломать комп (Гришка).

3. Сходить в музей (я).

— Гриш, а твоего прадеда случайно не Сергеем звали?

Гришка оторопел от такого перескока на другую тему:

— Сергеем, а че?

— А это ты видел? — Я быстро вскарабкалась на банкетку, которая так и стояла тут со вчерашнего дня, и потянула Гришку за рукав.

— «Награждается Савельев Сергей…» Ну да, наверно, прадед, он тогда как раз в десятом, по ходу, учился. Дед говорил, подфартило ему — один из всего класса с фронта вернулся. Покалеченный весь только. Ну и недолго пожил — деда моего родил и помер. Ты чего хихикаешь?

— Это нервное. Ладно, на сегодня с Титаном покончим, я лучше в краеведческий музей наведаюсь. Должны ведь со времен оккупации остаться какие-то документы.

— Ну ты, Стаська, даешь, — сказал Гришка, — я за тобой не успеваю.

Мне от его слов почему-то стало приятно. Не то чтобы я хотела, чтоб мной восхищался кто-то такой, как Гришка. Но вот приятно, и все.

Я и сама никуда не успеваю. Вот как, скажите на милость, незаметно проникнуть к Алмиху в кабинет, да еще и влезть в его комп? Я обещала Гришке подумать над этим и предложила вместе сходить в музей, но он, понятное дело, отказался, потому что там скукотища и пылища. Я тоже в нашем музее была только один раз, когда в началке нас водили туда классом. От массовых посещений остаются обычно странные воспоминания: как Соня Певченко, например, потеряла сережку в зале природы Воронежского края и мы все ползали на коленках и искали ее, потому что Соня сказала, что без сережки ей нельзя возвращаться домой. А еще помню, как в отделе древней истории мальчишки изображали доисторических людей с каменными топорами. В конце нам устроили мастер-класс, где мы из шишек делали человечков, а больше я ничего про музей не помню. Но на их сайте написано, что там есть целый зал, посвященный истории города во время оккупации; как раз туда я и собиралась.

День был теплый и какой-то ласковый, и я вдруг посмотрела на наш О-жск по-новому. Ну да, я знала здесь все улочки и закоулочки, низенькие домики и фонарные столбы. Где-то на улице Ленина жила во время войны Тоня, мы даже ходили с ней как-то к этому дому, только там теперь контора, в которой выдают бумажки о пенсии. А если с улицы Ленина повернуть налево, то окажешься в пешеходной зоне. Издалека видна розовая каланча историко-художественного музея. Когда-то тут стояла пожарная часть, и пожарные обозы по сигналу выезжали из деревянных ворот. Вроде видела эту улицу много раз, но только сейчас представила, как наяву, дам в пышных платьях и с кружевными зонтиками, а рядом — усатых офицеров, вышагивающих чинно по булыжной мостовой. Я даже остановилась, озираясь по сторонам. Ведь, возможно, именно сейчас они ходят здесь сквозь меня, сквозь мороженщицу на углу, сквозь мальчика на велосипеде. Ходят и не видят нас, а мы не видим их, потому что мы существуем одновременно в разных измерениях, и временны́е слои просто накладываются друг на друга, на пересекаясь. Стоп. Что-то меня занесло. Я тряхнула головой и направилась ко входу в музей.

Глава 14

Из музея я вернулась с неплохим уловом. Оказалось, за какие-то пятьдесят рублей там можно фотографировать любые экспонаты и документы, и это было то, что надо. Я пообещала себе, что обязательно приду в музей просто так, без всякого расследования, потому что, честное слово, он у нас очень интересный. Я даже на каланчу поднялась по винтовой лестнице и посмотрела на О-жск сверху, и опять показалось, что я вижу свой город первый раз.

— Ты что-то конкретное ищешь? — поинтересовалась смотрительница.

— Зал, посвященный войне, — сказала я и зачем-то добавила: — Для доклада.

Смотрительница проводила меня в зал с витражами вместо окон, из-за чего он казался немного готическим.

— У нас тут есть уникальная миниатюра, посвященная захвату Сторожевского плацдарма. Хочешь посмотреть? Я подсветку включу.

Я поблагодарила ее, достала блокнот и стала обходить зал по порядку, чтобы ничего не упустить. Автоматы, пулеметы, гранаты, фотографии из личных архивов, медали и ордена героев. Огромное подсвеченное фото жителей О-жска 22 июня в день объявления войны. Вот они стоят и слушают радио: кто-то — опустив голову, кто-то — обняв девушку, а кто-то, кажется, еще ничего не понял и улыбается. Я всматривалась в лица людей: вдруг среди них есть и молоденькая Тоня?

А вот и витрина с документами. Листовки, письма с фронта, газеты…

И вдруг среди газет я заметила эту, «О-жский листок». На ней стояла дата — август 42-го года, и на первой полосе была напечатана «Прокламация», подписанная внизу мелким курсивом: «Перевод А. П. Старцева». Я наклонилась над витриной и прочитала:

Прокламация

Объединенная армия оккупировала данную местность, и в целях обеспечения порядка на данной территории приказываю:

1. Никто из жителей не имеет права покидать город или деревню без особого разрешения. Разрешение дается местной венгерской комендатурой. Лица, покинувшие город без разрешения, будут рассматриваться как партизаны и повешены.

2. Всякое убийство или попытка к убийству венгерских солдат будет караться смертной казнью. Помимо этого, за каждого убитого солдата будет расстреляно 100 жителей, взятых из заложников, а деревня будет сожжена.

3. Гражданскому населению запрещается пользоваться колодцами, предназначенными для солдат и обозначенными особыми знаками, а также подходить к ним на близкое расстояние. Лица, обнаруженные поблизости колодцев, будут расстреляны.

4. Каждый еврей должен о себе заявить в течение 24 часов военному командованию. Не исполнившие этого будут расстреляны, а также и русские, укрывающие евреев и разговаривающие с ними.

5. Гражданское население не имеет права употреблять спиртные напитки.

6. Каждый должен соблюдать светомаскировку. Не соблюдающие светомаскировку будут рассматриваться как шпионы и караться смертной казнью.

7. Все собаки должны быть заперты в домах. Собаки вне дома будут застрелены.

Призываю все население исполнять вышеуказанное. Не выполнившие этого приказания будут строго наказаны.

А дальше шла статья некоего Гранатова.

Освободив немецкий народ, Адольф Гитлер стремится освободить и другие народы, в частности народы Советской России. Социальный подъем не только одной Германии, а всего мира, утверждение националсоциалистических преобразований во всей Европе — вот задачи, стоящие сейчас перед Адольфом Гитлером. Видя, что сделали большевики с Россией, Гитлер не мог оставаться безучастным к этому явлению. Следуя своим принципам освобождения и улучшения положения народов, Гитлер протянул нам руку, желая освободить нас от жидовско-большевистского гнета.

Так вот кого мы собираемся защищать? Старцев хладнокровно переводил на русский такие зверские приказы. Ничего удивительного, что он сдавал фашистам невинных людей. Ладно, по-любому надо все показать Якову Семеновичу и ребятам, а для этого…

Я достала фотоаппарат и сделала несколько снимков.

* * *

В среду, как и договаривались, собрались в библиотеке. Я пришла раньше времени и еще в коридоре услышала голос заведующей, доносящийся из «подземелья». Она отчитывала Якова Семеновича, что кружок, мол, она разрешила устраивать в свободное (она несколько раз подчеркнула голосом это слово) от основной работы время. Яков Семенович объяснил, что у него сейчас как раз читателей нет и что это никакой не кружок, а просто ребята пришли обсудить одно письмо.

— Письмо — это хорошо, — сказала заведующая, — но не запамятовали ли вы, что ваша главная задача как библиотекаря — заставить детей…

— Полюбить читать, — кисло произнес Яков Семенович. — Все? Я могу идти? А то меня дети ждут.

— Ох, договоритесь вы, Яков Семенович…

— А я думал, мы уже договорились, Елена Георгиевна.

Заведующая только хмыкнула.

* * *

— Ну, дорогие мои ватсоны, какие новости? — поднося ко рту воображаемую трубку, спросил Виталик.

Танечка восхищенно смотрела на новоявленного Шерлока Холмса и, конечно, не удержалась от вопроса:

— Тебе подробно отчитываться?

— Абсолютно, — кивнул он важно, — со всеми фактами, уликами и…

— Ну, может, хватит уже паясничать, а? — Меня это бесило: во-первых, тема серьезная, а во-вторых, хотелось побыстрей выложить свои находки. — Давайте ближе к делу.

— Ближе к телу, ты хотела сказать? К телу преступника или жертвы? — не удержался Виталик.

— Да, давайте, — вдруг отозвался молчавший до сих пор Яков Семенович, — нам долго задерживаться сегодня нельзя.

— Тогда вот, — я плюхнула на стол планшет с фотографиями. — Все, что удалось найти в музее. Он писал в газету, переводил про казни, про расстрелы, про евреев… Короче, действительно работал на фашистов.

— Погоди, Стась, — заговорил Ромка, — мы же читали, что он не хотел этого.

— Так вот, — я опустила голову, — наверное, Виталик был прав: он свою шкуру хотел спасти, вот и пошел в штаб работать, доносить там на всех, лишь бы самому в живых остаться.

— Че тэ дэ, — кивнул Виталик. — Что и требовалось доказать. Я же говорю: это элементарно, Ватсон!

— Но как же тогда письмо сестре? — гнул свое Ромка.

— Кстати, а про сестру удалось что-то выяснить? — Яков Семенович перевел взгляд на Соню с Даней.

— Ага, — ответили близнецы хором, — она сразу после войны умерла от тифа, кажется, а сын ее уехал. И ни слуху ни духу.

— Значит, родственников нет. Это усложняет дело, — Яков Семенович задумался, — но можно поискать очевидцев, хотя их очень мало осталось.

— Вуаля, — Соня вытащила из рюкзака тетрадку, — а мы уже. Мы записали всех, кто во время войны жил. И с некоторыми даже поговорили. Но про Старцева нам почти ничего выяснить не удалось. Кто-то был еще маленьким совсем, кто-то не в курсе. Но один дед, представляете, что сказал? Что помнит, как его отец всегда плевался, когда мимо дома у водокачки проходил, и говорил, что там во время войны предатель жил, бывший учитель немецкого. Так что мы теперь знаем, где его дом. Можем показать.

Яков Семенович заулыбался:

— Молодцы! Отлично. А охотно люди с вами разговаривали?

— С Сорокой-то? — усмехнулся Даня. — С ней попробуй не поговори, она как начнет трындеть.

— Трындеть?! Да я ценную информацию добывала, — возмутилась Соня, — ты бы без меня вообще не справился.

— Да чего там ценного? Одна бабулька целый час перечисляла своих родственников, с кем там что во время войны случилось и как они там потом женились, детей рожали. А другая, которая раньше в магазине работала — я ее помню, — рассказала, как они с братом к партизанам попали.

— Ага, — перебила Соня, — представляете, родителей их расстреляли, и фашисты хотели их в лагерь отправить. Но дядя Коля их к себе забрал, а потом к партизанам по реке переправил. Она мало чего помнит, ей только пять лет было, а брату — два.

— А потом еще наша соседка, баба Нина, про своего дядю рассказывала, как он в наступлении участвовал, город освобождал. В общем, наслушались историй.

— По-моему, для первого раза просто замечательно! Вы к дому Старцева сходите, потом расскажете. А у меня к вам вопрос про Библионочь и литературный аукцион…

Яков Семенович вкратце рассказал, как он думает всё организовать. Мы разочарованно застонали, узнав, что ни вампиров, ни привидений не предвидится, а вместо этого нам надо превратить комнаты библиотеки в какие-то литературные произведения.

— Детский сад какой-то, — махнул рукой Виталик, когда мы вышли из библиотеки. — Ну, до субботы, ватсоны!

— Может, прогуляемся в парке? Погода хорошая! — предложила Соня.

Погода и правда была почти весенняя, и то ли из-за пробивающейся сквозь черную грязь новенькой травы, то ли из-за набухающих на ветках почек казалось, что вот-вот вылезет, проклюнется что-то новое, свежее, необычное. Все шли молча и думали каждый о своем. Мне очень хотелось верить, что, освободившись от долгой сонливой зимы, мы наконец проснемся и совершим какой-то настоящий поступок: вон, сестру Ромкину спасем, что ли, или про Старцева выясним. Но пока и то, и другое было недостижимо. К тому же я так и не могла понять, что делать с новым знанием об Алмихе. Рассказывать остальным, что он тоже Старцевым интересуется, или пока не стоит?

Я посмотрела на Ромку. Он, понятное дело, думал о сестре, и мысли эти, судя по его лицу, были совсем не радостными: Леночка до сих пор не пришла в себя, и вчера, зайдя к ней в палату, он ее не узнал. Лена выглядела старше и была похожа на куклу из музея восковых фигур, только в отличие от нее вся была утыкана проводами и трубочками. Жуткое зрелище; он так и не заставил себя подойти поближе.

Близнецы. О чем они думали? Наверное, о том, как придут домой и Даня засядет за свою диораму, а Соня — за декупаж, как потом будут отпихивать друг друга от компа, чтобы запостить фотки во «ВКонтакте», а потом пойдут выгуливать Бальтазара, упитанного боксера, похожего на свинью, а тот будет выискивать под последним весенним снегом какую-нибудь гадость.

Виталик, судя по самодовольному виду, видел себя победителем литературного конкурса. А как иначе: сейчас Яков Семенович удосужится прочитать его рассказ, поправит там, чего не так, и он — лауреат, юный талант. Может, даже в Москву пригласят?

А вот Танечка… Танечка явно думала о Виталике: высокий, темноволосый, умный, ироничный, он наверняка напоминал ей Шерлока из последнего фильма. И всегда такой аккуратный и подтянутый. Только вот на Таню он вряд ли смотрит серьезно — только подкалывает, как все одноклассники, из-за роста. Но Танечка на него не обижалась. Как можно обижаться на идеал?

Все ждали от этой весны чего-то нового… И тут — опа! — на дорожку из-за дерева выскочило что-то новое, а точнее, кто-то.

— Здоро́во! — помахал Гришка и отряхнул испачканные колени. — Ну, че придумала? — кивнул он мне.

— Да ничего не придумала, — я опустила голову. Все заинтересованно столпились вокруг.

— О чем это вы? Что случилось-то?

Пришлось рассказывать. Как я наткнулась на форум, как Гришка всю ночь вычислял, с какого адреса туда писали, и про Титана, то есть Алмиха, конечно.

— Не может быть, — всплеснула руками Танечка. — Алмих-то тут каким боком?

— Всеми двумя. Вот не зря мне не понравилось, как он разволновался, когда мы про Старцева сказали. Но у нас проблема.

Я опустила голову.

— Надо как-то пробраться к нему в кабинет и… Сколько времени тебе там понадобится, Гриш?

— Ну-у, если б знать точно, что мы ищем, а так — час, не меньше.

— А я знаю, что делать, — вдруг сказал Рома, и все посмотрели на него. — Я завтра должен зайти к директору, бумаги для мамы подписать, ну, и попытаюсь окно для вас заклинить, чтобы фрамуга не закрывалась, а вы потом через окно залезете, когда он домой уйдет.

— Супер! — восхитилась я. — Хоть бы срослось!

— Ну вы даете, — покрутил у виска Виталик. — И всё из-за какого-то стукача семидесятилетней давности.

Глава 15

Это было похоже на сплошное дежавю — каждый день встречаться с кем-то под стендом с грамотами около директорского кабинета. На сей раз мы встречались с Ромой: он полчаса назад зашел к Алмиху и пропал там. Я, кажется, выучила наизусть, какую грамоту, кому, в каком году и за что дали. Вряд ли это знание когда-то пригодится, хотя… кто знает? Наконец дверь распахнулась и на пороге появился Ромка.

— Есть, — одними губами произнес он и, подхватив меня под локоть, оттащил за угол. — Короче, сейчас Алмиху звонил кто-то, и он договорился с ним о встрече в четыре часа в здании администрации. Это ваш шанс! Пока он разговаривал, я к окну подошел якобы воздухом подышать. Окно теперь полностью не закроется, я в щель жвачку засунул. Прикрыть можно, а полностью закрыть — никак. Только не забудь потом ее вытащить!

— Вот это да-а-а. — Я начинала чувствовать себя героиней авантюрного романа. Кто бы сказал еще неделю назад, на что я способна, не поверила бы: всегда считала себя спокойной, домашней и, чего уж скрывать, — трусихой.

А тут — на́ тебе!

Операция прошла довольно гладко, хотя сначала я подумала, что все сорвалось. Без четверти четыре мы с Савельевым уже сидели в кустах под окном и ждали, когда Алмих выйдет из школы. А он все не выходил и не выходил. В 4 часа, когда он, по идее, должен был уже быть в администрации, я решила, что, наверное, мы проворонили его, и направилась к окну. Я подпрыгнула и, зацепившись руками, стала подтягиваться на карнизе, как вдруг заметила в кабинете какое-то движение. Алмих встал из-за стола и, наклонившись, складывал документы в портфель. Я отпустила руки и ухнула вниз, больно проехавшись коленкой по шершавой стене. Минуты через две из школьных дверей показался Алмих. Он прошествовал к машине, а я облегченно вздохнула: путь к заветному кабинету был свободен!

Пока Гришка возился с компьютером, я стояла на шухере. Алмих запер кабинет снаружи, но я каждый раз вздрагивала, когда кто-нибудь подходил и дергал дверную ручку.

— Прикинь, у него и пароль на компе стоит «Титан-1950», разгадать — как два раза плюнуть. А дальше мы что ищем?

— Знать бы. Ну, логически рассуждая, искать надо файл от 2005 года, и, скорее всего, он в пэдээф будет или в джипег.

— Ага, — кивнул Гришка и углубился в архивы Алмихова компа. Он щелкал кнопочками на клавиатуре, а потом вдруг выругался. Я, конечно, привыкла уже к Гришке, но мат все равно не переношу. Мне хотелось стукнуть его за это, но я сдержалась — уж очень сосредоточенная физиономия у него была. Ведь из Савельева мог бы получиться классный программист, вон он как шарит в компьютерах. Для меня это вообще темный лес, а он как-то до всего доходит. Причем домашний комп он вообще сам собрал из списанных у матери на производстве. И при этом учится Гришка отвратительно, даже по информатике у него трояк, и учителя, наверное, считают его совсем тупым.

— Так я и думал, — простонал Савельев наконец. — Алмих уничтожил этот документ.

— И что? Значит, теперь всё?

— Погодь, Бойцова, я на крайняк флешку захватил. У меня тут программка одна, она может стертые файлы на жестком диске искать.

Я посмотрела на часы: минут сорок мы уже проковырялись. А вдруг Алмих после администрации в школу вернется? Тут ехать-то минут пять всего.

— И сколько это займет?

— Смотря сколько таких файлов найдется.

В кабинете опять стало тихо, только кнопочки щелкали да Гришка прерывисто сопел и чесал свою лохматую голову.

— Слушай, — вдруг сказал он, — пять удаленных. Нам пятый год нужен? Ну вот: в пятом — пять файлов.

Я подошла и посмотрела на экран: три файла были икселевскими, один — вордовым, и только один — в джипег.

— Этот! — ткнула я в него.

Гришка щелкнул по иконке, после чего нам хватило секунды, чтоб понять: это то, что нужно.

— Скидываю на флешку, и валим, — кивнул Гришка. Я выковыряла из фрамуги застывшую жвачку и перемахнула через подоконник. Следом выпрыгнул Гришка.

Глава 16

Дома трясущимися руками я вставила флешку в планшет. Файл открылся моментально — я даже подготовиться не успела, как на экране выскочил документ: «Выписка из протокола № 4 заседания тройки Управления НКВД». Мое богатое воображение сразу подкинуло картинку: за столом сидит трехголовый дракон по кличке Тройка и диктует секретарше.

— Печатайте: «Слушали дело № 156 по обвинению Старцева Антона Петровича 1903 года рождения, учителя немецкого языка. Обвиняется в том, что во время оккупации города пособничал немецкофашистским захватчикам, работал на них и поставлял им ценные сведения. Постановили: Старцева Антона Петровича расстрелять. Имущество, лично принадлежащее осужденному, конфисковать». Подпись: секретарь тройки М. В. Замышляев.

Замышляев?! И тут мой воображаемый дракон обрел вполне человеческие черты. И черты эти отчетливо напоминали Алмиха. Он ведь тоже Замышляев; я еще всегда думала, что ему очень подходит его фамилия. Так, может, вот этот М. В. — его отец? Я схватила калькулятор. Так, сколько может быть лет Алмиху? Ну, около шестидесяти где-то; значит, родился он в начале пятидесятых, и этот М. В. может вполне быть Михаилом Замышляевым, его отцом.

Перед сном я сидела на диване, поджав под себя ноги, и перебирала струны гитары. Играть я не умела и учиться не хотела, но часто брала инструмент и вот так сидела с ним в обнимку, когда надо было подумать или успокоиться. Это мама у нас — музыкант. Когда я была маленькой, она пела мне на ночь колыбельную про злого чечена, иногда аккомпанируя себе на пианино, а иногда — на гитаре. Позже, уже в школе, я узнала, что, оказывается, песню эту написал Лермонтов и называется она «Казачья колыбельная», а тогда, в детстве, просто представляла злобного дикаря в набедренной повязке и с кинжалом в зубах, выползающего из моря на берег. Он зачем-то преследовал папу младенца и крался за ним по пятам со своим кинжалом, но воин-отец в латах и длинном красном плаще резко разворачивался и выбивал у него оружие одним сильным и точным ударом в челюсть. Вот такая я была глупенькая… Правда, сейчас ненамного умней. Питер Пэн, Капитан Крюк… А одноклассницы уже давно встречаются с парнями. Но кому я нужна? В началке — да, был Димыч. Тоня вон до сих пор вспоминает, как она встречала меня у школы, а я вышла за руку с Димычем. И Димыч серьезно объявил:

— Когда вырасту, я возьму Стасю в жены. Это решено!

Тоня каждый раз умиляется, вспоминая об этом, и спрашивает без конца:

— Ну, как там твой жених? Не передумал?

Меня это бесит, а Тоня ухмыляется. Ну как, как объяснить прабабушке, что я с третьего класса с Димычем вообще не разговариваю после того случая в туалете? Димыч пришел в гости, и… Ну да, я сама виновата, что дверь на щеколду не закрыла, а он вошел. И вылетел пулей, смущенный. Ерунда, кажется? А мы вот больше не общаемся, даже «привет» друг другу не говорим. И вообще любовь — жестокая штука. Куда как спокойнее любить Арагорна, про него можно что хочешь придумать.

— Привет, заяц, — приоткрыла дверь мама и заглянула внутрь. — Не спишь?

— Нет, — буркнула я, пододвигаясь на кровати, чтобы мама могла сесть, — и я не заяц.

— Ну, как дела, незаяц? Все не ладишь с бабушкой? Она мне жаловалась тут на тебя, что ты непонятно кому деньги решила отдать, что-то там про девочку, выпавшую из окна…

— Ну как это непонятно кому? Мам, это же Ромкина сестренка, она же неизвестно, выживет или нет. Понимаешь, Рома каждый раз, когда в больницу идет, не знает, что его там ждет. И боится зайти в палату, понимаешь? Боится: вдруг ему скажут что-то ужасное. Он стоит в дверях и смотрит на нее, а она лежит как кукла. А он же с ней гулял, и купал ее, и тискал, она его Омкой называла…

Я уже не пыталась сдерживаться — уткнулась маме в халат, в большой красный мак, и старалась намочить его весь. Пусть мама через этот мак почувствует всю боль мою, Ромкину, Леночкину.

— Я поняла, поняла, заяц, — мама накручивала на палец мои волосы, успокаивая, наверное, больше себя, чем меня, — не плачь, бабушка часто бывает резка…

— Почему?

— Ну, заяц, у нее была тяжелая жизнь, война…

— Что, у нее одной война была, что ли? У всех была! Почему ей все равно?

— Ей не все равно, просто война на людей по-разному повлияла… Но ты не волнуйся, я дам тебе денег для Леночки, много не могу, правда.

— А мы уже придумали, как можно заработать, Яков Семенович придумал! — Я вытерла нос рукавом, а мама покачала головой и потянулась за салфеткой.

Я совсем забыла, что мама пока не в курсе, кто такой Яков Семенович Гилман, поэтому пришлось начинать с самого начала. У нас редко выдаются такие вот совместные вечера — мама работает допоздна в офисе и обычно приходит уставшая и недовольная. Я никак не могу понять, почему она не бросит свою работу, если это ее так раздражает. Ведь постоянно жалуется, что это совсем не то, чего она хотела. Она мечтала работать экскурсоводом в большом городе, водить по достопримечательностям группы иностранных туристов или ездить с ними на автобусе по разным городам, поддерживать свой английский… Но мама вышла замуж в О-жске, потом вот я родилась. Туристы и поездки отпали: куда поедешь с маленьким ребенком? Мама много работала, но иногда выдавались вот такие вечера, и мы оказывались как будто одни на всем свете, как будто вокруг бушевал ураган, шел дождь, сверкали молнии, а мы сидели в теплой и уютной пещере с зажженным огоньком, и было совершенно не важно, что творится там, за стенами пещеры, а важно только то, что здесь.

— И что, он правда такой интересный, этот ваш Гилман? Фамилия-то какая!

— Да, мам, очень! Вот бы у нас в школе такая литература была, а то только вслух читаем и на вопросы в учебнике отвечаем. А еще он очень-очень добрый, он мальчишкам из подъезда книжки приносит и еду оставляет, он сразу согласился Леночке помочь, он…

Мама как-то странно, прищурившись, посмотрела на меня и хитро улыбнулась:

— Уж не влюбился ли ты у меня, заяц?

Бдыщ! От одного этого ее вопроса уютную пещеру разнесло вдребезги отколовшимся куском скалы. Ну зачем, мама? Я чувствовала, как каменная лавина врывается в меня и переворачивает там все вверх дном.

— Ни-ког-да! Я никогда ни в кого не влюблюсь! — заорала я. — Ну зачем ты все испортила? Я никогда больше ничего тебе не расскажу!

Меня трясло. Честно говоря, сама не ожидала от себя такого: хотелось все крушить и ломать. Я вылетела из комнаты и закрылась в туалете. «Влюбилась». Да как они смеют лезть в меня? Да что они понимают? Меня просто колошматило. А что хуже всего, теперь-то мама точно уверится, что я влюбилась — ведь только влюбленные ведут себя так по-идиотски: вскакивают, в туалет убегают. Что они все ко мне прицепились? Больше дел, что ли, в жизни нет, как влюбляться? Да вокруг столько всего интересного, а они придумали розовенькие бантики и кружавчики и умиляются на этот свой сироп. И в школе разговоры, кто кого любит, и дома…

— Заяц, — позвал тихий мамин голос из-за двери, — ну прости, я глупость сморозила, просто вспомнила себя в твоем возрасте… А ты у меня совсем особенная девочка. Выйди, пожалуйста.

Я же говорю, я дефективная: не умею долго обижаться так же, как врать. Для меня лучше попросить прощения, даже если я ни в чем не виновата, лишь бы снова все было мирно и гладко. Но вот если я вспылю, то спасайся кто может. И кто не может, тоже берегись и пригибайся, потому что по дому в этом случае летают чашки, тарелки и вообще все, что попадется под руку. А под руку порой попадаются очень неподходящие предметы.

— А не пойти ли тебе, дочка, в цирковое училище? — предлагает в таких случаях папа. — У тебя отлично получится жонглировать.

И я сразу остываю и принимаюсь плакать над разбитой посудой, а потом часами ее склеивать. Тоня говорит, что я как море: если штормит, то лучше держаться подальше, зато после бури будет мягко ласкать нежными волнами.

Мама взяла гитару и устроилась рядом со мной на диване.

— Давай я тебе спою свою любимую, из детства?

Я прикрыла глаза. Мама пела низким глубоким голосом, и не важно, что песня опять была о любви. Про такую любовь можно слушать бесконечно, и мечтать о ней можно, потому что такая бывает только в стихах. «Любовь — над бурей поднятый маяк», — пела мама, а я чувствовала, как и внутри меня буря утихает и успокаивается, отступают волны гнева, и остается только мамин голос, тот самый, что пел когда-то про чечена. «Любовь — звезда, которою моряк определяет место в океане», — да, в такую любовь я верила, а не в эти дурацкие перемигивания взрослых, в шушуканье девчонок на переменках… Просто мой маяк еще не зажегся, и я не хочу подменять его карманным фонариком. Я прислонилась к маминому плечу, а мама пела теперь уже по-английски, и это завораживало еще сильнее, растекалось по комнате, как древняя магия.

— Это на среднеанглийском, — профессионально пояснила она, — сто шестнадцатый сонет Шекспира. — Мама накрыла ладонью последние затихающие ноты. — Мой любимый. Да ты уже почти спишь, заяц. Постарайся с Тоней помириться, она хорошая.

Мама вышла из комнаты, а у меня в голове все еще звучал ее низкий хрипловатый голос: If this be error and upon me proved, I never writ, nor no man ever loved. «А если я не прав и лжет мой стих, то нет любви — и нет стихов моих». Сон никак не шел, и я решила начать читать недетскую книгу в красной обложке, которую дал Яков Семенович. Книга называлась «Пятая печать».

Глава 17

Это случилось на математике. В кабинет заглянула перепуганная Марина Владимировна:

— Можно я заберу Бойцову? Это срочно.

Неужели Алмих что-то заподозрил? Не могли же мы оставить следы у него в кабинете? Мы же выключили комп, Гришка даже стер историю поиска. Я послушно собрала рюкзак, с тревогой поглядывая на классную. Марина Владимировна никогда раньше не говорила так жестко и холодно, как конвоир, сопровождающий арестанта на суд.

— Не ожидала я от тебя, Анастасия, — выговаривала мне по дороге классная. — Моя лучшая ученица, отличница. Отличилась, нечего сказать…

— А что случилось? — Я искренне не понимала, в чем дело.

— Сейчас придем к Александру Михайловичу, и узнаешь, — горестно покачала головой Марина Владимировна.

Алмих восседал на кресле, как на троне, и свысока смотрел на меня — ну, ни дать ни взять царь, только что одержавший победу над Наполеоном.

— Ну? — спросил он как-то слишком спокойно, а лицо оставалось на удивление бледным.

Я не знала, как реагировать на это «ну». Переспросить, что он имеет в виду, — как-то невежливо, рассказать, как прошел день, — странно. Я предпочла молчать и вопросительно смотреть на директора.

Алмих тяжело вздохнул, видимо, сожалея, что у него в школе учатся такие идиоты, не способные понять его с первого слова, поэтому добавил второе:

— Ну? Что?

— Ничего, — отозвалась я. А что еще скажешь-то?

У директора начали розоветь уши — верный признак, что кому-то сейчас достанется. Марина Владимировна на всякий случай отодвинулась подальше от стола и заняла оборонительную позицию за стулом для посетителей, куда Алмих так и не предложил ей сесть.

— Вот видите? — Алмих указал на меня пальцем. — Видите, как она разговаривает?

— Анастасия, — вмешалась Марина Владимировна, — почему ты грубишь? Тебе Александр Михайлович поручил защитить честь школы. А ты?

Фуф, так дело просто в проекте? А я-то уже перепугалась, что нас вчера застукали.

— Да я не против, — сказала я.

Сейчас на радостях я готова была согласиться на любой проект. К тому же мне совершенно не хотелось расстраивать классную. Она была хорошая, наша Марина Владимировна… Еще во втором классе, когда только начался английский и когда она не была у нас классной, на самом первом уроке она порывисто ворвалась в кабинет — в темно-зеленой водолазке и клетчатой шотландке — и с ходу начала тараторить на английском. Никто ничего тогда не понял, но все завороженно слушали эти взлетающие вверх и опускающиеся до скрипа вниз интонации. «Англичанка», — с придыханием говорили про нее на переменах. Да, мы тогда были уверены, что она именно англичанка, которую по какому-то недоразумению зовут Мариной Владимировной. Позже, когда она рассказывала про Тауэр и Виндзор, про Генриха VIII и Вильгельма Завоевателя, мы почти так же наивно верили, что она лично знала всех этих Тюдоров и Стюартов — ведь она была в Букингемском дворце и ходила в «Глобус», где играл сам Шекспир! За неимением других англичан поблизости Марина Владимировна стала воплощением всего британского: далекого, чарующего, магического. Она сама говорила, что больна Англией, и, видно, передала свои бациллы всему классу. А во мне этот вирус помножился на врожденный и впитанный с молоком матери — мне, в общем-то, и учить ничего было не нужно, казалось, я уже родилась с английским в голове. Конечно, Марина Владимировна считала меня своей лучшей ученицей. Тем печальнее было разочаровывать ее теперь.

— Сделаю я проект, — еще раз повторила я.

— Ну вот и отлично, — сказала Марина Владимировна. — Ты оставайся, сейчас Александр Михайлович тебе подробно расскажет, что надо сделать, а я пошла на урок.

Алмих не стал ничего объяснять, а просто распечатал стопку бумаг и вручил мне. Я должна была подготовить проект о нашей школе, рассказать о ее истории, чему нас тут учат, какие направления образования, куда потом идут выпускники. В общем, ничего особенного, справлюсь. И, кстати, кто мне мешает в исторической части рассказать про Старцева?

— Проект представишь в мае, в администрации. Изволь подготовиться как следует, нам надо о себе заявить на всю область!

— А вы не подскажете, — совсем некстати спросила я, — вашего отца звали Михаил Владимирович?

— Нет, Михаил Вениаминович. А что?

Алмих удивленно смотрел на меня.

«Че тэ дэ», — подумала я словами Виталика, но вслух, разумеется, сказала не это.

— Просто попались инициалы где-то, не знала, как расшифровать.

* * *

— То-о-оня! — закричала я с порога.

— Это ты? — отозвалась бабушка из-за клубов пара.

Такой уютный и домашний голос! Он будил по утрам в детский сад, он волновался, когда я болела, он строго спрашивал о делах в школе и игриво — о женихе Димке. Он мог ругать и читать долгие мучительные нотации, но он совершенно точно любил меня. Когда же все изменилось? Когда меня стало раздражать Тонино вмешательство, громко работающий телевизор с вечными новостями, который никак нельзя было сделать потише — Тоня плохо слышит. А эти ее вечные воспоминания: «Вот мы в нашей семье уважали отца и мать, мы никогда им слова грубого не сказали!» А вламывание в комнату, где я была в безопасности? В мир за стеклянной перегородкой аквариума с сонно покачивающимися в воде вуалехвостами?

Когда Тонин голос перестал убаюкивать и лелеять, а начал резать и бить по нервам? Может, когда я принесла домой Хельму — крошечного котенка, тайского бобтейла, — он на самом деле был похож на сиамского, только без хвоста? Это мне Катя Минина отдала совершенно бесплатно, между прочим; так-то бобтейлы очень дорогие. Тоня отложила швабру, приблизила лицо, приподняла очки и долго и внимательно разглядывала Хельму.

— Уноси обратно, — сказала и стала изо всех сил тереть совершенно чистый пол.

А я стояла, прижимая к себе Хельму, и не могла понять.

А может, это началось еще раньше, когда к нам приехала в гости Тонина племянница Оля с маленькой дочкой? Тоненькая, шустрая и звонкая, она каким-то образом заняла собой всю квартиру: через полчаса после их приезда в духовке уже подрумянивалась шарлотка, полгостиной занимал огромный чемодан, а в моей комнате хозяйничала двухлетняя Саша, сгребая с полки фигурки из коллекции.

Мне было любопытно: я же не видела раньше маленьких детей так близко, а тут можно и поговорить, и поиграть. Тем более мелкое и юркое существо постоянно требовало внимания:

— То че? А то че?

Оно, правда, объяснялось на непонятном языке, нахально лезло везде и кричало, если его не пускали, но оно было такое… теплое… Я украдкой прикоснулась к Сашиной щеке, и она оказалась нежной, провела по ней пальцем, потрогала пушистую светлую кудряшку над мягким ухом. И тут Саша протянула мне зажатого в кулачке гнома и сказала:

— Патя!

— Какой же это Патя? — я была возмущена. — Это Торин. Торин Дубощит. Скажи: «То-рин».

— Патя! — повторила Саша.

— Не Патя, а Торин! Торин-Торин-Торин!

— Патя! — Саша тыкала кулачком в меня, и в ее голосе появились истеричные нотки. Она хныкала и повторяла: — Патя, Патя…

— Ну послушай, — сказала я, — давным-давно жил огромный и страшный дракон. — Я сложила ладони, изображая крылья дракона. — Он прилетел в страну гномов и дыхнул на них огнем. У-у-у-у, — я сделала страшные глаза и приблизилась к Саше. Саша перестала хныкать и замерла. А я продолжала: — Дракон хотел отобрать у гномов золото, но они храбро сражались. Вжиг-вжиг, — размахивала я руками как клинками, — хрясть-шарах, они бились мечами и дубинками. Но дракон победил. А потом Торин, — я взяла у Саши из рук гномика, — решил вернуть своему народу золото и гору. Поняла? Он взял еще других гномов и хоббита, и они пошли. — Я схватила обалдевшую Сашу на руки и стала танцевать с ней по комнате, напевая:

К вершинам седым, к перевалам крутым,

К ущельям и ямам, где пламя и дым,

В скалистые горы, в подземные норы

Уйдем за сокровищем древним своим.

Там пращуры-гномы в пещерной тени

Кузнечных костров раздували огни;

Искусны и стары, могучие чары

Знавали они и ковали они[3].

— Ну, кто это?

— Патя, — уверенно сказала Саша и направилась с гномом к дивану.

Она разгребла плед и одеяло, устроив подобие гнездышка, положила туда Торина и укрыла сверху носовым платочком, после чего гордо посмотрела на меня и опять заявила:

— Патя!

И тут до меня наконец дошло:

— Патя! Ну конечно, СПАТЬ! Ты его спать уложила?

— Да! — просияла Саша от того, что ее наконец поняли, и крепко обхватила мои коленки горячими влажными ладошками.

На секунду у меня перехватило дыхание — захотелось вот так стоять с Сашкой всю жизнь, и пусть все вращается вокруг нас пестрым вихрем. Я даже успела загадать: 23 ноября, 4 часа дня; запомнить во всех подробностях: запах шарлотки с кухни, босые ноги на паркетном полу, горячие ладошки, обнимающие коленки, и пушистые светлые Сашкины волосы.

Такая фотография в памяти — щелк — и на всю жизнь.

Шарах! Дверь со всего маха налетела на угол шкафа, и в комнату ворвалась Тоня. Стремительным соколиным взглядом обозревала она обстановку, выискивая беспорядок. И конечно же, сразу его нашла: среди моих учебников по всему столу валялись фигурки, а на кровати в кульке из одеяла спал Торин.

— Сашенька, — притворно-умильно сказала она, — нельзя трогать чужие игрушки. Это Стасино!

— Нет, — возмутилась я, — мы же играли с Сашкой.

— А я говорю, нельзя!

Саша переводила испуганные глаза с меня на Тоню.

— Она маленькая, сломать может, — гнула свое Тоня, — посмотри, какие фигурки хрупкие. Мать говорила, они по тыще каждая. Тебе все равно, что мать вкалывает с утра до ночи?

— Саша — моя сестра! Мы играли…

— Сестра? — закричала Тоня. — Да много ты эту сестру видела? А Оля вообще наглая: как ей надо — приезжает, а когда не надо — ни слуху ни духу. Да еще и ребенка притащила.

— Тетя Тоня, — на пороге стояла побледневшая Оля, — что же вы мне раньше не сказали, чтобы я не приезжала? Я наглая?

— Наглая, — не мигнув отозвалась Тоня.

Все Олино оживление как испарилось, плечи поникли. Она закусила нижнюю губу и стала швырять вещи в спортивную сумку, как есть, не складывая. Потом уселась на стул, подхватила Сашку и стянула с нее домашнее платье, которое тут же полетело вслед за другими вещами. Она все делала порывисто и случайно заехала Саше ногтем по подбородку, та дернулась и заплакала, а на подбородке осталась красная полоса.

— Стась, принеси перекись, — попросила Оля еле слышно и тут же опять закусила губу. Иначе бы тоже разревелась прямо тут, перед Тоней. А это было никак нельзя.

Пока искала перекись, я слышала, как Оля что-то говорит Тоне, а та отвечает, но, когда я вернулась, в комнате было тихо, как под водой, даже Саша молча сосала палец.

А потом они уехали. Правда, я исхитрилась в коридоре сунуть в Сашкин кулачок Торина в платочке и шепнула:

— Это тебе. Патя.

Прабабушка никогда больше не вспоминала про Олю и Сашу. Первое, что она сделала, когда те уехали, — достала шарлотку из духовки и выбросила в мусорное ведро.

— Нам чужого не надо.

Я только вздохнула и ушла в свое одинокое убежище расставлять фигурки: теперь они снова будут стоять на полке, играть с ними некому.

* * *

Тоня выглянула с кухни:

— Суп на столе!

— А можно мы сначала поговорим? — спросила я нерешительно.

Глава 18

Тоня поправила очки и вытерла руки о фартук привычным движением: сначала тыльную сторону ладоней, потом внутреннюю.

— Я тебе уже сто раз рассказывала про войну: как осталась без родителей в 15 лет, как на мне был маленький брат, как старший…

— Нет, не про это, — перебила я. — Расскажи, как ты жила, когда в доме были немцы? Ты с ними вообще разговаривала?

Прабабушка нахмурилась и несколько минут молчала.

— Да они не немцы были, венгры. Часто всех фашистов под одну гребенку немцами кличут. А разговаривать приходилось. Они же командовали: принеси то, принеси это… Мы, молодые девчонки, мазались сажей и платки повязывали вот так, чтобы фашисты не зарились, — Тоня расправила полотенце, которое комкала в руках, и накрыла им голову по самые брови. — И в подвалах отсиживались. Мы с братом Николаем перебрались в подвал, как только немцы вошли… А потом и вовсе убежали и в сарае за городом прятались — это после того случая, когда Коля яблоко у фрица стащил, а они по пьяни пристрелить его не смогли: он зигзагами по двору бегал, а потом в лопухи упал. По помойкам шарились, очистки картофельные искали. Если бы меня тетка троюродная не пристроила на кухню работать, картошку чистить, — мы бы с голодухи ноги протянули. Ну, тоже у фашистов работать пришлось, конечно, но на кухне они нас не обижали.

— То-онь, а ты немецкий знаешь?

— Знала когда-то… Я в первую школу в кружок ходила, у нас-то не было немецкого. А там моя подруга Геля училась, у них и театр на немецком был. Учитель, правда, потом врагом народа оказался…

— Старцев?! — я аж подпрыгнула от неожиданности.

— Точно, Старцев, я уж и забыла. А ты откуда знаешь?

— Да так, по краеведению проходили. Слушай, а расскажи про него.

— Да что рассказывать? На кружке было интересно: мы спектакли ставили, «Гензеля и Гретель» вот. А еще он такой специальный шифр придумал: мы друг другу послания писали, а потом расшифровывали. Как шпионы. Да он потом шпионом и стал, вишь, как вышло-то.

— А что за шифр?

— Ну, писали буквы вразнобой на листе, а между ними вписывали какую-нибудь фразу. А еще у нас были карточки такие специальные с окошками: их если к этим буквам приложить, то в отверстиях получались слова. И всё на немецком. Мне очень эта игра нравилась. Потом война началась, не до кружка стало…

— А потом?

— Что «потом»? Потом наши пришли, фашистов выгнали, и мы в дом вернулись. Только… — Тоня затеребила полотенце, — бывают и наши люди хуже фашистов.

— Кто? Старцев?

— Да при чем тут Старцев?! Про него я ничего не знаю. Геля, может, знала, только я с ней уже лет двадцать не общаюсь, может, и померла уже.

— Она здесь живет?

Тоня покачала головой:

— Еще в девяностые к дочери в Воронеж переехала. Мы сначала переписывались, а потом она писать перестала. Да, вот к чему я это, про людей?

— Что и наши бывают хуже фашистов…

— А, точно! Когда немцев прогнали, мы с братом вдвоем в доме остались. Я девчонка еще была, года на три тебя старше, а Коля и вовсе пацан. Страшно, знаешь, как? А тут знакомая с севера написала: мол, жить негде, не приютишь? Ну, я и обрадовалась. Дура наивная!

Тоня замолчала, а я боялась ее спугнуть и тоже сидела тихо.

Вдруг запищал таймер на плите, и Тоня сорвалась к духовке — вытаскивать пирожки. В другой раз я ушла бы к себе, но тут вскочила:

— Тонь, дай я, — и ловко водрузила противень на плиту. — Ну?

— Да не люблю я это вспоминать, — Тоня снова уселась на табуретку. — Приехала она с дочкой, поселилась. Сначала я рада была, что в доме взрослый человек… Потом мамины вещи пропадать стали, а потом… Была у меня тетка, мамина сестра, она в аптеке работала. И вот остались у нее ампулы пенициллина, она мне принесла. «Продай, говорит, или на еду обменяй — можно будет полгода спокойно на это жить». А пенициллин тогда вообще запрещено продавать было. Ну, жиличка моя услышала наш разговор и в прокуратуру побежала. Со мной ничего, а тетку посадили на пять лет. А потом еще хуже началось… Пришли ко мне с повесткой, говорят: «Поступила на вас жалоба, явитесь в прокуратуру», — и обвинили меня в таких вещах, я и вспоминать об этом не хочу…

Я испугалась, что Тоня опять замолчит:

— В каких, ба?

— Ну, в каких-каких… Я девчонка, а у нас тут в оккупацию полный дом фашистских мужиков был. Понимаешь, в каких обвинить могут? А потом с обыском пришли, ящики все повытаскивали, нашли фотографию фашиста. Я, наверное, не заметила, когда дом после них отмывала. И в дело ее вклеили, фотографию эту. Это был ад, Стась, меня начали по судам таскать и такие вопросы задавали… А я ведь девочка была совсем, даже с мальчиками ни разу не целовалась… А донесла на меня эта гадюка, которую я жить пригласила. Это я потом поняла уже, что она хотела от нас с теткой избавиться, дом отобрать, а вещи все распродать. А тогда глупая была, ничего не понимала…

Меня словно к стулу придавило чем-то тяжелым. В ушах стучали и гудели Тонины слова. На улице, на площадке под окнами, верещали девчонки, за ними бегали мальчишки и, судя по воплям, загоняли их на горку. К этому ежедневному шуму я привыкла с детства, как привыкла к суровой Тоне, шаркающей по длинному коридору в тапочках не по размеру, привыкла к ее ворчанию, к ее вечным наставлениям. Но сейчас передо мной предстала незнакомая Тоня: простодушная девчонка, оставшаяся одна на свете, обманутая и беспомощная, которую и защитить-то было некому.

Тоня помолчала немного, потом вздохнула и улыбнулась:

— Хорошо все-таки, старшего брата с фронта отпустили из-за ранения. А то бы совсем пропала… Помню, вышла я за калитку белье на веревке поправить, вдруг смотрю: старик какой-то по улице нашей ковыляет, на солдата опирается. Что за старик, думаю? А как приближаться стал, я в нем брата узнала. С трудом, конечно. Седой совсем, раненый. Но меня увидел, разулыбался, кричит издалека: «Тоня, зови маму, папу, скажи, что я вернулся». А я стою и не знаю, что ответить. Как сказать, что ни мамы, ни папы у нас больше нет?

Я опять, как тогда с письмом, нырнула в темный колодец, мимо проносились книги на полках, банкисклянки, время стремительно менялось, щелкали перед глазами кадры кинохроники: демонстрации, воздушные шары, физкультпарады и заводские рабочие — все, о чем я когда-то в кино смотрела или читала. А потом, как Алиса, вынырнула из темноты, но оказалась не перед волшебной дверью в сказочный сад, а на улице О-жска семидесятилетней давности. Город узнавался с трудом, он был похож, скорее, на деревню. У калитки двухэтажного дома стояла остроносая девочка: брови домиком, две косички ниже лопаток. В воздухе повис сладкий сиреневый аромат, а огромный каштан у самого крыльца весь был усыпан белыми цветочными пирамидками. От сладости, разлитой в воздухе, казалось, что и пирамидки эти съедобные — точь-в-точь воздушные пирожные-безе.

Перед девочкой застыли две фигуры: молодой подтянутый рядовой поддерживал седого человека, капитана, кажется, который еле держался на ногах: одной рукой он опирался на солдата, другой схватился за забор, голова опущена. Но тут он поднял глаза, откинул челку со лба, и стало ясно, что этому «старику» не больше двадцати пяти лет: лицо у него гладкое, без морщин, глаза живые. Только сейчас он смотрел перед собой так, что казалось, весь его мир сотрясся и он пытается удержаться на твердой земле и не провалиться в пропасть, открывшуюся прямо перед ним.

— Когда? — произнес он одними губами.

— Еще в сорок первом, уже два года. — Тоня подошла ближе и перехватила брата под руку.

— А Николка?

— Жив.

— А ты как?

— Пойдем внутрь.

Они зашли в дом, в просторную деревянную столовую на первом этаже; в дубовом буфете горкой сложены тарелки. Тоня открыла дверцу, достала две рюмки, поставила перед братом и рядовым.

Капитан залпом осушил рюмку и снова поднял на Тоню взгляд:

— Как?

— Папу — миной, у нас во дворе. Он на крыльце еще постоял, крикнул мне оттуда: «Не забудь только про Николку, а то я тебя знаю, покорми!», — а через минуту рвануло. Он весь целый был, только один осколок попал. Прямо в сердце…

— А мама?

— А мама — через три месяца от тифа. У нас тут эпидемия началась, нас с Николкой тетя Оля сразу к себе забрала, так что мы с мамой даже не повидались.

— Покажи, куда вещи мамины сложила.

— А вещей тоже нет. — Тоня подвинулась ближе к брату и испуганно зашептала, залепетала всю историю про жиличку из Сибири, про тетку в тюрьме, про вызовы в прокуратуру. — Я дура, Вань, знаешь, какая ду-у-у-ура, я боялась одна в доме, а вдруг фрицы опять… — и Тоня завыла на плече брата.

Капитан Ваня обнял сестренку и взглянул на рядового:

— Быстро в часть, приведи с собой еще двоихтроих, сейчас мы ее выставим.

Я слушала откровения Тони, забывая дышать.

— По дому забегали солдаты и чуть ли не под конвоем вывели мою жиличку. Потом брат и с прокуратурой договорился, чтобы они меня больше не трогали. Его послушали, он же герой! Вот только тетку отстоять не удалось, так она и отсидела пять лет ни за что. Я тогда пообещала себе, что не буду людям так вот слепо верить, и тебе поэтому говорю, Стаська: думай побольше о себе!

Я как будто на землю вернулась: снова передо мной была моя прабабушка, со своей правдой жизни, которая никак не вписывалась в мои представления. Но теперь я знала про нее кое-что еще, и ссориться как-то не хотелось:

— Слушай, а ты вот говоришь, в Воронеже у тебя подруга жила. А адрес ты не знаешь? Мне бы про Старцева узнать. Нам по краеведению надо.

— О, гос-с-споди, да зачем он вам понадобился-то, Старцев этот?! Предатель, и предатель, что там еще про него узнавать? Ладно, сейчас поищу ее адрес, когда-то она мне писала…

Глава 19

— Стась, поехали со мной завтра в больницу к Ленке? Она вроде из комы вышла, ее в обычную палату переложили, но состояние у нее… это… как его? Вегетарианское, что ли? Ну, то есть она вроде сама дышит и все такое, но ничего не соображает. Я… мне… понимаешь, как-то я…

— Боишься? — спросила я в лоб.

— Угу. — Ромка рассматривал трещину на асфальте, убегающую от самого школьного крыльца вверх по улице Ленина. На перекрестке она разветвлялась, как крона дерева, на множество отдельных отростков.

— Похожа на нерв из биологии, — улыбнулась я.

— Угу, — опять согласился Ромка. — Ну, так что?

— Поеду! Только у мамы разрешения спрошу.

* * *

Мы с Ромой встретились у школы и теперь вместе шли на субботний клуб. В расследовании мы так и не продвинулись, но, если завтра я поеду с Ромой в Воронеж, можно попробовать отыскать Тонину подругу. Конверт с адресом прабабушка нашла, так что останется только выйти на нужную улицу, а судя по всему, она была как раз рядом с больницей.

Мы уже подходили к библиотеке, когда навстречу нам выбежал Виталик. Всегда причесанный и подтянутый, сейчас он был сам на себя не похож: волосы взъерошены, лицо раскраснелось. Он пробежал мимо, даже не взглянув на нас. Я хотела его окликнуть, но так и повернулась вокруг своей оси с открытым ртом — Виталику было явно не до приветствий.

За круглым столом собрались все, за исключением Танечки. Я поставила рюкзак на стол и принялась вытаскивать из него бережно упакованные расписанные стаканы и вазочку. На столике у окна уже лежали Сонины шкатулки и Танины вязаные игрушки.

— Я еще не закончил, — угрюмо сказал Даня, — на неделе занесу.

— Ага, лет через пять, — тут же поддела его Соня. — Развел мастерскую, весь стол завалил. Не мог чего попроще придумать?

— Мне немножко осталось, — Даня стукнул носком ботинка по ножке стола.

— Ну что, рыцари круглого стола? Все в сборе? — Яков Семенович вынырнул из подсобки.

— Танечки нет и…

— Танечка здесь, — влетела в комнату запыхавшаяся Таня. — А где Виталик?

Все посмотрели на Якова Семеновича.

— Не все могут спокойно воспринимать критику, — бесстрастно сказал он. — Я показал Виталию некоторые нестыковки в тексте, а он занервничал. Но мне кажется, он сейчас остудится немного и вернется.

— Плохо вы его знаете, — вздохнула Танечка, — он все принимает очень близко к сердцу.

В этот раз Яков Семенович включил спокойную музыку и велел написать словесный портрет какого-нибудь литературного героя, просто так, для тренировки. Сказал, что такой навык нам всегда пригодится: кому на ЕГЭ, кому по жизни. Я со вчерашнего дня читала «Пятую печать» и, хоть в книжке почти не было никаких описаний героев, а сплошные диалоги, живо представляла себе и часовщика Миклоша Дюрицу, и столяра Ковача. Пока я писала про Миклоша, в голове все вертелась загаданная им загадка… Под конец сочинения явился Виталик. Он не острил и не хохмил, как обычно, сказал сухо, что пришел, чтобы обсудить план действий. Он ведь Шерлок Холмс, как-никак.

— Яков Семенович, — позвала я, когда мы сдали работы, — а можно спросить? Вот там, в «Пятой печати», была такая задачка. Скажем, есть остров, с которого некуда деться. Островом правит тиран. Он всех мучает и убивает. А еще есть раб, над которым этот тиран издевается: пытает его, убивает жену и сына… Рабу, конечно, плохо приходится, но он рад, что сам он не тиран, что никому зла не приносит и что совесть его чиста. А тиран не знает, что такое совесть, ему и так хорошо. И вот есть выбор: можно стать либо рабом, либо тираном, третьего не дано. Что выбрать?

— Хм… А что, обычным правителем стать нельзя? — спросил Даня.

— Нет, только тираном или рабом.

Воцарилась тишина.

— Интересно, — улыбнулся Яков Семенович и сел.

— Но ведь можно стать хорошим тираном! — снова заговорил Даня. — Ну, жестоким, может, но не убивать.

— Где ты видел хороших тиранов? — накинулась на него Соня. — Тиран, он и в Африке тиран.

— Но ведь тиран имеет выбор, да? — в своей манере спросила Танечка. — Он может убить, а может не убить, а у раба никакого выбора. Не, тираном лучше.

— Ром, а ты? — я взглянула на одноклассника.

— Наверное, тиран, — неуверенно отозвался тот. — У него деньги, власть. Он может, конечно, кого-то тиранить, но кому-то может и помочь. И семью свою он точно защитит. А раб ничего не может.

— А я за раба, — вдруг выпалил молчавший до этого Виталик. — На нем никакой ответственности, ну да, живется ему не очень, но зато он чист. Яков Семенович, а вы что думаете?

Яков Семенович, нахмурившись, смотрел в окно и то надевал, то снимал колпачок с шариковой ручки.

— Это просто рассуждения, — тихо сказал он, не поворачиваясь. Потом перевел взгляд на разбросанные по столу листочки. — Понимаете, что бы мы сейчас тут ни говорили, когда будем стоять на краю, перед реальным выбором, мы удивим сами себя. Потому что он уже у нас внутри: как мы живем, как думаем, во что верим — все это выйдет на поверхность в критический момент. И это будет момент истины, знакомство с самим собой.

— То есть, — возмутился Виталик, — любой из нас внутри может оказаться убийцей, и в критический момент это вылезет наружу, так, что ли?

— Нет, Виталь, я не о том. Каждый из нас внутри очень разный, и мы сами себя не очень хорошо знаем, а других и подавно. Я всего лишь об этом.

— Чушь, — Виталик резко встал из-за стола, — я себя прекрасно знаю. Да и каждого из вас тоже.

С этими словами он вышел из зала.

— Я же говорила, что он все принимает слишком близко к сердцу, — вздохнула Танечка.

Глава 20

В Воронеж поехали с утра пораньше. На автовокзале меня ждали Ромка с мамой. Ромина мама ездила в больницу каждый день, для нее это теперь была все равно что работа. Она бы поселилась там с Леночкой, но не могла Ромку одного оставить. Она сразу же отсела от нас назад, отдернула автобусную занавеску и воткнула в уши наушники.

— У вас нет папы, Ром? — повернулась я к нему.

— Почему нет? Есть, в Москве где-то. И брат у меня там есть сводный.

— А про Леночку ему сообщили?

— Мама пыталась дозвониться, но телефон не отвечает. Написала письмо. Пока ни ответа, ни привета.

— Слушай, а как же вы? Мама не работает?

— Ну, пока на больничном, потом, говорит, посмотрим…

— Ясно…

Я не знала, о чем еще говорить, и тоже уставилась в окно. Весна только начиналась, хотя здесь она приходит немного раньше, чем везде. Вон, вчера показывали по телевизору: в Москве еще снег идет, а тут уже черные деревья начинают покрываться зеленой дымкой, еще не листочки, а так, предвестники. Мне всегда казалось, что это похоже на парикмахерскую: в начале весны деревья пришли такие прилизанные и некрасивые, а летом их будто завили и уложили. А весна — такое время неопределенное: вроде уже тепло, и ждешь чего-то нового, хорошего, и только настроишься на легкий плащ или туфли-лодочки, как на следующий день повалит снег, и весны как не бывало.

— Странный он какой-то, — вдруг как-то некстати сказал Ромка.

— Кто?

— Яков Семенович.

— Почему? — удивилась я.

— Ну, не знаю. Он все спрашивает, а сам почти всегда молчит. Никаких выводов не делает. Вот в школе на литературе все четко и понятно: Пугачев — такой, Гринев — сякой, ответили на вопросы, записали в тетрадь. А тут чего? Вот он ведь даже вчера не сказал, кем надо быть: рабом или тираном.

— Так и я не сказала, потому что не знаю. А вообще, это же каждый сам решает.

— Ну вот мне интересно: как он решает? Какой-то он скользкий, непонятный. Можно так, можно сяк…

— А разве нет? Это вон у Виталика только все однозначно: предатель, и точка. Не, Яков Семенович классный. Я бы не отказалась от такой литры в школе. Только вот почему у него никого нет?

— Вот. Видишь, непонятно! Взрослый, не урод, а семьи нет.

— Ну, мало ли… Может он женоненавистник? Или у него любовь несчастная?

— Ага, — хмыкнул Ромка и замолчал.

Ну и пусть молчит, подумала я, а Яков Семенович все-таки не такой, как другие. С тех пор как он про письмо рассказал, я стала часто задумываться, как всё непросто в жизни. Вот ты считаешь Тоню злюкой, ничего не понимающей, а у нее вон какая история была, и хоть она все равно злюка, но теперь понятно почему. Или вот в поликлинике на той неделе я просидела два часа, потому что какая-то тетка с двумя детьми пролезла без очереди. Все, конечно, возмущались, кричали, чем они, мол, хуже, почему ей можно, а им нельзя. А потом, когда моя очередь подошла и меня пустили в кабинет, я слышала, как участковая с медсестрой взволнованно говорили о том, что одного из детей той женщины надо срочно в больницу, что с ним там что-то очень-очень плохое, я, правда, не поняла что… Или вот Алмих… Он, конечно, не подарок совсем, но в нем же тоже есть что-то… наверное… Ну, что-то ведь должно хорошее быть! Перед глазами появилось покрасневшее лицо директора, раздутые от возмущения ноздри и маленькие сощуренные глаза. И я вспомнила кота из старого диснеевского мультфильма о Золушке. Золушка так и не смогла придумать, что же в нем хорошего.

Когда въехали в Воронеж, было еще утро, но утро в большом городе — совсем не то, что в О-жске: здесь в центре не кричали петухи из-за деревянных изгородей, вместо них тренькали трамваи и сигналили друг другу автомобилисты, все куда-то спешили, на площади у больницы развернули рынок выходного дня, и по нему сновали деловые хозяйки с сумками. Шумный, шебутной народ галдел, как на празднике, и я даже почувствовала резь в глазах от этой разношерстной пестроты, такой странной после мелькающих за окном деревьев и полей. Автобус вполз на станцию и с тяжелым вздохом открыл двери: приехали. Ромкина мама, не глядя по сторонам, шла целеустремленно через толпу к белому больничному входу. Это был не центральный вход, с пандусом, куда привозят больных, а боковой, для посетителей.

Едва за нами закрылась входная дверь, уличный шум как отрезало, будто там, за дверью, и не было яркой улицы с торговыми лотками. Направо и налево расходились длинные коридоры с одинаковыми дверями, у некоторых дверей стояли банкетки и каталки. Ромкина мама уверенно повернула налево, оглянувшись на Ромку и кивнув ему. Я держалась немного сзади, мне почему-то стало тревожно, как только мы оказались в этом мире больничных запахов и тишины. Я всего раз лежала в больнице во втором классе с подозрением на воспаление легких, но это было довольно весело. В палате было еще три девочки постарше, и мы с ними до самого отбоя играли в «Уно». Здесь же было совсем по-другому. «Нейрохирургическое отделение» — прочитала я над аркой в небольшом холле. За стойкой сидела молоденькая медсестра.

— Все так же, — подняла она голову на немой вопрос Ромкиной мамы, а та кивнула и прошла в девятую палату.

— Нам тут ждать?

— Мама позовет, — Ромка опустился на банкетку и принялся очерчивать рисунок на линолеуме носком ботинка.

На потолке гудели белые длинные лампы, а в остальном в больнице было тихо, только в самом конце коридора уборщица терла шваброй пол и периодически гремела железным ведром. Как в Нарнии, подумалось мне, пока там еще не появилось время. Наконец в дверном проеме показалась голова Роминой мамы.

— Посидите тут, последите за капельницей, я к врачу пока схожу.

Ромка нерешительно направился в палату, я — за ним. Я боялась увидеть что-то страшное и осторожно выглянула из-за Ромкиного плеча. Сначала я вообще ничего не разглядела, кроме двух белых кроватей: одна побольше, другая, детская, поменьше. У той, что побольше, на двух составленных друг с другом стульях спала молодая женщина. Когда я лежала в больнице, у нас в палате была двухгодовалая Катюха, но ей сразу вкатили детскую кроватку с решеткой, чтобы она не вывалилась. У Леночки решетки не было, и сначала мне показалось, что кровать вообще пустая. Но потом я заметила маленький сверток одеяла у стены, а из свертка выглядывало бледное Ленино лицо и еще рука, от которой шла прозрачная трубочка к банке с жидкостью на металлической стойке.

— Когда дойдет вот до этого деления, — Ромина мама провела ногтем по банке с лекарством, — зовите медсестру, она отключит.

Ромка приволок стул поближе к кроватке, усадил меня, а сам присел на краешек постели.

— Сейчас хоть трубок поменьше, — прошептал он, — в прошлый раз ее вообще не разглядеть было.

— Слушай, давай я ей почитаю. — Я полезла в рюкзак за шотландскими сказками, прихваченными из дома.

— С ума сошла? — искренне удивился Ромка. — Она же ничего не понимает.

— Пусть читает, — раздалось вдруг с другой кровати. Мы с Ромкой оглянулись: женщина проснулась и расчесывала волосы. — Главврач говорит, с теми, кто в вегетативном состоянии, надо обязательно разговаривать, тогда они быстрее в себя придут.

Я достала книжку и открыла первую страницу: «Давным-давно был в той стране народ, называемый пиктами»…

Я читала легенды о вересковом меде, о фейри и великанах, и мне очень хотелось, чтобы Леночка где-то там, где она сейчас находилась, сквозь ватную тишину и пустоту слышала хотя бы обрывки старинных сказок, в которых все как в жизни, но есть еще и волшебство, и поэтому все можно изменить и поправить… Вот бы Леночка поверила в чудеса так же, как я. Глупо, конечно, мне уже тринадцать, а я все разговариваю по вечерам с Капитаном Крюком… Но сейчас даже он мог бы помочь. И когда я в очередной раз посмотрела на бледное, восковое лицо Леночки, мне показалось, что под полупрозрачными веками задвигались ее глаза, как это бывает, если человеку снятся беспокойные сны.

* * *

— Ром, я обедать не пойду, у меня тут в городе одно дело есть, семейное, — сообщила я Ромке, когда мы вышли из больничной тишины и полумрака на яркое солнце и нас снова окружили разноголосые звуки весеннего города. Мама отпустила нас перекусить, а сама осталась дежурить у Лены.

Мне не хотелось рассказывать Ромке про Тонину подругу и про то, что, возможно, она как-то могла бы помочь в нашем расследовании. Кто знает, может, ее и в живых давно нет?

— Давай я к автобусной станции подойду уже?

Ромка только пожал плечами. От самой палаты он не сказал ни слова, опустил голову, так и шел, но тут вдруг резко повернулся:

— Стась, спасибо…

— За что?!

— Что веришь, ну, в то, что Ленка слышит. Я тоже сначала верил, приходил и разговаривал с ней, пока никто не видел, но она лежит и лежит, не шевелится. Разве может человек так долго быть без сознания, а потом опять стать собой? Мне кажется, она уже никогда не вернется. Оттуда.

— Спятил, да? — Я от возмущения сжала кулаки, мне хотелось стукнуть этим кулаком Ромку по голове, чтобы он сам пришел в сознание. — Если ты верить не будешь, то кто же тогда? Конечно, она вернется. Я читала, люди иногда несколько лет так вот лежат, а потом приходят в себя. А Ленка вообще маленькая, не может с ней ничего случиться. Не должно! Дети не умирают.

Я произнесла последнюю фразу и осеклась. Однажды я уже говорила эти слова…

Мне было девять, когда мама стала заметно поправляться.

— Твоя мама что, беременная? — спросила меня у школы Соня Певченко. Соня знала толк в таких вопросах, у нее полгода назад родился брат. Я посмотрела на нее ошарашенно:

— Не знаю…

— Ну ты даешь, — поджала губы Соня, — там уже месяцев шесть как минимум, а она не знает.

— Да, у тебя будет сестра, — сказала мама буднично, когда я вечером выложила ей Сонино предположение.

А меня будто тряхнуло как следует. Сестра?! И мама молчала? Да что же, она не знает, как я хотела брата или сестру? Да я с шести лет прошу родителей родить мне кого-нибудь. Сестра! Они купят детскую кроватку с музыкальной каруселью, такую, качающуюся, как у братика Сони Певченко. Я буду укачивать сестру, петь колыбельные, а когда та подрастет, мы будем собирать вместе фигурки, и я расскажу ей про хоббитов и Нарнию, про Нетландию, а потом мы будем играть в Питера Пэна, я буду Питером, конечно, а сестра… ее можно будет нарядить крошкой Динь-Динь. Когда мама возвращалась с работы и скручивалась калачиком на диване, я подползала ей под бок, клала голову на живот и вслушивалась. Мне казалось, что я слышу, как малыш булькает и плавает внутри, и я прижималась еще ближе и шептала прямо в живот, чтобы мама не слышала:

— Когда ты вылезешь оттуда, я подарю тебе Ромео. Это мой кроватный заяц. Пока я сама с ним сплю, но потом отдам тебе. Он защищает от кошмаров.

— Щекотно, Стаська, — смеялась мама, — что ты там шепчешь? Малыш все равно ничего еще не слышит.

— Меня — слышит, я ведь сестра, — говорила я убежденно, и мама улыбалась.

А потом маму увезли в роддом, а мы с папой поехали в центр покупать коляску. На рынке было так же шумно, как сегодня, у прилавков с детской одеждой и игрушками толклись мамы с детьми, а коляски в основном присматривали одинокие молодые папы или беременные женщины. Я остановилась у коляски с желтыми мишками на капюшоне:

— Пап, давай такую, малышка будет там лежать и с мишками разговаривать!

— А может, лучше розовую, — задумался папа, — для девочки-то?

И тут зазвонил телефон. У папиного телефона был такой противный звук, «Полет шмеля» называется. Мне всегда казалось, что эту мелодию следовало назвать не «Полет шмеля», а «Сверление зуба бормашиной». Звук постепенно нарастал и сверлил мозг, и даже на шумной рыночной площади его нельзя было не услышать.

Я все еще смотрела на пятерых мишек, улыбающихся с капюшона коляски, когда папа резко схватил меня за руку и потащил от прилавка. Я ничего не понимала и упиралась как могла:

— Но мы же должны купить коляску, пап!

— Уже не нужно, — пробормотал папа на ходу и потащил меня дальше.

Когда мы вышли из толпы и зашли за автобусную остановку, папа повернулся ко мне и сел на корточки. Наши глаза оказались на одном уровне, и я впервые в жизни увидела у папы вертикальную глубокую морщину между бровями. Раньше морщинки появлялись только в уголках его глаз — от смеха.

— Стась, — папа смотрел мне прямо в глаза, но, кажется, не видел меня, — это звонила мама, ее выпишут через несколько дней, и она будет дома. Надо ее не расстраивать и не баловаться. Хорошо?

— А сестренку? Ее тоже выпишут?

— А сестренка… Понимаешь, так иногда бывает, Стась, она родилась мертвой, и врачи не смогли ничего сделать.

— Но ведь дети не умирают! — Я никак не могла вместить услышанное.

— Умирают, малыш, к сожалению, умирают…

Через несколько дней мама вернулась домой, но она еще долго была какой-то чужой, даже меня почти не обнимала и все время плакала. А я чувствовала себя виноватой, непонятно в чем, но виноватой. Может, в том, что вот жива-здорова, в школу хожу, играю в человечков, читаю, а сестренка так никогда не сможет, ей просто не дали шанса. Почему?

Потом мама стала больше работать, по вечерам ходила на курсы вождения, и жизнь в нашей маленькой семье покатилась по привычным рельсам с привычными остановками на пути: «Школа» — «Работа» — «Воскресные прогулки в парке». Только папа сменил на телефоне рингтон, теперь там стояла тема из Джеймса Бонда.

— Дети не должны умирать, — твердо сказала я и улыбнулась Ромке. — Давай встретимся на остановке через два часа?

Ромка кивнул и пошел в палатку за шаурмой. А я вытащила из кармана скомканную бумажку с адресом Тониной подруги.

Глава 21

Уличный шум имеет странное свойство: он может истончаться и совсем исчезать, как кусок мыла от воды, стоит только зайти в каменную коробку подъезда. Пока преодолеваешь первые два пролета, с улицы еще доносятся крики дворников или собачий лай, но чем выше поднимаешься, тем дальше уходишь от внешнего мира. Дом со всеми его запахами и собственными странными звуками поглощает тебя, закрывает в себе. Причем я давно заметила, что запах у каждого дома разный. В некоторых подъездах пахнет кошками и старыми дедушками, в иных — пловом и блинами, а пару раз я заходила в новомодные подъезды, где пахло исключительно моющим средством и духами. В подъезде, куда я сейчас попала, с трудом открыв тяжелую дверь без кодового замка, пахло вкусно: пирогами с корицей. Я сразу прониклась доверием к этому дому и решила, что все у меня получится и Тонина подруга окажется на месте.

Пятьдесят третья квартира обнаружилась на четвертом этаже за коричневой дерматиновой дверью. «Звонок не работает. Стучите» — прочитала я над кнопкой звонка. Стучать совсем не хотелось, но что делать? Сначала я постучала по дерматиновой обивке, но получилось совсем тихо, и тогда я заколотила по косяку что было сил. С той стороны послышался собачий лай, потом кто-то долго ковырялся в замке, и наконец дверь приоткрылась на старинную цепочную щеколду, а в получившейся щелке появился чей-то прищуренный глаз.

— Вы кто? — спросили из-за двери.

— Ох, так быстро и не объяснишь, — вздохнула я. — А вы — Ангелина Федоровна?

— Я-то да, но если вы будете опять предлагать мне купить пылесос или заполнить анкету в поддержку каких-то депутатов, то до свидания.

Дверь стала медленно закрываться, и я решилась:

— Я правнучка вашей подруги, Тони. Помните такую?

Дверь замерла, так и не закрывшись, а изнутри стали нетерпеливо теребить щеколду.

— Одну минутку! Сейчас.

Ангелина Федоровна отошла к стене, давая мне пройти в тесный темный коридор. Все стены занимали книжные стеллажи, на которых, похоже, уже сто лет никто не вытирал пыль. У меня сразу защипало в носу, и я чихнула. Ангелина Федоровна махнула на дверь справа и снова пропустила меня вперед. Комната, куда мы попали, была не очень большая; все стены увешаны картинами, фотографиями и книжными полками. В углу — стеклянный шкаф, забитый куклами, а на низеньком столике у окна громоздилась старая печатная машинка. Как в музее. Я не успела рассмотреть хозяйку дома в коридоре и сейчас с любопытством оглянулась на нее. Ангелина Федоровна напоминала дореволюционную учительницу: высокая, худая, с седым пучком на голове. В отличие от Тони, она держалась как-то слишком прямо, будто в позвоночник была вставлена спица. На руках у нее сидел маленький серый пудель и нюхал воздух. Ангелина Федоровна сощурила глаза и окинула меня с головы до ног оценивающим взглядом.

— Неужели умерла? — спросила вдруг она.

— Кто?

— Тоня.

— Нет, нет, что вы! С ней все в порядке, — испугалась я.

— А зачем же ты тогда пришла? — удивилась Ангелина Федоровна.

Будто больше прийти незачем.

— Это долгая история… — начала я, но хозяйка тут же перебила.

— Тогда садись, а я за чаем, — сказала она и вместе с пуделем вышла в коридор.

Я завертела головой: все-таки комната очень напоминала музей. Особенно сильно притягивал шкаф с куклами. И было с первого взгляда понятно, что это коллекция, которую собирали долго и с любовью. Куклы стояли на полках группами: старинные, с фарфоровыми лицами, — повыше, современные, в национальных костюмах, — внизу.

— Руками не трогать, — донеслось с кухни, — я ими очень дорожу!

Через минуту хозяйка появилась в дверях с двумя заварочными чайниками:

— Там на кухонном столе — поднос с печеньем и чашки; принеси, пожалуйста. Тебе какой чай: черный или зеленый?

Ангелина Федоровна уселась в кресло у окна, налила зеленого рисового чая и пристально посмотрела на меня. Есть я совсем не хотела, но из вежливости взяла сушку с маком и отгрызла маленький кусочек.

— А ты совсем на нее не похожа, — констатировала Ангелина Федоровна. — Значит, говоришь, с ней все хорошо?

— Ну, не совсем хорошо, конечно, руки болят, у нее этот… остеохондроз.

— Да уж не девочка, понятно. И зачем же ты пришла?

— Ой, это долгая история, — повторила я и поняла, что почему-то мне хочется рассказать этой женщине все как есть, так, как я ни за что бы не рассказала собственной бабушке: и про занятия по субботам, и про Якова Семеновича, и про Старцева.

Услышав эту фамилию, Ангелина Федоровна вздрогнула и отставила чашку. Она смотрела на меня не отрываясь и слушала, слушала…

— А Тоня мне сказала, что вы учились у Старцева, вот я и подумала, что, может, вы что-то про него помните, — закончила я свой рассказ и замолчала. Вместе со мной замолчало в комнате все, только часы где-то на кухне перекатывали время, подталкивали его стрелками на циферблате: тик — секунда, ток — еще одна. Ангелина Федоровна сидела, вытянувшись в кресле, и смотрела куда-то на стену за моей головой, прямая и несгибаемая, как вековая сосна. И лицо — как у ее фарфоровых кукол: белое и застывшее.

— Я никогда этому не верила, — вдруг быстро и сбивчиво заговорила она, — ни одной секунды. До последнего, пока школа еще работала, он собирал нас на кружок. Я даже была в него чуток влюблена, ну, так, по-детски, конечно… А перед каждым занятием мы залихватски пели на немецком.

Ангелина Федоровна на секунду замолчала, что-то припоминая, а потом вдруг запела глубоким низким голосом:

Для доброго дела собрались мы тут,

Друзья мои! Ergo bibamus!

Беседа прекрасна, стаканы поют.

Дружнее же: Ergo bibamus!

Вот слово, что славу стяжало давно,

Оно полнозвучно и смысла полно,

Как эхо пиров вдохновенных оно,

Священное Ergo bibamus![4]

— Хорошо, кроме нас, никто не понимал, о чем это… А еще была у нас такая игра в шифровки. На дом он раздавал нам текст, каждому свой, а мы должны были расшифровать. С помощью дешифратора. Так-то и не станет никто читать, а с дешифратором этим даже двоечники покупались. Не, Старцев был голова! И учитель от бога. Не мог такой предателем стать. Вот доказать не могу, а не верю. А трафаретка эта у меня, кстати, до сих пор где-то валяется. Погоди-ка.

Ангелина Федоровна встала и прошествовала к комоду в углу комнаты. Старинные ящички выдвигались со скрипом, будто просили оставить их в покое. Все они были набиты открытками, письмами, квитанциями и записями.

— Никогда ничего не выкидываю, — говорила Ангелина Федоровна, перебирая длинными сухими пальцами бумаги. — Вот, погляди-ка, это мне Тоня писала в пятидесятых.

Ангелина Федоровна передала мне стопку писем, перетянутых аптечной резинкой. Я сразу же узнала убористый Тонин почерк и, вытащив из стопки верхнее письмо, быстро пробежала глазами:

Здравствуй, Геля!

Не ожидала я от тебя такого. Не думала, что будешь мой адрес направо-налево раздавать всяким старым знакомым. Я чуть не умерла, когда ко мне Серега Савельев постучался. Пьяный вдрызг, на кухню прошел. Сидел до ночи, в любви объяснялся. А у меня, к твоему сведению, муж молодой и дочка грудная. Зачем мне эта пьянь? Еле его выпроводила. Я понимаю, что он герой, войну прошел и т. д. Но ты и меня пойми: у меня новая жизнь началась, я не хочу ничего вспоминать, ни про войну, ни про школу. Ты бы хоть разрешения моего сначала спросила. Я очень тебя любила и дорожила нашей дружбой, но так нельзя.

Не пиши мне больше, и тем более никому не давай мой адрес.

Тоня

Я пораженно подняла глаза на Ангелину Федоровну.

— Серега Савельев? Савельев?

— Серега, да, они с Тоней в одном классе учились. Кажется, она ему действительно нравилась. А с войны он вернулся контуженый, ну и пил, как говорится, горькую. Очень непросто привыкнуть к обычной обстановке после того, как там побывал. Там каждый день с жизнью прощаешься, теряешь тех, с кем вчера бок о бок в палатке ночевал, вокруг тебя грязь, кровь. Тем более он в партизанах был, всякого насмотрелся. А сюда вернешься — вроде и радоваться надо, а не можешь, потому что война всю душу съела, пережевала тебя, да и выплюнула. Не все с этим справлялись… Вот Серега так и не выкарабкался. Я, как его увидела, не могла отказать, он очень с Тоней повидаться хотел. Кто знал, что она психанет? Но ты на нее не сердись, ей тоже хлебнуть пришлось, ничего вспоминать не хотела.

— И вы с тех пор не общались?

— Нет, — улыбнулась Ангелина Федоровна, — Тоня такой человек: если решила что-то, то так и будет. Ты же ее знаешь.

— Знаю, — вздохнула я. — Жалко.

— Ко всему привыкаешь… Ага, вот оно. — Ангелина Федоровна повернулась ко мне; в руке у нее был зажат потрепанный картонный прямоугольник с дырочками, которым она торжественно потрясла над головой. — Это и есть дешифратор. Смотри!

Хозяйка вытянула из нижнего ящика исписанный листок и разгладила его на столе. Я склонилась над столом и прочитала:

— Королева позвала к себе гвардейца и дала ему задание, чтобы он отправлялся к соседнему королю и привез от него огромный сервиз на сто человек уже завтра. Она записала приказ на странице из своего блокнота. Но гвардеец потерял его по дороге. Поэтому через день он доставил королеве только пятьдесят чашек и тарелок, четыре из которых тут же полетели в его голову из-за невыполненного приказа. Что это за бред?

— Это не бред, это задание на дом по немецкому языку, — засмеялась Ангелина Федоровна. — Я сама шифровала, между прочим! Попробуй теперь вот так его прочитать.

И она протянула мне дешифратор, показывая, какой стороной его надо приложить к листочку. В окошках дешифратора тут же появилась надпись:

«Задание на завтра на странице пятьдесят четыре».

— Ого! — только и сказала я. — Здорово!

— Это еще не «ого», у Антона Петровича каждый урок превращался в детективную историю. Он нам даже спряжения глаголов не объяснял, мы сами должны были расследовать, почему в словах окончания разные. Из-за него я немецкий на всю жизнь полюбила. Вот хоть режьте меня, а не мог он быть предателем.

— А можно я сфотографирую этот дешифратор? — спросила я.

— Фотографируй на здоровье. Вот отдать я тебе его не отдам, это у меня память о нем. У меня вообще тот комод — ящик с воспоминаниями.

Ангелина Федоровна собрала чашки со стола и отправилась на кухню, а я достала телефон и нащелкала несколько кадров дешифратора, истории про королеву, а заодно еще зачем-то и Тонино письмо отсняла.

— Ты Тоне все-таки от меня привет передавай, — сказала на прощание Ангелина Федоровна. — Я на нее зла не держу, люблю все так же. Глупо на старости лет помнить обиды.

Глава 22

События следующих дней пролетали мимо, как пейзаж за окном несущегося поезда. Год подходил к концу, навалилась подготовка к экзаменам, и вот, между заучиванием топиков по английскому и решением тестов по остальным предметам, мы бродили по городу нашей небольшой компанией — все, кроме Ромки. У него мама решала какие-то вопросы с документами, и он два дня даже в школу не ходил, сидел у Лены в больнице.

— Я ничего-ничего-ничего не успеваю, — ныла Танечка, — и экзамены сдам на двойки.

Виталик только ухмылялся: у него-то точно с учебой проблем не было. Он готовился к финалу литературного конкурса: в пятницу надвигалась Библионочь, на которую должны съехаться участники со всей области. Они будут читать свои стихи и рассказы со сцены, а Яков Семенович и еще человек пять жюри будут все это оценивать. Виталик, конечно, не сомневался в победе; и хотя Гилман его рассказ разгромил, в жюри было еще четыре эксперта, уж им-то он наверняка понравится.

Даня после уроков бежал домой доделывать свою диораму. Соня над ним только подсмеивалась. По ее словам, скоро Даня сам станет частью диорамы, потому что у него вся комната — сплошная стройка, а сам он спит в обнимку с моделями домиков.

Яков Семенович тоже был занят. Я пару раз заглядывала в библиотеку, но он на меня даже не посмотрел: сидел, обложенный бумагами, что-то заполнял.

— Погнали после уроков смотреть на дом Старцева, — предложил среди всей этой суматохи Гришка. — Близнецы говорили, что у водокачки.

— Ага, — согласилась Соня, — там еще река поворот делает. Пошли.

Я в этой части города почти не бываю, да и что тут делать — это уже самая окраина и не город вовсе, а деревня, примыкающая к нему. Тут у многих были огороды и сараи, чтобы грабли-лопаты держать. Но стояло и несколько жилых домов, еще со времен войны. Вот среди них и прятался дом Старцева. Наверное, раньше он считался неплохим, но сейчас от него мало что осталось — забор и тот почти повалился. Не знаю, кто тут теперь жил, но дом точно не пустовал: на веревках сушилось белье, в окнах трепыхался сероватый тюль. Я попробовала представить, как Старцев уходил отсюда на работу в школу, как бегал с сыном на речку, учил его кататься на велосипеде, как обнимал после работы жену. А потом отсюда же ходил в фашистский штаб переводить фашистские призывы. Никак у меня в воображении эти картинки не вязались друг с другом.

Мы обошли дом. Там, где раньше, наверное, был огород, теперь все заросло высокой травой; только узенькая дорожка была вытоптана от дома к деревянному туалету, дверь которого кое-как висела на одной петле.

— Наверное, старуха какая-то живет, — сказал Гришка. — У моего деда дом тут рядом, он говорит, в этой дыре одни старики остались, которые и за порог-то не выходят.

— Смотрите! — крикнула вдруг Танечка. Она сидела на корточках у крыльца и прижимала что-то к груди. Мы подошли поближе и увидели трехцветную кошку с котятами. Один за другим они вылезали из подвала на весеннее солнышко.

— Какие хорошенькие, — Соня тоже схватила котенка.

— Смотрите не затискайте, — поморщился Виталик.

А Гришка лег на живот и что-то высматривал под домом.

— Стаська, у тебя фонарик есть?

— Был где-то. — Я пошарила в кармане и вытащила ключи с фонариком на брелоке.

— А подвал-то приличный, — после паузы заявил Гришка, — прям жить можно. Там у них и диван, и ковер на полу.

Я тоже пристроилась рядом с Гришкой и заглянула в узкую щель под домом. Да, хорошая жилая комната, даже не скажешь, что сверху такая развалюха времен войны. Интересно, при Старцеве она тоже была?

— Дома сейчас, по ходу, нет никого, — сказал Даня, — на двери замок.

— А пошли к деду заскочим? Он тут через дорогу и точно дома. Может, он знает, кто тут теперь живет. Только вы, это… не обращайте внимания, он может быть не совсем трезвым.

Честно говоря, мне не очень хотелось идти к Гришкиному деду, но отказываться было неудобно.

Грунтовая дорога шла вдоль реки и повторяла ее контуры. Как раз напротив дома Старцева река делала крутой поворот, и дорога резко изгибалась вслед за ней. За поворотом через два дома дорога расходилась на две, будто раскидывала в стороны узкие руки: одна удалялась в центр города и одевалась для приличия в асфальт, а вторая терялась где-то в полях. Мы перешли одно из ответвлений дороги и оказались перед низкой калиткой. Гришка перегнулся через нее и повернул изнутри щеколду.

— Велком! — Гришка прошел вперед и придержал дверь.

— Гриш, ты, что ль? — послышался из дома пьяный голос. — Принес чего от мамани?

Мы топтались на крыльце, не очень понимая, что тут делаем, а Гришка просочился в дом, только бросил нам:

— Тут ждите.

Через пять минут Гришка высунулся из окна и махнул нам: заходите, мол. Он провел нас в дальнюю комнату и остановился перед лестницей на чердак.

— Давайте по одному. Не бойтесь, дед получил от мамы выпивку, больше ему ничего не надо.

Я, Виталик, Танечка, близнецы — все поднялись по перекладинам лестницы и оказались на темном чердаке, который очень давно никто не убирал: с потолка лохмотьями свисала паутина, на пол было неприятно наступать из-за липкой грязи и скомканной туалетной бумаги по углам. Вдоль стены стоял рядок пустых бутылок из-под водки. Противно пахло затхлостью. Мы сбились в кучку на свободном от грязи пятачке, а Виталик вообще зажал нос двумя пальцами и брезгливо вертел головой:

— Чего мы тут забыли?

— Да я деда спросил про дом Старцева, он сказал, что жильцов не знает и что дома на этой улице все одинаковые, только вот подвалов ни в одном доме нет, кроме того самого. Тогда я про прадеда спросил, осталось ли чего из вещей. Он говорит, чтоб на чердаке глянул. Тут коробка какая-то должна быть, куда он все вещи запихал.

— А можно я тут ничего трогать не буду? — захныкала Танечка и отступила поближе к Виталику.

Мне, по правде сказать, тоже не хотелось шарить по старым коробкам, но надо же показать, что я не какая-то там неженка.

— Где искать?

— Вон тот угол, за бутылками, там старое барахло складывали.

Близнецы тоже присоединились.

— Вода в колодце есть, я посмотрела, отмоемся, — сказала Соня.

В коробку сваливали, похоже, весь мусор: консервные банки, старые носки, рамки от фотографий. И вот из-под всего этого Даня вытянул замусоленный конверт.

Я сунула в него руку и нащупала сложенные бумажки.

— Бойцова опять на что-то ценное наткнулась? — хмыкнул Виталик.

Я аккуратно разогнула серые от времени и грязи листки, но ничего не могла на них разобрать. Писали карандашом, мелким непонятным почерком.

— Только отдельные слова понимаю: «буханка», «оружие», вот это вот точно «Тихая Сосна». А еще цифры сверху стоят: 14.10.42. Похоже на дневник твоего прадеда, Гриш.

— Дай-ка сюда, — Гришка рванул бумажки у меня из рук, да так резко, что все посыпалось на пол. Близнецы ринулись собирать.

— Эй, смотрите, — вдруг воскликнула Соня, — а на этой совсем другой почерк. Тут вот все понятно.

Мы сгрудились вокруг бумажки в Сониной руке.

— Что-то я опять ничего не могу понять, — сказал Виталик. — Ну да, слова разборчивые, но что за белиберда? Послушайте: «Магда решила срочно выйти замуж, надо было спасти любимую сестру от разорения и краха. На брата не было никакой надежды по известным причинам. Она в последний раз отправилась к реке. Другого выхода у нее нет, думала Магда. Сегодня она станет женой нелюбимого человека. Такое у нее испытание. Такая проверка. Жаль, что дядя Коля не дожил».

— Твой прадед сочинял сказки? — спросила Танечка.

— Откуда я знаю? Я его вообще не видел никогда.

— Слушайте, но это совсем другой почерк. Если дневник — прадеда, то это писал кто-то другой.

У меня в голове крутилась какая-то догадка.

— Гришка, мы же с тобой видели грамоту твоего прадеда! Сергея Савельева, так?

— Ну?

— Ну и вот, а подписана она была Старцевым, так?

— И че?

— А то, что Сергей учился у Старцева и, вполне возможно, тоже знал систему шифрования. Я думаю, это шифровка.

— Вот эта абракадабра про Магду?

— Смотрите, — я достала телефон и нашла фотку с запиской про королеву и гвардейца. — А вот такой штукой (я переключила следующий кадр) ее можно расшифровать. И получается задание по немецкому.

— Откуда?..

Я не дала договорить:

— Потом расскажу, это долго.

— Хочешь сказать, это тоже уроки прадед записывал?

— Не знаю, но знаю, как проверить. Дай-ка мне эту бумажку, я дома распечатаю дешифратор, вырежу его и проверю.

Глава 23

Домой я неслась со скоростью летящего сапсана. Ребята наши рвались со мной, но я представила недовольное Тонино лицо и попросила их подождать меня в сквере, благо погода была уже по-настоящему весенняя.

— Тогда уж, — сказал Виталик, — оставляй нам записку в залог, что вернешься, а то знаю я таких: сейчас все сама расследует и проект сдаст под своим именем.

То ли в шутку сказал, то ли всерьез — я не поняла, да и некогда было спорить, поэтому записку оставила.

Мне казалось, что мы наткнулись на ключ ко всему этому лабиринту. Я скинула фотку дешифратора на комп, распечатала, наклеила на картонку для прочности и вырезала окошки маникюрными ножницами.

— Стася, это ты? — донеслось с кухни привычное Тонино покашливание.

— Я, Тонь, я на минутку, мне в клуб бежать надо.

Тоня показалась из кухни с полотенцем в руках.

— Ты не поверишь, кто мне сегодня звонил.

— Кто?

— Геля. И знаешь, мы с ней так хорошо поговорили… Она сказала, что часто вспоминает нашу дружбу. Про тебя говорила, какая ты у меня хорошая. Мы с ней даже встретиться договорились, она приедет. Так что спасибо.

Я даже забыла, куда бежала. От Тони услышать «спасибо»? Невероятно! Она никогда не признает, что была не права, но вот в этом «спасибо» выразилось все, что она никогда бы не сказала вслух. Я это почувствовала, мне даже обнять ее захотелось. Но я решила, что для одного раза «спасибо» и объятия — это уже слишком.

— Может, и с племянницей Олей теперь помиришься? — выскочило у меня непроизвольно.

Нет, ну вот зачем я сейчас это ляпнула? Только у меня с Тоней все наладилось — и на́ тебе. Хоть рот скотчем заклеивай. Но Тоня, как ни странно, не превратилась в фирменный ураган, а грустно на меня посмотрела и вдруг сказала:

— Не помирюсь. Когда Коле, моему младшему брату, исполнилось четырнадцать, старший брат, Ваня, помог устроить его в военное училище в Воронеже. И вот однажды они там с ребятами ушли в самоволку и ограбили ларек со сладостями. Ну, их и посадили в колонию. Когда Оля приезжала к нам с дочкой, Сашенька эта мне очень Колю напомнила, да еще и игрушки твои без спросу брала.

— Да я ей сама игрушки давала, — начала было я, но поняла, что доверительные отношения на сегодня закончились. К тому же меня ждали.

* * *

Виталик отобрал дешифратор и попробовал приложить его к листку. В окошках появились слова, но смысла по-прежнему не было.

— Переверни! — посоветовала я.

Он недоверчиво посмотрел, но положил картонку по-другому.

— Да! — крикнули хором близнецы и стали читать показавшиеся в окошках слова: «Срочно надо спасти сестру и брата. По реке. Выхода нет. Сегодня проверка. Дядя Коля».

— Та-а-ак, — протянул Даня и почесал затылок, — и кто такой дядя Коля? Вы уверены, что мы вообще то, что надо, ищем? Старцев-то тут при чем?

— А кто эту шифровку придумал? Старцев!

— И что это нам дает?

Я задумалась. В принципе, Старцев может быть тут и ни при чем. Этот дядя Коля мог тоже оказаться его учеником, тоже мог пользоваться шифровкой. Или даже не быть учеником. Ему мог Сергей Савельев рассказать про такой зашифрованный способ общения.

— В любом случае, что получается? Дядя Коля отправил брата и сестру по реке к партизанам. Ведь твой прадед был с партизанами, так? Раз бумажка эта у него осталась, наверное, он ее от дяди Коли к партизанам и носил. Так?

— Ну хорошо, — смилостивился Виталик, — пока все логично. Некий дядя Коля спас брата и сестру от какой-то проверки. Отправил с твоим прадедом записку, а потом и самих брата с сестрой. Только мы не знаем, добрались они до партизан в итоге или нет.

И тут Соня задергала рукав Дани:

— А помнишь, помнишь, что бабушка, ну, продавщица бывшая, нам говорила? Что их с братом дядя Коля спас. Помнишь?

— Точно, — округлил глаза Даня. — Да хватит меня дергать, оторвешь!

К бабульке из продуктового пошли опять все вместе; я по дороге успела еще Ромке кинуть сообщение в «Ватсап» — мол, если освободишься, приходи. Он нас как раз на полпути и догнал.

— Ну как там?

— Кажется, маме удалось документы оформить, на следующей неделе, если все получится и сумма нужная наберется, наверное, уедем в Германию. Там, говорят, самые лучшие специалисты. Эти, как их там… нейро-кто-то. А еще до папы наконец дозвонились, он как раз большую часть суммы и передал. Мама сначала брать не хотела, но потом сказала, что сейчас не время вспоминать обиды.

Да уж, обиды копить — самое дурацкое дело, подумала я, вспомнив, как Тоня с Ангелиной Федоровной лет сорок не общались. Ну вот и зачем это все? Вслух я, правда, ничего не сказала, да мы уже и подошли к трехэтажному дому. Близнецы не знали, где нужная нам бабулька живет: в прошлый раз они ее с соседками на скамейке у подъезда встретили. А сейчас и на скамейке, и на детской площадке было пусто. Мы постояли немного и хотели уже было идти все квартиры проверять, как тут из одного из подъездов вышла женщина с таксой. Она сразу ответила, что, конечно, знает Марью Даниловну, бывшую продавщицу, она живет на третьем этаже в десятой квартире.

Вперед мы пустили Даню с Соней — их Марья Даниловна уже видела раньше, а то, если мы к ней такой толпой нагрянем, еще напугаем старушку, чего доброго. Когда она открыла дверь и близнецы объяснили ей, в чем дело, в крошечную прихожую набились и все остальные.

— Да вы проходите, голубчики, — захлопотала Марья Даниловна, — проходите, что в прихожей-то тесниться. Давайте вот сюда, в комнату, сейчас чай согрею, пастила у меня есть, карамельки.

Пока она суетилась на кухне, а Танечка ей помогала, мы расселись на диване с полированной спинкой и рассматривали фарфоровые фигурки и стеклянные вазочки, выставленные в серванте. «Горка», — говорила про такие серванты Тоня, а я никогда не понимала, при чем тут горка какая-то.

— Давайте, голубчики, рассаживайтесь. Ваши друзья мне говорили уже, вы доклад какой-то про историю пишете, так я много не могу рассказать, сама была что ваш мужичок с ноготок, но если чего помню, то скажу, секретничать не буду.

— Вот вы нам в прошлый раз сказали, — начала Соня, отхлебнув чая, — что вас с братом дядя Коля спас. Это ваш дядя?

— Да нет, что вы, что вы, у нас никогошеньки не осталось, совсем никогошеньки. В один день и маму, и бабушку, и дедушку фашисты за город увели. Мне годков пять всего было, а Мише и вовсе три. Мамка у нас такая красавица была, эх, даже фотографий не осталось, ничего не осталось.

— А вы хоть что-нибудь помните про тот день? — гнула свое Соня. Мне, честно говоря, неловко стало от ее вопросов, ведь мы в такое личное лезли, может, человеку больно это все вспоминать. Но, к моему удивлению, Марья Даниловна продолжала:

— Что-то помню, хоть и не знаю теперь уже, что правда, а что напридумывалось. Помню, зашли к нам в дом фашисты, мамка Мишку спать укладывала как раз; она услышала их из комнаты, ко мне обернулась, сунула мне Мишку в руки и велела под кровать лезть. «Сидите тихо», — сказала, а сама вышла. Там крики какие-то были не по-нашему, потом мама кричала, мне так страшно было, а потом тишина. А я все под кроватью сижу и не знаю, можно уже вылезать или нет. А потом помню, как возле кровати сапоги мужские остановились. Дальше плохо помню. Дядя Коля нас забрал, сказал, что, пока мамы нет, он с нами будет. Помню, как он нас к себе в подвал привел и велел мне следить за братом, чтобы он наверх не поднимался — это опасно, мол. Дядя Коля на целый день уходил, а вечером нам еды в железном котелке приносил: суп какой-то, картошки еще теплой. В подвале нормально было, мы с Мишкой даже на настоящей кровати в обнимку спали, а вот окон не было, какие в подвале окна. А однажды он пришел вечером, но еды не принес. Он очень взволнованный был, схватил Мишку, одел его, на меня свой пиджак накинул. И наверх нас потащил в комнату.

— Слушай, Маша, — говорит, — сейчас я вас в лодку посажу, ты ничего не бойся, на дно ложись, Мишку держи крепко, а сверху пиджаком накроетесь. И чтоб ни звука. Ясно? Лодка сама по течению пойдет и до леса вас довезет, а там мой друг вас встретит. Главное, не высовывайтесь.

И тут в дверь застучали, дядя Коля больше ничего сказать не успел, схватил нас вдвоем в охапку и прямо через окно в лодку кинул, она привязанная к окну с той стороны стояла. Он веревку-то отвязал, на меня бросил и окно закрыл. Я, как он велел, на дно легла и Мишку крепко прижала к себе, чтобы не закричал, а сверху нас пиджаком накрыла. Течение нас в лес понесло, а там партизаны выловили. Так мы у партизан жили, там, кроме нас, и другие дети были, партизаны нас «выловленцами» ласково называли, а потом нас — в детский дом. Меня — в один, Мишку — в другой. Так и росли, спасибо советскому государству. А партизаны, говорят, сгинули все, фашисты их обнаружили.

— А дядя Коля? Вы его больше не видели? Ну, после войны?

— Нет, голубчик, не видела. Я спрашивала всех про него, но никто ничего про дядю Колю не знал. И дом я не помню, какой был. Какой-то у Тихой Сосны. Я вот что думаю. Наверное, его тогда фашисты вместе с партизанами схватили и расстреляли, вот следов-то и не осталось. Он же один жил.

Мы допили чай, поблагодарили Марью Даниловну и вышли на улицу.

— Интересно, — сказал Виталик, — загадочный какой-то этот дядя Коля. Как он узнал, что у детей родителей забрали? Почему сразу их не отправил к партизанам? Ничего не понимаю.

— А что, если… — я не договорила. С середины рассказа Марьи Даниловны меня мучила одна идея. Но нет, сначала надо проверить. Пока не буду ничего говорить. — Я сегодня вечером к Якову Семеновичу схожу, посоветуюсь кое о чем. Если мы до чего додумаемся, в чате отпишусь.

Глава 24

Я решила не ходить к Якову Семеновичу в библиотеку, зная, как он там сейчас загружен подготовкой к Библионочи, а подождать его в подъезде и спокойно поговорить. Я расположилась на своем любимом подоконнике с книжкой «Пятая печать». Мне оставалось несколько страниц, как раз успею закончить. Вряд ли я когда-то буду еще раз ее перечитывать, и не потому, что она мне не понравилась, просто это, как говорит мама, очень тяжелое чтение. Друзья, которые собирались в таверне и обсуждали задачку про тирана и раба, в результате оказались в тюрьме у нацистов. Их предал случайный знакомый, фотограф, — рассказал, что они недовольны нацистской властью. И вот они оказываются в комнате, где к потолку подвешен весь избитый и израненный человек. Он уже еле дышит и не может открыть глаза. Тут им предлагают выбор: если они подойдут и ударят этого человека, то их отпустят, а если нет — то с ними расправятся так же, как с ним.

Нацисты хотят не столько уничтожить их пытками, сколько морально сломить, заставить ненавидеть самих себя. И вот, сначала подошел первый из друзей, уже было замахнулся, чтобы ударить, но не смог, так и остановился с поднятой рукой и зарыдал. Его, конечно, тут же увели в застенки. Второй побежал, чтобы долго не раздумывать, чтобы не засомневаться, но третий друг выскочил за ним и заломил ему руки. Оба погибли. Остался последний, часовой мастер Дюрица, тот самый, который предлагал накануне порассуждать о притче про раба и тирана. Он говорил такие добрые и правильные вещи всю книгу, он был самым симпатичным мне героем, и я от него никак не ожидала того, что он сделал дальше. Он единственный из всех подошел и ударил. И его отпустили.

Я перечитала несколько раз: он действительно ударил, несмотря на то что Кирай до самой смерти кричал ему, что так нельзя, несмотря на то что подвешенный человек открыл глаза и посмотрел на него. Дюрицу сломили? Он стал рабом? Или тираном, который ударил другого? Конечно, он сделал это ради детей, которых прятал у себя от нацистов. Я совершенно запуталась, и вопросы мелькали в моей голове, как картинки на ускоренной съемке. Я вдруг ясно поняла, что имел в виду Яков Семенович, когда сказал, что в критический момент люди удивляют самих себя. Трактирщик, который накануне уверенно говорил, что «уж я-то буду изворачиваться до последнего», твердо и без колебаний идет на смерть. А Дюрица бьет умирающего.

Я захлопнула книжку и сидела пораженная. Вдруг дверь подъезда хлопнула, и я услышала шаги на лестнице. Вздрогнула: это было так странно, потому что у меня перед глазами все еще были раннее утро, развороченный венгерский город и одинокий часовщик Дюрица, сползающий в бессилии по стене своего дома. От унижения, от ужаса содеянного, от понимания, что по-другому он не мог. Или мог?

— Яков Семенович, — выпалила я, как только его голова показалась из-за пролета лестницы, — почему книжка называется «Пятая печать»?

— И вам здравствуйте, — улыбнулся Яков Семенович. — Вижу, дочитали…

Гилман сел рядом со мной на подоконник.

— Это из Библии, точнее, из Апокалипсиса. Когда на земле установится власть Антихриста, ангел будет снимать печати. Почитайте на досуге, очень любопытно там все описано. И вот под пятой печатью — невинные жертвы, которые рыдают и спрашивают, почему Бог никак не отомстит за их страдания. А ангел отвечает, что время еще не пришло и жертв еще мало.

— Выходит, все они, из книжки, — такие жертвы? А часовщик Дюрица — он кто все-таки? Раб или тиран?

— А сами-то как думаете? — улыбнулся Яков Семенович.

— Я не знаю…

— Вот и я не знаю, Стась. Правда не знаю.

Я удивленно посмотрела на Якова Семеновича.

— Понимаете, — сказал он после паузы, — мы можем сколько угодно рассуждать, что никогда не совершим подлости, не предадим, но жизнь может посмеяться над нашими намерениями. Кто мы после этого? Рабы или тираны? Кто мы вообще?

— Но мы же можем стремиться…

— Можем. Это, наверное, единственное, что мы можем. И очень многого не можем. Знаете, у меня ведь есть сын в Москве.

Надо же, а я думала, у него никого нет, и поэтому он живет один. Яков Семенович вообще не делился с нами личным, а тут вдруг:

— Я не видел его уже три года. Не могу. Не разрешают. Ему сейчас восемь, а когда мы виделись в последний раз, было пять. Я купил ему ролики, и мы поехали на ВДНХ. Сначала у него ничего не получалось, даже за руку, ноги казались огромными и неподъемными, но в какой-то момент он перестал думать, поймал ритм, и я отпустил его. Помню это ощущение, когда его рука выскальзывает из моей, и он несется один по аллее, все дальше и дальше. А я бегу за ним, кричу, но он уже вырвался, он ощутил свободу, и моя опора ему больше не нужна. А еще помню это растерянное выражение лица, когда он наконец оглянулся, смотрит по сторонам, но между нами уже чужие люди. Я часто вспоминаю его лицо в тот момент и чувство, что он выскальзывает навсегда. Потом мы ели мороженое под брызгами фонтана «Каменный цветок» и катались на лодке у «Золотого колоса», я рассказывал ему, как в детстве боялся огромного каменного быка на павильоне «Мясная промышленность». Последний счастливый день в моей жизни; я могу рассказать его по минутам.

Так странно было смотреть на Якова Семеновича в этот момент: обычно по его лицу было трудно сказать, о чем он думает; преображался он только тогда, когда рассказывал нам о книгах или читал стихи. В остальное же время он был просто вежлив и спокоен, причем ко всем относился одинаково: к своей заведующей, Таниной бабушке, Виталику. И вот сейчас впервые его лицо выражало такую боль, что мне стало неудобно, что я это вижу.

— Простите, Стася, — вдруг сказал он, — я никому этого не рассказывал, но вы глубокий человек и поймете. И вообще, мне кажется, я вас уже сто лет знаю, — улыбнулся он.

— И мне так кажется…

Разговор дальше не клеился, и тут я вспомнила, ради чего, собственно, его ждала. Письмо Старцева сестре! Яков Семенович сказал, что оно у него дома, и пригласил к себе. У него оказалась крошечная квартирка, вся заваленная книгами. Книги были на полках, на столе, на тумбочках, и на полу вдоль стен стояли разнокалиберные стопки.

Пока Яков Семенович рылся в поисках письма, я рассматривала корешки книг и на одной из полок наткнулась на фотографию. С фотографии на меня смотрел Яков Семенович, только на несколько лет моложе: в темных волосах еще не было проседи, а главное, взгляд был другой. Это был взгляд полностью счастливого человека. Рядом с ним стояла девушка с короткой стильной стрижкой и огромными глазами, она смотрела не в объектив, а на мальчика лет пяти, которого держала за руку. А Гилман смотрел на нее с огромной любовью и нежностью.

— Это было три года назад? — спросила я.

— Было, — сказал Яков Семенович. Лицо его опять ничего не выражало, и я поняла, что тема закрыта. — Вот письмо, держите.

Мне хватило одного взгляда на этот почерк. Безумная теория, в которую я сама верила с трудом, подтвердилась. Почерк Старцева и почерк дяди Коли совпадали. А это значило…

— Я думаю, дело было так, — взволнованно сказала я. — Старцев почему-то скрывал свое настоящее имя, наверное, боялся, что его раскроют. Записки партизанам он подписывал «дядя Коля» и детям, которых спасал и переправлял партизанам, тоже говорил свое ненастоящее имя. Все сходится: Марья Даниловна с братом находились в доме Старцева, а не у дяди Коли, поэтому она ничего не смогла про него выяснить после войны.

— Хм… Интересно, Стася. Мне кажется, вы на верном пути. Но есть одно обстоятельство, которое меня смущает. Вы говорите, что Машу и Мишу этот дядя Коля прямо из окна опустил в привязанную на воде лодку? А как быть с тем, что река от его дома в лучшем случае метрах в двадцати? Да там еще и обрыв.

— Не знаю, — я полностью была сбита с толку, у меня так все стройно уже укладывалось в мою теорию. Но насчет реки я не подумала.

Вернувшись домой, я отписалась в общем чате, кратко рассказала про почерк в письме и наши с Яковом Семеновичем сомнения насчет реки. Договорились встретиться после Библионочи в субботу, как обычно, в клубе.

Глава 25

Библионочь должна была состояться в пятницу, и уже накануне мы помогали Гилману расставлять столы для выставки-продажи и стулья для подведения итогов областного литературного конкурса. Остальные комнаты Яков Семенович с нашей помощью оформил под литературные произведения. Так, маленькое книгохранилище мы превратили в лес из поэмы «Лесной царь»: на стены повесили сучковатые коряги и рыбацкие сети, расставили электрические свечи, а на одну из стен приклеили жуткое изображение лесного царя в темной короне с седой бородой. Честно говоря, находиться в этой комнате было довольно стремно, особенно после того как мы там выключили свет и установили плеер с арией Шуберта на немецком.

Подобным образом мы преобразили всю библиотеку. Гилман дал нам полную свободу действий, поэтому одна комната превратилась в «Сумерки», другая стала «Хогвартсом», третья — виртуальной комнатой из «Вельда». Яков Семенович попросил нас помочь после конкурса провести интерактивную библиотеку для читателей. Вот мы и расстарались.

После уроков в пятницу мы опять собрались в библиотеке: передвигали стеллажи, столы, украшали стены воздушными шарами. В большом зале соорудили трибуну для объявления результатов литературного конкурса. Мы с Танечкой расставляли на столах поделки для благотворительного аукциона. Как ни странно, Даня все-таки соорудил свою диораму. Получился целый макет О-жска в уменьшенном виде: с домиками, деревьями, нашей школой, библиотекой и Тихой Сосной. Не представляю, как он это сделал, но макет вышел не хуже, чем в музее. Меня охватило оживление, где-то в груди плясали бабочки, и казалось, что я стала частью чего-то очень важного и значительного.

Ближе к вечеру начали съезжаться серьезные гости, приехали даже мэр О-жска и кто-то важный по культуре. Елена Георгиевна, наряженная в алое платье, встречала каждого гостя у входа и чуть ли не с поклонами провожала до большого зала. На праздник пригнали клуб юных барабанщиц в красных юбочках, красных пилотках и белых блузках. Барабанщицы бойко отстучали какой-то марш перед входом и удалились. Потом на трибуну друг за другом выходили важные гости в пиджаках и говорили долгие и скучные речи, которые я почти не слушала. Как эхо, доносились отдельные обрывки: «Бла-бла-бла отличные результаты… бла-бла-бла растут показатели… бла-бла-бла всероссийского значения». Я подумала, что эти выхваченные кусочки напоминают шифровку Старцева. Интересно им, наверное, было на уроках немецкого, и ведь так можно было зашифровать все что угодно. Выступления официальных лиц продолжались, периодически их сменяли музыкальные номера танцевального ансамбля и юных скрипачей, и все это вместе сливалось в какой-то не очень слаженный мюзикл под названием «Праздник чтения». Заведующая в роли конферансье объявляла исполнителей главных партий, и было заметно, что для нее это час славы, потому что она то и дело косилась на камеру местного телевидения и многозначительно туда кивала.

И тут я обратила внимание на Якова Семеновича. Он, как на самом первом занятии, когда мы слушали музыку, стоял с отрешенным видом в углу зала и выстукивал на крышке стола какую-то неслышимую мелодию. Эта мелодия жила внутри него, но я почувствовала ее, поняла и могла хоть сейчас напеть, и эта мелодия не была ни веселой, ни грустной — она рассказывала о чем-то, чего никто из нас не знал. Что мы, собственно, знали о Гилмане? Что он приехал из Москвы, что раньше был школьным учителем, а теперь работает библиотекарем. Ну и вот это его откровение про сына, которое я вообще не уверена, что имела право услышать. Мне вдруг очень захотелось подойти к нему ближе, чтобы лучше расслышать мелодию и… просто быть рядом, потому что он ведь всегда один. Что он там делает вечерами? Смотрит телевизор? Читает? Я вдруг вспомнила, как еще при самой первой встрече, на лестнице, Яков Семенович говорил о том, что сыт по горло большими городами и большими людьми. Какое прошлое он хотел выбросить в мусорный бак? Пожалуй, эта задачка потруднее истории Старцева.

— А теперь Яков Семенович Гилман, сотрудник нашей библиотеки, объявит итоги литературного конкурса для детей и юношества, который проходил у нас в этом году.

Я посмотрела на Якова Семеновича, который с большим трудом вышел из задумчивости и даже слегка тряхнул головой, возвращаясь к реальности. В профиль он сейчас напоминал Капитана Крюка из американского фильма, парика только не хватало.

— В этом году было очень много хороших работ, поэтому жюри пришлось нелегко, — сказал он в микрофон, вскрыл лежавший перед ним конверт и стал зачитывать имена победителей.

Я посмотрела в зал: все замерли в тишине, но замерли по-разному. Кто-то явно волновался и кусал губы, кто-то делал вид, что ему все равно, но по напряженному взгляду было понятно, что это не так. Виталик же спокойно, слегка прищурившись, смотрел на Гилмана. Он-то был уверен, что награда у него в кармане. Яков Семенович тихим голосом без особенной торжественности зачитал общие слова о значении премии, а потом без всяких предисловий сказал:

— Вообще-то я против конкурсов среди детей. Мне кажется, любой нормальный ребенок должен что-то творить и ставить оценки за творчество как-то не совсем нормально. Но от меня тут мало что зависит, поэтому вот результаты. Первое место жюри безоговорочно присудило Антоновой Насте из школы номер два за рассказ об истории нашего города.

Виталик удивленно поднял брови и что-то шепнул сидящему рядом папе.

— Второе место присуждается Голикову Константину из школы номер один поселка Луки за сказку о бабушке, которая однажды начала молодеть.

Виталик весь как-то выпрямился и округлил глаза.

— И третье место достается ученице первого класса школы поселка Новая Мельница Амине Сараевой за сказку о мертвой мухе и семи муравьях.

Виталик вскочил и выбежал из зала, Танечка тут же сорвалась и устремилась за ним. Яков Семенович наградил победителей, сказал ободряющие слова всем остальным участникам и пригласил на сцену Антонову Настю зачитать отрывок из ее работы. Сам же он тихо вышел в коридор. За ним тут же двинулся папа Виталика, следом выскользнула и я.

— Яков Семенович, это что же получается? — кричал Виталиков папа. — Разве это Виталик хотел участвовать? Нет! Вы сами вынудили его подать заявку. И что? Я его каждый день садил писать.

— Сажал, — машинально поправил Гилман.

— И что? Он к вам ходил-ходил, вы ему там что-то насоветовали. Почему он не выиграл?

— Во-первых, он не послушался моего совета, — устало сказал Яков Семенович, — а во-вторых…

— А во-вторых, где ваше начальство?

— Зачем вам мое начальство?

— А вот узнаете, зачем, когда вам кто надо позво́нит, у меня связи!

— Позвони́т, — опять машинально поправил Гилман.

Тут из зала выскочили Соня и Даня.

— Яков Семеныч, у нас все к аукциону готово.

— Иду, — отозвался Яков Семенович, а папа Виталика зло посмотрел ему вслед.

Когда мы появились в зале, Настя Антонова как раз дочитывала свое сочинение. Это был рассказ про О-жск, про музей Крамского, про знаменитых людей, которые тут жили. В конце шел кусочек про Тихую Сосну:

«Дедушка рассказывает, что раньше многие приезжали из других городов полюбоваться разливами Тихой Сосны. В те времена наша речушка поднималась из берегов на высоту до шести-семи метров. Сейчас такого не бывает. Ранней весной река взламывала лед, и по реке плыли льдины. У деревянного моста лед взрывали саперы. Разлив был двойным. Он начинался из верховьев Тихой Сосны, а потом, когда вода шла на убыль, поднимался Дон, и течение шло в обратную сторону. Река превращалась в море. Вода прибывала буквально на глазах, и если вечером камыши еще торчали над водой, то утром открывалась фантастическая картина почти до горизонта раскинувшейся водной глади».

Я чуть не вскрикнула. Вот же оно! Недостающее звено! Спасибо тебе, незнакомая Настя Антонова, спасибо твоему дедушке, который это все помнит. Я победно посмотрела на Гилмана; он, улыбаясь, смотрел на меня. Мы без слов поняли друг друга: расследование дела Старцева можно считать завершенным. Теперь точно понятно, что Старцев и дядя Коля — это один и тот же человек, который работал на фашистов не потому, что был предателем, а потому, что хотел спасти детей, чьих родителей расстреливали нацисты. Работая в штабе, он мог одним из первых узнавать, в какой дом направляются фрицы на этот раз. Мы теперь никогда не узнаем, скольких детей он спас таким образом, но мы можем рассказать всем, что предателем он не был. И я обязательно напишу главу в Алмиховом проекте, я обязательно расскажу там все, что мы выяснили. И пусть в этой администрации узнают правду.

Аукцион прошел просто великолепно. Продали почти все поделки, а Данина диорама так понравилась директору краеведческого музея, что он попросил Даню сделать для них несколько исторических сцен, а деньги на благотворительные цели отдал заранее. В результате мы собрали почти тридцать тысяч и были очень довольны собой. А потом мы волонтерили каждый в своей «литературной» комнате. К моему удивлению, под конец Библионочи явился даже Гришка, который до сих пор обходил библиотеку стороной. А тут пришел и спросил, не надо ли чем помочь. Мы пошли с ним в комнату-«Хогвартс», и я нарядила его в черный плащ и дала баночки, чтоб смешивать «зелья», а сама уселась в углу с книжками и предсказывала по ним будущее. В общем, все оторвались по полной программе. Кажется, и гостям понравилось.

Я тоже радовалась вместе со всеми, но в голове крутились слова папы Виталика, что он будет жаловаться «кому надо». Перед уходом я не выдержала и подошла к Якову Семеновичу.

— Виталик очень расстроился, да?

Яков Семенович как-то странно посмотрел на меня:

— Наверное, это я виноват, внушил ему напрасную уверенность в собственной гениальности.

— Но вы же ничего не внушали. Наоборот, критиковали его.

— Принцип Маленького принца, Стась. Мы в ответе.

— И теперь у вас будут неприятности?

— Не привыкать.

Глава 26

Следующий день после Библионочи я провела в обнимку с ноутом: писала проект. Про Старцева получилось аж десять страниц. И все-таки концы не сходились. Почему его никто не защищал? Партизаны погибли, это понятно, но у него же были коллеги, учителя. Неужели никто на суде не встал на его сторону? Мне, конечно, мама рассказывала про репрессии в сталинские времена. Что иногда было достаточно доноса соседа, чтобы человека расстреляли. Но у Старцева было столько учеников, которые его любили. Да и учителя наверняка тоже. Это не то что Алмих… Стоп. Алмих! Зачем Алмих искал информацию о Старцеве? И почему он так заволновался, когда мы его стали расспрашивать?

Теперь, когда мы всё выяснили, мне было уже все равно. И я решилась. Сохранила проект, скинула его на флешку, надела плащ и через пятнадцать минут уже стучала в кабинет Алмиха.

Я вывалила на него все и сразу: про расследование, Старцева, детей, партизан. Я как будто разогналась с горы и уже не могла остановиться. Только видела, как Алмих сначала покраснел, а потом неожиданно побелел и вцепился в подлокотники.

— Зачем вы запрашивали справку о Старцеве? — выпалила я под конец своей тирады.

Алмих весь как-то скрючился и глянул на меня исподлобья. Он мог бы сейчас заорать, вызвать классную и родителей, даже швырнуть в меня этой вот бронзовой коровой со стола, я бы не удивилась. Но он вдруг посмотрел на меня так, как не смотрел еще ни разу. Прямо в глаза.

— Ты же все поняла, Бойцова. Зачем спрашивать? Отец мой Михаил Вениаминович Замышляев работал в НКВД. Это он подписывал постановление об аресте и расстреле. И не только Старцева. Я про всех запрашивал. Чтоб убедиться, кого еще…

Алмих пошарил в портфеле и вытащил оттуда бутылку простой воды. Я ждала, пока он осушит ее наполовину.

— Я тоже провел свое расследование, Бойцова. И я знаю, что у Старцева никого не осталось, а у других-то есть внуки, правнуки.

— Боитесь, что они вам мстить придут?

Да, я нарывалась. Но мне стало противно от одной мысли, что вот он тоже копался во всех этих документах, выяснял. Только для того, чтобы убедиться, что до него не докопаются? Трус.

— Боюсь.

Я усмехнулась.

— Не того, о чем ты думаешь. Мне даже все равно, кем ты меня считаешь, Бойцова. Я уже много в жизни повидал разного. И даже если мой отец был сволочью, он остается моим отцом. Уяснила?

Я удивленно посмотрела на Алмиха.

— Думаешь, я не понимаю, кем он был? Думаешь, легко с этим жить? Думаешь, мне не снятся по ночам его невинные жертвы? И кстати, отец был не единственным. Если бы за Старцева твоего заступились, кто знает, может, он бы и выжил. Но учителя, узнав об аресте, все как один подписали бумагу, что, мол, давно за ним замечали антисоветские настроения, что он вел подрывную деятельность среди молодежи, пел с ними похабные песенки на немецком и прививал враждебные культурные ценности. А кто-то из учителей, знаешь, как написал? Что человек, чью жену звали Сара Крамер, не может быть невинным.

Я молчала. Просто не знала, что сказать, а Алмих распалялся все больше:

— И думаешь, я за свое положение боялся или жизнь? Да плевать мне на это, Бойцова. Пока тут на руководящих постах поработаешь, и не то повидаешь. Жить вот с таким чувством вины, знаешь, каково? И никакие мои посылки внукам и правнукам этих (он ткнул пальцем в компьютер) не окупят, уяснила?

Алмих тяжело поднялся и отошел к окну. Меня поразило, что он даже не стал выяснять, откуда я про него все знаю. Да и вообще все меня поразило.

Я молчала.

— Ну что, — тихо спросил Алмих, — побежишь теперь рассказывать все в администрацию? Или куда там?

— Не знаю, — так же тихо ответила я.

— Послушай, — Алмих отвернулся от окна, — тебе важно оправдать Старцева, так?

— Так.

— Ну вот и оправдывай. Защищай свой проект. Только прошу тебя, не надо про отца.

Нет, такого Алмиха я раньше не видела. Он что, умоляет меня?

— Поверь, он свое уже получил, последние годы болел так, что врагу не пожелаешь. А я… я до сих пор расхлебываю вот. Может, ты сейчас не захочешь это услышать, но оправдать человека гораздо важнее, чем осудить.

От Алмиха я вышла пришибленная. С одной стороны, хотелось тут же поделиться с остальными, с другой… Я понимала, что Алмих доверил мне то, что не рассказывал раньше никому.

Как обычно, в три часа я пришла в библиотеку. Все уже собрались за нашим круглым столом, только Якова Семеновича и Виталика пока не было. Ну и Ромки еще: они поехали с мамой в больницу подготавливать Леночку. Завтра им уже ехать в Москву, а оттуда — лететь в Берлин, в клинику, для дальнейшего лечения. Все выжидающе смотрели на меня, а я даже не успела придумать, что им говорить, а что — нет. Решила рассказать всю историю Старцева с начала и до конца, умолчав лишь про отца Алмиха.

— Ты гений! — чуть ли не хором сказали близнецы.

— А вы сомневались? — посмотрел на меня с восхищением Гришка.

— Я бы ни за что не додумалась, что дядя Коля — это и есть Старцев.

— Я бы тоже, — призналась я, — но у меня все время в голове крутилась «Пятая печать» и то, что часовщик Дюрица не просто так ударил умирающего. А еще очень вовремя Настя Антонова сочинение про Тихую Сосну написала.

— Слушайте, где же Яков Семеныч? — забеспокоилась Танечка. — Уже половина четвертого, он никогда так не опаздывал.

Подозреваю, она и насчет Виталика беспокоилась, но спрашивать постеснялась — и так она с ним носится, как с последней моделью мобильника.

Тут хлопнула дверь, и в зал влетел Виталик. Как был, не причесавшись, не прихорошившись, вбежал и плюхнулся на стул.

— Папа на него такое нарыл! — выдохнул Виталик без предисловий.

— На кого?

Я почувствовала, как по телу бегут иголочки — от кончиков пальцев до головы.

— На Гилмана. Папа вчера очень разозлился на него, и его можно понять: я ходил целый год на занятия к преподавателю, и этот же самый преподаватель рубит меня на конкурсе.

— Он же не один был в жюри! — крикнула я.

— Ой, да ладно, знаем мы, как там эти жюри работают. Ему достаточно было сказать остальным, что я — подающий надежды и бла-бла. Но он не захотел так говорить.

— А ты не думал, что просто не заслужил? — опять выкрикнула я.

— Слушай, Бойцова, помолчи, а? Сейчас ты о своем любимом Якове Семеновиче такое узнаешь…

— Я не буду слушать про него гадости!

— А придется. Очень пикантная инфа всплыла. И теперь разнесет ее течением по всем печатным изданиям, об этом будет весь город на каждом углу трещать. Поняла?

— Ты гонишь, — сказала я и заткнула уши.

— Я? Гоню? — Виталик аж покраснел. Он открыл сумку и вытащил оттуда распечатанные листы А4. — Смотри, если не веришь.

Все склонились над тем, что принес Виталик. Пока они читали, я наблюдала за лицами: Танечка быстро пробежала несколько строчек и в ужасе прикрыла ладонью рот, Соня и Даня придвинулись друг к другу вплотную и напряженно вглядывались в текст. Потом Даня оглянулся на меня и округлил глаза. Гришка читал медленней других и так же медленно шевелил губами.

— Капец! Прочти, Стаська.

Я пересилила себя и придвинулась к разложенным на столе листочкам. Судя по всему, это были распечатки из какой-то газеты. По ним получалось, что года два назад Гилмана судили за вымогательство. Что года три назад он работал в школе в подмосковном городке. В его кабинете шел ремонт, и его никак не могли закончить. Тогда Яков Семенович одолжил подрядчику собственные деньги, а потом требовал с него гораздо большую сумму, чем дал. И подрядчик написал на Гилмана заявление.

— Ну что, Бойцова, — торжествующе воскликнул Виталик, — поняла? Уголовник твой Яков Семенович!

Я не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Это не может быть правдой. Яков Семенович не мог ни у кого ничего вымогать. Хотя к чему тогда были все эти разговоры о том, что человек не знает, чего ждать от самого себя?

— Ничего я не поняла, я должна поговорить с ним.

— Не боишься? Где, кстати, те денежки, что мы вчера на Библионочи заработали? А? И где сам Гилман?

Я ничего не ответила и пошла в раздевалку. А в раздевалке разворачивалась целая сцена. Елена Георгиевна виновато смотрела на папу Виталика и лепетала чуть слышно:

— Но вы поймите, он ничего не говорил, когда пришел на работу устраиваться, а справку о несудимости я только еще собиралась его попросить принести, у нас как раз проверки весной.

— Да как вы можете уголовников к детям подпускать? Он же психопат, наверное. И что хорошего можно ждать от человека с фамилией Гилман? А конкурс этот… То моего Виталика талантищем называл, а то…

— Никогда он его не называл талантищем, — тихо сказала я, протискиваясь мимо них.

— Что?

— Ничего.

И вышла на воздух. Только на улице я поняла, что не могла дышать нормально с того момента, как прочитала документы. Надо поговорить с Яковом Семеновичем, подумала я. Только домой зайду, сумку брошу. На подходе к дому я встретила Ромку.

— А чего ты не в библиотеке? Я бегу попрощаться. Все, уезжаем.

— Да там такое…

И я рассказала Ромке последние события, волнуясь и задыхаясь на каждом слове.

— Я не верю, Ром.

— И я не верю.

— Стаська, Ромка! — вдруг долетело издалека. Мы обернулись и увидели несущегося к нам Гришку. — Стойте.

Гришка добежал и с облегчением выдохнул.

— Думал, не догоню.

— Пошли все вместе, — вздохнула я.

Я оставила ребят на лестнице, а сама зашла домой.

— О, как хорошо, что ты вернулась! — крикнула из комнаты мама. — Я уже хотела за тобой в библиотеку идти.

— А что случилось?

— Мне только что Танечкина бабушка звонила, какие-то ужасы про вашего этого Гилмана рассказывала. Что вы там расследование какое-то устроили, выясняли зачем-то про фашиста что-то.

— Зачем-то, что-то! Мам, ты сначала узнай, а потом говори. Никакой он не фашист. Мы реабилитируем его.

— Ты этим заниматься не будешь. Или, по крайней мере, не будешь заниматься этим в клубе Якова Семеновича.

— Почему?

— Потому что он тоже…

— Фашист? — Меня затрясло.

Какой-то замкнутый круг. Мама впервые не хотела меня слушать, и я поняла, что доказывать ей сейчас, когда она такая накрученная звонком, бесполезно.

— И к тому же, — добавила мама, — меня очень беспокоит твоя привязанность к этому Якову Семеновичу. Он одинокий молодой мужчина. А ты симпатичная умная девушка. И он тебе явно нравится.

— Мама! Ты опять?

Нет, это было уже чересчур. Я швырнула сумку на пол и выскочила из квартиры. Дежавю: я так уже выскакивала и дверью шарахала, когда мы ругались с Тоней, только теперь Тоня мне стала даже ближе, чем мама.

В квартиру Гилмана мы позвонили втроем, а потом долго ждали, когда за дверью послышатся неспешные шаги. Яков Семенович пригласил нас в комнату. Было очень непривычно видеть его в простых домашних трениках, растянутой футболке и небритым, ведь на занятия он всегда приходил в аккуратном костюме. В комнате все было перевернуто, на полу стоял раскрытый чемодан.

— Яков Семенович…

— Я уезжаю, — улыбнулся он, — этого следовало ожидать.

— Но Яков Семенович…

— Наверное, Виталик вам уже все объяснил? Что на меня было заведено дело? Что был суд?

— Да, но…

— Мне лучше уехать, Стася.

— Я не верю ни одному слову этого их документа, — сказала я.

— Да? — поднял бровь Гилман. — Нет, некоторые слова там действительно правда. Меня нельзя подпускать к детям, так что ошибкой было устроиться на работу в детскую библиотеку.

— Но вы ведь ничего не вымогали?

— Это неважно, Стася. Мне все равно никто не поверит, как сначала не поверили на суде.

— Но почему? — спросил молчавший до сих пор Ромка.

— Я устал, ребята, устал оправдываться и что-то доказывать. — Яков Семенович опустил голову, а потом посмотрел на меня. Видимо, он что-то такое увидел в моих глазах, что передумал и опять заговорил: — Я не вымогал денег. Я очень хотел, чтобы учебный год начался в чистом, отремонтированном кабинете, а у подрядчика, который отвечал за ремонт, кончились деньги. И я ему одолжил. Приличную сумму. Из личных сбережений. Но вот тут я виноват, конечно. Надо было оформить с ним все официально. А я дурак. Собственными руками… Короче говоря, мы с ним не подписали расписку даже. И, когда потом я попросил его вернуть деньги, он отдал мне тридцать тысяч, и всё. Я обратился в суд и сам же стал обвиняемым. Потому что он записал на диктофон, как передает мне тридцать тысяч и как я прошу больше. В суде-то он сказал, что весь ремонт сделал за свой счет, а я вымогаю.

Гришка поерзал на стуле и встал:

— Но это же несправедливо. Надо доказать.

— Бесполезно, Гриш. Никаких документов нет. А меня все равно уволят, как ни крути. Деньги на лечение Леночки я вчера передал Роминой маме, вот он подтвердит.

Ромка кивнул.

— Но документов у меня опять никаких нет. Так что и тут меня сейчас обвинят в хищении.

Яков Семенович горько улыбнулся.

— А мы докажем! — не выдержала я. — И про школу, и про Леночку. Мы вот с Ромкой прямо сейчас к маме сбегаем, пусть она документ напишет, да?

Ромка опять кивнул.

— Нельзя так уезжать! Вы что, хотите, чтобы Виталик и папа его чувствовали себя победителями? Мол, вот они какие, выгнали человека и живут себе припеваючи?

— Стась, я правда устал. Мне очень полюбился ваш тихий город, и мне было очень хорошо с вами. И я… правда, буду очень скучать. Но ничего не поделаешь… У меня к вам есть только одна просьба: расскажите всем о нашем проекте, о невиновности Старцева, защитите его. Давеча Виталик говорил: какая, мол, разница, что было семьдесят лет назад, кто там прав, а кто виноват, предатель он или нет. Что надо уже успокоиться. Так вот правда важна и через семьдесят лет, и через сто. И даже если это уже не нужно Старцеву, это нужно вам. И успокаиваться нельзя. Потому что, если мы успокоимся, если оставим все как есть, значит, согласимся, что так правильно.

Вот именно, подумала я. Я и не собираюсь успокаиваться. И если Яков Семенович сам не намерен себя защищать, то мы-то на что?

* * *

День отъезда выдался холодным. С утра в прогнозе погоды даже снег обещали. И это в конце апреля! И это в О-жске! Да тут сроду такого не было.

Я хотела сначала пуховик нацепить, потому что ледяной ветер забирался под куртку, гулял в джинсах и как-то умудрялся даже залезть в колготки. Ромка уехал в Германию еще в прошлое воскресенье, но обещал прислать эсэмэску, как только станет что-то понятно с Леной и когда они устроятся на новом месте. На вокзал мы пошли втроем: Гришка, я и Яков Семенович. Я ненавижу провожать, но не проводить не могла. Мы стояли на перроне и не знали, что говорить. Вроде бы все уже сказано. Мы пообещали Якову Семеновичу, что обязательно закончим проект, представим доказательства и добьемся, чтобы Старцева никогда и никто больше не называл предателем. А себе я пообещала, что обязательно докажу невиновность Якова Семеновича, только пока непонятно как. Но ведь и со Старцевым сначала было непонятно.

По перрону бежали пассажиры с чемоданами; проводницы кутались в длинные синие пальто.

— Граждане провожающие, поезд скоро отправляется. Пассажиры, просьба пройти в вагоны.

Яков Семенович сгреб нас с Гришкой и крепко прижал к себе, а потом отвернулся и одним прыжком заскочил в вагон, не оглядываясь. Внутри вагона он остановился у окна и грустно смотрел на нас. Я достала телефон, чтобы проверить, сколько осталось до отправления поезда. Пять минут. И тут пришла эсэмэска.

«Ленка открыла глаза и улыбнулась!»

— Ленка улыбнулась! — заорала я, и мне было все равно, что на меня оглядываются люди и странно косятся проводницы. Главное, и Гришка, и Яков Семенович поняли. И мы прыгали с Гришкой по платформе и кричали: «Ленка улыбнулась! Ленка улыбнулась!» А Яков Семенович махал нам руками. И тут вдруг крупными хлопьями с неба посыпался обещанный снег. В апреле. В О-жске. И мы прыгали под этим снегом и ловили его. А Яков Семенович наклонился и что-то достал из рюкзака. Он приложил листок к стеклу, чтобы нам было лучше видно. И я узнала! Это был Ромкин рисунок, который он нарисовал в первый день в клубе. И я вспомнила, как он сказал, что снег бывает разным. Я подняла голову и замерла, будто впервые в жизни увидела снег. Он был не черным и не белым. Он действительно был разноцветным.

Мария Ботева. Сад имени т.с

Зима

Мама сбега́ет на родину

Мы несли нашу маму на одеяле. Вокруг лежал снег, гулял небольшой ветер, луна пряталась где-то за зимней хмарью.

— Морозец, морозец, — бормотала мама.

Как какая-нибудь северо-южная королева, сидела она на мягком одеяле в зимнем пальто прямо посреди поляны нарисованных ромашек. Больших трудов ей стоило удерживать спину прямо, все же одеяло — мягкая и зыбкая вещь, и если оно не лежит на кровати, то сидеть на нем неудобно, поэтому скоро она подозвала Глеба. Он встал позади, и мама привалилась к нему спиной, а мне пришлось заменить брата и тоже нести маму. Я взяла одеяло за угол, обмотала вокруг запястья, чтобы не выскользнуло. Передний край поляны тащил Васька со своим вечным Денькой. Мы с Димкой были сзади, Глеб тоже, но он поднимал двумя руками середину так высоко, чтобы одеяло было похоже на сиденье кресла. Мы прошли так двадцать один или двадцать два шага и уронили маму. Хорошо, что она не очень большая и не очень толстая, а то уронили бы раньше. Пришлось Глебу бежать домой за санками, не понимаю, почему сразу мы до этого не додумались. Теперь дело пошло быстрее. Сашка даже начал отставать от нас, но мама взяла его на руки, и мы снова замедлились. То Глеб, то Димка, то Васька с Денькой катили санки. Я шла рядом.

Вечером, когда все мы были дома, Сашка упал на пол и начал реветь. Просто Васька не давал ему покататься на своем самокате, а у Сашки дурацкая манера падать на пол, когда ему не дают покататься на самокате. Ему никогда не дают, потому что такой маленький ребенок с него запросто свалится. Понимал бы чего, ради его же блага. Так нет! И вот сегодня тоже он лег на пол и начал реветь. И тут мама сказала:

— Всё! Дети, всё! Мне это надоело. Я устала, и я сбегаю из дома. Не смотрите, куда я иду, закройте глаза.

Мы закрыли. Сашка на полу прекратил ныть и стал медленно мигать. Васька сильно зажмурился, но не успел остановиться, поэтому врезался в шкаф на своем самокате. И захныкал, так и не открывая глаз. Я знаю, я подглядывала через ресницы. Мама уже говорила, что сбежит из дома, но еще ни разу не сбегала, и мы не верили никто, что это когда-то случится.

Но она сбегала! Вот подошла к вешалке. Вот стала разгребать всю нашу одежду на полу: двадцать минут назад Васька решил вытащить из пальто свои варежки, потянул рукав, и оторвалась вся доска с крючками. Хорошо, он успел отскочить, а то бы мы долго искали его под нашей одеждой. Полка свалилась с таким грохотом, что у дяди Вити внизу на полминуты перестала играть музыка. Вот уже вторые выходные он громко включает свои колонки, чтобы не слышать нас. Не сразу он додумался, но теперь так и поступает и еще надевает наушники. Поэтому он улыбается нам в лифте и во дворе. Всегда. Всегда, когда видит. Никаких претензий, никакой ругани. Только улыбка и понимание, понимание и улыбка. Я даже подумала, что мама может сбежать к нему в случае чего. Дядя Витя только улыбнется и распахнет свою дверь, и квартира его станет тихим убежищем для нее. Нет, не станет, у него же громко играет музыка в выходные, это я позже догадалась.

Мы стояли с закрытыми глазами, а мама все разгребала и разгребала одежду. Далеко в разные стороны отлетали наши куртки, шапки, шарфы. Моя варежка даже повисла на елке в большой комнате. Когда маме удавалось найти что-то свое, она говорила негромко:

— Шапка… Перчатка… Кофта…

А мы всё стояли, молча и с закрытыми глазами. Тишина стояла рядом с нами. Через минуту она спустилась и к дяде Вите с нашего шестнадцатого на его пятнадцатый этаж. Замолчала дрель у дяди Толи, он живет через стенку, в соседнем подъезде. Заглох телевизор тети Вали тремя этажами ниже, замолчали ее гости. На улице тихо-тихо пошел снег.

— Все. Я убегаю, — сказала мама, и младшие братья дружно подставили ей носы для поцелуя. А Васька спросил:

— Но как ты побежишь? Ты же очень устала.

Мама от удивления чуть не села на пол, хорошо, что у стенки стоял стул.

— И правда, — сказала она, — как это я не подумала?

— Может, тебя понести? — Васька предложил.

Все открыли глаза и посмотрели на маму. Глеб улыбался.

— Да мама же никуда не уйдет, она пошутила.

Но мама смотрела очень серьезно: нет, уйдет. Глеб все еще улыбался, но так, как будто он потерял очки и теперь не знает, что делать. А он же не носит очки.

— Как? Как то есть?

— Вот так, — тихо сказала мама и опустила голову, — устала.

Васька подошел к маме и попробовал ее поднять. Ему только завтра будет девять, а мама вон какая большая. Конечно, ничего не вышло. Сашка хотел помочь, но куда ему: он совсем еще малыш. Мама ни на сантиметр не приподнималась, сидела себе, и все.

Вдруг открылась дверь, и вошел дядя Витя.

— Привет, соседи! Тихо у вас. Всё в порядке?

— Мама сбега́ет, — сказал ему Васька.

— Устала, — объяснил Сашка.

Дядя Витя посмотрел на маму, потом на Глеба. Наверно, думал, что Сашка с Васькой чего-то не понимают. А мама даже головы не подняла, так и смотрела в пол. Дядя Витя нагнулся, потом присел на корточки, снизу заглянул ей в лицо.

— Надя. Объясни.

Мама молчала. Зато Васька сказал:

— Мама сама идти не может, устала. Мы ее понесем.

И снова они с Сашкой попытались ее приподнять. Ничего. Глеб пожал плечами.

— А вы все вместе, — посоветовал дядя Витя.

Глеб стоял в стороне, я подошла помочь, но ничего не вышло, конечно, а Сашка вообще упал от стараний.

— Ладно, соседи, разбирайтесь тут, — сказал дядя Витя, а я уже и забыла, что мы не одни в квартире. — Советую завернуть ее в одеяло.

И ушел. Обернулся и добавил еще:

— Дверь не забудьте закрыть, нараспашку всё. Не в деревне.

Сашка притащил свое одеяльце, но мама в него не поместилась, конечно. Мы перебрали все одеяла, все полотенца и покрывала. Глеб смотрел на наши сборы как на малышовую возню, но и он не выдержал — стал скручивать ковер в большой комнате. Но на одном его конце стоял диван, а диван мы поднять не смогли. Наконец Васька нашел в шкафу одеяло, которое когда-то давно мне подарила бабушка Света из Латвии. Оно было таким красивым, с поляной ромашек.

— Это тебе приданое, — сказала она, когда дарила.

Приданое так приданое, мама и положила его в шкаф. И когда переезжали, то тоже убрали подальше. И вот теперь оно пригодилось: легкое, прочное, большое. Мама села на одеяло и не захотела больше вставать.

Мы собрались быстро, даже Сашка, который очень не любит одеваться. Он сам влез в свой комбинезон, я только застегнула молнию. Васька завязал ему шапку. А про варежки мы забыли. Поэтому мама в конце концов взяла его к себе на санки с одеялом и стала дуть на руки.

Но это было потом. А когда мы оделись, то поняли, что не сможем унести маму. Она тяжелая, одеяло большое, а нас мало. Глеб побежал на шестой этаж звать своего нового друга Димку, а Васька привел одноклассника Деньку. Не знаю, как этого Деньку отпустили, к ним уже, кажется, пришли гости.

Как только мы вышли из подъезда, мама решила, куда собирается бежать от нас.

— Несите меня на родину! — сказала она весело.

На родину — хорошая идея, к тому же совсем недалеко. Все лето мы бегали на стройку. Три минуты — и вот новый дом. Все лето делали тут ремонт, белили потолки, наклеивали обои, стелили линолеум. Выйдешь из старого дома — вот и новый. Но когда в зимней темноте сначала несешь на одеяле, а потом везешь маму на санках, это расстояние вдруг увеличивается. Васька и Денька впереди сопели и пыхтели, останавливались, чтобы поменяться местами. Когда уставали, их заменяли Глеб с Димкой. Я помогала им — толкала санки сзади. По сугробам мы добирались до нашего старого дома так долго — мне кажется, я бы могла решить все, что нам задали на каникулы по математике. Снег мешал нам идти, заметал тропку, луна слабовата, честно сказать, нынче была, темновата. Хорошо, у Глеба всегда в кармане фонарик.

Руки устали и замерзли. Ноги еле двигались. У Сашки закрывались глаза. Васька с Денькой молчали, хотя обычно смеются или ругаются. Денька иногда вздыхал, и мы понимали, что ему попадет: уйти неизвестно куда перед самым Новым годом — это не шуточки. Только у Димки было невозмутимое лицо, на которое мне совсем не хотелось смотреть. Впрочем, мне не хотелось видеть уже никого, может быть, только разглядывать звезды, лежа в сугробе.

Мы все рухнули в снег, когда добрались до родины. Правда, Денька быстро встал и побежал домой. Пробурчал пару слов про Новый год и новое счастье и убежал. Димка тоже ушел, мама ему сказала внушительно, что нужно проводить Дениса.

— Вот, мама, мы на родине, — и Глеб посветил на колодец.

На дом светить не стал, наверно специально: как только мы уехали, он начал разваливаться на глазах. Даже окна уже не все целые. Но дрова в поленнице еще есть, и печка стоит.

Мама молчала. Мы молчали тоже и не знали, что нам делать дальше. Так мы и стояли, а снег падал и падал, и я подумала, что если так пойдет дальше, то скоро все мы станем сугробами. Может, это и неплохо, я люблю зиму и снег, но весной придется растаять.

— А скоро Новый год? — вдруг спросил Васька.

Сашка стал крутить головой туда-сюда, попробовал снять свою шапку, но у него не получилось. И спросил:

— А где Дед Мороз?

И правда, он уже должен быть. Я достала телефон и позвонила.

— С Но-о-овым го-о-одом! — услышала я самый настоящий дед-морозовский голос.

— Папа, мама сбежала. На родину. Мы тут с ней. Ты скоро приедешь?

— Уже выезжаю, — ответил папа своим обычным голосом. Это хорошо.

Папу решили дожидаться в старом доме, вместе с мамой. Глеб ходил из комнаты в комнату, светил своим фонарем. Мама села возле печки и долго не могла ее затопить. За три недели печь отсырела, через трубу навалило снегу, так что огонь не загорался. Сначала пришлось долго жечь бересту и бумагу, Васька сдирал обои на кухне и приносил маме. Постепенно тонкие лучинки занялись, потом пошли дрова потолще. Глеб устал бродить по дому, мы все собрались у открытой печи, принесли дрова и на них сидели, смотрели на огонь. Сашка заснул у Глеба на коленях. На улице шел снег, и в доме немного тоже. Как быстро портится дом без хозяев, вот уже и дыры на крыше и в потолке появились. Но сейчас это даже радовало: получалось, что мы одновременно и в доме, и под снегом. Можно было просидеть так всю ночь, но тут открылась дверь, и вошел Дед Мороз. Папа, конечно, просто в костюме Деда Мороза.

— С Но-о-овым го-о-одом!

Сашка немедленно проснулся и запрыгал вокруг него, Васька начал бегать кругами. Папа достал из мешка елочные игрушки, мишуру, свечки, цветы. Мы украсили печку, развесили мишуру на окна, и дом стал немного похож на наш прежний крепкий дом, где мы встречали все праздники. Только слегка темноватым в этот раз выдался праздник, с одним только фонариком, с одной только печкой. Вдруг на улице загрохало, засверкало. Это наступил новый год, и все наши соседи из шестнадцатиэтажного дома, знакомые и незнакомые, вышли на улицу праздновать.

— Хорошо, что мы оставили дома Тишку, а то бы он испугался этих салютов, — сказал Глеб.

Мама грустно посмотрела на него, на папу, на всех нас. Несколько раз. Но взгляд ее становился все веселее и веселее. Она улыбнулась и сказала:

— С Новым годом! Я рада, что мы все вместе и что наш Дед Мороз не опоздал.

И мы все закричали:

— С Новым годом!

— Ура!

— С новым домом!

Папа достал из кармана бенгальские огни. Мы зажгли их от дров в печке, как делали всегда. Сашка снова заснул, и папа нес его до нового дома на руках, хоть ему и трудно было удерживать одной рукой — другой-то он опирался на блестящий посох. А одеяло несла я, это же мое приданое.

Невозможный ящик

Когда стоишь на нашем балконе, со всех сторон тебя толкает и дергает ветер, а мама из комнаты держит за куртку, чтобы ты не улетел. Постоять и посмотреть с такой верхотуры очень хочется, но мама боится, что мы упадем. Нас четверо, а у нее только две руки, и она не пускает всех сразу. А если взрослых дома нет, то нам и вовсе не разрешается выходить на балкон. Взрослые — это кто? Вот Глебу весной четырнадцать, ему дадут паспорт, значит, он тоже взрослый. Но мама считает, что пока еще нет, до совершеннолетия он ребенок. Не малыш, по ее словам, но пока ребенок. Правда, когда она ругает его, всегда говорит:

— Ты же взрослый!

— То маленький, то взрослый, вы бы остановились на чем-то! — однажды крикнул Глеб, когда они с мамой ругались из-за уборки.

Очень он нервничает и волнуется, когда его называют ребенком, у него даже все лицо покрывается прыщами. В последний раз такое случилось, когда мы переезжали. Что говорить, это всем далось нелегко. Соседи советовали нам нанять специальную машину для перевозки вещей. Но папа сказал, что это несколько странно — беспокоить людей ради каких-то трехсот метров. Сами всё перетаскаем. Так и сказал: несколько странно.

Три дня мы туда-сюда ходили, за вещами и обратно, чаще даже не ходили, а бегали. Надо было переехать в эти три дня, не растягивать, допустим, на неделю. Нам сказали, что потом приедет специальная машина, которая начнет ломать дома. Но она не приехала до сих пор, зато в деревне отключили электричество и все остальное. Мы уже три недели живем в новом доме, а из окон нашей с Сашкой комнаты и кухни видим свою деревню.

Мы с Глебом носили вещи после школы. Васька сидел с Сашкой, потому что болел и не учился. Мама работает то утром, то вечером, в свободное время она упаковывала и приносила вещи в новую квартиру. У папы куча работ, и он пытался успеть забежать домой между ними. Но в конце концов поступил хитрее всех. Раздал несколько ящиков и коробок соседям, и когда кто-то из них переезжал, то они и их увозили на машине. Он бы мог сам отвезти на нашей серой Фросе, но она, как назло, была сломана и никак не хотела чиниться. Папе никто не мог отказать, такой он обаятельный. Правда, мы не запомнили, кому что досталось. И до сих пор иногда соседи во дворе просят нас передать папе, чтобы зашел и забрал дрель, старые дырявые валенки или тяжелючий ящик непонятно с чем.

— Что там может быть? — говорит наш папа и отправляется в соседний подъезд. Никто не знает. Папа звонит Глебу и просит его прийти помочь, ну и меня можно захватить заодно.

Этот ящик хранился у дяди Толи. Как только они подняли его к себе? Хоть и на лифте, но до него же еще нужно дотащить. Мы в таких ящиках из заборных досок храним картошку, но у них хотя бы ручки есть, а у этого нет, приходится браться за дно. Папа с Глебом взялись с двух сторон, но папе неудобно — у него же трость в руке. Надо или бросать ее, или не трогать ящик. Он передал мне свою палку и сразу стал сильнее хромать. Когда же он вылечится? Во дворе новые соседи на него сначала оглядывались, как будто это какое-то чудо — человек с тростью! В деревне-то все знали, что наш папа то больше, то меньше хромает, никто внимания не обращает. Здесь тоже привыкнут, но пока еще не привыкли.

Еле-еле этот ящик доволокли папа с Глебом до лифта. Тут дядя Толя как будто проснулся, сунул ноги в валенки, надел куртку и поехал с нами вниз. Он тоже живет на шестнадцатом этаже, как мы, если что, можно перестукиваться в стенку. Но мы не стучим: в деревне мы жили через один дом и не привыкли беспокоить друг друга по пустякам. Если что-то очень нужно, всегда можно дойти. Так и тут, мама сказала, что не надо стучать, только в крайнем случае, если, например, воры полезут, а мы одни дома. Но тогда лучше не в дяди-Толину стенку, а по батарее: так нас больше человек услышат. Но это не очень правильно, мне кажется, тут почему-то часто стучат по батарее, я слышала несколько раз. А куда бежать — непонятно. Может, к кому-то лезли воры, а я не разобралась к кому. Ни к кому, наверно, не лезли, все бы уже знали, если бы так.

Дядя Толя помог нам дотащить ящик. Он долго метался, кого ему заменить: папу или Глеба? Глеб еще не совсем вырос, а папа хромает. Я то отдавала папе его трость, то забирала снова. В конце концов от лифта до двери подъезда и от подъезда до подъезда ящик тащили папа и дядя Толя, до лифта — папа и Глеб, а от лифта до кухни — Глеб с дядей Толей. По-моему, все справедливо.

Дома папа долго держался за колено, мама ходила мимо него и сердилась, а он только улыбался и говорил:

— Ничего, ничего.

И правда, через два часа как будто стало ничего. Папа встал, походил, нашел гвоздодер и оторвал им крышку ящика.

— Надя! — закричал он на всю нашу новую квартиру. — Надя! Иди скорее!

На кухню прибежали мы все. Сначала я ничего не увидела, братья и мама стояли вокруг ящика, загородили вид. А потом поняла, почему он такой тяжелый: стенки внутри были обиты то ли железом, то ли толстой фольгой, а внутри лежали какие-то старинные бумаги. Мама смотрела на них и молчала. Потом села на пол возле ящика.

— Серёженька, это же невозможно. Где они были?

— На чердаке. Мы с Толиком спускали. Я не стал открывать, подумал, на новом месте разберусь. Вот что тут, оказывается…

— Я думала, мы потеряли это всё. Папа же не сказал, где документы.

— Мам, это чего? — спросил Васька.

— Родня, — ответила мама.

Оказывается, это бумаги всей нашей семьи: фотографии, дневники, письма. Лет за сто. Ладно, не за сто, лет за восемьдесят. Бумажные елочные игрушки, маленькие отрезки клеенок, которые завязывали младенцам в роддоме, на них записан рост и вес ребенка, пол, дата и время рождения.

— Невозможно, невозможно, — все повторяла мама.

— Наверно, она больше не будет сбегать на родину, — сказал тихонько Васька. Мог бы и громче, кстати, мама все равно ничего не слышала, она брала каждую бумажку в руки, разглядывала и передавала нам. Бумаги мы почти сразу отдавали обратно маме, а вот фотографии изучали подробно. Старинные люди глядели и не глядели на нас с карточек, серые, пожелтевшие слегка, серьезные и не очень. Вот тетя Рая с дядей Игорем стоят возле машины, вот наша двоюродная бабушка, которую зовут тетей Зиной, поливает грядки из шланга, вот какие-то парни в кепках и пиджаках, с сигаретами в зубах стоят на летней улице, а вот и молодая бабушка Света вышивает черно-белые цветы. Что-то было у всех этих людей с фотографий общее, в лице и во взгляде. Родня всё же. Получается, и мы чем-то на них похожи. Часто мы узнавали на фотографиях свою деревню, дом. Вот печка — совсем молодая, вот кухонный стол — светлее, чем сейчас, когда мы оставили его на родине. Вот колодец — видно, что его нужно чинить. Сколько раз его подновляли? Некоторые фотографии были не очень интересными, а от некоторых мы подолгу не могли оторваться. Потом отдавали обратно маме, а она складывала в кучку на полу. Мама молчала, а кучка рядом с ней все росла и росла.

Сашка почти засыпал, Васька зевал. Мы пошли спать, а мама, наверно, еще долго сидела на кухне рядом с этим ящиком. Как только я закрыла глаза, то сразу же увидела маму — как она сидит на полу, разглядывает бумаги и шепчет, что это же невозможно, невозможно, совсем невозможно.

Молчаливая ссора

Мы проснулись от запаха яичницы, значит, завтрак приготовил папа. Яичница стояла на столе еще горячая, а папы уже не было. Не понимаю, как он успевает так быстро убегать на свою работу? Интересно, что он сегодня делает: снова поздравляет всех как Дед Мороз или кому-нибудь срочно чинит проводку, заземляет стиральную машину или помогает делать ксерокопии в архиве? Сто работ у нашего папы, и он может быть где угодно.

На холодильнике магниты держали две записки. Папа писал, что придет не рано, но и не поздно, обед лучше приготовить самим, маму не ждать. «И вообще, ребяты, погода лыжная, — сообщал он, — завтракайте — и на Сосновую горку. Не пожалеете!» А мама написала, что поехала к тете Зине и что тоже вернется не рано, но и не поздно. И лучше уж нам самим позаботиться о нашем обеде. Да и об ужине. Дальше был рецепт супа. Как будто мы сами не знаем! С моими вечно голодными братьями я уже триста лет умею готовить, вот в этом августе освоила рассольник, правда, кладу в него не перловку, а рис. Глеб, если совсем проголодается, а меня нет дома, может пожарить картошку. Васька умеет натирать шоколад в свою тарелку с мороженым. Ничего, мы с Глебом тоже с этого начинали. А Сашка может все, но только не готовить, а есть. Хорошее умение, кстати, некоторые мои знакомые не отказались бы. У тети Зины из Калужницы, например, аллергия на рыбу, а она ее ну просто обожает. Обожает, а есть нельзя. И даже нюхать. Вот мама приедет, надо будет спросить, можно ли тете Зине хотя бы смотреть на рыбу издалека, вдруг у них зайдет разговор.

— Зачем маме к тете Зине? — спросил Глеб, а голос такой серый. А Васька сказал:

— Может, она ей ящик повезла? Ей же тоже, наверно, интересно про родню.

— Балбес, она сама родня. Вон, под столом.

На полу стоял ящик. Васька скуксился. Начинается с утра пораньше. Хотелось мне обоих стукнуть ложкой по лбу, но я ела вилкой, а специально для этого доставать — вот уж нет. Да ну их, пойду кататься на лыжах, пусть оба сидят тут смурные. Отличная яичница, после такой охота двинуть на улицу, проехаться с горки, пробежаться на лыжах. Я быстренько все доела и стала одеваться. Лыжи уже стояли в коридоре, значит, папа сам достал их с балкона, все-таки не хочет, чтобы мы на него заходили, бережет мамины нервы. Васька увязался за мной, ну и Тишка, конечно, бегал рядом, скулил и поторапливал. Когда уже выходили, Сашка тоже заявил, что хочет на санках. Пришлось одевать и его, Глеб уселся за компьютер, нет бы помог. Собирались чуть не час, хорошо, что погода за это время не испортилась, я бы на ее месте подумала-подумала и начала бы киснуть.

— Светка, может, мама ей картошки повезла? — спросил Васька на горке.

— Какой картошки? Кому?

И я тут же толкнула вниз санки с Сашкой и Васькой и сама поехала обгонять их. Совсем не хотелось думать, если честно, ни про какую картошку, такая погода хорошая, просто торт, а не погода. Класс! За мной бежал Тишка, наконец-то научился вести себя на горке как человек, а то прошлой зимой все под лыжи кидался.

Внизу на пути почему-то на коленях стоял Димка и не думал отходить, так что я его чуть не столкнула, пришлось мне резко свернуть, хорошо, что не упала. Зато в него врезались Васька с Сашкой, санками сложнее управлять.

— Ну, ты! Гляди куда едешь!

— Не ори-ка на него!

Терпеть не могу, когда на моих мелких орут. Сама, правда, с Васькой иногда так ругаюсь, что мама прибегает и разводит нас в разные комнаты. Но мне-то можно, я своя, а тут этот новый сосед.

— Сам встал, а сам орет, — поддержал меня Васька.

Сашка начал забираться обратно на гору.

— Эта ваша горка Сосновая, шишек везде пораскидано. Камни одни. Помогли бы.

Видно было, что Димке сложно встать. Только он начинал приподниматься с колен, как валился обратно. Как-то он неудачно упал, коленом на ледышку, никакая это оказалась не шишка, а камень. Ладно уж, протянула я ему руку своей помощи. А Васька другую протянул. Димка поднялся, но лыжи покатились назад, если бы мы не держали его, упал бы. Сняли с него лыжи, дело немного сдвинулось, еле-еле заползали мы наверх, но все равно ему было тяжело идти. Похоже, нога у Димки и правда сильно болела, он все хромал.

— Ты на правую хромаешь, как наш папа, — сказал Васька.

— Да? — видно было, что Димке не только идти, но и говорить трудно, побледнел весь. Молодец, я бы уже упала, наверно. Понятно, почему он не отошел с дороги, еще и санками ему прилетело.

Вдруг на горке залаял Тишка. Там же Сашка! Совсем все про него забыли. Он лежал на спине, а рядом прыгал наш пес, поддевал его носом. Не успели мы с Васькой опомниться, как Димка уже бежал вверх. И так быстро! И с такой больной ногой! Ничего страшного с нашим Сашкой не произошло, он просто лежал и ждал, когда его поднимут, еще бы, в таком толстом комбинезоне только и ждать — ходить-то сложно, не то что вставать. Димка поставил Сашку на ноги, тот пошел немного и снова бухнулся, теперь на живот. Димка снова его поставил. Сашка как-то плохо стоял. Тогда Димка его стал со всех сторон рассматривать, даже под ноги заглянул. И понял, из-за чего это происходит. Оказывается, когда мы одевались, перепутали Сашке сапоги: левый надели на правую ногу, а правый — на левую. Это и раньше бывало, но брат так не валился с ног. Ладно, посадили его на санки, переобули. Ничего, еще покатались, очень он это любит, хохочет так, что дома, может, слышно. Надо как-нибудь проверить, когда Глеб с ним гулять пойдет, только не знаю, будет когда-нибудь такое счастье или нет. Хотя я и сама не утерплю, побегу кататься. Мы катались, а Димка сидел на своих лыжах и морщился. Надо бы ему домой пойти, раз так плохо с ногой.

Мы подошли к Димке, он сразу перестал морщиться, встал с лыж, улыбается. Вдохнул побольше воздуха, говорит:

— Хорошо у вас тут.

— У нас? А у вас?

И мы начали смеяться. Не знаю, отчего смеялся Димка, а мне просто было хорошо: такой лыжный день, снег, Сосновая горка. И еще я смотрела на Димку и думала, что он очень в этот момент похож на моего папу. Папа тоже говорит иногда:

— Что у вас тут? — и заглядывает в кастрюлю с супом, будто и не сам готовил.

И тут Васька упустил санки вниз, как быстро они скатились, стремительно можно сказать. Димка все смеялся, и я поняла, что теперь он смеется над Васькой. И я его толкнула — смейся над своим братом, а не над моим. Димка снова упал на колени. Это, похоже, у него слабое место — колени.

— Ой, — каким-то тонким голосом сказал он, — ой-ой, собака какая!

Все же удивительно, у папы когда колено болит, он тоже все собаками ругается. Я на Димку злиться перестала от удивления. Ну и жалко, больно же человеку. Сразу злость ушла, в один миг. Но все равно было уже как-то не так, когда он сказал, что у нас тут хорошо. Стало как-то обыкновенно.

Васька пришел с санками.

— Ладно, мелкие, пора, — сказала я братьям, — обед еще готовить, Димку до дома везти. Вон он идти не может.

Димка сначала не хотел, чтобы мы его везли, сам ковылял. Удивительно, как долго у него это колено болит, я тоже падала так на ледышки, но обычно посидишь пять минут — и дальше бегаешь. Мама говорит, что у мужчин всегда все сильнее и дольше болит, потому что у них сосуды тоньше. Это она папе объясняет, когда он рвется чем-нибудь помочь, достать или убрать на шкаф тяжелые коробки с фотоальбомами, так наша мама любит фотографии, и домашние, и из садика своего, смотрит их каждый месяц. Или чаще? Папа теперь уже больше слушается, против сосудов трудно что-то сказать. Сидит и ждет, когда станет получше, только после этого помогает. Вот и Димка стал меньше стесняться, когда я ему все объяснила, сел в санки. Мы с Сашкой их повезли, Васька взял мои лыжи. А Сашке даже интересно было санки тащить, он за веревку схватился, глаза выпучил сначала, а потом опустил в землю, молчит и идет упорно, думает, сам тащит такого большого мальчика. Смешно, конечно, смотрится. Димка сидел-сидел, не выдержал, засмеялся. Мне смешно тоже, и я засмеялась, а потом и Васька. Я даже веревку отпустила, а Сашка дальше пробует идти. Держится один за веревку, шагает вперед, а получается, что на месте, покраснел, кряхтит от натуги. Нам весело, и только ему одному не смешно. Он захныкал, пришлось успокаивать. Я его обняла, глажу по голове, по спине. А Димке говорю:

— Иди, иди домой побыстрее. Видишь, он ревет.

Он быстро лыжи свои подобрал, ушел. И не хромал почти. Сашка сразу же успокоился, мы его на санки усадили и увезли. Настроение пропало куда-то, непонятно, как теперь быть с обедом: говорят, готовить нужно с душой.

Пришли домой, а там Глеб, такой же хмурый, каким был утром.

— Где, — говорит он, — вас носит? Я один, что ли, буду суп готовить?

— Ну и готовил бы, умеешь ведь.

— Картошку я тебе почистил, дальше сама давай.

И ушел свои шахматные задачки разбирать. Чего с ним такое, непонятно. Я поставила вариться квашеную капусту, пожарила лук с морковью, а сама снова подумала про Глеба, чего такое может быть с ним, обычно он так долго не грустит. Они с папой оба редко грустят, папа так вообще все время улыбается, даже когда у него нога болит, он сидит, колено гладит, а сам улыбается. Я все гадала: чему он может улыбаться? Всегда, каждый день, каждую минуту? Потом вспомнила, как была у него в архиве, какие там работают смешные сотрудницы. Тетя Лена все время ходит в синем платке, хоть на улице, хоть в архиве, хоть в гостях у кого-нибудь. Хорошо, что она этот платок завязывает не по-старушечьи, узлом впереди, а сзади, так даже выглядит симпатично. Но странно, мне кажется, все время ходить в платке, да еще в одном и том же. Тетя Валя всегда что-то роняет и все путает. Обычно именно она звонит папе сообщить, что у них снова что-то сломалось. Папа, как видит у себя в телефоне вызов от нее, вздыхает и берет трубку.

— Серёженька, дорогой, у нас ксерокс не работает, пришел аспирант, надо скопировать, а у нас не работает, я, конечно, сказала ему, чтобы он подождал, вы сможете ли подойти через полчаса, вы дома сейчас? — слышу я ее голос, потому что она так громко всегда разговаривает.

Первым делом папа спрашивает: кто выключал ксерокс накануне? От этого зависит обычно, поедет ли папа в архив. Точнее, он ходит пешком, мы живем недалеко, архив специально построили на краю города, чтобы только истинные любители истории до него добирались. Если аппарат выключала тетя Лена или Маргарита Петровна, то папа просит что-то нажать в компьютере. А если сама тетя Валя, то он спрашивает: горит ли синяя лампочка справа? Если не горит, это значит, что тетя Валя снова забыла включить там что-то, папа так и говорит ей:

— Валюша, вы снова забыли…

Тогда она бежит, включает и радостно говорит папе, что все заработало, простите за беспокойство. А если лампочка горит, значит, дело в чем-то другом, и папе приходится собираться и идти чинить. Поломка бывает чаще всего какая-то смешная, и папа не прекращает улыбаться. Наверно, если бы я работала с такими людьми, я тоже бы всегда улыбалась.

Обедали мы одни, почти уже вечером, папа позвонил, сказал, что у него куча-куча работы, в одной квартире в соседнем доме сгорели сразу все розетки, на соседней улице что-то не так со щитком, а в магазине канцтоваров не могут включить новогоднюю гирлянду в витрине. Словом, ждать его не надо.

Мы ели и мало того что не разговаривали, но даже не смотрели друг на друга. Так потом и сидели до вечера — каждый занимался своим. А я все про Глеба думала, не так уж часто я про него думаю, честно говоря, а тут вот просто остановиться не могла. Мы с ним стали больше ругаться почему-то, на пустом месте вдруг он на меня крикнет или я на него, но бывают такие тихие вечера, когда мы сидим вместе и болтаем, иногда о ерунде какой-нибудь, иногда о серьезном.

Я пошла к нему.

— Чего такое с тобой?

— А чего?

— Грустный.

— Ну и ладно. Тебе-то чего?

— Ну… Ну как же.

— Светка, — он мне говорит, — там Сашка ноет. Посмотри, чего он.

Правда, Сашка чего-то хныкал. Оказывается, снова попробовал прокатиться на самокате, упал. Просто удивительно, какие головы у маленьких крепкие, он уж сколько раз падал, головой так громко стукался — и ничего, подуешь ему, погладишь, и он снова бегает, будто ничего не было. Пока я Сашку успокаивала, пришел папа с новыми книгами. Похвалил суп, и мы все стали ждать маму. Оказывается, она нашла в ящике какие-то важные бумаги про нашего родственника, его тетя Зина знала, и маме просто необходимо было что-то срочно про него выяснить.

Когда мама приехала, Сашка с Васькой уже спали. Она еле добралась до дома — так много снега этой зимой, что дороги не успевают прочистить, автобус долго стоял на трассе, потом ехал за медленным трактором, ноги у мамы совсем заледенели, и сама она замерзла, отогревалась в ванне полчаса. Потом вышла, мы сели пить чай, но какая-то странная тишина была на кухне. Мама о чем-то думала, папа иногда гладил ее по спине и улыбался, Глеб не смотрел на меня. Кажется, мы с ним молча поссорились. Если бы он не отворачивался, то я бы забыла наш дурацкий разговор, а так — сразу вспомнила. Какая-то странная ссора, и, главное, непонятно: из-за чего?

Последний день каникул

Утром Васька положил мне на живот свои ноги, и я проснулась. Опять, значит, ко мне ночью притопал, приснилось что-нибудь страшное или просто дедушка. Никак не поймет, что дедушку не страшно во сне видеть, хоть он и умер. Мама, например, даже хочет почаще такие сны смотреть. Васька подложил под голову свой свитер, молодец, не стал мою подушку выдергивать, взрослеет как-никак.

Солнце светило во всю мочь — последний день каникул, и можно спать сколько влезет, завтра уже встанем рано, в зимней утренней темноте. В доме стояла тишина, так странно, никаких звуков, у дяди Вити не играла музыка, никто не стучал ни по какой батарее, дядя Толя не открывал балкон, чтобы выйти покурить, он даже зимой не может курить дома. Я встала, прошла по квартире. Тишка медленно выполз мне навстречу из комнаты родителей, завилял хвостом. Мамы с папой не было. Глеб и Сашка спали, Васька, когда я ушла, тут же разлегся по всей кровати. Мне стало скучно одной.

— Васька, Васька! Вставай.

Пришлось порядком потрясти своего братца, прежде чем он раскрыл глаза. Посмотрел вокруг хмуро, а потом улыбнулся широко. Он, когда улыбается, становится такой смешной, у него глаз почти не видно, зато на правой щеке появляется ямочка. Вот чего люблю на свете, так это Васькину улыбку, может быть, даже больше папиной.

— Я у тебя, что ли?

— У меня. Не помнишь, как забрался? Чего приперся-то? Сон страшный?

Васька не ответил, уткнулся носом в свой свитер. Мама каждый Новый год вяжет ему свитер, нам не успевает, а у него день рожденья первого января, нельзя без подарка. Она его спрашивает каждый раз, какой свитер связать. Он сперва говорит, что с тигром или волком, например. Или с машиной какой крутой. Или с мотоциклом. Нет, лучше с тигром. И так дня два. Мама спрашивает:

— А с васильками? А, Василёк?

Васька улыбается, кивает головой и на каждый Новый год получает свитер с васильками. Мне кажется, что скоро он попросит все же чего-нибудь другое, засмеют в школе, что с цветочками на пузе ходит, вот и весь разговор.

— Мне дедушка приснился, — ответил Васька, а я уже и забыла, о чем его спрашивала. — Пойдем на родину!

Пойти к старому дому — хорошая идея, могла бы и сама предложить, но Васька первый догадался. Пока мы пили чай, я написала Глебу записку и прижала магнитом к холодильнику. Родители ничего не написали, интересно: куда они подевались? Но это иногда случается, они сбегают от нас без объяснений, а к вечеру приходят. Потом рассказывают, что ходили в гости, например. Летом они ездят на карьеры, зимой могут сходить на соревнования подледной рыбалки. Надо же им от нас отдыхать когда-то. Мы с Васькой тихонько оделись и ушли. Дверь не заперли, всю жизнь так жили, чего нам.

Дом стоял темный и тихий. Что-то зловещее появилось в нем, даже страшно было подходить близко. Только Тишка побыстрее протиснулся через дырку в штакетнике. Мы с Васькой постояли немного, а потом все-таки открыли калитку, это же наш дом. На крыльце лежал снег, мы не подумали, что его будет так много, а то взяли бы лопату. Руками мы сгребали снег, ногами распинывали его — и вот смогли открыть дверь. После яркого света на улице в доме сначала нам было темно, но к этому привыкается, мы тоже привыкли.

— Зачем мы только уехали? — загрустил сразу же Васька. — Ванна у нас была, и плита была, да ведь? И колодец на всякий случай. Сад вот был.

— Сад нам дадут.

— Да ну, до него надо будет ехать далеко. А тут яблоки можно из окна рвать.

— А там — лифт. Балкон.

— Все равно мама боится нас пускать. Полезли на чердак?

Мы забрались на чердак, Тишку с собой не взяли — пусть караулит внизу. Темно же там было! Окошко маленькое, света попадает — чуть. Мы немного поглазели из него на улицу.

— Почему-то больше понятно, когда с чердака смотришь. Вон — школа, вон — магазин. В ту сторону — папин архив, в ту — мамин садик, — махал руками Васька во все стороны. — А с балкона ничего не понять, хоть и выше.

Хорошо, что он это сказал, я боялась признаться. Чем хорошо быть маленьким: говоришь и не думаешь, что это смешно.

— Фонарик бы, — ответила я.

И Васька достал фонарик! Какой же молодец, догадался взять с собой! Мы ходили по чердаку, под ногами хрустел пыльный шлак. Иногда Васька останавливался, и я останавливалась тоже. Мы прислушивались. Никого не было ни в доме, ни на улице, мне даже стало казаться, что и в мире нет никого, кроме нас, но я тут же вспоминала, что дома остались Глеб с Сашкой, а внизу — наш пес. Мне надоело каждый раз останавливаться и прислушиваться, и я сказала, что нас предупредит Тишка, если мало ли чего случится. Мы стали бродить по чердаку дальше, даже не могу понять, зачем мы бродили, что искали. Васька светил своим фонарем в самые дальние углы, и вот за дырявыми корзинами что-то блеснуло.

— Смотри!

Васька подбежал первым. Это оказались старые папины коньки, хоккейки. Лезвия почти полностью были в ржавчине, но осталась часть, совершенно блестящая, как новенькая, на левом коньке, она-то и блеснула нам издалека.

— Ух ты! — сказал Васька и прижал к себе находку.

— Тебе же велики.

— Ну и что.

Но оказалось, что это не самое интересное. Коньки лежали на фанерном ящике с замками и ручкой, можно было подумать, что это самый настоящий древний чемодан. Но старинные чемоданы не красят серебряной краской, а на крышке не пишут красными буквами: «Химикаты».

Мы открыли ящик — там и правда были какие-то вещества в бумажных пакетиках. Назывались они странно: проявители, фиксажи. И пахло от них как-то непривычно, я и не помню такого запаха, в первый раз вот учуяла.

— Нам сказали в школе выращивать кристаллы из соли, — почему-то шепотом сказал Васька, — а я из этого выращу.

— А если ядовитое?

— На чердаке-то? Думаешь, мы стали бы держать в доме ядовитое?

Пока мы так шептались, в доме что-то происходило. Кто-то топал, открывал и закрывал двери. Мы услышали это, только когда подошли к люку, чтобы спуститься вниз.

— Тишку не слышно! Они его убили!

У Васьки глаза были на пол-лица, а у меня сердце так увеличилось, что легкие сразу же уменьшились, и дышать стало трудно. Но я все равно стала думать, что нам с Васькой делать теперь. Выпрыгнуть из окна в сугроб? Затаиться на чердаке? Спуститься и стукнуть кого-то там по голове коньками? Или просто поговорить с ним?

— Эй, ну вы где? — услышали мы голос Глеба. — Вы тут вообще?

— Глеб! Мы вверху! Химикаты нашли!

— Спускайтесь! Родители ждут. В кино пойдем.

Как хорошо, что это оказались Глеб с Сашкой, а не кто-нибудь другой, как хорошо, что Тишка радостно залаял, когда мы спустились вниз. Он потом всю дорогу бежал впереди и предупреждал всех кошек, чтобы не смели к нам подходить, это он всегда нас так охраняет.

В последний день зимних каникул мы ходим в кино. Всегда! Каждый год! У папы кончаются новогодние праздники, мама завтра выходит на работу, а мы — в школу. Это последний день, когда мы можем побыть все вместе, а дальше начнется: у нас — школа, у родителей — работа.

Мы, конечно, хотели посмотреть что-нибудь — ух! Но мама сказала, что Саше еще рано смотреть «ух», поэтому все пошли на фильм про медвежонка, который попал в Лондон из дремучего леса Перу. Нам с Глебом было скучновато, Сашка через полчаса встал и начал ходить перед экраном, даже не смотрел на него. Чтобы он не скучал, Глеб дал ему фонарик, так мелкий стал направлять его на зрителей. Пришлось папе увести его из зала, там они нас и дожидались, играли в ляпы. Мама, кажется, немного вздремнула, она всегда так фильмы смотрит, даже самые интересные. Больше всех понравилось Ваське, особенно то, как медвежонок задержал преступника.

Потом мы все сели в кафе в этом кинотеатре, заказали самую большую и самую вкусную пиццу и молочные коктейли.

Папа достал из сумки горький шоколад и отдал его Глебу.

— Па-ап, — сказал Глеб, — ну.

— Но вообще-то, мог бы вчера и на лыжах сходить, тоже для мозга полезно, между прочим, — ответил папа.

— У тебя игра скоро, что ли? — спросила я.

Глеб отвернулся от меня и слабо, почти незаметно кивнул. Обычно папа покупал Глебу плитку горького шоколада перед важной игрой, но я что-то не слышала, чтобы брат куда-то собирался. Правда, в последние дни он только и делал, что сидел и решал шахматные задачки. Папа настаивает, чтобы Глеб перед соревнованиями не только шахматами занимался, но и про физкультуру не забывал, тем более на свежем воздухе, это проветривает мозг. Особенно хорошо, он считает, мозг проветривают лыжи.

— Давно пора, — сказала мама, — но сейчас не об этом, я хочу сказать вам что-то важное.

Я почти не слушала ее, мне не верилось, я уже так отвыкла, что Глеб ходит на соревнования, и все время об этом думала. Вдруг я поняла, что мама рассказывает о том, как ездила к тете Зине вчера. Ой, я же хотела спросить, совсем забыла!

— Мам, а тете Зине на рыбу можно хотя бы смотреть?

— На какую рыбу?

— Ну, ей же даже нюхать нельзя.

— Света, погоди. Я совсем не о том. Я о дедушке Трофиме. Моем дедушке, двоюродном, вам он прадед.

— А рыба?

Васька начал хохотать, чуть не подавился пиццей, папа улыбался, как всегда он улыбается. Сашка молча выковыривал из своей пиццы оливки, Глеб смотрел на меня круглыми глазами.

— Света, потом про рыбу. Ты не знаешь, и я не знала точно, а ваш прадедушка — герой. Вот этот. Двоюродный.

Она положила на стол салфетку, а на нее — фотографию. У какой-то серой высокой стены стояли серые солдаты, человек пятнадцать. Непонятно, в какое время года их сфотографировали: кто-то в телогрейке, кто-то в гимнастерке, а один — в кожаном пальто. Ног не видно, и непонятно, что у них под ногами — снег или простая земля. Самым первым стоял солдат в телогрейке, он застегнул ее на все пуговицы, зато пилотка едва сидела на голове, из последних сил. Наверно, если бы она была человеком, то давно бы уже соскочила с его головы и сбежала. И сам он, похоже, хотел куда-нибудь бежать, но почему-то стоял перед фотографом. Но смотрел не в объектив, а куда-то выше, поднял подбородок, вытянул шею. Я помнила эту фотографию, она была в том тяжеленном ящике, который папа с Глебом принесли от дяди Толи. Там было еще несколько портретов этого солдата.

Все по очереди рассматривали фотографию и молчали, только Васька сказал удивленно:

— Дедушка.

— Ваш прадед. Ему тут девятнадцать. Это Берлин. Почти перед самым Днем Победы.

Так мы узнали, что наш прадед — герой войны.

Весна

Глеб ставит мат

Если бы Васька мог, он стал бы фильмом про войну. Но только черно-белым, цветные он не любит. Многие старые ленты когда-то были черно-белыми, и вот их придумали раскрасить и теперь вовсю показывают. Васька смотрит и ревет, всю весну их показывают каждый день. Глеб говорит:

— Васька, это же только кино, подбери-ка сопеля.

А Васька смотрит на него, лицо все красное и правда в соплях и слезах, вытирает глаза кулаком и кричит:

— Фильм испортили! Зачем его раскрасили!

Сашка отрывается от своих пластилиновых драгоценностей, прибегает к Ваське и с ним вместе переживает, правда без слез:

— Бедный фильм! Такой хороший был фильм!

— Зачем его раскрасили? — повторяет Васька, и слезы у него катятся по щекам.

Глеб приходит на кухню и под нос бормочет себе:

— Ну-ну, фильм ему жалко.

Мама бежит к Ваське, обнимает его за плечи и тихонько на ухо что-то говорит. А Сашке странно, что она обнимает только брата, а его совсем не обнимает, и он рыдает по-настоящему:

— Бедный фильм! Такой был хороший фильм! — уже со слезами.

Глеб сидит на кухне и качает головой: опять началось. Мама не выдерживает, и у нее тоже начинаются слезы, она обнимает братьев, гладит их, приговаривает:

— Ну-ну, мои хорошие, ну-ну…

Глаза красные, да чего уж, все лицо красное.

Мы с Глебом сидим на кухне и понимаем, что придется браться за дело. Эта работка как раз по нам: я — успокоитель восьмидесятого уровня, а Глеб и вовсе сто двадцатого. Но поодиночке мы не справимся, надо действовать вместе. Мы выдерживаем еще пару минут — это тактический ход! — ждем, когда у наших ревунов силы будут на исходе, и я иду в комнату.

— Сашка, — говорю, — спел бы песенку. Про мишку.

Это любимая Сашкина песня, ее он никогда не отказывается спеть. Правда, сейчас он занят, поэтому приходится уговаривать:

— Я опять слова забыла, Сашка, ну помоги. Ты помнишь?

Мелкий уже не ревет, смотрит на меня. Наверно, проверяет, вру я или не вру.

— Пой, — говорит.

— Так я же не помню! Там что-то про лапы.

— Косолапый, — говорит Сашка и начинает петь:

Мишка косолапый! По лесу идет!

Шишки собирает, песенки поет!

Сашка не может просто взять и спеть эту песенку! Ему обязательно надо изобразить, как шишка попадает мишке в лоб, а потом еще топнуть медвежьей своей ногой. Топ! Он убегает от мамы и все это показывает. И я тоже топаю ногой. Топ! Мама смотрит на нас, с Васькой они вытирают слезы. И тут заходит Глеб. С шахматами!

— Васька, — говорит он, — может, партию зафигачим?

— Зафигачим, давай.

— Мальчики, ну…

— Да мы быстро, мам, я его быстро сделаю.

— Это я сделаю! — Васька отвечает и соскакивает с дивана. Вот не терпится ему поиграть с Глебом.

Здорово хочется посмотреть их партию, и мы с Сашкой перестаем петь и оба глядим, как братья расставляют фигуры на доске. Васькины белые пешки и слоны почти что летят над доской, но вовремя затормаживают и четко приземляются каждая на свою клетку. Последним он ставит короля. А у Глеба, оказывается, все фигуры уже давно на своих местах, и он делает вид, что зевает, прикрывает рот ладонью, потом нажимает на кнопку шахматных часов со своей стороны — поторапливает Ваську. Но это он только делает вид, что скучает, — с каждым днем играть с младшим братом ему все интереснее. Еще месяц назад Глеб ставил Ваське дурацкий мат в два хода, потом — детский мат, там ходов больше. Но сейчас они за доской почти на равных, во всяком случае, Глеб перестал поддаваться и партии длятся всё дольше. Временами он подскакивает со своего места, бормочет что-нибудь про слонов и пешек, отбивает чечетку и садится обратно.

Вот и сегодня они играют и играют, Сашка уже давно устал смотреть, мама отвела его ужинать. Она звала и нас, но только Васька сказал «угу», а мы с Глебом даже не взглянули на нее. Такая классная партия! Пожалуй, мне повезло больше всех: я ни за кого не болею и могу просто наблюдать их игру. Сначала Глеб уверенно атаковал Ваську, но тот не только сумел отбиться, но и сам напал на черного слона. Старший брат это, конечно, заметил, но пока он отвлекал внимание противника, Васька взял коня.

— Зевнул, — услышали мы. Это папа вернулся с работы и тоже сел смотреть.

Это была молчаливая игра, иногда, правда, белые от радости говорили «пиу-пиу!», а черные удивленно цокали языком, вскакивали и топотали ногами. Васька покраснел от макушки до воротника, а Глеб тоже сначала покраснел, а потом побледнел. Снова покраснел. Словом, лицо его все время меняло свой цвет. Мама приходила, вздыхала и уходила, она уже не надеялась дозваться нас на ужин. Вдруг Глеб протянул Ваське руку и сказал:

— Ничья?

Васька просиял.

— Глеб! — папа посмотрел на него. — Глеб.

Старший брат опустил голову, подумал, сделал ход ладьей — через половину поля. Фигур на доске почти не осталось — все полегли в битве.

Это был очень верный ход. Белому королю он не понравился. Васька заерзал. Он сидел на коленках и раскачивался влево-вправо. Все сильнее и сильнее. Наконец он сделал ход — подвинул короля на одну клетку. Тут папа не выдержал и цокнул языком.

— Мат, — сказал Глеб и запер короля слоном.

Васька вскочил и убежал в туалет. Вот чего он так качался!

— Ничего, — сказал папа, — но ты чуть не упустил его.

Васька вернулся, протянул Глебу руку.

— Поздравляю.

Пришла мама.

— Всё, ребята, вы идете ужинать? Или сразу ляжете спать?

Глеб начал собирать фигуры, а мы пошли мыть руки.

За столом Васька напевал песенку про косолапого мишку, а мама беспокоилась, что Сашка из-за этого проснется. Папа, как всегда, читал книжку, Глеб сидел хмурый.

— Это все потому, что ты не занимаешься, — вдруг сказал папа.

— Занимаюсь! — закричал Глеб. Тишка испугался и загавкал, и вот тут-то Сашка и проснулся.

— Серёжа! Не мог потом поговорить! — и мама побежала успокаивать мелкого. Но папа не обратил внимания.

— Задачки решать — одно. А партнеры? Живая игра, Глеб! Время, нервы, собранность! Мне некогда, к тому же тебе нужны уже сильнее.

Я смотрела на папу и Глеба, и Васька смотрел на них. Точнее, он как будто старался не смотреть, наматывал на вилку свои спагетти, они съезжали, он снова наматывал. Глеб смотрел прямо перед собой и крошил хлеб в тарелку. Папа болтал ложкой в банке с горчицей. И не улыбался. На кухне в полный рост стояло молчание, прямо под лампочкой.

— Пойдете в секцию. Не знаю, как Светка, ей и без шахмат неплохо, кажется. А вы двое… — сказал папа и наконец-то плюхнул ложку горчицы в свою тарелку.

— Ура! — крикнул Васька.

— Нет, — сказал Глеб и вышел из кухни.

— Глеб! — крикнул папа.

— Я спать, — ответил он.

Папа бросил на стол ложку. И Сашка снова проснулся.

Ночные разговоры

Васька приперся ко мне в темноте. С подушкой и одеялом, уже хорошо, хоть не будет стягивать у меня.

— Тебе чего?

— Глеб там ревет. Я хотел пожалеть, а он…

Ясно. Бывают моменты, когда к Глебу лучше не соваться. Васька пока не понимает, когда эти моменты наступают.

— Подрались, что ли?

— Да не. Просто он… Ну… Я его трясу, а он отодвигается.

Оказывается, Васька наш деликатный. Просто ушел, чтобы не смущать брата. А так по нему не скажешь, что может просто отстать от человека, не трогать его. Обычно Васильку всегда что-то надо. На улице — куда-то нестись, не глядя на дорогу. Дома — кататься на самокате или путаться под ногами, мешать мне учить уроки. Правда, он и помогает хорошо, если только не балуется. Сашке читает книжки, ищет маме новые картинки для детских аппликаций, все время проверяет, не стерлась ли резиновая пятка на папиной трости. Своего друга Деньку чуть не каждый вечер спрашивает, не забыл ли тот выучить уроки. В школе Васька вызывается участвовать во всех праздниках, во всех соревнованиях. Прошлой весной он даже был ведущим — на последнем звонке объявил, что перед выпускниками выступят первоклашки. И сейчас он тоже тормошит всех в своем втором «Б», чтобы не забывали о Дне Победы, вырезали флажки, рисовали какие-нибудь плакаты. До девятого мая еще полтора месяца, а у него уже заготовлено этих флажков на половину школы, наверно. По всей комнате валяются цветная бумага, линейки, карандаши. Недавно папа зашел к ним и наступил на ножницы. Ноге ничего, а вот ножницы сломались. Васька чуть не разревелся, но я дала ему свои, маникюрные. Он немного порезал ими и вернул — края у флажков получаются какими-то круглыми, сказал.

Я подвинулась, и Васька улегся. Мне не спалось.

— Правда, что ли, ревет? — я спросила шепотом.

Васька не ответил, а Сашка зашевелился в своей кровати. Я замерла. Нет, не проснулся. Нервничают мои братья, весна на них так действует, может? Лежала-лежала — нет, не могу уснуть. Встала, походила по комнате. Она небольшая, но сейчас, когда в ней сопели два брата, показалась не такой уж маленькой: Васькино дыхание в одном углу, Сашкино — в другом, ни до кого не дотянешься. Вышла из комнаты — в конце коридора, так далеко, просто-напросто на другой планете, светится глазок входной двери. До комнаты родителей днем два шага, а сейчас я шла и шла. Четыре, пять! Дверь закрыта, свет не горит, не слышно ничего. И вот — комната Глеба и Васьки. Тоже тишина. Я хотела уже зайти, проверить, как там старший брат, но вдруг услышала чьи-то голоса. Довольно далеко, мне показалось. Интересно. В подъезде?

Тихо-тихо, медленно, долго шла я к двери, на свет глазка. Голоса становились громче, разговор — отчетливей. Ого! Это мама с папой сидели на кухне. В темноте. Только иногда вспыхивал огонек — это, должно быть, папа зажигал спички, смотрел на пламя, дул на них, значит, нервничал.

— Ты понимаешь, — говорила мама, негромко, но я все слышала, — не надо его заставлять.

— Да кто заставляет!

— Ты же сам все время про секцию говоришь!

— Правильно! Пусть идет!

— Захочет — пойдет.

— Но у него способности! Я себя проворонил, ну а он бы мог…

— Вот именно! — перебила мама. — Не надо ему вместо тебя, ты понимаешь…

Но тут я двинула обратно в свою комнату и нечаянно запнулась о табуретку. Конечно, родители услышали. Мама вышла из кухни.

— Ты чего, Свет? Сашка что-то?

— Я попить.

Пришла на кухню, налила воды в стакан. Стою, пью себе. А сама не так чтобы от жажды загибаюсь. Папа смотрит. Мама смотрит.

— А вот скажи, — неожиданно папа говорит, шепотом, — это отчего у нас Глеб из секции ушел?

— Из какой?

— Шахматной, ты же знаешь.

Я чуть не захлебнулась.

— Ничего себе заявочки, — говорю. — С чего бы мне знать?

— Что там произошло? — папа не отстает. — Подрался? Поссорился? Вы же вместе ходили.

Тут я наконец-то допила свою воду, зачем только целый стакан наливала?

— Ну, — говорю, — примерно. Я не помню.

И пошла спать. Папа только что-то мне вслед сказал грустным голосом. Я не расслышала.

И снова эта квартира мне показалась большой. Даже огромной. Я шла-шла к себе в комнату, а по дороге завернула к Глебу, надо же все-таки послушать, спит он или нет.

В комнате было тихо и темно. Как это получается, что тут темно, а в нашей с Сашкой комнате светло? И почему в старом доме по ночам у нас везде было темно, а тут — не очень-то. Я села на Васькину кровать.

— Глеб! Глеб, ты спишь?

Он повернулся ко мне, промолчал. Я не увидела, а почувствовала, пожалуй, что он пожал плечами. Не знает, спит ли, бывает.

— Глеб, ты в секцию так и не пойдешь?

Он снова плечами пожимает.

— Ты сходи, вдруг там уже лучше? Сходишь? С Васькой же, не один. Ему хочется.

Кажется, у родителей скрипнула дверь, наверно, вернулись с кухни. Я ждала, что Глеб ответит, может быть, снова плечами пожмет, что ли. Но он лежал на боку, смотрел на меня, и все. Ладно, пусть так. Пойду спать.

— Я папе ничего не сказала. Так что нормально.

И тут Глеб приподнялся на локте, кивнул головой немного. Может, даже улыбнулся, но я не видела, темно.

Василёк не спал.

— Пойдет он в секцию? — спросил он, когда я вернулась в комнату и легла. Я не ответила, я же не знаю.

— Наш Трофим бы пошел, — сказал Васька.

Может, и пошел бы, но только черно-белый, тот, что стоит с задранным подбородком у Рейхстага. А тот, что на цветных фотографиях, наверняка свернул бы в другую сторону.

Черно-белый Трофим

Мама и Васька совсем уж сошли с ума с этим Трофимом, честное слово. Каждый день только и слышишь: Трофим, Трофим Матвеич, наш Трофим. Трофим был бесстрашный, Трофим несчастный, бедняга, ужасная судьба, не оценили, украли подвиг, а человека не вернуть. Трофим, Трофим, Трофим… В иные дни дома не продохнуть из-за нашего Трофима. Мало того, в школе теперь тоже все только и говорят что о подвиге Трофима Матвеевича Савоськина. Когда я его фамилию узнала, так порадовалась, что у нас другая, просто подпрыгнула на стуле от радости. Мама нам рассказала про него в кинотеатре, мы тогда ели пиццу после фильма.

— Ой, — говорю, — Савоськин! Какая смешная фамилия! Это наш дедушка?

Она поправила, что он двоюродный прадед, и сказала, что обычная фамилия и вообще он герой.

Ну и что, у героев не может быть смешных фамилий, можно подумать! Савоськин! Детсадовская какая-то фамилия, может, маме потому и нравится, что она воспитательница. Трофим Савоськин. Представляю, у нас бы в классе кого-нибудь так звали. Он бы от двери до своей парты так просто не дошел: все равно кто-то бы обозвал по дороге. Вон Ленке Карачёвой как достается. Только появится в школе, кто-нибудь обязательно крикнет, Монастырёв какой-нибудь или Окишев, что Ленка прикарячилась. Ей, конечно, не повезло, она только два месяца назад к нам пришла, а если бы училась с первого класса, все бы привыкли уже, так часто не обзывались. Например, как Виноградову доставалось, он с первого класса стал Сливой. Сначала он со всеми дрался за Сливу, потом перестал. Теперь совсем привык. А Вадька Окишев сам про себя говорит: «Кишка кишке бьет по башке». И смеется. По-моему, нисколько не смешно, и надоело это слушать который год. На прошлой неделе перед биологией он не заметил, что был звонок, повернулся к Монастырёву, говорит:

— Слышь, Монстр, Слива зовет сегодня в баскет, погнали?

Заходит Виталина, все ее увидели, а Окишев — нет. Она стояла, смотрела-смотрела на него. В классе становилось все тише и тише.

— Вадим! — сказала она. — Выйди из класса!

— Чего сразу?!

— С вещами! — закричал Слива.

— Тихо! Виноградов, опять? Вадим, подойди, пожалуйста.

Окишев поплелся к Виталине. Она что-то негромко сказала ему, он взглянул на меня, вышел из класса.

— Урок отменяется, — сказала биологичка, кто-то успел прошептать: «Есс!», но она не обратила внимания, — но вы никуда не уходите. Сейчас к нам придет брат Светы Казанцевой, расскажет о Трофиме Савоськине.

Тут все посмотрели на меня, зашептались, а Виталина продолжала:

— Я надеюсь, все знают о Трофиме? Между прочим, Света, могла бы и не утруждать брата, рассказала бы все во время классного часа. Сегодняшний материал прочитаете дома самостоятельно. Пока мы ждем Васю, запишите задание. Пятьдесят девятый параграф, вопросы два и семь, материал должен отскакивать от зубов.

Она строгая, наша Виталина Аркадьевна, если уж говорит, что что-то должно отскакивать от зубов, то потом не успокоится, пока эти знания не впечатаются в твой мозг намертво. Однажды вызвала меня рассказывать про разнообразие бактерий, а я кое-что забыла, так она еще два дня подряд меня после уроков к себе вызывала, проверяла, все ли я выучила. Так мне эти бактерии надоели, я их даже во сне видела. Страшные какие-то, хрипловато-зеленые.

Пока мы записывали задание, Окишев привел Ваську. Ну и он все нам рассказал, я и не знала, как он может складно говорить, вот уж точно: от зубов отскакивает. А громко — я все ждала, что географичка сейчас прибежит, у нее кабинет рядом, наверно, никто ее не слышит. Не прибежала, оказалось, в том классе история была, а у Валерия Махалыча голос хороший, голуби стараются летать подальше от окон, когда его уроки идут.

Трофим жил в Калужнице не с самого рождения. Он со своими родителями приехал туда, когда ему было лет одиннадцать. Через четыре года началась война. Матвей, отец Трофима, ушел на фронт. Трофиму было пятнадцать, и он тоже собирался воевать, но из военкомата его направили на фанерный завод, делать лыжи для армии. Он как будто сразу стал больше, все говорят, что дети во время войны быстрее взрослеют. Может, он и повзрослел, но остался таким же низким, это от того, наверно, что ели все люди мало, и в тылу, и на фронте. На заводе ему не понравилось, его все время ругал начальник цеха за то, что он чуть не спит на работе. Трофим тренировал силу воли, обливался холодной водой, старался спать как можно меньше. Но на заводе чуть не падал от усталости. Вот его и ругал начальник. Он бы, начальник, и сам рад был уйти на войну, но одноглазых не берут.

Когда пришла похоронка на его отца, нашего прапрадеда, Трофим сбежал на фронт. Сказал, что будет теперь вместо отца. Правда, кто-то считал, будто он решил скрыться, потому что устал от заводской жизни. Но мы в это не верим, иначе он не смог бы так долго работать там после войны.

На фронте Трофим попал в разведчики, его отправляли узнать, где и как расположены фашистские войска. Прадед мой был очень отважный, рвался в разведку, ходил под носом у немцев. Однажды фашисты прошли в трех метрах от Трофима, но никто не заметил его — он сидел на дереве и видел их сверху. Один за другим под его ногами прошли шесть человек. Он бы прыгнул сверху на кого-нибудь из них, это уж точно, но ему командир запретил — не смогли бы двое устоять против шестерых. Так Трофим и помнил эти макушки до конца войны. А в апреле, когда война кончалась, он был первым, кто повесил красный флаг на Рейхстаг.

В те дни были сильные дожди, или большая жара, или прохлада, а может, все было и не так — из-за того, что вокруг горел Берлин, уже и не скажешь, какая была погода в те дни. Во всяком случае, в дедушкиных записях об этом ничего нет. Дым и пыль от взрывающихся зданий висели в воздухе, налипали на мокрые потные лица солдат. Дышать было трудно.

Тем, кто штурмовал здание Рейхстага, выдали по красному знамени. А взводу, в котором служил Трофим, флага не хватило. Товарищ нашего прадедушки, Илья Соколов, еще в Польше унес из какого-то дома красную занавеску. Он предложил использовать ее вместо знамени. Штурм начался с самого утра. Двести метров от дома Гиммлера до Рейхстага солдаты то ползли по-пластунски, то перебегали совсем понемногу, очень маленькие участки. Только днем Трофиму и командиру взвода удалось забежать на крыльцо Рейхстага, прорваться в здание. Они вывесили флаг из окна второго этажа. Но Илья Соколов сказал, что так его не очень-то заметно, надо забраться повыше. Трофим был невысокий, зато ловкий. Он забрался на одну из скульптурных групп на крыше Рейхстага, привязал к ней занавеску. Она и стала знаменем нашей победы. А вечером уже все здание было красным от флагов и флажков — это все, кто добрался, прикрепляли их к стенам. А через несколько дней война кончилась.

В мирное время, после войны, Трофима Матвеевича часто звали выступать в школах. Вот он и записал все это в свою тетрадку. Правда, ни в какой школе он так и не рассказал о своем подвиге, не разрешали.

Когда Васька дошел до того, как Трофим вернулся в Калужницу, я немного отвлеклась. Ленка Карачёва на перемене научила меня рисовать косичку по клеточкам, и я решила немного украсить поля в своей тетрадке. Вдруг Пашка Вылегжанин меня толкнул в спину. Если бы не это, я не услышала бы, как Виталина говорит:

— Света! Я тебе говорю. Тебе есть что добавить?

— О чем?

— О Трофиме Матвеевиче.

— А. Нет, — говорю, — все правильно Вася сказал. Грустная история.

— Грустная?

— Ну-у… Нет?

— Конечно, во время войны всем было нелегко. Но не каждый становится героем. Не каждому выпадает честь водрузить знамя…

— А после-то? После войны? Все же его только гнобили, ну, обзывали и не верили.

Вдруг вижу: Васька мне делает страшные глаза, головой мотает. Ясно, он только про подвиг рассказал, про черно-белого Трофима, с самых старых фотографий. А про то, как он жил после войны, про то, как он умер, не рассказал.

— После войны вы же знаете, что было?

— Да. Ты права, грустная история. Но мы поговорим об этом в другой раз. Тем более урок сейчас кончится.

— Но ведь…

Я хотела рассказать, что было с Трофимом потом, но тут и правда зазвенел звонок.

Так нечестно.

Весна света, весна воды

У меня заболели глаза — такое сверкание вокруг. Вчера и сегодня утром шел снег, а в середине дня тучи разошлись, все залило солнцем. И вот этот белый снег сияет, сверкают проталины на сугробах. Я нашла одну улицу с маленькими домами, по ней так же, как когда-то по нашей деревне, ездит трактор, расчищает снег. И вот недавно он проехал, и теперь дорога там гладкая и сверкающая. Улица немного не по пути, но я туда хожу специально, чтобы посмотреть.

Я присела на корточки, чтобы не видеть ни домов, ни неба — только дорогу, только свет.

Сидела и смотрела, пока не потекли слезы от блеска. Но я не уходила, смотрела и смотрела. Страшно люблю, когда весной наступают такие дни. Вообще-то они уже были, настоящая весна света, когда радуют и сияние, и черные промежутки асфальта или земли. Ищешь глазами эту черноту, и не только для того, чтобы глаза отдохнули, но и потому, что ждешь: когда сойдет снег, когда кончится зима? Думаешь: вот-вот, очень скоро. Сугробы постепенно темнеют, на улице уже не так красиво, снег тает, превращается в кашу, размешанную ногами прохожих. Его все меньше, по дорогам текут ручьи, я решаю, что уже наступила весна воды, и снимаю шапку, когда иду из школы. Мама нам говорит, что это самая обманная погода, чтобы мы ни за что не снимали шапки, не ходили расстегнутыми. Но мы, конечно, ходим.

На несколько дней мне показалось, что начинается весна воды, и вот — снова снег. Поэтому я сидела и смотрела на последний снежный свет, на его гладкое сияние. Ноги затекли немножко, но я встала не поэтому. Почувствовала, что кто-то смотрит на меня. Димка стоял совсем рядом. Я спросила:

— Ты тут чего?

— Привет! Шел из больницы, увидел тебя.

— А.

Я не знала, что еще сказать. Шел и шел.

— Болеешь?

— Выписали. Ты чего так сидишь?

— Просто.

— Ну чего?

Я снова присела, махнула ему: давай тоже.

— Вот.

Димка посмотрел на меня, на дорогу. Снова на меня. Похоже, ничего не понял. Ну и ладно. Наклонился, присел, смотрит. Обернулся.

— Уазик, — говорит.

Встали, пропустили машину.

— Ты домой? — он спрашивает.

А мне расхотелось домой, но я иду, чего делать-то. Иду и думаю, что мне до смерти надоело жить в этой громадине, ездить на лифте, смотреть с высоты на землю, слышать, как бежит вода из соседского крана.

— А если прищуриться, еще лучше, — вдруг я слышу Димку.

— А?

— Если прищуриться, то глаза не так слезятся.

Оказывается, он снова смотрит на дорогу. Я попробовала — и правда, меньше слезятся.

— Зато когда слезы, то видно радугу.

Димка перестал щуриться тут же. Встал и смотрит. И я тоже.

— Здорово, — говорит.

Радуга. Что и требовалось доказать. Здорово же.

— Пойдем к вам, — вдруг предложил Димка, — в ваш старый дом.

Сначала я обрадовалась. Почему-то в последнее время мне одной было не по себе на родине. По комнатам ходит ветер, посмотришь из окна — и видишь только сугробы и наш большой новый дом. Дорогу не разгребают — а для кого теперь? Фонари не горят, так что вечерами особенно страшно. Обидно даже и как-то стыдно: живешь-живешь в доме, а потом, когда переедешь, боишься зайти, стараешься выбежать поскорее. А сейчас, с Димкой, можно побывать в старом доме без страха.

Свежий снег, и свежие следы ведут к дому. Я увидела их, остановилась, Димка шел за мной, стукнулся мне в спину.

— Знаешь, мне пора домой, — сказала я.

— Да брось.

— Серьезно. Пожалуй, завтра схожу сюда. Послезавтра.

— Ты боишься, что ли?

Я показала Димке на следы. Он обошел меня, наклонился близко к следам.

— Маленькие. Кто-то меньше тебя. Двое.

Ничего себе! Понимал бы чего. Я тоже посмотрела. Не знаю, непонятно.

— Пойдем, пойдем! — и Димка двинулся вперед.

Что-то мне это не нравилось, видали мы такую решительность. Как-то осенью мы пришли с Глебом в секцию, а свет в окнах не горит, на двери висит записка: Пал Саныч болеет. Почерк не его. Я сказала брату, что надо возвращаться домой, если такое дело. Но он на всякий случай подергал дверь, и оказалось, что она открыта. Мы зашли в раздевалку, в темноту. Я хотела включить свет, потянулась к выключателю. И вдруг меня схватили за руку! Задрали юбку, и кто-то потрогал меня за ногу. Нет, по-другому. Там, где ноги друг с другом соединяются. Противно. Я бы закричала, честное слово. Но не получилось. Кажется, я даже открывала рот, но голоса не было. Голове стало очень жарко, руку я выдернуть не могла, а что делала в это время вторая рука, я даже не догадывалась. Только потом, когда мы подходили к дому, Глеб показал свою ладонь — оказывается, я так сильно вцепилась в него, что от ногтей остались красные вмятины. Вот что делала левая рука. Конечно, он понял, что мне страшно, но сначала не знал из-за чего. Брат включил фонарик в телефоне, жаль, что мы не догадались сделать это минутой раньше, на улице. В синем свете мы увидели Богдана. Он отпустил мою руку и засмеялся. Он смеялся очень недолго, до того момента, пока не получил в глаз от моего брата.

— Эй-эй! Дядя спросит: откуда фингал? Я скажу…

И снова получил, в этот раз — по шее, уже от меня.

Это была любимая поговорочка Богдана. Дядя спросит: кто мне не помог? Я скажу — ты мне не помог! Дядя спросит: кто меня обидел? Я скажу — ты меня обидел! А дядя у него — наш тренер Пал Саныч, папин одноклассник. Тренерство — это его вторая работа. А вообще-то он хозяин фирмы «Мы умеем!», которая помогает людям чинить сантехнику, мебель и разные электрические вещи. И нашему папе достается много заказов из этой фирмы. Видимо, Богдан пришел, прицепил записку, а сам спрятался.

Дверь кладовки открылась, оттуда выскочили Колька и Серый, тоже из старших, перворазрядники, ужасно умные.

— Э! Валим их! — и подскочили ко мне и брату.

Глеб сразу получил кулаком в живот. От Серого и Кольки пахло опасностью. Я успела это понять прежде, чем и мне попало — по спине.

До этого я почти никогда не дралась. Ну, с Глебом раза два, и то недолго, и бились мы не очень сильно. А в тот раз мне казалось, драка никогда не кончится. Меня трясли за плечи, стукали по голове, а я не могла дать сдачи. Противники побеждали, пока я не додумалась укусить Серого. Я укусила за руку, а Глеб ударил его головой в живот, подбежал к двери и открыл ее. Я рванула к нему, но упала — это Колька схватил меня за щиколотки. Брат двинул ему в глаз, и тогда мы смогли выскочить. Я хотела бежать к гаражам, но Глеб схватил меня за руку, и мы очень быстро оказались у магазина. Кажется, погони за нами не было. Мы заглянули во двор — никого. Дошли до угла — пусто.

Мы не договаривались, но никто из нас не рассказывал дома об этой драке. Я сразу поняла, что в секцию больше не пойду, а Глеб собирался, позвал меня, но я сказала, что мне противно их всех видеть. Он ушел, но вернулся через полчаса, прогулялся по улице и пришел. Папа не понимает, почему Глеб бросил секцию.

Вот эту историю я вспомнила, когда стояла в сияющем снегу, а Димка шел по тропке к моей родине. Я же не очень-то хорошо его знаю, думала я, а вдруг там тоже сидят какие-то придурки? Но Димка обернулся ко мне, махнул рукой, прижал палец к губам, чтобы я не шумела, и я ему поверила. Мы тихо-тихо подошли к дому.

Кто-то в нем разговаривал. Вернее, кто-то бубнил. Я встала на крыльцо и прислушалась. Это мой Васька рассказывал Сашке про подвиг Трофима Савоськина, нашего прадеда и героя. С выражением, как в школе. Правда, не совсем точно. По-Васькиному выходило, будто Трофим чуть не упал со скульптуры на Рейхстаге, а когда спустился на землю, солдаты бросились его качать и подкидывать. Мне стало смешно, и я уже хотела войти в дом и в красках объяснить мелкому, как сильно он не прав. Но Димка снова показал мне знаками, чтобы я молчала, и мы пошли обратно. Уже у моего подъезда он сказал:

— Не говори ему, что знаешь. У всех бывают тайны.

— Странно, что Василёк Тишку не взял на родину. Он бы нас выдал.

Мы идем в детский сад

Наш Сашка — страшный болтун. Он все уже умеет говорить, только «р» у него получается не очень. Папа все время просит брата порычать. Сашка рычит, а звук такой, будто он горло лекарством полощет.

Уже в лифте брат начинает разговаривать. Сразу же, как только закрываются двери. На пятнадцатом этаже в лифт заходит дядя Витя.

— Так и думал, что это вы, — говорит он, — точнее, слышал. Привет! Как жизнь? — и протягивает Сашке руку. Мелкий дает ему свою. Они здороваются как взрослые.

Хорошо, что мы повстречали дядю Витю, пока Сашка с ним разговаривает, я хотя бы немного передохну от этой болтовни. Но только немного, до угла дома, а там сосед убегает на автобусную остановку, а мы с Сашкой продолжаем топать в садик. Мама работает во вторую смену, и поэтому сегодня моя очередь его вести.

— Хрусть-хрусть, — начинает Сашка. Я молчу. — Хрусть-хрусть. Хрусть-хрусть. Вж-вж, вж-вж. Слышишь, как снег хрустит? — говорит он. Нарочно выбирает места, где снега осталось побольше.

— Ну.

— Вж-вж. Дук-дук. Иу-иу. Гям-гям.

— Что еще за гям-гям? — я спрашиваю, потому что с Сашкой нельзя долго молчать, он начинает нервничать. А если он нервничает, то ревет. А когда он ревет… Нет, лучше с ним разговаривать.

— Это так хрустит снег: гям-гям.

— А-а.

Мы идем, и мелкий продолжает изображать, как хрустит под нашими ногами снег:

— Тык-тыдык. Жуг-жуг. Амарка. А-мар-ка.

— Хыш-хыш, — подключаюсь я, — фых-фых.

Вдруг Сашка останавливается.

— Светка, — говорит он, — я устал слушать снег. Все зима да зима.

— Ну и зима, чего.

— Дурацкая.

— И колючая.

— И злосчастная.

Не знаю, откуда он узнал это слово. Мы продолжаем костерить зиму и идем дальше. Главное, я его смогла сдвинуть с места. Мне кажется, если он не будет разговаривать, то остановится, и мы не попадем в садик, а я прогуляю школу. Но мне надоело ругать зиму, вообще-то я ее люблю.

— Сашка, а санки? А горки? Летом же их нету.

— Летом будут цветы. Мне Васька говорил. И земля.

Брат снова остановился, присел и начал ковыряться в снегу. Я пытаюсь приподнять его, но ничего не выходит. Еще того не хватало, снег тут раскапывать.

— И самокат, — говорю я, и зря. Опрометчиво даже. Сашка поднимает на меня глаза, но не встает.

— Са-мо-кат, — тянет он, — са-мо-кат.

— Еще бывает знаешь что, бывают джамперы!

— Жамперы! — повторяет Сашка и вскакивает. — Жамперы! — И идет наконец-то в садик. — Жамперы!

— Джамперы. Это такие штуки для ног. На них встаешь и становишься кузнечиком. Ну, скачешь так высоко. Мы бы на джамперах до твоего садика знаешь как быстро добрались? За пять минут!

— Две! — кричит Сашка, и чья-то кошка подпрыгивает у подъезда пятиэтажки. Еще три дома — и мы у садика.

— Жамперы, жамперы, — бормочет Сашка, — я хочу жамперы.

— И я хочу джамперы.

Джамперы — моя мечта, мечтовей не бывает. Я так хочу эти прыгунки! Но кто их купит? Я уже говорила папе, что помогу придумать подарок на мой день рожденья, все равно ему будет трудно. Но он только услышал про джамперы, засмеялся, а потом сказал, что посоветуется с мамой. Без улыбки сказал. Известно, что она посоветует. Она только недавно перестала хвататься за сердце, когда мы выходим на балкон за лыжами. Нечего и говорить о джамперах. Конечно, не разрешит. Купят снова какую-нибудь юбку или платье — вот и готов подарок. Только Сашке дарят что-нибудь интересное, а нам — одно сплошное нужное или полезное. Чаще всего одежду — то есть нужное. Я бы даже заменила тут одну букву — нудное. Что-то я задумалась о джамперах, остановилась, и Сашка тоже стоит. Оба мы молчим. Вдруг он спрашивает:

— А знаешь, что рассказал мне Васька?

Ну все, я подумала, Васька может попрощаться теперь со своей тайной, Сашка же такой болтун.

— Давай-ка в садик побежим, — говорю, — кто быстрее?

Раньше этот приемчик работал, потом перестал. Проверим, вдруг снова получится?

И Сашка купился! Я немного постояла, подождала, когда он оторвется подальше, и только тогда тихонько стала его догонять. Делаю вид, конечно, что бегу-бегу, не могу угнаться. Вдруг из-за поворота выезжает машина. Медленно так, будто засыпает. И едет, едет, едет… Прямиком к Сашке.

— Сашка! — кричу. — Сашка!

Но голоса нет, как в тот раз, когда я испугалась Богдана в шахматной секции.

Сашка не слышит и машину не видит, смотрит под ноги, а вперед совсем не смотрит. Она едет, очень медленно, но все же едет. Если бы у меня были джамперы, я давно была бы с ним рядом. И вдруг я поняла, что на самом деле уже рядом, схватила его и отпрыгнула в грязный сугроб. Удивительно, как пробила этот плотный снег. Машина проехала очень близко, я видела огромные глаза великана за рулем. Через несколько метров автомобиль остановился, дверь открылась.

— С ума сошли! — крикнул водитель.

Закрыл дверь, снова открыл, вышел. Это и в самом деле был здоровенный лохматый дядька, куртка расстегнута, на носу очки.

— Руку давай! Живы? — он протянул мне руку.

Я все стояла и стояла в сугробе, держала Сашку на руках. Ноги не двигались — так сильно прыгнула, что даже застряла в снегу. Дядька взял у меня брата, поставил его на твердую землю. Потом помог мне выбраться. Все это — в тишине. Он молчал, у меня слов не было никаких. Странно, что Сашка тоже ничего не говорил. Я взяла мелкого за руку, и мы пошли. Не оглядываясь. Молча. Очень медленно. Только когда открыли калитку садика, Сашка сказал:

— Ты пр-рямо как кузнечик!

И я заревела. Не хотела же.

Глеб Мороз

Я все время забываю о синем человечке, не даю ему сплясать. Вот он разбил все камни, добыл золото и теперь может немного отдохнуть и порадоваться, а я сразу жму старт. Каждый раз, как нажму, только тогда вспоминаю о нем. Какой-то корявый я человек, всем приношу беды. Старший брат из-за меня не ходит в шахматную секцию, младшего чуть не сбила машина. Мама стала сама отводить Сашку в садик и сама забирать, Глебу тоже не доверяет. Теперь ей приходится рано вставать всегда, даже когда она работает во вторую смену. А когда в первую, вечером она снова идет на свою работу, за Сашкой. Можно сказать, она дом стала видеть гораздо меньше. Так что и маме тоже плохо из-за меня. Лучше уж мне ничего не делать, это я не то чтобы решила, просто так получилось. Прихожу из школы и играю в какую-нибудь ерунду. Вот в эту, например, «Золотые прииски».

— Голд страйк. Это же по-другому переводится! А как будет прииски, если он один? — спросил Васька. Я даже не видела, что он стоит за спиной.

— По-русски?

— И по-английски.

Откуда я знаю, как это будет в единственном числе? Вот тоже, не может человек самостоятельно что-нибудь делать, надо всегда меня отвлекать.

— Ты дома почему? Ты в шахматы не записался?

— Не. Я в школу сейчас пойду, репетировать.

— Опять про Трофима?

— Ну. И еще с хором.

— Тебя там не побили еще с этим рассказом?

— Побил один. Вот, — и Васька показал синяк на руке. — Это он меня схватил тут. Больно. Но это уж давно, дня три назад. И еще вот, вот — сегодня. Свет, чего им не нравится?

— Не нравится, не нравится. Может, ты им не нравишься. А может, Трофим Савоськин, герой Берлинского сражения, им не нравится.

И я пошла с Васькой в школу — вдруг его снова захотят побить?

С этими мелкими, конечно, одна маета. На месте Алёны Юрьевны я бы их всех растерзала, молча, без лишних слов. А она ничего, держится, даже голоса ни на кого не подняла, только посмеивается.

— Игорёк, — говорит опоздавшему третьеклашке, — у тебя за спиной что?

— Что там? — оборачивается он. — Ничего нету.

— Вот именно, а я думала, тебе на хвост в автобусе наступили и ты его полчаса вытирал у входа. Нет? Не вытирал?

— Я пешком шел, — бурчит этот Игорёк и встает в верхний ряд хора.

Репетиция продолжается. Четвероклассница с двумя косичками играет на пианино, Лариса Григорьевна дирижирует, мелкие поют:

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой.

Тут Алёна Юрьевна села рядом со мной, говорит тихонечко:

— Хорошо, что пришла, Светка.

И по голове меня гладит, как маленькую. Это она по привычке, она всех своих мелких так гладит. А я у нее училась когда-то, а Ваську мама не захотела ей отдавать.

— Я четыре года слушала твои «Алён-юрина говорит» и «Алён-юрина советует». Больше я этого не выдержу, — так мама сказала и записала Ваську в класс к другой учительнице, Ирине Николаевне. Но это оказалось бесполезно. Репетициями руководит моя первая учительница, а Васька участвует во всех концертах, не пропускает ни один, поэтому дома у нас бесконечная «Алён-юрина».

— Как мама? — спрашивает Алёна Юрьевна.

Всё же странные эти люди, учителя, не поймешь их никогда. Даже самых любимых. На собрания ко мне ходил папа, в родительском комитете тоже он был. И нога у него болит, а у мамы ничего не болит. А учителя все равно всегда спрашивают о маме, а не о нем. Уж Алёна-то Юрьевна могла бы и поинтересоваться, как там папа. Нет, все о маме! Ну, я ей и рассказала, что мама сильно устает, потому что сама Сашку в садик отводит, и забирает сама, и еще какими-то документами занимается, пишет письма военным о Трофиме Савоськине, сидит в комитете его памяти и еще… Но тут меня Алёна Юрьевна перебила и спросила, почему это мама сама ходит за Сашкой. И мне пришлось рассказать, как я чуть не угробила брата и что я теперь какая-то бесполезная. Она помолчала немного, а потом говорит:

— Ну ты же умный человек, ты понимаешь, что это совсем не так.

Вот почему все любят нашу Алёну Юрьевну — она всем, всем говорит: ты же умный человек. Даже Сливе, а уж тупее Сливы я не видела никого, а я как-никак почти двенадцать лет живу на свете. Ближе к концу каждой четверти Алёна Юрьевна говорила ему:

— Ты же умный человек, ты понимаешь, что у тебя двоек полный дневник. Если ты не исправишь хотя бы вот эти темы, я тебе их все выставлю за четверть. Ну?

И Вадька Виноградов, наш Слива, все почти исправлял! Сидел и переписывал контрольные после уроков и у доски отвечал нормально, я даже начинала верить, что он не такой уж глупый. Мне кажется, она и сейчас его находит в школе в конце четверти и говорит, что он умный человек, потому что он каждый раз спохватывается и исправляет свои двойки.

Пока я про все это думала, в хоре началась драка, и Ваське нашему прилетело тоже, но я не успела за этим уследить, потому что мне позвонила мама.

— Светка, — сказала она, — до Глеба я дозвониться не могу, папа на работе. А я тут в комитете. Сходи за Сашкой.

— Ага. Я с Васькой. Он тут дерется!

— Очень хорошо! Идите с Васькой. Только осторожно! Как дерется?

— Да все нормально, мам, в хоре.

Так мы и пошли. Я с Васькой, а он — с фингалом.

Никогда не думала, что мне так нравится ходить за Сашкой в садик! И даже когда они с Васькой загомонили на всю улицу, я и тогда радовалась. Тем более что теперь Сашку слушать стало намного приятнее — после того как он чуть не попал под машину, он научился рычать по-нормальному, в тот же день.

Дома были Глеб, Димка и папа, радостные такие. Ничего себе, в жизни я не могла подумать, что Димка такой кудрявый. Почему-то я не встречала его в школе, только на улице. Вот видишь человека все время в шапке или бейсболке и не задумываешься даже, какие у него волосы — светлые или темные, кудрявые или прямые. А человек ведь и вовсе может оказаться лысым! Пожалуй, надо быть осторожнее с теми, кто всегда ходит в шапке.

— О! — закричал папа. — Вот и наши! А мама где? Снова в комитете?

Тут Глеб открыл свою сумку и как будто превратился в маленького Деда Мороза. Глеба Мороза. Сначала он дал Тишке искусственную косточку из ветеринарного магазина. Сашке вручил киндер-сюрприз, Ваське — маленький набор цветных карандашей, а мне — три открытки с горами и морем. Я так люблю горы и море, больше всего!

— Это для мамы, — показал папа на цветы в вазе. — А у меня — смотри! Мормышки! На рыбалку пойдем с вами! Надо удочки проверить, кстати.

И он ушел на балкон за удочками.

А, ну понятно. Начинается. Весна же, как я забыла. Больше всего наш папа любит рыбалку. Весной, когда еще лежит снег, он обычно вытаскивает из кладовки свои удочки, проверяет, на месте ли катушки с леской. В деревянном ящике у него хранятся поплавки, а в жестяном — крючки. Все это хозяйство почему-то быстро оказывается в разных комнатах и лежит до скончания века. Однажды Васька нашел под своей кроватью компас и стеклянную шкатулку с грузилами. Папа так обрадовался! Полгода уже, сказал, ищет все это.

Удочки стоят по углам или просто прислоняются к стенам, мы все время о них запинаемся. Они падают, а папа кричит из любого конца дома:

— Осторожнее! Сломаешь!

Все лето мы потихоньку уносим удочки и катушки с леской обратно в кладовку, по одной в неделю-две, так что папа не сразу это замечает. В ноябре он вдруг спохватывается, что так и не сходил с нами на рыбалку, но потом улыбается и говорит, что уж следующим летом — обязательно! Так что все мы отдыхаем от папиной рыбалки до весны, а потом она снова начинается.

— Откуда это? — спросил Васька, а Сашка уже доедал свой подарок.

— Он урок провел! — сказал Димка.

— Мастер-класс! — поправил Глеб.

— В антикафе! — снова Димка.

— По шахматам! — сказал папа и прислонил удочки в угол.

Димка — человек! Всегда это знала. Его дядя устроился работать в антикафе директором по всяким интересным штукам, арт-директором, и сразу же начал что-то придумывать. К ним стали приходить люди лепить из пластилина, точить ножи, складывать жирафов из цветной бумаги, читать книги вслух. А Димка ему рассказал, что его одноклассник, это наш Глеб, здорово учит играть в шахматы. Он может научить и играть, и танцевать, и петь еще! Вот и брата своего, то есть Ваську, так научил, что тот его скоро обыгрывать начнет.

И Глеба нашего позвали. Хотела бы я на это посмотреть! Он, когда в шахматы играет, любит подскакивать и танцевать, и не что-нибудь, а степ! Только ногами танцует, а голова в это время думает. Танцуеттанцует, потом как начинает бормотать: «Слона на е4, ладью на h8, отвечает конь, нет, выводим ферзя, конь потерян». Что-то такое он бормочет всегда, очень быстро, мало кто может разобрать, но все смотрят на него как завороженные. Эти Глебовы пляски и песни бывают в самый ответственный момент игры, когда мозги у всех — и у игроков, и у зрителей — напряжены до предела, голова вот-вот разорвется. Оказывается, он уже месяц проводит свои занятия. И денег ему заплатили. И как это Глеб нам целый месяц не рассказывал о том, что нашел работу? Да еще такую интересную. И Димка — молодец. У каждого, говорит, есть тайны. Вот он о чем!

— А себе ты что купил? — спросил Васька.

Глеб улыбнулся и показал ему шнурки. Оранжевые, в зеленую крапинку, длинные — невозможно. Ну конечно! Глеб обожает свои кеды, просто с ума сходит. Они хранятся у него в отдельной коробке, а коробка стоит в шифоньере. Летом он стирал их чуть ли не каждый день в стиральной машине, пока мама не сказала, что так они, конечно, будут всегда чистые, но недолго, быстро развалятся от воды и порошка. Для него это не просто кеды. Прошлой весной наш старший брат так болел, что боялся умереть. Все думал, не выправится, Сашке завещал кровать, а Ваське — самокат. Все равно, сказал, они мне не понадобятся. С тех пор Васька на самокате катается и Глебу не возвращает, а чуть что, говорит:

— Ты же сам мне его завещал!

Мама просто беспокоилась за Глеба, как всегда, а папа только хмыкал. Однажды вечером он принес белоснежные кеды, на каждой сбоку — синяя звезда.

— Настоящие, — прошептал брат.

И сразу стал выздоравливать.

— Мне, — он говорил, — умирать нельзя, мне только что кеды купили.

А сейчас вот у него еще шнурки появились красивые. Я думала, он тут же притащит свою обувь, будет шнуровать, но Глеб открыл шахматную доску и стал показывать папе, какие интересные нападения и защиты были сегодня на занятии. Они так увлеклись, что не заметили, как собрался и ушел домой Димка, как вернулась мама. Только когда она поставила перед каждым по тарелке с супом, папа и брат очнулись.

— А, мам, это тебе, — сказал Глеб и отдал маме вазу с цветами.

Бесконечный день

Столько еды и питья, сколько мы съели и выпили в Калужнице, мне кажется, не под силу съесть и выпить честному человеку. Получается, весь день мы были нечестными, и я даже знаю, в чем именно.

Сначала мы поели рядом с кладбищем. Прямо на дороге стояли накрытые столы, но никто пока не обращал на них внимания. Людей пришло много, будто два или три автобуса высадили тут всех пассажиров, и все они стояли у входа на кладбище, справа, мы подошли к ним и увидели яму, рядом горой лежала земля и вкусно пахла весной. Такая же яма и такая же гора земли были в прошлом году, когда мы хоронили дедушку.

В черных больших колонках заиграла музыка, трубили что-то громкое, но печальное. Откуда-то, я не поняла откуда, вышли люди с гробом на плечах.

— Мама, это почему? — спросил Васька.

— Трофима хоронят. Снова. Он там лежал, вдалеке, а теперь тут будет. Чтобы все видели.

Гроб поставили у могилы, он был заколочен, уже хорошо, потому что смотреть на мертвого человека мне совсем бы не хотелось. Мама стала говорить речь, которую репетировала по дороге. О том, что подвиг Трофима будет жить в веках, и о том, что мы его не забудем и вот наконец-то его имя возвращается, а было поругано и осмеяно. Она много всего говорила, но я как будто чуть-чуть отключилась и почти не слышала. Страшно замерзли ноги, а потом руки, а про нос лучше молчать, я думала, он отвалится. От холода он так чесался, что я его терла, терла ладонью и никак не могла остановиться. Странно, что он от этого и в самом деле не отвалился. Но самое главное, почему я не слушала, — смотрела на церковь. Она стояла вдалеке, окруженная крестами могил. Какая-то удивительная. Во-первых, очень красивая, высокий ее шатер уходил в небо, и церковь вся была будто ракета. А высокая лестница и арка — это как ступени, которые когда-то могут отделиться, и она взлетит. Я даже посмотрела вниз, не горит ли там огонь, вдруг она сейчас стартует? Нет, не горел. Во-вторых, церковь как будто сливалась с небом — была такого же точно ясно-голубого цвета. И меняла свой цвет вместе с небом. Только что была светло-голубая, но вот солнце скрылось, все помрачнело — и она тоже стала темнее. Но самое главное: я никак не могла понять, видела я ее когда-нибудь или нет. То мне казалось, что мы знакомы с ней. То — думала, что этого никак не может быть и я впервые встречаю эту церковь. Потом я снова думала, что видела ее, такой родной она мне казалась. Пока я думала, гроб опустили в яму, и все стали кидать на него землю. Возьмут горсть — и кидают. У дедушки на похоронах было так же. Глеб бросил и отошел, я тоже, а Васька долго не мог собраться с духом, его и не заставлял никто. Он смотрел на других, смотрел. А потом все-таки подошел и тоже бросил горсть, самый последний. После этого могилу быстро закопали лопатами.

И вдруг мы услышали выстрелы. Самые настоящие! Оказывается, у леса стояли солдаты с винтовками. После второго залпа у меня в животе как будто что-то сжалось, а после третьего Сашка заплакал. Васька быстро сказал:

— Я успокою.

И увел мелкого к машине. Они сели в нее и стали смотреть на дорогу. Мне сразу же захотелось, чтобы этот день поскорее прошел.

Но он только начинался. Все пошли к столу с пирогами и питьем, ели стоя, потому что стульев не было. Мама снова говорила о Трофиме. Потом о нем говорила старенькая тетя Зина, его дочь. Но совсем немного.

— Ну вот. Снова похоронила отца. То один раз, то отчима, то маму, теперь его снова, — сказала она. — Но можно было и не трогать. Сколько хлопот всем. Ребята напугались.

— Ничего, уже успокоились, — мама сказала и посмотрела на Сашку и Ваську.

— Да, но еще другие, которые выкапывали! Представь, прошло сорок лет, да куда, больше! А тут — выкапывать.

Тут, я вижу, Васька побледнел, привалился к Глебу. Уж на что он любит Трофима Савоськина, и то ему стало плохо.

— Могильщики отказались, — тетя Зина продолжает. — Хорошо, снег уже сошел почти, они только землю согрели, ну, костерок такой аккуратный, а сами потом спрятались. Сидят за кустами. Пришлось другим, и согласились едва. Сколько хлопот.

После кладбища вся наша семья поехала в школу. Выглядит она, сказать прямо, так себе, плоховато. Как заходишь в нее, сразу же хочется выйти обратно. Синие стены, между половицами такие щели огромные, наверно, тараканы их только с разбегу перепрыгивают. А они есть, тараканы, я сама парочку видела, лично.

В школе выступал Васька, и как выступал! Соловьем, можно сказать, пел. Все рассказал: и о том, что Трофим встретил войну в восьмом классе и сразу сознательно отправился работать на фанерный завод вот тут, в Калужницу. И о том, что в сорок третьем году, после того как в семью пришла страшная повестка о гибели отца, он сбежал на войну. Попал в отряд связистов, стал разведчиком. И воевал доблестно и героически, получил небольшое ранение в руку и медаль «За отвагу». И так героически продвига́лся всю войну. И вот 30 апреля 1945 года стал первым из тех, кто водрузил знамя победы над Рейхстагом. Самым первым, это Васька повторил раза три. Он говорил как чужой человек, и слова эти все были ему чужие, сразу слышно. Все эти «водрузил» и «сознательно». Но все в школе слушали Ваську внимательно, и он сообщил, что Трофим погиб через тридцать лет после своего подвига. Просто, без подробностей сообщил, как о каком-нибудь рядовом деле.

В школе мы тоже ели, в их столовке. Больше никого не было, только наша семья, директор школы да несколько учителей. Стол был накрыт специально для нас. Вот тут-то я и подумала, что это все не очень честно. Если бы не Трофим, никто бы для нас специально не стал готовить, суетиться. Получается, мы как будто за него едим, за него на сцене выступаем. Еда тут, кстати, гораздо вкуснее, чем у нас в школе. Я не большой любитель котлет, но тут попросила добавки. А зря, потому что и одной хватило бы до вечера. К тому же я не подумала, что нам потом ехать к тете Зине и у нее еще есть и пить.

Какой-то бесконечный день, мы всё едим и едим, а он все не кончается. Удивительно, как в меня столько всего поместилось. Я не хотела уже ничего, но все-таки поела, очень уж тетя Зина поглядывала укоризненно, вот я и откусывала по кусочку то от пирога, то от рыбы. Оказывается, спокойно тетя Зина рыбу ест, это тетя Рая не может, ее младшая сестра. Есть не может, а нюхать — сколько угодно. Нюхает и улыбается, ей говорят:

— Рая, ты поешь! Как вкусно!

А она улыбается и не ест. Чем-то на моего папу похожа, улыбкой наверно. Вот с ней-то мы и поехали домой. Все в машину мы теперь не помещаемся из-за детских кресел, нам с мамой пришлось ехать в Калужницу на автобусе, а обратно нас позвали с собой тетя Рая и дядя Игорь. Вообще-то мне тоже нужно ездить на детском сиденье, но я просто села на свернутое пальто тети Раи, подложила сумку с мамиными бумагами, пристегнулась ремнями, и мы поехали.

Тетя Рая в машине так разговорилась, никогда я не видела человека, который может столько всего сказать за один раз. Удивительное дело, на кладбище она молчала, за столом молчала, а тут прямо не остановишь, ей бы работать на вокзале, объявлять, когда и на какой путь приезжают поезда, передавать всякие сведения для встречающих. Или на радио по утрам, тоже неплохо. Она все выспросила у мамы — кому и куда она пишет письма по поводу Трофима, что ей отвечают. Советовала написать президенту, чтобы Савоськину дали Героя Советского Союза, это же такой подвиг, а вот Зинка ничего не понимает, и ей, наверно, вообще все равно, дадут ему звание или нет, а еще родная дочь.

— Не выйдет, — сказал дядя Игорь. — Трофим получил орден Красного Знамени. Все. За этот подвиг больше он ничего не получит.

— Мама, а как он может что-то получить? Он же умер.

— Посмертно, Светочка, посмертно, — объясняла тетя Рая. — То есть награду отдадут тете Зине. Да уж, Надь, скучать тебе не приходится. И что отвечают, не дадут ему Героя?

— Ну вот как Игорь сказал, так и отвечают: за один подвиг дважды не награждают, такой устав.

— Устав, да, устав, — подтвердил дядя Игорь. — Рая, не слышишь, кажется, постукивает?

— Где?

— Заднее правое, нет?

И мы стали слушать, стучит ли колесо у машины. Да ну, ничего там не стучало, это просто дорога под нами то проваливалась, то подпрыгивала, а с машиной все было в порядке.

Рынок

За год Васькин свитер успевает побывать в таких переделках, какие некоторым людям и не снились. Брат каждый день ходит в нем в школу, пачкает пастой из ручки и простой гуашью. Часто не снимает его на физкультуре, забирается и спускается по канату и шведской стенке. Когда Васька решает какую-нибудь шахматную задачу, он задумчиво дергает за ниточки на рукаве, их становится больше, больше, а задачки то решаются, то нет. Иногда он даже забывает его снять, когда ложится спать. Маме стоит больших трудов каждую неделю отобрать у него свитер, чтобы постирать. Дерется он тоже в своем васильковом свитере, поэтому дыры на нем приходится зашивать не один раз за четверть. Но сейчас дыра была просто огромная — не починить. Мама взяла свитер, ушла в комнату. Васька поплелся за ней, уткнулся в плечо, засопел, сказал:

— Мам, я не буду больше с цветами носить. Свяжи мне другой.

Мама разложила на кровати свитера с васильками, почти все, которые она связала. Самым последним лежит порванный. А в одном Сашка ушел в садик. По ним видно, как Васька растет. Оказывается, все-таки растет, а то мне все время кажется, что он маленький. Правда, я так и про Сашку думаю, и даже про Глеба. И всегда за них боюсь. Как-то раз Васька заснул прямо в ванне, Сашка недавно чуть не попал под машину, Глеб иногда до того волнуется перед своим мастер-классом, что начинает заикаться. Можно ли за таких не бояться?

— Я подумаю, — мама сказала. — Может, тебе вообще не вязать ничего. Все равно не бережешь. Что вот с этим теперь делать? Только заново перевязывать.

— Ну не-е-ет! — закричал вдруг Глеб в своей комнате. И как — будто он раненый орел, так громко и резко.

Все побежали к нему. Я первая увидела, как старший брат сидит на корточках, вцепился в волосы и во все глаза смотрит на кеды, любимые свои кеды.

— Мама, они мне малы! — он чуть не плакал, кажется.

Бедный, бедный Глеб. Вот спрашивала я его, почему бы не носить их как вторую обувь в школе. Всю зиму мог бы в них ходить, намекала, а он только кривил губы в ответ. Вот, а теперь их совсем не надеть — большой палец упирается в носок, а пятка еле запихивается в кедину, и ничего тут не поделать. Даже мне в его кедах тесновато, я проверила почти сразу. Правда, пока я их надевала и снимала, Глеб косился на меня, будто я в чем-то виновата. А в чем? В том, что ноги у него и у меня так быстро растут? Мама поставила коробку с кедами в шкаф в прихожей — до того времени, пока Васька не подрастет.

— Начинается, — сказала она грустно. — И денег нет.

Весной всегда это начиналось — мы вырастали из своей одежды. Все остальные вырастали в конце лета, как раз к школе, а мы — весной.

— Серёжа, совсем нечего скоро будет детям носить, — сказала мама вечером. — Кеды Глебу малы, у Светки кроссовки весну еще протянут, а вот на лето ничего нет. Васька — видел, какой красавец пришел? Надо что-то новое ему. Хорошо, что Глеб аккуратнее носит, дам его старый свитер, до лета еще хватит, а осенью придумаем что-то. Да и брюки уже никуда не годятся. Сашка тоже растет, но ему хоть Корзунины опять отдали…

Так она говорила, папа слушал ее и улыбался, не перебивал. Потом сказал:

— Надо бы классику почитать, — и принес на кухню том Зощенко.

Всем известно, что папа у нас самый бережливый. Каждый раз после новогодних праздников он прячет в какую-нибудь книгу деньги, которые заработал Дедом Морозом. Не все, но обычно ровно столько, что нам хватает на «свеженькое весеннее» — так он это называет.

В воскресенье он всех нас потянул на рынок, разбудил пораньше, ходит по квартире и говорит:

— Ребяты, ребятоньки, поехали скорее! Весна к нам в окна глядит, а вы голы-босы! Бегом все одеваться!

— Проблемы нет! — кричит ему Сашка и натягивает свои зеленые штаны.

— Почему на рынок? — спрашивает Глеб. — Пойдем в «Маяк», гораздо ближе. И нисколько не дороже.

Но мы пошли на рынок. Солнце и правда глядело во все окна на нашем пути, а Сашка смеялся от радости и прыгал из одного солнечного пятна в другое. А Васька наоборот — из тени в тень. Всего теперь хватает на улице: и солнца, и тени от зеленеющих деревьев. Свет отражается в солнечных очках, их так много теперь на рынке — целые стойки соорудили продавцы. Стоят и жмурятся от яркого света.

Мне купили новые колготки, юбку и белую блузку, Ваське — брюки и ботинки, маме — жакет. Она от него сразу повеселела и купила Сашке кепку. Вообще-то у него одного всего хватает, но как же уйти без обновки для Сашки? Папа долго стоял у деревянных прилавков, где продают разные вещи для охоты и рыбалки, смотрел на зеленую удочку, но потом махнул рукой и купил две катушки лески — одну супертонкую, а другую, наоборот, толстенную, как полканата.

— Опять твоя рыбалка, — ворчала мама. — Ботинки даже не примерил. Ну а ты чего не шевелишься? — спросила Глеба. — У тебя-то нет ничего, никакой обуви. Где твои кеды?

— Тут такие не продаются, — ответил он. — Это в магазин надо, а тут подделка китайская.

— Сынок, на настоящие у нас не хватит, — сказал папа. — Придется так.

Но Глеб сделал вот что. Он покопался в своей сумке и достал деньги.

— Готов скинуться! — говорит.

Папа обрадовался, дал ему денег, и Глеб помчался в магазин.

Только он побежал, как кто-то закричал:

— Глеб! Эй! Подожди!

Но Глеб уже не слышал, зато мы все обернулись. Я, когда увидела, кто это, сразу же захотела куда-нибудь спрятаться или хотя бы провалиться сквозь землю. Так, не очень глубоко, только чтобы Пал Саныч меня не увидел. Но я, конечно, не провалилась, а он, конечно, увидел.

— Привет, — он сказал и пожал папе руку. — Привет, Серый. Надя, Света, Васька…

— Это Сашка, — подсказал ему Васька. — Здрасьте.

Я тоже поздоровалась и незаметно стала двигаться за мамину спину, по миллиметру в час.

— Куда герой ваш побежал? — спросил Пал Саныч.

Ну, мама ему все и рассказала, что он за кедами, что денег половину сам заработал, ведет шахматы в клубе, точнее, не клубе, а в одном модном месте, антикафе «Часы».

Пока мама говорила, у Пал Саныча одна бровь поднималась выше, выше, до половины лба дошла.

— Вот так новости! — сказал наш бывший тренер. — Так я, выходит, воспитал учителя! А он молчит! А я думаю: отчего он ко мне не приходит? Вот, значит. Ему и не нужно теперь. Вот как, получается. Вот он что. А мой-то Богдан все спорит, что шахматы никому не нужны. А оно вот как.

Пока он так говорил и воткал, я окончательно за маму спряталась. Вечно он все перевернет по-своему, наш Пал Саныч! Получается, будто Глеб к нему перестал ходить, потому что сам начал вести занятия. А я почему тогда не хожу? Об этом он не задумался?

— А ты-то почему, Кнопка, не ходишь? — спрашивает меня.

Задумался все-таки. И еще это дурацкое прозвище вспомнил. Как мне хорошо было с начала осени — никто Кнопкой не дразнил! И вот опять! Даже Васька ффыкнул, но я ему кулак показала: пусть только попробует так меня когда-нибудь назвать!

— Чего не ходишь? А? — повторил он.

Я пожала плечами, да и все. А он все ворчит:

— Я-то думал, будет у меня чемпион, прославит себя да меня. А он вон как. Чуть что — и сделал ручкой! Ну-ну.

— Перестань, — сказал ему папа.

— Что, не так? Сделал ручкой, только стало получаться что-то! Так и есть!

— Не так, — сказала я, даже сама не ожидала.

И Пал Саныч не ожидал, и мама с папой. Тренер замолчал на чуть-чуть и говорит:

— Что?

— Не так.

— А как?

— По-другому, — говорю. А сама думаю, что не смогу, пожалуй, ему объяснить, если спросит сейчас, как это — по-другому?

Но он не спросил, потому что папа нас перебил, сказал Пал Санычу, что на детей не надо сердиться, захотел Глеб в самостоятельный полет — никто не удержит. Еще он сказал, что Васька подрастает, может быть, он скоро на занятия придет.

— Поглядим, поглядим, — ответил Пал Саныч и на Ваську в самом деле поглядел. — Значит, еще один Казанцев.

Потом мы наконец-то с ним расстались и поехали домой. Я всю дорогу думала, как интересно папа придумал: самостоятельный полет, надо же.

День рождения

У нас самый лучший пес в мире, я его обожаю невозможно! Он умеет вести себя тихо, когда это очень надо. В день рожденья я встала очень рано, можно сказать, я только прилегла на секундочку, и тут зазвонил мой будильник — в пять сорок пять. Было уже светло. Тишка проснулся и хотел было заворчать, но я приложила палец к губам, и он успокоился.

— Не спать, — сказала я ему и пошла будить Ваську.

Брат недовольно заворочался.

— Васька, я сбега́ю. Пойдем со мной.

— Да зачем?

— Можешь сегодня не есть свою овсянку, возьмем молока, батон.

Он тут же сел в кровати. Глаза блестят, улыбается.

— Ура! — шепчет. — Ура, безовсяный день!

Осенью и весной у Васьки обостряется гастрит, и мама варит всем овсянку. Нам тоже варит, а мы то едим, то нет, нам можно. Васька же ее терпеть не может. Я всегда вместе с ним завтракаю кашей, просто из солидарности, хотя я ее тоже совсем не люблю. Мы очень быстро и очень тихо собрались и вышли из дому, все втроем. Ровно в шесть утра, как я и хотела.

В нашем саду пахло так, как и должно пахнуть в каждом саду в это время, — влажной землей, старыми листьями, сухой травой, прохладным воздухом, который только-только начал прогреваться солнцем. Весной. Мы уселись на скамейку под старой яблоней, постелили на стол газету — мы всегда так делали весной. Разлили молоко в железные кружки, нарезали батон толстыми кусками.

— Васька, — сказала я, — Васька мой дорогой! Мне сегодня исполнилось двенадцать лет. В пять сорок пять, когда зазвонил будильник. Теперь я другой человек. Понимаешь?

— Ой, точно! — крикнул Васька. — День рожденья! И День Победы же! Поздравляю тебя!

— Да. Спасибо.

— У меня нет подарка. Он там остался, дома.

Давай я тебе песню спою!

И он запел:

Медлячок, чтобы ты заплакала.

И пусть звучат они все одинаково,

И пусть банально и неталантливо,

Но как сумел, на гитаре сыграл и спел.

Выпускной, ты в красивом платьице.

И тебе вот-вот семнадцать лет.

Я хотел тебе просто понравиться.

И как сумел, на гитаре сыграл и спел.

И дальше, всю эту длинную песню. Конечно, Васька занимается в хоре, но я не думала, что он и такое может. Иногда он сбивался, но все равно это был самый лучший его подарок. И самый первый за сегодняшний день.

Мы еще с ним посидели, спели песню про Катюшу. А потом мне позвонила мама.

— Душа моя, где ты? С днем рождения!

Ваське надо было бежать домой, чтобы всем вместе пойти на Главную площадь. Там они встанут впереди большой колонны людей, поднимут над головой портрет Трофима Савоськина и папиного дедушки Миши, он тоже был на войне. Все остальные, весь город пойдет за моими родными, и каждый будет держать портреты тех, кто воевал в Великой Отечественной. А я не пойду.

— Как-то ты не любишь Трофима, — сказал мне Васька.

— Я? Не люблю? Да я его обожаю!

Я люблю Трофима больше всех, это уж точно. С его потрохами и занозинами, я даже совсем не стыжусь, что он после войны стал спиваться и спился окончательно, а жить с ним было очень тяжело. Тетя Зина говорила, что он ее несколько раз чуть не побил в ее детстве. А еще рассказала, что многие в городе над ним смеялись, считали его дурачком, болтали, что он просто придумал, будто первым повесил знамя над Рейхстагом, даже не знамя, бывшую красную занавеску из какого-то дома. Все это я знаю, и мне грустно, что он так жил.

— Вот и радуйся, что о нем наконец-то все узнали! — говорит мне Васька. — Тебе непременно нужно, чтобы о нем знали всё, совсем, окончательно всё?

Я не знала, что ответить, и все равно не успела, потому что в это время снова позвонила мама и сказала, что если Васька прямо сейчас не прискачет, то они пойдут на площадь без него. Брат сорвался, только его и видели, хорошо, что я успела схватить Тишку и прижать к себе, а то осталась бы в свой день рожденья куковать одна в саду. Пес быстро-быстро дышал и смотрел на калитку, и от него сильно пахло собачьими слюнями. Я так посидела с ним в обнимку, дождалась, когда Васька уже точно, окончательно и бесповоротно должен был добежать до квартиры и даже одеться в нарядное, и принесла из дровяника старые грабли, мои любимые — с остатками зеленой краски на железной части, с легким деревянным черешком. С Тишкой мы начали сгребать старинные прошлогодние листья в одну кучу, он сначала бегал вокруг, как маленький щенок, бросался под грабли, а потом улегся на солнце и заснул. Не знаю, сколько прошло времени, но, когда в малиннике стало чисто, я решила развести костер. Мы всегда сжигали прошлогодний мусор девятого мая, почему бы и сегодня не сжечь. Новый сад нам дали где-то далеко, и то, мама говорит, это только по бумагам и надо на него еще посмотреть, может быть, он и не годится. У нее в садике чьи-то многодетные родители получили, поехали с лопатами, а добраться до участка не смогли — надо было пробираться через болотину.

Куча сама собой не загорится, а я забыла спички. Зашла в старый наш дом, ходила по нему, ходила, тоже нет спичек. Села на пол, сижу и чувствую: хочу реветь. Вот никогда не хочу обычно, а теперь так бы и заревела, хоть и день рожденья, и Девятое мая, и вообще весна вокруг так и прыгает, вот и Тишка, слышу, проснулся и радостно гавкает.

На крыльце стоял Глеб, с цветами, хлебом и газировкой.

— Ого! — сказал. — Вот это костер мы сейчас запалим! — И потряс коробком спичек.

— Одуванчики! Где ты их взял?

— Да вот тут же, у забора растут. С днем рожденья! — и он подарил мне букет из пяти желтых цветов. Самых первых, до того нежных, что я не могла не прикоснуться к ним щекой и носом. Может, мне тоже ему цветы подарить? Только завтра — в его день рожденья. Когда Глеб был маленький, он мне очень завидовал, что я девятого мая родилась, все говорил маме, что она могла бы немного поторопиться, всего на денек. Но папа сказал ему, что когда два праздника подряд — это очень здорово. Не знаю, кажется, Глеб не очень-то соглашался с этим.

Мы подожгли все листья разом, они прогорели очень быстро, пришлось принести дров. Но это, конечно же, никуда не годилось. Весной надо сжигать то, что осталось с прошлого года. И такого мы нашли много: старая трава, истлевшие колышки, ветки вишни, которые сломались и упали зимой, старые доски. Много всего лишнего бывает в саду весной, я вот никак не могу понять, откуда оно берется.

— Давай проведем расследование, откуда что берется, — предложила я.

Глеб задумался. А потом вдруг запел. Это была песня без слов, просто музыка, наверно какая-то классика. Очень красиво.

— Хорошо, что мы тут, — вдруг сказал он. — Это был наш Трофим Савоськин, даже когда мы про него мало знали. Мама же всегда что-то такое говорила, но сомневалась, а потом эти письма нашлись. И теперь Трофим — для всех, а нам его почти не остается. И Бессмертный полк еще этот… Давай хлеба пожарим.

Давно пора! Я сразу свой хлеб отдала Глебу, он самый лучший жарщик хлеба. Жарильщик? Поджариватель? Короче говоря, он готовит хлеб на костре даже лучше, чем папа. И сейчас у него очень хорошо получилось! Мы ели, подкидывали в костер то, что нашли в саду, разговаривали о том о сем. О школе и уроках, обо всех своих приятелях, о Ваське и Сашке, о маме и папе, о Тишке тоже — когда он выкопал из-под забора большую кость, старый свой тайник. Глеб начал рассказывать мне о хитром миттельшпиле[5], про который узнал от одного игрока в антикафе. Умный же у меня брат! Я чуть не загрустила, потому что мне-то нечего было ему рассказать о шахматах, но тут в своем саду появился дядя Лёня, наш сосед, который сейчас живет через два подъезда от нас. Хорошо, что пришел, а то я уже чуть не сказала брату что-нибудь обидное, чтобы не выглядеть очень уж глупой. Дядя Лёня меня поздравил с днем рожденья, а мы его — с Днем Победы. Все-таки здорово, когда в свой праздник ты тоже можешь с чем-то поздравить других людей. Потом мимо прошел дядя Толя, который жил через несколько домов от нас, а теперь — за стенкой. Он остановился поговорить, и Глеб угостил его своим фирменным хлебом. Люди, наши соседи, всё приходили, и так мы поняли, что колонна с портретами прошла от площади до Вечного огня и все начали возвращаться домой.

— С Днем Победы! — кричали нам издали.

— С Днем Победы! — отвечали мы и махали руками, а Тишка радостно гавкал и вилял хвостом.

Все наши соседи по привычке пришли на родину, к старым домам, чтобы провести этот день как всегда — за работой в своем саду. Пришли, конечно, и родители с Сашкой и Васькой. До вечера мы сжигали засохшие ветви малины, которые обрезала мама. Папа проверял колышки, обтачивал новые, подремонтировал забор. Такой обычный День Победы, даже странно представить, что он мог быть не таким. К вечеру мы вынесли из дома большой стол. Постепенно собрались соседи — из старых домов и из нового дома. Откуда-то появились еще столы, еда и питье. Взрослые разлили вино.

— День Победы! — сказал дядя Толя и поднял свою рюмку. Все молча выпили.

До ночи все были в нашем саду, пели песни, сидели на крыльце и дровах, разговаривали, смеялись и грустили.

Лето

Сад имени Савоськина

Жаль, что долго на чердаке не просидеть. Скоро слезу. Я же вижу из окна, как мама рыхлит граблями землю на грядке, потом разгибается, машет ладонями перед лицом, вытирает рукой пот. Не такое уж это простое дело — все посадить, уж я знаю, двенадцать лет одно и то же, каждый год помогаю в саду. Хорошо, десять, не с пеленок же я стала копать, полоть и все остальное. Я десять лет в этом саду работаю, имею я право немного посидеть на чердаке, в конце концов? Имею. И вот сижу себе и смотрю. Весной здорово выходить в сад, копать, жечь костер, сгребать старую траву. Но летом уже не так интересно, даже местами противозно. Приходится полоть, окучивать, прореживать. Особенно ненавижу прополку, конечно. Сидишь, солнце печет, пот катится, руки все в земле, а ты дергаешь этими земляными пальцами сорняки. Они выскальзывают, отрывается только верхняя часть, а корень остается в земле, приходится его выковыривать. Почему это только я помогаю маме, интересно? Сашка еще вон с лейкой бегает, а больше никого нет. Васька с Глебом пошли в магазин покупать новое полотенце, мыльницу, зубную щетку и всякое такое, как папа говорит, мыльно-рыльное. Скоро Васильку ехать в лагерь, и он заявил, что отправится только с новой щеткой и новыми трусами. Пожалуйста, мог бы и не ехать, вот тоже мне, оказал милость. Папа умчался на бесчисленные работы, Сашка поливает из оранжевой лейки яблоню. Долго же ему придется таскать воду, в час по чайной ложке, как говорится. Такой вот помощничек в три года, я такая же, наверно, была.

— Света! — кричит мама. — Свет!

Иду, уже иду. Понятно, надо помочь маме высадить помидоры. Всю зиму и всю весну мы не думали, что выйдем в свой старый сад и что снова будет там что-то расти. И впервые этой весной на наших подоконниках не стояли ящики рассады. Да и подоконникам-то этим года нет, что тут говорить. Все такое новое, подоконники, полы, стены, потолки, плитка в туалете и ванной, лифт новый, подъезды все новые — весь дом, словом. А сад старый, и мы думали, что на его месте скоро уже не будет ничего, то есть будет котлован, а потом еще один новый дом. Но вот прошла зима, потом весна, началось лето. Нам дали бумаги на землю, но она так далеко, что мы туда не поехали, а просто взяли и снова вскопали старые грядки. Рассаду пришлось купить на рынке, поглядим еще на этот урожай.

Мы молча кидали перегной в ямки, потом я брала саженец в торфяном горшочке и придерживала его, пока мама засыпала корни землей, чуть-чуть прихлопывала ладонями. Мы обе с ней всегда без перчаток работали, мама считает, что так растение нас сможет почувствовать и понять, что мы ждем урожая, а не просто так его в землю засунули. Сашка нам тоже помогал. Оказалось, он самый лучший поливальщик. Пока я ставила в лунку саженец, пока мама закидывала землей корни, Сашка как раз успевал дойти до бочки, набрать лейку воды и вернуться обратно. Так дружно мы заполнили всю грядку помидорами, и мама объявила перерыв.

— Ура! — крикнул Сашка и пробежался по всему саду.

На обратном пути он поскользнулся и упал на саженцы, которые только-только начали приживаться, пять минут назад. Мама покраснела, а Сашка запищал. Я прижала его к себе, такого грязного, и он хныкал мне прямо в плечо.

— Не ной, — сказала мама, — не буду ругаться.

Сашка немедленно замолчал и в этот раз уткнулся в маму.

— Ничего, — сказала она, — не плачь. Ты только три помидорки сломал. А семь еще осталось. Мы вообще могли бы и не сажать ничего. Вот завтра придут и отберут наш сад.

Я немедленно представила, что и в самом деле пришли какие-то люди в высоких болотных сапогах и рабочих комбинезонах, с охотничьими винтовками, ложатся на землю и стреляют в наш забор. Как биатлонисты, только без лыж. Стало как-то обидно. Все-таки жалко сада, хоть он и глотает столько времени, особенно прополка эта дурацкая. Но все равно жалко.

Вечером Васька хвастался своей новой зубной щеткой. Классная, похожа на акулу, которая заглатывает щетину, когда не чистишь зубы. Синяя. Сашка ее тут же схватил и побежал играть, но Васька отобрал и по рукам еще шлепнул. И снова Сашка ныл, скорее бы подрос, не был бы таким плаксой. Пока мама его успокаивала, я сказала Ваське с Глебом, что скоро у нас отберут сад, завтра даже могут.

— Нет! — сказал Васька. — Спорим, не отберут?

— Чего спорить, тебя не спросят, — ответил Глеб.

— А вот и нет!

Утром Васьки дома не оказалось — убежал побыстрее в сад. Хорошо, что мы сразу догадались, а то могли бы начать нервничать. Ваське надо было идти к Дому культуры, откуда автобусы уезжали в лагерь, а его нет. Пришел, подмигивает нам с Глебом, большой палец вверх поднимает. Ну, я тоже ему подмигиваю и тоже показываю: во! Это он, наверно, так радуется, что в детский лагерь едет. А чего не радоваться — он человек общественный, любит выступать, любит, чтобы его все замечали. Будет где развернуться ему, целых три недели. Только когда он уехал, мы поняли, что он имел в виду. Оказывается, Васька утром взял бумагу, написал на ней красным маркером «Сад имени Трофима Савоськина!» и прицепил объявление на забор — приклеил на скотч. И не только на наш. Вывесок хватило на все десять садов — по две на каждый. Мы узнали об этом только после того, как проводили Ваську в лагерь. Я хотела сорвать эти бумажки — вот еще глупости! — но Глеб остановил меня.

— Оставь, — сказал, — чего такого-то? Нормально же.

Ну ладно, я оставила. И маме было веселее от этой придумки, я видела. А может, она радовалась, что сегодня никто не пришел нас выгонять, не знаю.

Вечером без Васьки было немного скучно, Глеб играл с папой в шахматы, мама читала. Я снова играла в «Золотые прииски». А Сашка бегал по всей квартире с зубной щеткой — акулой и норовил почистить всем зубы. Это Васька забыл ее дома. А может быть, оставил специально — старой-то его щетки не было на месте, видимо, взял с собой.

Родительский день

Люблю, когда мы все куда-то едем. Особенно хорошо бывает, если надо ехать далеко, долго. Сидишь, смотришь в окно, несешься себе на скорости, а прямо рядом с дорогой — леса с деревьями и поля с цветами или хлебом, над землей — облака, солнце шпарит вовсю. А нам хорошо, не жарко, мы в машине — едем к Ваське повидаться, в его детском лагере сегодня родительский день. Папа включает радио, чтобы не слушать наши разговоры, говорит, они его отвлекают от дороги. Странно, меня вот ничего отвлечь не может, я могу просто сидеть и смотреть в окно.

— Мальчики, потише, не мешайте папе, — иногда говорит мама, — а ты не обращай внимания, — это она папе.

— Да как я могу не обращать! — почти кричит папа, и они с мамой начинают спорить, всё громче и громче, так, что все остальные замолкают.

Папа выключает радио. А мама говорит:

— Вот видишь, все молчат.

В это время Глеб вспоминает о чем-то важном. А Сашка начинает пищать мне под ухо, я пытаюсь отвернуться от него, но голос у него такой звонкий, что это не помогает. Я не выдерживаю и кричу, чтобы он замолчал. Мама тоже кричит — чтобы я не кричала. Папа снова включает радио, уже громче, Глеб говорит, что музыка мешает ему думать, Сашка перестает пищать, зато начинает подпевать радио — вдруг услышал свою самую-пресамую любимую песню, у него много любимых. Машины спешат поскорее обогнать нас. Мама считает, это для того, чтобы не слышать, что происходит в нашей Фросе.

— О-о-о! — стонет папа. — Посмотрите, уже вороны над полем поднялись! Улетят сейчас!

— Куда это? — спрашиваю я. Над полем в самом деле кружат вороны.

— Куда-нибудь. Подальше от вас.

— Где? Где вороны? — кричит Сашка. Лучше бы он продолжал петь.

— На поле, — отвечает Глеб.

— Покажи, покажи!

— Ох, — говорит папа и останавливает Фросю на обочине. — Устал. Прогуляюсь, — и выходит из машины.

Сашка кричит, чтобы его отстегнули, потому что там вороны! Вороны! Он наконец-то увидел их. Мы все вываливаемся из машины, а папа уже далеко, скоро скроется в лесу. Мы ходим, ходим по обочине, машины пролетают мимо, мама вздрагивает каждый раз.

— Отойдите! — кричит нам. — Подальше! Они же бешеные!

Мы отходим подальше. Папы до сих пор нет.

— Васька заждался, — говорит Глеб.

— Мы сегодня не доедем, — бурчит мама себе под нос.

— Доедем! — кричит Сашка.

Тут приходит папа, все забираются в машину.

— Тихо все! — говорит он. — Мне надо послушать двигатель.

Васька в самом деле заждался нас. У всех родители уже давно приехали, а мы — только что.

— Наконец-то! — закричал Васька, увернулся от Сашки, который хотел его поцеловать, и куда-то побежал. Обернулся и закричал: — Быстрей! На концерт! Я первым номером!

Найти место концерта было нетрудно — все родители, все братья и сестры, бабушки и дедушки туда шли. Крытую белую сцену-ракушку покрасили совсем недавно — так она сверкала и пахла краской. Розовые скамейки возле нее стояли пустые — их тоже только что покрасили, и они не успели высохнуть. Я видела, как чья-то мама пыталась оттереть влажными салфетками краску с брюк чьего-то папы. Показала Глебу, он только пфыкнул. Кто-то успел занять место под соснами неподалеку, кто-то сел рядом со скамейками, некоторые смотрели стоя. У мамы в сумке нашлась газета, она постелила нам разные страницы, и мы сели. Ничего, только папе с его больной ногой было трудно опуститься на землю.

Сначала вышли четыре человека и спели песню про варенье из мультика про Машу и медведя. Зрители сразу развеселились, особенно чьи-то младшие братья и сестры. Они прыгали и подпевали перед сценой. Сашка тоже побежал танцевать и немедленно нашел себе нового друга. Они так весело плясали, чуть ли не прыгали друг через друга. Я даже не знала, куда смотреть — на них или на сцену, там Васька изображал медведя, который гоняется за Машей. Бегаетбегает, в конце концов падает от усталости, а Маша его гладит по голове.

Наш Васька умеет удивить, это уж точно! Конечно, ничего неожиданного не было в том, что под занавес концерта он снова вышел на сцену — в этот раз со своим рассказом о Трофиме Савоськине. Я уже знала наизусть, как он рассказывает о подвиге нашего двоюродного прадеда: где вздохнет, где опустит глаза или, наоборот, поднимет их к небу, когда он заговорит громче, а когда — почти шепотом. Так все было и в этот раз. Но в самом конце он сказал:

— Подвиг Трофима Савоськина будет жить веками! Наш город его не забудет, скоро появится улица героя, и уже есть сад его имени!

Мы все посмотрели на маму — она входила в комитет или комиссию, которая пишет письма и добивается того, чтобы Трофиму дали звание Героя Советского Союза. А заодно еще убеждает городские власти, что нужно поставить памятник Савоськину. Ну или хотя бы барельеф. Но про сад мы что-то не слышали. Мама, видимо, тоже — после концерта она даже звонила председателю комиссии.

— Что там с садом? Чья это инициатива? На какой стадии? — говорила она в трубку. — Не знаете? Странно, я приехала к сыну в лагерь, в «Росинку», да, тут все гудят, что в городе открылся сад имени Савоськина. Сейчас, — она закрыла трубку рукой, спросила Ваську, где этот сад.

— Да наш! Это же наш! На родине!

— Как — наш?

— Ну да!

— Ольга Всеволодовна, — мама снова заговорила в трубку, — ничего не понимаю. Похоже, это какая-то ошибка. Это наш сад. Но тут все, все — вожатые, дети, родители! — все говорят, что есть такой сад. Представляете? Да. Да. Хорошо. До завтра.

Ох как мама рассердилась на Ваську!

— Ты! — кричала она. — Болтун! Мы сейчас же забираем тебя домой! Иди за вещами!

— Надя, Наденька, — говорил папа. — Давай подождем. Успокоимся. Не руби сплеча.

Но мама не могла остановиться и не рубить. Она говорила, что Васька опозорил ее и что теперь про нее будут думать: у нее дети неслухи, непонятно что сочиняют. И вообще неясно, как теперь быть.

Мы молчали и плелись за родителями, еле волочили ноги. Одной рукой Васька держался за мою руку, а другой вытирал слезы. Сашка тоже шмыгал носом, за компанию. И его я тоже держала за руку. Глеб шел позади всех — грустный.

Минут через двадцать мы вышли на берег реки Сандаловки. Мама постелила на землю скатерть, выложила из сумки клубнику, печенье, две коробки сока, большой термос чая, бутерброды. Она уже не ругалась, но было видно, что еще сердится на Ваську, ну и заодно на всех остальных тоже.

— А где Глеб? — спросила она, когда мы доедали по второму бутерброду.

В самом деле его не было, и никто не мог вспомнить, давно ли он пропал. Мама начала уже набирать его номер, но тут зазвонил папин телефон.

— Что там происходит? — так громко кричали из трубки, что мы все услышали. — Я тебе жизни не дам, ты понимаешь? Он Богдана изуродовал просто! Чтобы сегодня же твой ублюдок был у меня!

— Сам ты ублюдок, — ответил папа. Очень тихо, спокойным голосом. Нажал отбой и со всей силы кинул телефон в дерево.

— Ты знал, что Богдан тоже в лагере? Почему не сказал? — спросила я Ваську.

— В первом отряде. Но почему я должен был?..

И правда, почему Васька должен был говорить об этом? Он же ничего не знал. Никто не знал.

Глеба мы нашли у машины. Он был в порванной рубахе, волосы торчали во все стороны, губа разбита. Сам он как-то наклонился, и глотал ртом воздух, и все никак не мог его наглотаться.

Кеды! Пучком травы мне хотелось оттереть их от крови. Белейшие кеды Глеба были в крови. Я терла и терла, возила подорожником по кедам, а они становились только грязнее.

Папа оттащил меня от брата, посадил его в машину, и они поехали к медпункту прямо по лагерю, по узким дорожкам, по траве. Васька с ними — показать дорогу. Мы пошли следом.

Домой ехали в тишине, и это была такая долгая дорога — не помню, чтобы я когда-то еще куда-нибудь столько ехала. Мне пришлось посадить Ваську к себе на колени, чтобы мы все вошли, — он решил вернуться домой, раз такое дело. Не потому, что мама сказала, а сам по себе. Когда мы подъезжали к городу, папа посмотрел на бледного Глеба и спросил:

— Но за что?

И Глеб рассказал про то, как мы пошли однажды осенью в секцию, как попались в темном коридоре всей этой мерзкой компании, как Богдан схватил меня за ногу. Ну, всю эту историю. Я закрыла глаза и уткнулась Ваське в спину, не хотела смотреть ни на кого. Мы остановились у подъезда ровно в тот момент, когда Глеб все рассказал. Я поскорее выскочила из машины, потому что меня тошнило.

Ночевки в саду

Папа с Глебом стали ночевать в старом доме. Неделю назад кто-то ходил по саду, мы обнаружили следы и поломанный куст смородины. Вот сразу видно — не садоводы, если они хотели ягод, так для них еще рано, совсем зеленые. Но мама считает, что пришли специально: забор сломали, грядки потоптали, ничего не унесли, только испортили. А папа думает, что это просто хулиганы, а вредить кому-то нам незачем.

Теперь каждый вечер папа с Глебом ходят туда на ночь. И после того, как мы привезли Ваську из лагеря, папа снова стал собираться в старый дом. Васька сказал:

— Без Глеба, папа, не ходи. Его когда увидят, все сами разбегутся. Только сам его не пугайся.

В самом деле, глаз у Глеба заплывший, нос — вовсе не нос, а одна большая ссадина, голова перебинтована. Мама не хотела его отпускать, но старший брат объявил, что он взрослый человек, с паспортом уже, так что пойдет, не надо ему мешать. Мама покраснела, видно, что разозлилась, я даже думала, она теперь его вообще в комнате закроет. А она пять минут молчала, а потом говорит:

— Дело твое, конечно. Можешь идти. Паспорт только с собой брать не надо, еще потеряешь.

Ну и я с ними пошла. И Васька за нами увязался, сказал, что будет папу успокаивать, если все же он Глеба испугается. Повезло, от меня бы он за такие слова точно получил по ушам, а Глебу лишний раз руку поднять больно. Мама с Сашкой не пошли никуда. Мама сказала:

— А нам с Сашкой и тут хорошо.

— Да, нам и тут хорошо, — Сашка повторил.

И они остались в новой квартире.

Ночи стояли такие светлые, дни такие длинные, что спать подолгу не хотелось. Во всяком случае, мне, Ваське и Глебу. Мы лежали на полу на старых матрацах и таращились в потолок. Васька рассказывал какие-то страшилки про вурдалаков и инопланетян, про гроб на колесиках и убивающий фотоаппарат. Прошла всего-то половина смены, а он сколько успел наслушаться! Проходу от него никакого. Мне, наверно, эти гуманоиды приснятся сегодня. Мы слушали-слушали и почти заснули. Но с нашим Васькой это не так-то просто.

— Глеб, Глеб, — зашептал он.

Глеб помолчал, но потом ответил:

— Ну.

— Скажи, ты знаешь, что в городе есть дом людоедов?

— Где это?

— Ну там, недалеко от цирка. Такой маленький, двухэтажный. Подвал еще такой зеленый.

Здрасьте! Мало нам вампиров и автобусов с иголками в сиденьях, он теперь и каких-то людоедов придумал. Будто жила такая семья, все время голодная. Заманивали людей, те приходили к ним и падали под пол, в подвал. Тот самый, зеленый. А в подвале уже их ждал самый главный людоед, с ножом.

— Васька, — сказал Глеб, — сам подумай, откуда у нас появиться людоедам? Ты знаешь, что человеческое мясо есть нельзя?

— Почему?

— Почему-почему, просто нельзя, вот и все. Зубы, может, выпадут, я не знаю. Ну сам подумай: человек вдруг ест человека.

— А если голодный?

— Васька, ты есть, что ли, хочешь? На столе пироги лежат.

— А если война?

Тут уже я не вытерпела, говорю:

— Васька, какая война еще? С ума сошел, что ли?

— Какая-какая. Обыкновенная. Или с вампирами, например.

— О-о, — простонал Глеб, — спи давай.

Мы потихоньку стали засыпать, хоть это и непросто было. На улице почти светло, а в доме только немного темнее. Папа во сне скрипит зубами на весь дом, тени от деревьев шевелятся на стене. Нет, уже и не скрипит, кажется, а тени так плавно покачиваются.

— Светка, — позвал меня Васька. Вот же зараза! Я почти что заснула. Лежу себе, не отвечаю. А он снова: — Светка! Свет! Слышишь, кто-то ходит?

Я голову подняла, туда-сюда покрутила. Правда, кто-то как будто ходит под окном. Подергала Глеба за руку, он проснулся, сделал страшные глаза, вот-вот закричит. Но я поставила палец к губам: тихо! Шепчу сама:

— Слушай! Кто-то ходит.

Он сначала рукой махнул и хотел отвернуться, но в это время и в самом деле кто-то будто по забору постучал деревяшкой.

— Рука! Рука! — кричит Васька и показывает на окно.

Да вроде бы нету там никакой руки. Или есть? Не поймешь. Васька закрылся одеялом с головой, слился с ним, а Глеб потихоньку добрался до окна и стал выглядывать. Но разве увидишь — вдруг ночь стала настоящей, темной. Такое бывает, через час превратится почти в утро, а вот теперь темнющая. Глеб постепенно вставал с пола, выше и выше, чтобы разглядеть, что там на улице.

А я сказала, что уже когда-то, кажется, было такое. И все закончилось хорошо.

— Точно, — сказал Глеб, — было.

— Что? Что было? — тихо-тихо пискнул Васька. — Вспоминайте скорее! Чтобы оно и сейчас хорошо кончилось!

— Так было, когда кто-то как будто ходил под окном. И снегом еще скрипел. В валенках, — сказала я.

— Точно, было, — снова сказал Глеб, — мы утром даже следы видели. Огромные такие.

— Ну, это Дед Мороз был.

— Сама ты Дед Мороз. Кто-то ходил. Ты еще сказала, домовой вышел погулять, а мы дверь закрыли, вот он и топтался.

— Это ты сам домовой. Они же маленькие, а следы были огроменные. Валенки.

— Валенки, да. Но маленькие.

Мы с Глебом вспоминали и спорили, большие были следы или маленькие, хрустел снег или поскрипывал, светила луна или слегка помаргивала. Мы так заговорились, что уже забыли слушать, топает кто-то по крыше или нет. И про Ваську забыли, и про папу.

— Я что-то ничего такого не помню, — сказал Васька.

— Конечно, тебя же не было еще.

— Нет, он был уже. Но еще в роддоме с мамой. А дедушка в больнице. Мы тут одни с папой жили.

— А, ну да. Может, и был, да, — согласился Глеб.

А Васька сказал:

— Смотрю, я многое пропустил, пока меня не было, вы тут не скучали.

— Может, и хорошо. Не так уж нам, может, было весело без тебя, — сказала я, и Васька просто расцвел, даже в темноте его лицо светилось.

А Глеб сказал:

— Да уж, и про вампиров нам некому было рассказать. Даже трудно понять, как мы жили без тебя да без Сашки.

И тут как будто кто-то прошел по крыше. Васька прижался ко мне, Глеб закрыл руками уши. Мне захотелось крикнуть, но у меня снова пропал голос, я вдруг поняла, что сижу рядом с папой и трясу его за плечо.

— Что-что? Что такое? А?

— Кто-то по крыше как будто ходит, — объяснил Глеб.

— Людоеды! — Васька пискнул, но я ему быстренько закрыла рот ладонью. А он меня чуть не укусил!

— Никого нет, — сказал папа, и правда, стало так тихо, слышно, как ветер шелестит листьями.

Но тихо было совсем недолго. Калитка стукнула, в саду появился круг света, он двигался впередназад, улетал в небо и упирался в землю, прыгал по деревьям.

— Странно, — сказал папа и взял старую швабру. Подошел к двери и молча стал ждать. Мы услышали голоса, они как будто бы пели. Папа повторил: — Странно, — и открыл дверь на улицу.

Там и вправду пели!

— Мишка косолапый! По лесу идет! — пели Сашкиным голосом.

— Шишки собирает! Песенки поет! — подхватывали маминым.

— Что вы тут делаете? — спросил папа.

— Откуда вы? — спросил Глеб.

— Ого! — крикнул Васька.

— Знаете, дома как будто ходит кто-то, стучит, — ответила мама.

— И по крыше еще, — добавил Васька.

— По крыше, — согласилась мама.

— В коридоре.

— И в коридоре, да.

— И по балкону.

— Да, — мама вздохнула, — и по балкону тоже. Как-то не по себе. Вот мы и пришли.

— Это людоеды, — прошептал Васька рядом со мной.

Правда, его никто, кроме меня, не услышал. Он хотел повторить погромче, но я показала кулак. И он молча подвинулся, чтобы Сашка мог лечь рядом с нами.

Рыбалка

Птицы щебетали как-то неуверенно, ветра не наблюдалось, некому было раскачивать пахучую траву полынь и ветки деревьев, но они едва шевелились сами по себе, и в лесу, и в поле было душно, липкий воздух стекал с затылка прямо под футболку. В августе, в конце этого лета мы все-таки попали на рыбалку. Ни я, ни братья не поверили бы, но мы в самом деле шли ловить рыбу. Все лето, но, конечно, не каждый день мама намекала папе, что мы должны сходить поговорить с Пал Санычем, но у папы каждый раз находились другие дела.

— Серёжа, я думаю, что сегодня Паша будет на месте, — говорила она. Или так: — Какой хороший день! Самое время сходить к Паше.

Папа двигал носом, потом поднимал глаза к потолку и говорил, что это вряд ли возможно, потому что он как раз собирался идти с ребятами, то есть с нами, в цирк. Или в парк. И мы шли в цирк или в парк, смотреть на резиновых динозавров или кататься на колесе обозрения. Иногда он начинал с Глебом партию в шахматы в тот момент, когда мама заводила речь о Пал Саныче. Раза два за все лето папа не мог никуда идти, потому что у него болела нога. Ну и конечно, несколько раз он подолгу задерживался на работе. Гораздо реже, чем весной или зимой, потому что дел теперь было меньше: раньше много клиентов с неисправными розетками или утюгами к нему отправлял Пал Саныч, а теперь-то папа с нашим тренером никогда не виделись, не разговаривали.

Вчера они с Глебом все-таки поговорили с нашим тренером. Звали меня, настаивали даже, но я не пошла. Подумала, будет меня уговаривать простить Богдана, а я страшно не люблю, когда меня уговаривают — хоть торт съесть, хоть погулять подольше. А тем более — кого-то прощать. Нет уж. Вернулись они серьезные, а сегодня утром мама сказала, что мне тоже не мешало бы поговорить с Пал Санычем и, может быть, папа сейчас позвонит ему.

— Нет, — ответил папа, — только не сегодня. Сегодня — рыбалка.

— Ура! — закричал из своей с Глебом комнаты Васька. — Рыбалка!

— Ура! — закричал Сашка.

— Рыбалка? — спросил Глеб.

— Как? Рыбалка? — спросила мама. — Тебе что, все равно?

— В конце концов, — сказал папа, — это Богдан должен к нам прийти. И извиниться. Вот пусть и приходит. А мы отправляемся на рыбалку. К Калужнице. Сегодня же. Мои дети не должны страдать, — и пошел собирать удочки по всей квартире.

Мама готовила бутерброды, мы искали мазь от комаров, фонари, одежду, которая может пригодиться в лесу, а папа ходил по дому и бубнил под нос:

— Я уже все ему сказал, мне больше говорить нечего. Этого сопляка судить надо, хватит одного нашего слова, и он отправится в колонию. Да, Светка? — спросил, когда пробегал мимо.

Я пожала плечами: в этих вещах я мало что понимаю. Может, правда, может, нет. Откуда мне знать?

В полдень мы все вывалились из дома. Глеб сел на переднее сиденье, рядом с папой. Мама посадила на колени Сашку, Ваську посадили на специальную подушку и прицепили ремнями. У него в ногах уместился Тишка. А мне пришлось сесть в середину, самое дурацкое место.

— Папа, но до Калужницы так далеко! — сказал Глеб по дороге.

— А вот и нет! — ответил он и тут же свернул на лесную просеку. — Это до Калужницы, которая город, далеко. А до Калужницы, которая река, — близко. Километров пять еще, — он явно был в солнечном настроении.

Эти пять километров мы тащились битый час. Дорога внезапно ныряла вниз и резко поднималась так высоко, что машина чуть не утыкалась носом в песок. Тишка скулил в голос, Сашку чуть не стошнило. Лес наступал со всех сторон, так что дороге пришлось сузиться почти до тропинки. И вдруг она пропала в грязи, и мы поехали еще медленнее. Наша серенькая Фрося рычала и ревела, пока вытаскивала нас из какой-то лужи.

— С-собака! — говорил папа. — Вот собака! — и рычал почти так же.

Мама предлагала выйти, чтобы Фроське было легче, но папа не соглашался.

— Потерпите, мадам, а то ножки замараете! — видимо, настроение у папы было все еще радужным. Конечно, его же не испортить пустяками, когда человек дорвался до своего любимого дела, когда он понимает, что вот-вот закинет удочку в речку и поймает жирного карася! Или даже щуку!

Снова появилась дорога. Какая красивая она была: блестящая и ровная! Гладкая, хоть напяливай коньки и прыгай, как фигуристы на льду. Но папа съехал с нее, поставил машину среди деревьев, и дальше до Калужницы мы шли пешком. Каких-то полкилометра.

Каждый тащил с собой удочку, небольшой рюкзак с едой, теплой одеждой и рыболовными крючками. Впереди всех бежал грязный Тишка. За ним шел папа, опираясь на садовую лопату, улыбался, а голова его, поднятая высоко, была как будто где-то в серых облаках. Вероятно, в этих облаках она разглядела, как папа выкапывает червей, насаживает их на крючок и выдергивает из реки всех судаков. Всех до единого! За папой бежал Васька, потом мама с Сашкой, а мы с Глебом плелись в самом конце. Под ногами чавкала полужидкая земля, а в глаза лезли мошки.

Как только мы вышли из машины, Тишка забрался в ближайшую лужу, а комары и мошки накинулись на нас со всей силы. Крылья их звенели мечтами о полезном обеде. Нет, скорее ужине, потому что день подходил к вечеру. Медленно опускались сумерки. В августе темнеет… Как бы это сказать? Раньше, чем в июне? Да, но это не показывает всей глубины сумерек. Быстро? Это тоже правда, но какая-то жиденькая. В августе темнеет… Да, лучше сказать всегонавсего три слова: в августе темнеет. Не то что в июне.

И вот — речка Калужница. Узкая, не шире дороги в нашем дворе, но глубокая и темная. Посмотришь на воду, и кажется, что она такая густая и плотная, как желе. Первые желтые листья лежат неподвижно. Может быть, это какая-то уникальная река, без течения? Но так вроде бы не бывает.

Папа с Сашкой быстро обнаружили каких-то червей и закричали от радости. Мама принесла сухих веток и начала разводить костер. Глеб пристраивал крючки на леску, я выманивала Тишку из воды, хотя не отказалась бы и сама искупаться. В это время из ближайших кустов выполз Васька и пожаловался, что он провалился в лужу и там осталась его кроссовка. Вместе мы выловили ее. Васька, конечно же, стал канючить, что теперь он ни за что ее не наденет, такую грязную. Но его голую ногу тут же атаковали комары, и он стал ныть, что от них нет никакого житья, и еще у него болит голова, и он хочет есть.

Папа сказал, что вряд ли теперь наша рыбалка будет такой уж хорошей: лично он на месте рыбы давно бы спрятался от Васькиного нытья. Брат натянул свою обувь, хотел что-то ответить, но в это время Глеб передал папе удочку с червяком. Все замолчали, и папа ушел немного выше по течению. За ним отправился Васька, потом я с Глебом. Мама с Сашкой остались кипятить воду для ухи.

Все же рыбалка — не мое. Совсем не мое. Я на ней зеваю, скучаю и злюсь, потому что мне скучно и приходится отмахиваться от комаров. Сидишь на земле, смотришь на поплавок. Смотришь, смотришь. И тебе начинает казаться, что он нырнул. Или нет? Клюет! Нет, не клюет. Да точно, клюет! Дергаешь удочку и видишь, что твоего червя почти всего съели. Снова закидываешь удочку, и начинается все то же самое. Да ну, неинтересно. Я пошла узнать, как дела у папы и братьев. Глеб стоял совсем недалеко от меня и смотрел на поплавок не отрываясь. Вокруг него звенели комары, кусали его в шею, но он не обращал на них никакого внимания. Папа положил удочку на рогатку из веток, сел на корточки и смотрел на воду. У кочки стояло маленькое пластмассовое ведро из-под майонеза, в нем плескалась пара мелких рыб. Васька то садился на землю, то вскакивал на ноги. Насаживать червей он сам не мог, потому что они скользкие и шевелятся. Этим приходилось заниматься папе. Когда Васька закидывал удочку, то бормотал:

— Ну давай, Трофим, помоги-ка мне. Давай-давай. Угу. Вот-вот.

И немедленно проверял, поймалась ли рыба.

— Ты что, — сказала я, — Трофим же не Дед Мороз, чтобы его о чем-то просить.

— Вот именно, он настоящий, а Дед Мороз придуманный. Поэтому Трофим поможет, если захочет. А Дед Мороз — нет.

Ну и ну! Не ожидала я таких рассуждений. Пока я шла рассказывать об этом Глебу и маме, вдруг стемнело, поднялся сильный ветер.

— Эй! — закричал папа на всю реку. — Эй! Сворачиваемся! Уходим!

У потухшего костра мама с Сашкой быстро складывали вещи в наши рюкзаки — как попало, не глядя кидали в них бутерброды, термосы, крючки и блесны.

— Быстрей, — сказала мне мама, как только увидела, — надо идти к машине. Дождь! Ливень!

В ту же секунду далеко над лесом сверкнула молния, прорычал гром и начался ливень. Сашка прижался к маминым ногам. Прибежали Глеб с Васькой, чуть позже — папа. Все были мокрыми до нитки.

— Вот так да, ну ничего себе, вот те нате, — повторял папа.

Мы включили свои фонари и двинулись к машине. Но они не помогали, мы все равно не очень-то понимали, куда идем, топали наугад. На ноги налипла грязь, мы еле отрывали их от земли. Как будто к каждой привязали по гире. Я все думала, как там папа идет, у него же от сырости нога сильнее разболится. Оглядывалась на него, но ничего от дождя не видно было — такой сильный. Трудно сказать, сколько прошло времени, прежде чем мы добрались до машины. Честно говоря, просто удивительно, что мы вообще до нее доплелись. И тут дождь прекратился. Очень кстати, как сказал папа. Он достал из машины спички и сухое горючее. Вместе с Глебом они принесли откуда-то невысокую сухую ель, пообрубали ветки. И развели костер. Не знала, что папа так умеет. С ним не пропадешь. Так тепло нам стало! Даже жарко. От одежды пошел пар, и от Тишки, но папа все добавлял и добавлял дров в огонь. Мама открыла багажник, и оказалось, что там у нас есть большой термос с горячим чаем и сухие, очень вкусные бутерброды. Вряд ли в ближайшее время я попробую что-нибудь вкуснее.

— И ты идешь по городу! И за тобой летят бабочки! — пел наш папа и приплясывал у костра. Вот какой он человек, очень трудно ему испортить настроение на рыбалке!

— Все же удивительно, как твоему голосу подходит эта песня, — сказала мама. — Жаль, что ты не взял гитару.

— Гитару? — удивился Васька. — Папа, ты что, играешь на гитаре?

— Ну конечно, ты же видел, она на шкафу лежит.

— Я думал, просто лежит, и все.

И все заговорили о гитаре и стали петь разные песни. А я вспомнила, что когда-то давно слышала, как папа играет на гитаре. Так давно, что успела забыть об этом. Интересно, почему теперь он забросил ее так далеко, на шкаф?

Все пели, пели, но вдруг мама сказала, что уже ночь, а мы до сих пор не подумали, как будем выбираться отсюда.

— Утром все просохнет, — сказал папа не слишком уверенно. Похоже, настроение его немножко подпортилось. — Во всяком случае, сейчас мы точно не проедем. Утро вечера мудренее. Ребяты, по матрешкам!

И мы забрались в машину. В этот раз мама с Сашкой сели рядом с папой, а кресло Васьки убрали в багажник, так что сидеть было немного посвободнее. Но это, конечно, совсем не то, что лежать и спать в кровати.

Чай, Васька и бульдозеры

Чего не отнять у наших родственников, так это внезапности. То мама сбежит из дома, то папа отвезет всех на рыбалку. А сегодня утром неожиданно приехала тетя Зина. То есть это только для нас неожиданно, а мама все знала, она встала пораньше, заварила чаю, напекла кексов. Но что тете Зине этот чай! Она выпила полчашки, а потом говорит:

— Надь, я вот тебе мяты привезла, липы насушила, листа смородинового. У вас нету же?

И мама покраснела, потому что и мята, и смородина у нас, конечно, были. Мы же бываем каждый день в саду и чай с травами, разумеется, завариваем. А простой чай мама сделала специально для тети Зины. Наверно, подумала, что ей понравится. Она быстренько выплеснула его и заварила как всегда: чай, мяту, душицу, смородину. Ну и липу добавила, ее в самом деле у нас не было. Тетя Зина выпила три чашки, и они с мамой стали собираться в городскую администрацию. Проверяли, на месте ли бумаги, копии писем президенту и генералам, ответы от них. Написаны ли нужные заявления, лежат ли в папке фотографии Трофима, документы на его награды. Васька тоже нарядился в свои лучшие брюки, надел рубаху и жилетку, чтобы идти с ними. И мама согласна была его взять.

— Он, — говорит, — такой оратор, все про Трофима в лучшем виде представит. Пусть идет.

Но тетя Зина сказала, что такому маленькому нечего лезть во все эти дела. С политикой должны разбираться взрослые, и точка! И мама ее послушалась. Они ушли. Папа повез их на машине.

— Ого! — сказал Глеб, когда мы остались одни. — Кажется, мама ее боится.

Васька уже оделся в свою обычную одежду, проворчал, что у них ничего не получится, и пошел в старый дом, на родину. Раньше всех. Мы взяли Тишку и тоже туда отправились.

К Ваське прибежал Денька, и мы стали играть в карты, в дурака. Все равно делать нечего. Тетрадки и все остальное к новому учебному году мы уже купили, а работать в саду не хотелось. Да и что там делать сейчас? Когда мы сдавали третий или четвертый раз, неожиданно пришел Димка. Давно мы его не видели, он уезжал на море.

— Ого, какой ты коричневый, — сказал Васька. — Наверно, твою кожу ни один вампир не прокусит.

Вот дурачок! Не позорился бы. Я на Ваську так посмотрела, он чуть с крыльца не упал. Говорит:

— Да ну вас, играйте сами, — и ушел в дом.

— На чердак, наверно, — я сказала тихо, чтобы он не слышал. Не Васькин сегодня день, точно. Ну ладно, устанет дуться, вернется.

Димка уселся на его место, взял его карты. Сразу же начал рассказывать про море — какое оно соленое, какие бывают волны и как блестит вода:

— Не как снег, но немного похоже, — и он посмотрел на меня. И я сразу вспомнила, как мы с ним весной глядели на снег, приседали и зажмуривались, чтобы глаза не так слезились от сияния и блеска. Я и забыла, а Димка, получается, нет, хорошая память.

— А, — сказала я. — Красиво.

— Вы чего? — спросил Глеб. — Улыбаетесь как придурки. Бито, кстати. Я вышел.

— А я дурак, — сказал Димка и показал свои карты. — Ты бы меня все равно побила.

Вот это неправда совсем. У него было больше карт, но почти все козыри, а у меня из козырных только одна, правда самая главная, туз.

— Ничья, скорее всего, была бы, — сказала я.

— Угу, — ответил Димка. — А Сашка где? Сашка!

— Он дома спит, — ответил из чердачного окна Васька.

Димка показал пальцем куда-то вверх — то ли на небо, то ли на крышу, — и мы рассмеялись. Я, Глеб и Димка.

Васька закричал:

— Эй! Эй, вы чего?

А нам еще смешнее почему-то. Остановиться не можем.

— А я на море промывал нос, — сказал Димка, и мы с новой силой засмеялись.

— Как так? Как промывал?

— Ну, вот так воду берешь в ладонь и носом швыркаешь. А вода в рот стекает. Или сразу в мозг!

— Да ладно! — смеялся Глеб. А я вдруг сказала, сама не знаю почему:

— Тебя и в самом деле, наверно, ни один вампир не укусит, слишком соленый.

— Мама с папой едут! И тетя Зина, — доложил сверху Васька. Все-то он видит, а нам от этого еще смешнее.

— Эй! А там! — закричал Васька еще громче. — Там бульдозеры! Точно!

Глеб сразу стал серьезным. И Димка тоже. Я посмотрела на них, и мне захотелось, чтобы мама с папой поскорее оказались рядом. Потому что бульдозеры въезжали в соседние сады — к дяде Толе и тете Рите. Заборы упали на землю, и машины ползли своими гусеницами прямо по ним, как танки.

— Где Сашка? — еще из машины крикнула мама. Глеб показал на дом.

— Васька, беги за Толиком, — сказал папа и выскочил из машины.

— Дети — в дом! — скомандовала тетя Зина.

Но мы стояли у забора.

— По телефону можно, — сказал Васька.

Мы смотрели на эти бульдозеры, глаз не могли отвести. Не потому, что они такие красивые или так нам нравились. Наоборот. Самые мерзкие бульдозеры, какие мы только видели. Вдруг Васька сорвался с места и побежал прямо к этим зверюгам с ковшами.

— Куд-да? — закричал папа и рванул за ним. И Глеб, и Димка тоже.

Но Васька успел раньше всех. Он подпрыгивал прямо перед машиной так высоко, как только получалось. Падал и снова прыгал. Наверно, чтобы водитель увидел его. Я звонила дяде Толе. Мама тоже куда-то звонила. Сашка был уже не в доме, он стоял рядом с ней и молчал. Смотрел на Ваську огромными глазами. Тетя Зина что-то шептала одними губами и вытирала пот с лица. Когда Глеб с Димкой и папой добежали до Васьки, бульдозеры остановились. Водители что-то орали, но я не слышала, потому что объясняла дяде Толе по телефону, что происходит. Он выругался и бросил трубку.

Честно говоря, остальное я помню какими-то отрывками. Вот водители выскакивают из бульдозеров, а мама вскрикивает и бежит к ним, а я — за ней. Все стоят на ветках малины в саду дяди Толи, бесстрашный Васька сквозь слезы кричит водителям, что сюда ехать нельзя, нельзя ломать, потому что это не просто сад, а сад имени Трофима Савоськина, слышали про такого, гады? Один бульдозерист замахивается на него, но папа успевает схватить водителя за руку, а мама и Глеб встают перед братом. Ваську спасают, но папе достается так, что он валится на землю. Тут появляются дядя Толя и тетя Зина. Дядя Толя свистит через пальцы — так громко, что драка, крики и слезы утихают.

— Эй, мужики, — говорит он, — валите по-хорошему.

— Вот что, почитайте документы из администрации, — очень спокойным голосом говорит тетя Зина. — Эти сады могут стать парком имени Савоськина. Уже рассматривается в городской думе. Скоро будет заседание. Так что трогать не советую.

— А это — улица Трофима Савоськина, — объявляет папа и медленно встает.

Глеб поддерживает его, а мама все еще загораживает Ваську. Бульдозеристы читают бумагу, куда-то звонят, плюют на землю и уезжают.

Потом мы все вместе идем в наш старый дом. Тишка и тетя Зина — впереди. За ними — Денька. Глеб поддерживает папу под руку, дядя Толя несет Ваську, мама — Сашку. Димка ведет за руку меня. Как маленькую. Ну и ладно.

Осень

Улица имени Савоськина

Никому не нужна эта осень, только Глебу она нужна. Особенно октябрь, тогда начнутся его мастерклассы в «Часах», он найдет интересных противников, заработает денег, а весной купит себе новые кеды — снова белые, со звездами. Ну, Ваське еще, может быть, осень нужна, потому что он целый учебный год всюду будет рассказывать о Трофиме Савоськине. И Сашке тоже, потому что у него день рожденья, он уже научился показывать на пальцах, что ему четыре, хотя пока что ему только три. Мама наверняка тоже хочет, чтобы осень разошлась посильнее, тогда ее воспитанники в детском саду будут приносить желуди, шишки, кленовые носики и кучу других природных даров и делать из этой дребедени поделки. Она все время говорит, что с детьми надо заниматься, приучать их мастерить руками, тогда и голова у них будет работать как надо. Папа надеется, что осенью люди вернутся со своих дач и у них снова начнут ломаться пылесосы и телевизоры, компьютеры и швейные машинки. И тогда он станет больше их чинить, у него появится больше работы, больше денег.

— И ты себе наконец-то купишь приличный пиджак! — говорит ему мама.

— Пиджак, ну уж, — морщится папа, — сто лет никто не носит пиджаки. Лучше кофту. С пуговицами! Как была у меня, когда я еще ходил в девках.

— В девках! — кричит на него мама, а сама улыбается. — В девках! Будто девок у тебя много было!

И она смотрит на папу так, будто только что обыграла его в шахматы. И он на нее так же смотрит, так что совсем непонятно, кто кого тут обыграл. Бывает такое, что я смотрю на своих родителей и ничегошеньки не понимаю про них. Странно, конечно, я же знаю их больше двенадцати лет.

Получается, что осень нужна всем, ну и я, наверно, тоже рада, что что-то меняется, и мне нравится, что меняется постепенно. Дни становятся короче и прохладнее, скоро все пожелтеет и покраснеет, мы вот-вот выкопаем картошку. Потом пойдут дожди, потом замерзнут лужи, пойдет снег. И так далее. Так вот, хорошо, что это происходит постепенно. Гораздо было бы хуже, если утром лето, а вечером уже зима глубокая. Очень неприятно.

Через неделю после того, как мы выгоняли бульдозеры из сада дяди Толи, тетя Зина снова приехала. В этот раз она задумалась, не взять ли в самом деле Ваську в городскую администрацию. Было видно, как эта мысль бродит у нее в голове. А братец Василий бродит за тетей Зиной, пробует заглянуть в глаза.

— Да сгинь ты отсюда, бога ради! — в конце концов закричала тетя Зина, и он очень убедительным галопом скрылся в своей с Глебом комнате. — Не было бы ссадин у тебя этих, взяли бы.

Васька выглянул из комнаты. Говорит:

— Ну вы хотя бы справитесь там без меня?

— Куда денемся, справимся. Вот ведь отец был заполошный, и после смерти никому никакого покою от него!

— Тетя Зина! Он же герой!

— Герой, герой, кто спорит. Герой, конечно.

— Он флаг на Рейхстаге поставил! И воевал! И орден получил, и медаль! И вообще! А вы!

— Ну конечно, Василёк, не волнуйся. Так и было.

— Вы не верили ему, что ли? Как остальные?

— Верила, Васенька, конечно, верила. Давай после поговорим. Некогда.

— Ну вот. Так и было.

Васька сопит, но держится, не ревет, хотя я вижу, что это ему трудно. Странно, что у него все его торжественные слова о Трофиме куда-то попрятались. Обычно он любому с ходу мог рассказать о нашем прадеде двоюродном, объяснить, в чем его героизм, перечислить награды, пообещать, что скоро все про него будут в учебниках читать. А теперь ничего толком сказать не может, только «герой» да «герой».

Васька весь день был какой-то рассеянный. Я к нему на третьей перемене зашла, он сидит, учебник читает, математику. Не бегает, ни с кем не разговаривает. Обычно на этаж младших классов зайдешь в перемену — только его видно и слышно.

— Васька, — говорю ему, — чего ты распереживался? Ничего страшного ведь.

А он пробурчал, что ему некогда, он к математике готовится, хочет пятерку. И в самом деле пришел с пятеркой домой. По математике. Первой в этом учебном году.

— А я думала, ты все за лето позабыл, — сказала ему мама. — У нас вот какая новость с тетей Зиной. Сказать?

— Говори, уже начала все равно.

Мы все пришли из школы, а мама с тетей Зиной — из администрации, мы в подъезде все встретились.

— Мы в субботу поедем в Калужницу! — сказала мама очень торжественно. — Открывать улицу!

— Как это? — спросил Глеб. А я сказала:

— Снова в Калужницу?

— Света, не перебивай, — сказала мама, как будто я первая ее перебила, а Глеб ни при чем. — Улицу имени Трофима Савоськина! Приедет губернатор, военные…

— Снова стрелять будут?

— Света! — громко сказала мама, помолчала немного, говорит: — Будут! Если надо, будут стрелять! Они же военные! И Трофим был военным! Герой, как ты знаешь.

Я думала, Васька обрадуется, что он снова будет перед всеми выступать, что все так торжественно, и улицу назовут именем Трофима, и памятную табличку откроют. И губернатор приедет, и в газетах об этом напишут. А он сидел и молчал, пока мама рассказывала, ни словечка от него не услышали. Только сидел, слушал и вздыхал.

— Чего молчишь, Васька? Хорошо же это?

— У меня синяк, — ответил он, — я не поеду. Пусть вон Глеб рассказывает. Или ты сама.

— Синяк пройдет, его уже не видно почти. Замажем специальным кремом. Да ты что, ты не рад?

— А с нашим садом что?

— С нашим садом ничего не ясно. Пока решили его не трогать. Думают. Может быть, тут в самом деле будет парк. Трофима Савоськина. Городской сад. Рекреация.

— Мама, — вдруг сказал Васька, — ты извини, конечно, я тебя перебиваю. Но я должен выйти. Мне надо освежиться.

Никогда мы не слыхали такого от Васьки. Мало того что извинился, обычно мы все просто перебиваем, да и всё. Освежиться — такого тоже никто не ожидал. Надо же.

— Конечно, Василёк, дорогой, конечно, освежись, — бормотала мама, а Васька уже обувался и открывал дверь в подъезд. Ушел, больше никому ничего не сказал, только Тишке, чтобы бежал за ним.

После этого наше внезапное собрание как-то само собой кончилось. Все разошлись по комнатам. Молча. Я отправилась в садик за Сашкой. Тетя Зина со мной.

Потом все вместе решили пойти на родину. Ну как решили, просто вдруг оказалось, что мы идем к старому дому. Васька был там. Он сидел на земле, прислонился спиной к самой старой яблоне — китайке. Маленькие ароматные яблочки висели на дереве, лежали на земле. Иногда какое-нибудь из них срывалось и падало, задевая листья. Листья шуршали, потом был слышен глухой стук от удара о землю. Одно яблоко чуть не попало на Ваську, а он даже не шевельнулся. Тишка вскочил и радостно побежал нам навстречу. Представляю, как ему скучно, если они так и просидели тут все это время.

Мы с Сашкой принесли из дома корзину и стали собирать в нее яблоки, дома насушим. Или варенье мама сварит. Правда, непонятно уже, куда эти банки ставить. Раньше хоть подполье было, а теперь что? На балконе зимой замерзнут, в квартире тепло, да и поставить некуда — все пустые места под нашими кроватями уже заняты другим вареньем. Тетя Зина села рядом с Васькой и сказала:

— Конечно, ты прав, я с тобой не собираюсь спорить. Трофим Савоськин был герой. Он воевал, ходил в разведку. Сбежал из дома на фронт. Мог бы остаться, его никто не гнал. Он наврал немного с возрастом, тогда только взяли. Храбрый был. Это всё так.

Она говорила тихо, но все равно я хорошо слышала, хоть и не прислушивалась, а собирала яблоки и таскала за собой корзину.

— Может быть, ты считаешь, что герои — счастливые люди. А он не был счастлив. И все, кто рядом с ним, — мы с мамой, его сестра Катерина, это ваша родная прабабушка — жили с ним несчастливо. У него же было дополнительное испытание. И ему было тяжело. И всем остальным.

— Какое? — Васька спросил, а сам даже не посмотрел на тетю Зину.

— Вот это самое. Когда тебе никто не верит.

— Но почему, почему? Потому что он пил?

— Нет. Я не знаю. Сначала просто не верили. Потом — потому что пил. Может быть, он пил, потому что ему не верили. Все как-то очень непросто.

— А почему? Но как? Он же герой! Он же знамя!..

У Васьки сегодня определенно не хватало слов. Но в этот раз он хоть перестал смотреть в сторону. Зато тетя Зина отвернулась к дому. Но все равно ее было слышно хорошо, даже с пяти шагов, вот что удивительно.

— Когда он умер, я думала, быстро его забуду. Ты знаешь, он такой был… Беспокойный. Особенно когда выпьет. Да и так — тоже. Придет к кому-нибудь в огород, вырвет из земли луковицу, дальше идет. Или наломает веток смородины, ягоды неохота было срывать, он вместе с ветками. И никто ему слова не мог сказать. Он бы этим же разворотом — в зубы. Такой был… Обозленный. Ну и дома я старалась держаться подальше.

Она замолчала, а мы уже собрали все яблоки и присели рядом. Сашка положил мне голову на колени, я его гладила. Васька смотрел то на нас, то на тетю Зину.

— Ну? — не вытерпел он.

— Он с войны же не сразу пришел. Его как героя повезли в Москву, оттуда — к Сталину на дачу. Там сказали, что надо молчать, не говорить никому о том, что это он повесил знамя.

— Почему? — спросил Васька.

— Он в самом деле там… Он в самом деле там к кому-то приставал? — спросила я.

— Нет, вот уж это нет. Женщин не обижал. На нас с мамой мог кричать, но пальцем не тронул. Замахивался несколько раз, но останавливался, ни разу не ударил. Орал страшно. Страшно. В трех домах слышали соседи. Но если узнавал про такое, кто женщин обижал, мог пойти разбираться, всех защищал. От этого вашего Богдана он бы места не оставил живого.

Вот как, оказывается, тетя Зина знает про Богдана. Мне прямо жарко стало, когда я это поняла.

— Но его обвинили в этом. Понимаешь? Посадили. Поэтому он вернулся через несколько лет после войны.

— Через четыре, — сказал Васька.

— Четыре, да? Значит, четыре. Ему сказали, что он должен молчать двадцать лет. А в это время все газеты написали, что там были другие герои.

— Егоров и Кантария, — снова Васька сказал, речь стала возвращаться к нему.

— Вот. Они. А он оказался как будто ни при чем. Может быть, он из-за этого стал пить. Потом, через двадцать лет, кому-то сказал, ему никто не верил. Тому сказал, этому. Никто не верит.

— Но он же не врал! — крикнул Васька. Сашка подскочил даже, а Тишка порычал немного.

— Вот представь. Все вокруг говорят, что Егоров и Кантария поставили знамя. Есть фотографии. Все газеты пишут, по радио говорят. А ты живешь рядом, так же, как все, работаешь на заводе. И ничего не говоришь. И это продолжается двадцать лет. Целая жизнь. Все привыкли. А потом вдруг оказывается, что это не так. Поверишь ты?

— Трофиму бы поверил, наверно.

— Если бы получилось. Трофим пьет, дерется. И вдруг — герой! Поверил бы?

— Поверил, — сказал Васька, но уже не очень уверенно.

— Хорошо. Ты бы поверил, а твои одноклассники могли бы не поверить. Так?

— Ну.

— Так все и вышло. Никто не верил, а Трофим становился все злее. Никто к нам не ходил, мама много работала, нарочно, чтобы поменьше его видеть. Я у подруг была после школы, приходила только ночевать. И это тоже его злило. Он же видел, что нам его тяжело любить.

Мы молчали. Сашка лежал и водил рукой по яблоневым листьям.

— Осень? — спросил он. Я снова погладила его по голове.

— Когда он умер, я его каждый день вспоминала. Проснусь ночью — тихо, никто не кричит. Вскочу проверить, дышит ли отец. Такое случалось, когда он еще был жив. Не слышно, дышит или нет. И после смерти я ночью пугалась: что с ним? Потом вспоминала, что он умер и давно на кладбище. Каждый день вспоминала. Потом стала думать: что-то я давно про отца не думаю. И понимаю, что это я так вспоминаю. Очень долго, много лет.

Быстро темнело. Если так пойдет дальше, то мы все ноги переломаем по дороге домой. Но никто не думал вставать с земли, никто не собирался уходить. Мы сидели, и тетя Зина вспоминала своего папу, Трофима Савоськина. И в этих ее воспоминаниях он был обыкновенным человеком, совсем не героем, не в форме, а в старом сером пиджаке, в кепке, ходил, выпятив грудь, свистел сквозь пальцы, матерился. Потом он немного успокоился и помолодел, смотрел на совсем маленькую дочку с нежностью, катал на плечах, делал на ложке конфеты из жженого сахара. Ловил рыбу из проруби, приносил домой грибы из леса, а однажды — цветы из соседского сада. Наконец-то я поняла, какого Трофима я люблю. Вот такого — простого, как папа, дядя Игорь или дядя Толя. Такого, каким может когда-то стать Глеб, Васька, Сашка.

Потом тетя Зина замолчала, и мы поняли, что сегодня больше мы вряд ли что-то услышим про нашего прадеда. Васька включил фонарик и направил его вверх. Никогда я не могла догадаться, что ранней осенью так здорово смотреть на маленькие яблоки китайки в свете фонаря.

Сад имени т.с

У меня болит правая рука, вся кисть. Особенно там, где костяшки торчат, если сжимаешь кулак. У меня торчат, но вчера косточка среднего пальца как-то подозрительно лежала. Мы с мамой съездили в больницу, мне там ее обратно поставили. Но все равно больно до сих пор. И еще не скоро пройдет, так врач сказал. Потому что драться не надо — добавил. А мама ответила, что мы сами разберемся, драться или нет. И мы поехали домой. Я сначала ей говорить не хотела, но рука очень уж болела. А мама — ничего, кажется, хотела поругать, по крайней мере у нее такой был вид, но не стала.

Еще у меня болит плечо или спина, не знаю, как правильно. И спина, и плечо, так, наверно. Врач сказал, это потому, что мне пришлось высоко тянуться, чтобы нанести удар. Богдан-то выше меня. Так это называется правильно — нанести удар. Всего один раз двинула, а какие последствия; не знала, что так бывает.

Не знаю, не могу понять, жалею ли я о том, что ударила его со всей силы. Своей руки мне точно не жалко. Ну, сейчас не очень, посмотрим, что будет потом. А Богдана иногда становится жалко — я здорово, наверно, врезала ему по челюсти. Наверняка, раз у меня вся рука болит уже второй день. Не думала, что могу взять и ударить человека при встрече. Да еще с такой злостью. Очень странное чувство, и говорить об этом совсем не хочется. Но Васька, конечно, меня десятый раз, наверно, спрашивает, как это было, да где мы с Богданом встретились, да упал ли он. Или хотя бы пошатнулся.

— Нет, — говорю, — не упал. Но пошатнулся. На девчонку.

— А она?

— А она встала потом между нами, чтобы мы не дрались. И мы не стали.

— А ты?

— Ну, я ему сказала, чтобы катился быстрее. В темпе вальса.

— Так и сказала?

— Ну да.

— А он?

— Девчонка эта хотела меня за волосы схватить, но он не дал. А я ей сказала, что он гад. Потому что приставал ко мне.

— Гад! — соглашается Васька, хотя не очень понимает, что это значит, думает, просто дрался со мной. — Вот я его встречу!

— А она сначала сказала, чтобы я заткнулась. А потом его все равно спросила: правда, что ли? Он не ответил, но она его все равно сама ударила.

— И она?

— Только не кулаком, а так. Ладонью.

Вообще, наверно, стоит Богдана пожалеть. За три минуты с двух сторон прилетело. Но мне вчера его нисколько не было жалко, я только злилась, удивительно, откуда столько взялось злости. Никогда не думала, что я такая. Может, и не стоило его бить, летом ему от Глеба досталось, а теперь — от меня. Но я не успела об этом подумать заранее, просто у меня сама рука поднялась, когда я его с той девчонкой увидела. Я как-то сразу вспомнила, что прошлой осенью, год назад, мы в секции подрались, и что он мне юбку задрал, и как мы с Глебом перестали ходить на шахматы. А тут — идет, улыбается. И еще я подумала, что он точно так же может поступить и со своей подружкой. Очень быстро это все у меня в голове сложилось, может быть, всего за секунду. Или даже быстрее. Глеб проводил свой первый мастер-класс этой осенью, я сидела там, даже с кем-то поиграла, а потом пошла на улицу, у меня от духоты заболела голова, и я вышла. Дверь открываю, а там — Богдан. Он удивиться не успел, как я к нему подскочила и дала в челюсть. Кажется, это была челюсть, мне толком и разобраться не удалось.

Так все и вышло. Неожиданно.

Васька, конечно, рассказал всем в своем классе, что у него сестра девятикласснику саданула, пришел такой радостный сегодня из школы. Сияет прямо. Забыл, похоже, что завтра наш старый дом должны сносить. Но я ему напомнила. Он сразу скис.

Мы решили попрощаться с ним как следует. У подъезда встретили Глеба с Димкой, они решили идти с нами, переодеваться даже не стали. Правда, через пять минут Димке позвонила мама, и он убежал домой. По-моему, это к лучшему, что убежал. Это же наш дом, и мы сами тут разберемся. Хорошо, не пришлось ему это говорить, вчера, когда мама так врачу сказала, я подумала, что это не очень-то приятно звучит. Хоть и не поспоришь — с некоторыми вещами надо разбираться самим, без посторонних.

Мы с Васькой сидели на крыльце, Тишка лежал рядом, а Глеб сходил в дровяник, притащил две лопаты и несколько ящиков. Посмотрел на нас и сказал:

— Пойдем.

Что он придумал?

— Ты какое дерево любишь? — спросил меня Глеб.

— Все люблю.

— Какое?

— Рябину.

— Понятно. А ты?

— Сирень.

— Угу. Так, Сашка — жасмин. Мама — смородину, папа — черноплодку. А я — вот, — и он начал выкапывать маленький ствол китайки.

Хорошо, что мы нашли у всех наших любимых деревьев и кустов такие же саженцы. Братья выкапывали их осторожно, чтобы не повредить корни, и пересаживали в ящики. Я помогала: правой рукой держала ствол, а левой подсыпала землю. К вечеру мы перетаскали все ящики, то есть, конечно, это Глеб с Васькой таскали. А я приклеила на них бумажки, где криво, левой рукой, написала про каждое дерево, где оно росло и как называется. Глеб приколотил фанерку к бруску, брусок воткнул в один из ящиков, получилась небольшая табличка на подставке. На ней я написала синим фломастером: «Сад имени т. с.».

— Надо было «т» и «с» большими делать, — сказал Васька.

— Все правильно, это не Трофим Савоськин. А это — сад имени того сада, — объяснил Глеб. — Так ведь, Свет?

Конечно, так и было. Я это придумала, а Глеб понял без объяснений. А Васька заулыбался, значит, согласен.

Ночью мы еще раз побывали в своем саду, обошли с фонариками весь дом, забрались на чердак, посмотрели сверху на старый колодец. Завтра тут все изменится. Мы нарочно не пойдем домой из школы, нас будут ждать тетя Рая и дядя Игорь. Они привезут нас домой, когда будет темно, и тогда мы еще какое-то время не увидим, что нашего старого дома больше нет.

С самого утра его начнут разбирать. Может быть, снова с бульдозерами. Мама сказала, что деревья постараются не затаптывать. Сад имени Трофима Савоськина тут все-таки утвердили, так что растения уберут только старые или те, которые будут мешать их технике. А остальные оставят. Но все равно мы правильно сделали, что выкопали немного. Весной их можно будет посадить тут, на их родине.

Мы развели костер, пожарили хлеб на палочках. Дядя Толя увидел огонь из окна, вышел сонный, сказал:

— Все равно уже ничего не сделаешь, чего душу-то травить.

Но постоял рядом, потравил немного. И ушел. А мы остались еще, пока совсем не замерзли. Ночи уже холодные, иней на траве держится с позднего вечера до полудня, изо рта идет белый пар, мама по утрам следит, чтобы мы не забыли дома шапки. Надевать не заставляет, но настаивает, чтобы хотя бы положили их в сумки.

Послесловие автора

Послесловие — такая странная штука. Зачем его читать? Автор что, сразу не мог сказать все, что хочет? У него же была целая книга!

Поверьте, автору так же странно писать послесловие, как читателю — читать его. Я пишу его только с одной целью — рассказать о Григории Булатове.

На самом деле я придумала имя Трофим Савоськин. Но вся история с флагом и героем, который первым прорвался на Рейхстаг, была. Звали героя Григорий Булатов.

Во время Великой Отечественной войны Григорий Петрович служил в разведывательном взводе. 30 апреля 1945 года он участвовал в штурме Рейхстага. Вместе с Виктором Правоторовым он установил красное штурмовое полотнище своего полка в окне второго этажа. Но командир взвода лейтенант Семён Сорокин посчитал, что знамя видно плохо. Тогда Григорий Булатов закрепил красный флаг на конной скульптурной композиции на фронтоне над главным входом. Это был первый советский флаг на крыше Рейхстага, и он провисел там девять часов.

В пол-одиннадцатого вечера флаги над Рейхстагом установили другие группы разведчиков. Михаил Егоров и Мелитон Кантария водрузили официальное, не самодельное знамя 1 мая в третьем часу ночи. Днем 1 мая над Рейхстагом развевалось больше сорока флажков и флагов. Фашисты подожгли Рейхстаг и посбивали все, что было красного цвета, на Рейхстаге. Тот флаг, который водрузили Егоров и Кантария, уцелел. 2 мая они перенесли его на купол Рейхстага.

Первое время о Григории Булатове говорили как о герое. За этот подвиг его должны были наградить звездой Героя Советского Союза. Но через несколько дней знаменосцами Победы стали называть Алексея Береста, Михаила Егорова и Мелитона Кантария. Так родился один из мифов советского периода.

А Григория Булатова наградили Орденом Красного Знамени и заставили молчать о своем подвиге двадцать лет. Через двадцать лет никто не верил бывшему разведчику, который уже крепко выпивал. В городе Слободском, где он жил, Булатова прозвали Гришка-рейхстаг — за то, что пытался рассказать свою историю.

В 1973 году Григория Петровича Булатова нашли повешенным. Ему было только сорок семь лет.

Как бы сложилась его жизнь, если бы об этом подвиге знали все, если бы не смеялись над ним, а принимали как героя? Для чего было нужно, чтобы жизнь Григория Булатова сломалась? Не знаю, сможем ли мы ответить на эти вопросы. Но давайте хотя бы помнить о том, что такой человек был. О том, что он был первым.

Конечно, мимо этой истории не пройдешь. Про Григория Булатова написано уже немало, и если кто-то захочет узнать о нем — обязательно это сделает. Почему же я написала эту книгу? Мне захотелось подумать, как чувствуют себя люди, которые узнают, что их родственник — герой. Да еще какой!

И последнее. Работать над книгой мне помогли Людмила Григорьевна Пырегова, дочь Григория Булатова, и Наталья Валерьевна Лихачёва, заведующая Центром патриотического воспитания им. Григория Булатова МКУ «Слободская городская библиотека им. А. Грина». Спасибо им!

Примечания

1

К словам, выделенным курсивом, написаны интересные комментарии в конце повести в главе «Как это было».

2

Оксюморон — совмещение несовместимых понятий.

3

Песня гномов из книги Дж. Р. Р. Толкина «Хоббит, или Туда и обратно», пер. Г. Кружкова.

4

И. В. Гете; перевод А. Глобы.

5

Миттельшпиль — стадия в шахматной игре, которая следует за дебютом, то есть началом игры. Обычно на этой стадии разворачиваются основные события партии.

Content

Три повести о войне

Ольга Колпакова. Полынная ёлка

Время такое… Вместо предисловия

Папин наказ

Почему мы уезжали

Что было с папой

Дорога

Еда

Свинарник

Бог меня наказал

Мама осталась

Свинопаски

Рождество

Мина и ведьма

Школа

Икона

Потом

Как это было Алтай

Война белых с красными

Война (Вторая мировая, или Великая Отечественная)

Гитлер

Колхоз

Ленинград

Миус

Немцы из Германии приехали в Россию

Немцам было запрещено уходить…

Они хотели убить всех евреев и цыган

«Отче наш»

Первая (мировая война)

Пионеры

Гимн пионеров — песня-марш

Пряничный домик

Революция

Ровнополье (Равнополь или Эбенфельд)

Россия, Российская империя

Русские запретили церкви, запретили молиться Богу

Сибирь

«Слепая корова» (Blinde Kuh, «блинде кух»)

Советский Союз (Союз Советских Социалистических Республик)

Сталин

Трудармия

Чистописание

Эвакуированные

Электричества в деревне не было

Наталия Волкова. Разноцветный снег

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Мария Ботева. Сад имени т.с

Зима Мама сбега́ет на родину

Невозможный ящик

Молчаливая ссора

Последний день каникул

Весна Глеб ставит мат

Ночные разговоры

Черно-белый Трофим

Весна света, весна воды

Мы идем в детский сад

Глеб Мороз

Бесконечный день

Рынок

День рождения

Лето Сад имени Савоськина

Родительский день

Ночевки в саду

Рыбалка

Чай, Васька и бульдозеры

Осень Улица имени Савоськина

Сад имени т.с

Послесловие автора

Примечания