Михаил Кубеев

Сбежавший из вермахта

© Кубеев М.Н., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2015

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Посвящается немецкому актеру и режиссеру Хансу-Эриху Корбшмитту (1913–2001)

Предисловие

Начавшаяся в июне 1941 года война с Россией привела к заметной активности театральной и кинематографической жизни нацистской Германии. На сценах актеры разыгрывали лучшие спектакли немецких классиков, реже зарубежных, ставили мелодрамы, на киностудиях снимались сентиментальные фильмы о любви нежных фрейлейн к фронтовым героям, к ним добавлялись веселые музыкальные комедии. Появились фильмы на исторические темы, в которых воинственные курфюрсты, кайзеры и короли захватывали близлежащие земли. Народ жаждал новых сценических и экранных иллюзий, становился в очередь к кассам, веселился и пил пиво.

Война? Это где-то там, далеко на востоке. Мы уже завоевали всю Европу, взяли Париж. Наш фюрер знает, что делает. Нам нужна теперь нефть и пшеница. И дармовая рабочая сила. И жизненное пространство. Газеты и радио сообщали о мощном безостановочном наступлении на восток моторизованных немецких частей, разрушавших все и вся на своем пути. Еженедельное немецкое кинообозрение «Die deutsche Wochenschau» показывало разбомбленные русские города, горящие деревни, десятки тысяч русских оборванных пленных, которых, как скот, гнали на запад. Падение большевистской России было предопределено – Москву рассматривали в бинокль. Йозеф Геббельс, министр пропаганды, обещал, что Йозефу Сталину, вождю большевистской России, они устроят «торжественный» парад. И язвительно добавлял, что осенью 1941 года солдаты вермахта пройдут победным маршем по Красной площади, на брусчатке которой в установленных железных клетках будут сидеть поверженные русские вожди Сталин, Молотов, Ворошилов…

Однако с начала зимы прославленная немецкая армия неожиданно застряла в снегах под Москвой и впервые понесла ощутимые потери. Десятки тысяч замерзших, разбитая техника. И боевые действия на Восточном фронте приняли затяжной характер. От Москвы немецких солдат отбросили на десятки километров. Вермахту срочно потребовалось новое пополнение. Мобилизация коснулась также деятелей культуры. Тех, кто отказывался от отправки на Восточный фронт, ожидало суровое наказание. В народе шепотом говорили, что в некоторых тюрьмах заработала гильотина. Головы отрубали врагам рейха. По радио по-прежнему сообщали о новых победах, однако возвращавшиеся с фронта раненые, обмороженные, инвалиды говорили уже о другом. Оказывается, провозглашенный фюрером «Blitzkrieg» (блицкриг) кончился, мои дамы и господа. Москву не взяли, конца войны не видно, и чем она закончится – неизвестно.

1. Сорванная репетиция

Профессиональному драматическому актеру городского театра во Франкфурте-на-Одере, двадцатипятилетнему Эриху фон Риделю, почти во всех спектаклях предоставляли, как правило, ведущие роли. Эрих был еще музыкантом, прекрасно играл на рояле. Когда он выходил на сцену, им нельзя было не залюбоваться – образцовый ариец, высокий блондин с голубыми глазами, с аккуратно вытянутым затылком, с очаровательной улыбкой. Девушки кидали к его ногам цветы. От призыва в армию еще в 1939 году фон Риделю предоставили отсрочку. Театр сумел отстоять своего талантливого исполнителя. Но Эрих чувствовал, что изменившаяся с 1942 года ситуация на Восточном фронте могла изменить также его статус. Чутье подсказывало, что вторую отсрочку ему едва ли дадут. Некоторых знакомых актеров в Берлине мобилизовали. Театр во второй раз за него не вступится. Но, может быть, пронесет, и война скоро кончится?

Публика ждала его выступлений. Едва появлялись афиши с изображением актера фон Риделя, как в кассы выстраивались очереди. Бюджет театра пополнялся. По приглашению разных антрепренеров Эрих успешно играл на сценах театров Берлина, Дрездена, Дюссельдорфа. Активно снимался в кино. Кинокомедия «Сельский учитель» принесла ему широкую известность. Ему нет замены! Нет-нет, на фронт его не заберут. Он не годился для военных действий. Он актер, музыкант, он нужен публике. Геббельс говорил о высоком предназначении нового немецкого искусства, национальные идеи которого должны воплощать молодые люди на своих рабочих местах. Рабочее место Эриха – театральная сцена и киносъемочная площадка. У него впереди новые творческие планы, ему уготована другая судьба…

В конце лета 1942 года профессор Эмиль Ламмер, режиссер и педагог франкфуртского городского театра, предложил репертуарному совету назначить Эриха фон Риделя помощником режиссера, чтобы он поучаствовал в постановке «Гамлета», трагедии разочарования, коварства и мести. Это самая длинная пьеса Шекспира, говорил профессор. В ней почти тридцать тысяч слов. Пора, пора Эриху проявить большую творческую самостоятельность. Слава богу, никаких претензий к английскому драматургу у Немецкой государственной театральной палаты в Берлине не нашлось. Репертуарный совет согласился, и Эрих получил дополнительную нагрузку. Это был шанс избавиться от пугающих назойливых мыслей о мобилизации.

Профессор показал своему подопечному тайное тайных – книгу «Режиссерский план спектакля». В нем излагались сценография, актерские мизансцены, вся драматургия, все мелочи, вплоть до освещения. По этой режиссерской книге были распределены роли. Главную, Гамлета, предложили опытному актеру, поклоннику лошадей и фехтования Максу Зиберту. Короля Клавдия должен был сыграть любитель пива, «пивная бочка» Йозеф Хуберт, а вот Горация, друга Гамлета, хитрого мудреца, профессор оставил для Эриха Риделя.

Три недели ежедневных репетиций, три недели разговоров о воплощении замысла режиссера, о проникновенной игре и передаче драматизма ситуаций. Время летело незаметно. На четверг назначили последний прогон, следом генеральная репетиция и в воскресенье – премьера. Декорации первого действия рабочие уже установили на сцене.

Уверовав, что все идет как по маслу и теперь можно расслабиться, активная троица: король Клавдий, он же Йозеф, вместе с Гамлетом-Максом и Горацио-Эрихом, (мстительный Лаэрт отказался от «пивного заседания») в среду, после очередной репетиции отправились выпить за предстоящий успех в местной пивной-кнайпе «У Матильды». Сели там за дальний столик и прилично нагрузились. Поиграли в карты, снова выпили и не заметили, как наступил полицейский час. Стрелки перевалили за полночь. Что делать? Продолжать пить! Хозяйка Матильда не возражала, актеры были ее постоянными клиентами, платили исправно. Она давно опустила жалюзи, за ними черные шторы, в зале горели свечи. На стенах висели фотографии с подписями ведущих актеров театра. Уютно тикали ходики. И снова потекло пенистое пиво, наполнялись рюмки немецким корном, произносились речи.

Но после полуночи разговор повели уже не столько о театральных делах, сколько о фронтовых. Все посторонние давно покинули питейное заведение. Если газеты писали о победах, о продвижениях вперед, то возвращавшиеся из России отпускники, раненые рассказывали совсем другое. Камрады, блицкриг закончился! Мы отступили от Москвы! Не хватило нам тяжелых танков, в русских дорогах завязли наши пушки. Зимой у наших машин замерз синтетический бензин, пришлось использовать лошадей. В результате передовая оказалась без нужного количества боеприпасов, теплого обмундирования и питания. Но самое печальное – русские научились воевать. Мы выдохлись?! Нет! Но фронт почему-то сместился на юг, к какому-то Воронежу.

Эрих шепотом сообщил своим коллегам, что знакомая соседка, работница почты фрау Вильде, со слезами на глазах рассказала ему, что зимой 41-го под Москвой были обморожены многие солдаты вермахта. Ее старший сын Франц, пулеметчик, на своей танкетке подъехал к границе самой Москвы и подорвался на мине. Ужасные русские всех танкистов расстреляли… Варвары! Он так и остался там у городка со странным названием Химки, замерз навечно в русских снегах. Бедный Франц!

Артисты горестно повздыхали. Знаток военных действий на Востоке Гамлет-Макс добавил, что и его племянник вернулся из России тоже покалеченным, пальцы правой кисти бездействовали. Инвалид. Ужас, что он теперь будет делать? Да, друзья, продолжал Макс, к сожалению, линия нашего фронта почему-то отползла от Москвы, сместилась на юг, считай на шестьсот километров. Что все это значит?

Клавдий-Йозеф всех подбодрил. Он заговорил о сотнях тысяч русских солдат, захваченных в плен. Их столько, что никто не знает, что с ними делать. Пленных, конечно, направят в Германию. Но стоит ли гнать в цивилизованную страну такую массу голодных оборванных людей? От них смрад, болезни. С ума можно сойти. Представьте себе, тысячные толпы голодных русских пройдут по улицам уютного Франкфурта или Берлина. Где они будут испражняться? По дороге? Все загадят. Они питались одной травой.

– Нет-нет, – возразил Эрих. – Пусть приходят. Дадим им работу. – Он посмотрел на лица удивленных коллег. – Они трудились бы за кормежку. Разве не нужна нам дармовая рабочая сила? Строили бы дороги.

– Какие они работники? – перебил его Йозеф. – Дикий народ. Ничего они не умеют, немецкого языка не знают, как будем им все переводить, объяснять? Может быть, их в наш театр пригласить на репетицию?

– Ха-ха! – рассмеялись все. – Этого еще не хватало.

– Нет, почему, среди них есть неплохие работники, – заметил Макс. – Только их надо кормить, одевать.

– Одевать в немецкое платье? – прервал его Йозеф. – Сделать похожими на нас? И где нам взять столько одежды? Нет-нет, пусть остаются у себя дома, пусть в России строят нам дороги…

Все согласились, что будет лучше всего, если русские пленные останутся у себя дома и начнут строить дороги, тогда воевать станет гораздо легче. А когда немецкие войска захватят Москву, то туда можно будет отправиться к ним… на гастроли. Все снова смеялись. Усталые, они уже дремали за столом. Как расходились, Эрих не помнил.

Он приперся в театр к назначенному времени, девяти утра. Чувствовал себя разбитым, голова гудела, как колокол. В зрительном зале собралась почти вся труппа. Профессор Ламмер отдавал указания двум женщинам: королеве-матери – Эрне Мюллер и Офелии – Луизе Блюм, обладавшей приятным певческим голосом, которую в своей среде звали Блюмхен – цветочек и с которой у Эриха закрутился роман. Наставления Ламмера прослушали также вельможа Полоний и его сын Лаэрт. Не было только ведущих актеров, принца Гамлета – Зиберта и короля Клавдия – Хуберта. Куда они запропастились? Помчавшийся к обоим на дом на велосипеде курьер вернулся с неутешительной вестью, ни тот ни другой после вчерашней репетиции в театре домой не возвращались. Родственники не знают, что и думать. На часах уже одиннадцатый. Где искать пропавших? В больнице, в морге? А если они нарушили запрет появления на улице после двенадцати часов ночи, если попали в полицию? Запахло скандалом. Это было не только нарушение трудовой дисциплины, но и полицейского режима, значит, ставило под угрозу спектакль, о котором знал весь город. Весь бургомистрат во главе с обер-бургомистром, партийные лидеры – все собирались прийти на премьеру. За срыв спектакля не просто наказывают, выгоняют. А если об этом узнают в Немецкой государственной театральной палате? Не приведи господи…

Профессор Ламмер заметно нервничал. Наконец он принял решение – репетировать без обоих негодяев и приказал раздвинуть занавес. Тяжелый темно-синий бархат разъехался в обе стороны. На сцене появилась мрачная зала с узкими окнами-бойницами. Пустые столы. Вдоль них скамьи. Сквозь цветные витражи пробивался едва заметный синий сумрак. Холодно, неуютно. Профессор Ламмер поднялся на сцену и захлопал в ладоши.

– Скажите, чтобы дали свет. Пусть зажгут все прожектора. Итак, дорогие мои, не отчаивайтесь. Я сыграю короля Клавдия, комплекция позволяет, а на роль Гамлета приглашу моего знакомого актера из Берлина. Время еще есть. Эри! – крикнул он.

Эрих с толстой режиссерской книжкой под мышкой с трудом поднялся на сцену. Он держался уверенно, но его одолевала жажда, во рту такая была сухость, пива сейчас бы выпить…

Зажглись прожектора. В замковой зале стало светло. Женщины вернулись из гримерных уже переодетые. Слуги принесли подсвечники. Артисты становились на свои места. Внезапно профессор Ламмер поднял вверх указательный палец – всем внимание. Он как-то странно посмотрел на Эриха.

– Вы ничего не слышите?

Эрих отрицательно замотал головой. Он прислушался – ничего. И недоуменно взглянул на профессора.

– Неужели вы ничего не слышите? – с какой-то ядовитой улыбкой снова спросил тот.

– Нет, ничего, – Эрих в недоумении поднял плечи.

– Прошу полной тишины! – крикнул в зал профессор Ламмер, потом взял Эриха под руку и повел за собой. Миновав столы, они подошли к задним декорациям. Их глазам открылось впечатляющее зрелище. На оттоманке, придвинутой к расписной стене замка, в обнимку лежали два человека. Они накрылись королевской мантией. Очевидно, замерзли. Это были объявленные в розыск пузатый король Клавдий и принц Гамлет. Оба сценических героя храпели с присвистыванием и вздохами. Его королевское величество во всем своем великолепном облачении дергал ногами, лез обниматься. Гамлет в черном наряде сопротивлялся, отбрасывал его руки. Подошли одетые в костюмы артисты. Раздался дружный хохот. Но воевавшие друг с другом король и принц так и не проснулись. С ними произошло то, что бывало с теми актерами, которые после репетиций проводили напряженную ночь в кнайпе, но домой не возвращались, боялись полицейского патруля. Становилось ясно, что «король» и «принц» с немалым для себя риском добрались-таки до театра, в гримерной заранее переоделись и заночевали на сцене среди декораций.

Все облегченно вздохнули. Ситуация разрядилась. Но прогон проводить не стали. Профессор Ламмер, у которого отлегло от сердца, по-своему решил наказать обоих. Он не побежал докладывать интенданту театра герру Гриммсу о чрезвычайном происшествии. Отозвал Эриха в сторону.

– Не надо будить их, уважаемый, – сухо произнес профессор. – Им обоим следует основательно выспаться. Кстати, вы можете прилечь к ним. Ваше состояние не вызывает у меня ни малейших сомнений… А я вместе с королевскими дамами и челядью отправлюсь к Матильде. Мы выпьем там за ваше здоровье. И за ваш счет. За счет короля, принца и мудреца Горацио. Когда вы все трое протрезвеете, тогда оплатите. Присоединяйтесь к своим компаньонам. И помните, что спать рядом с королем, это большая честь.

Обернувшись к актерам, с улыбками наблюдавшим за всей этой сценой, сказал:

– Сегодняшний прогон сорван по вине этих негодяев. Завтра генеральная репетиция. Но если завтра или в последующие дни кто из вас посмеет прийти в подобном непотребном состоянии или позволит себе опоздать, то тогда он не просто лишится месячной заработной платы, но и своего трудового места.

2. «Германия превыше всего»

Через день после генеральной репетиции, которая прошла вполне успешно, состоялась премьера. В первых рядах по заведенной традиции сидели обер-бургомистр с женой, его заместители с женами и партийное руководство города. Актеры были в ударе. В заключительной сцене Гамлет и его соперник Лаэрт дрались не на жизнь, а на смерть. Клинки звенели, реплики звучали отчетливо. Все главные герои в трагических позах умирали один за другим. В живых остался один Горацио. Ему, философу, предстояло завершить драматическое действие многозначительной фразой. И он, глядя в зал, отчетливо ее произнес: «Умы людей раздражены: нетрудно злобе натворить несчастий средь общего смятенья». Пауза – и аплодисменты.

Эта заключительная фраза вызывала немалое сомнение у профессора Ламмера. Он думал даже о том, чтобы ее переиначить. Вдруг придерутся, скажут, что она упадническая, не отражает боевой дух немецкого патриотизма, не соответствует требованиям нового времени? Но Эрих уговорил его не делать этого. Разве можно уродовать классика? Никаких сомнений. Речь в спектакле идет не о текущей войне, а о кознях злобных датских правителей. У короля Клавдия и его придворных брожение умов. Они погрязли в роскоши и разврате. Поэтому и убили друг друга. Это не немецкая философия. Давайте об этом напишем в программке, и все поймут, как надо. Эрих оказался прав.

На заключительную фразу не обратили внимания. В программке все объяснялось. Трагическое завершение спектакля произвело сильное впечатление на присутствующих. Дамы доставали надушенные платочки. Актеров вызывали, бросали им цветы. Успех абсолютный. Затем приглашение на банкет. Его давал обер-бургомистр. Столы были накрыты прямо в фойе, кельнеры бегали как взмыленные. Собравшиеся в фойе гости расхваливали игру Гамлета, короля Клавдия и Лаэрта, актеры Зиберт и Хумерт задавали тон всему спектаклю. Отметили мудрость Горацио, Эриха фон Риделя, помощника режиссера.

Первым выступил интендант театра герр Гриммс. Он говорил о чести, представленной городскому театру со стороны Немецкой государственной театральной палаты, играть великую классику и выразил благодарность за поддержку партийному руководству города, сказал о слаженности всей сценической труппы, ее готовности играть немецкие спектакли во славу нового искусства Германии. Его сменил профессор Ламмер. Он поблагодарил герра обер-бургомистра, его уважаемую супругу за высокую оценку, рассказал, как непросто готовился спектакль, поблагодарил всех работников театра. И главное, профессор Ламмер напомнил присутствующим, что Гамлет – это одинокая фигура. Это фигура отчаяния и тревоги, которая не может одна справиться с окружающим миром коварства и обмана. Он погибает. Но время одиночек прошло. Единство народа сохраняется благодаря единству его идеологии, той самой, которая охватывает каждого немца из 90-миллионного населения Третьего рейха – это национал-социалистическая идеология. Да здравствует новое немецкое искусство! Хайль Гитлер!

Снова раздались аплодисменты, все встали и под звуки приглашенного оркестра запели национальный гимн «Песнь немцев», начинавшийся со слов «Германия, Германия превыше всего…»

3. Яволь, штабс-фельдфебель!

К новому, 1943 году в театре после ряда скучных патриотических пьес местных авторов, постановки которых не вызвали интереса у публики и не принесли кассовых сборов, решили оживить репертуар веселой комедией плодовитого венецианского драматурга Карло Гольдони «Слуга двух господ». Роль Труффальдино, «шута горохового», профессор Ламмер решил дать Эриху, пусть утверждает себя в новом амплуа. Одновременно это награда за труды помощника, аванс на будущее. Честно говоря, профессор обоснованно опасался, что талантливый юноша может сбежать из прусского не очень веселого Франкфурта с его тоскливым репертуаром. Молодого человека соблазняли берлинские антрепренеры, его звали принять участие в спектаклях в театрах Дрездена, Дюссельдорфа, где он уже не раз выступал. Его приглашали в Потсдам на киностудию в Бабельсберге, где вместе с Блюмхен он снимался в новых фильмах. Эрих заверил любимого профессора, что надолго останется верен родному Франкфурту, надолго… Пока ему будут давать главные роли в достойных пьесах. Но произнести эту крамольную фразу вслух актер не рискнул.

С генеральной репетиции Эрих вышел окрыленный. Для премьеры он отпустил даже бородку, которую чуть подкрашивал, делал ее темнее, чтобы больше соответствовать комичной внешности своего героя. Профессор Ламмер похвалил его, отметил в целом профессиональную игру, выделил удачные ужимки и кривлянья. Эрих добился сходства с персонажем, и темная бородка ему идет. Отец, настройщик роялей и мать, домохозяйка, тоже обещали прийти на комедию. На трагические спектакли, где убивают, они не ходили, в жизни и без того хватало неприятностей.

Через три дня премьера. Афиши по всему городу уже развешаны – Карло Гольдони «Слуга двух господ». Спешите посмотреть. Инсценировка профессора Эмиля Ламмера! Роль слуги Труффальдино исполняет известный молодой артист франкфуртского городского театра Эрих фон Ридель! Перед самым Рождеством еще одна постановка, а дальше сплошные праздники, застолья, встречи с друзьями. Роль у Эриха новая, сложная: Труффальдино – комедиант, «шут гороховый», но и хитрец отменный, он держит всю пьесу. Зато какой у него заразительный вступительный монолог! Вот эти фразы, например:

Красивых женщин – обожаю,

Я им охотно угождаю.

С мужчинами ленив, но с девушками ловок…

Чтоб интересным быть, – я знаю тьму уловок,

Но здесь об этом умолчу

(Себе соперников я множить не хочу)…

Один во мне лишь недостаток есть:

Ужасно я люблю поесть…[1]

Интендант театра герр Гриммс, присутствовавший, как всегда, на генеральной репетиции, хохотал до слез.

– Прекрасно, Эрих, прекрасно! – возбужденно говорил он и благосклонно похлопывал его по плечу. – Это ваша роль, вы настоящий комедиант. Успех гарантирован. Зрители вас знают, девушки приходят вами любоваться, они будут смеяться. Значит, мы с вами выполнили наше высокое предназначение.

Довольный похвалой Эрих торопился к себе домой, он снимал крошечную мансарду на набережной Одерпроменаде, недалеко от дома родителей. Там, на четвертом этаже под скошенным потолком-крышей, его ожидала Луиза Блюм. С ней Эрих собирался во время рождественских каникул отправиться в Потсдам. Им обещали предложить ведущие роли в новых фильмах. Не сидеть же им всю неделю во Франкфурте.

– Герр фон Ридель! Герр фон Ридель! – от приятных мыслей оторвал его хриплый женский голос.

Он обернулся. К нему, виляя ведущим колесом, на велосипеде стремительно подъезжала одетая в темную форму с фирменной шапочкой на голове почтальон, фрау Вильде. Она так торопилась, что чуть не упала. Эрих поддержал ее. Она старалась отдышаться.

– В моем возрасте тяжело развозить почтовые отправления, герр фон Ридель, их с каждым днем становится все больше. Сумка неподъемная. Наступает зима, мне скоро шестьдесят, – она печально улыбнулась. – У меня для вас заказная бандероль. Вот тут распишитесь.

Он взял тоненький синий пакет, бегло посмотрел на адрес, на синие штемпели, расписался и снова уставился на адрес отправителя. И понял: это был его черед… О нем вспомнили военные. Он почти забыл, что в свое время его зачислили в состав молодого резерва Франкфуртского-на-Одере пехотного полка. Военные приглашали его к себе. Мобилизация? Очень похоже. Тогда это означает конец мирной жизни, завершается его театральный сезон. На сцену он больше не выйдет. Рояль можно забыть. На всем ставился крест. Крест на нем, как на личности, на всех его планах. Собирайся в поход, герр фон Ридель, нордический тип, породистый ариец, горн зовет тебя! Тебе дадут в руки карающий меч. Нет, не меч, карабин, ты будешь учиться стрелять, убивать людей…

Собственно, этого приглашения он ждал, но все же надеялся… Никакой отсрочки ему уже не дадут. Война, как того и хотели великие стратеги в Берлине, расползлась по гигантским просторам России, и для успешного продвижения вперед вермахту требовались все новые и новые солдаты…

– Что вы молчите, герр фон Ридель? – дернула его за рукав фрау Вильде. – Я привезла вам неприятное известие, да? У меня немало таких бандеролей. Моего мужа тоже забрали служить. Отправили в Африку, он оказался в каком-то Тунисе, присылал мне радостные письма. Теперь замолчал. Я не знаю, что и думать. – Глаза фрау Вильде увлажнились. Она достала платочек из сумки. – Старший сын замерз под Москвой, младший сын бьется против французов, его отец, мой Хайнц, жарится на солнце в пустыне. Извините меня, герр фон Ридель, я не могу понять, зачем моего мужа послали в Африку? Там же одни негры, пальмы и обезьяны.

Эрих не знал, что отвечать. Настроение у него не просто испортилось – он не чувствовал сердцебиения, он почти не дышал. Еще пару минут назад он был ловким и дерзким слугой Труффальдино, от высказываний и ужимок которого зрители должны были смеяться до колик в животе. А что теперь? Теперь у него в животе появились колики иного рода. Его роль никому не нужна. И сам он никому не нужен…

Синяя бандероль опустила артиста с театральных небес на грешную землю. Он впервые почувствовал, что земля вращается и колеблется. Он получил приглашение к игре со смертью.

Эрих помог фрау Вильде взгромоздиться на велосипед, подтолкнул ее и, как только она скрылась из виду, медленно разорвал пакет. Перед глазами плясали строчки: «Мобилизационное предписание… Вам необходимо двадцать восьмого ноября 1942 года в семь утра явиться во двор казарм генерала Людендорфа для прохождения действительной воинской службы в вермахте. При себе иметь следующее… В случае беспричинной неявки вы будете отвечать перед имперским судом по законам военного времени…»

Это финиш, теперь ему не отвертеться… Куда его пошлют? На Восток? Увы, русские научились воевать. Они оказались не такими примитивами, «унтерменшен», недочеловеками, какими рисовала их пропаганда Геббельса. Они отбросили немецкие войска от Москвы, ведут ожесточенные бои в Сталинграде. Гитлер заявляет, что это ключевой город, через него проходит снабжение России нефтью, пшеницей. Но битва за Сталинград, похоже, завершится победой русских. И вся военная кампания в России оказалась не такой легкой, к какой привыкли немецкие офицеры и солдаты на Западе. Весь победный поход на Восток превратился в затяжную смертоносную войну с неизвестным исходом…

В самом мрачном настроении подходил Эрих к своему жилищу. Мансарду с покатым потолком он обставил новой мебелью, постелил ковры. Отец помог ему выбрать клавир, настроил его. Эрих уже опробовал новый инструмент, звучал он прекрасно. На нем разучивал новые этюды Шопена, сонаты Гайдна, исполнял пьесы собственного сочинения. И что теперь? Все это выкидывать? Клавир вернуть родителям? Но у них есть свой рояль. Взять с собой на фронт?

Он поднялся по скрипучей, натертой мастикой деревянной лестнице. Постоял перед дверью. Пахло ароматным кофе. Его сварила Блюмхен, она ждет. На патефоне вращалась пластинка, звучал веселый марш, любимый марш всех немцев «Берлинский воздух» Пауля Линке. Под такой особенно здорово гарцевать на лошади. Но Эриха не радовала ритмичная бравурная музыка со свистом, с притопыванием. В его душе звучал другой марш: трагический, медленный, с ударными аккордами, растянутый, как кладбищенская процессия, – Соната номер два Фредерика Шопена, «Похоронный марш». Послушаешь такой, и хочется лечь. Хочется закрыть глаза и на груди сложить руки…

Трагическим голосом рассказал он Луизе о мобилизационной повестке. Она прочитала, лицо у нее вытянулось.

– Это еще не конец, Эри, – она пыталась поднять его настроение. – Надо обязательно поговорить с интендантом, он к тебе хорошо относится. Он отстоит тебя. Ты нужен театру. Как мы без тебя?..

Эрих молчал, плохо прислушивался к тому, что говорила Блюмхен.

– Очнись, Эри! – настаивала она. – Не надо унывать, все еще может измениться к лучшему…

– К лучшему… – устало повторил за ней Эрих. – К лучшему возврата больше нет, Блюмхен. – Он вздохнул. – Я, конечно, поговорю с интендантом. Я обязан его предупредить. Но я знаю, что он мне ответит…

Дальше разговор не клеился. Все планы поездок в Берлин к театральным друзьям, затем в Потсдам на киностудию Бабельсберг пришлось отменить.

– Не отчаивайся, дорогой, – тихо в ухо нашептывала ему Луиза. – Я тебя не брошу, я буду ждать. Помни об этом.

– Да, я буду помнить, – соглашался он с ней. – Но ты пойми, – Эрих протяжно вздыхал, – я не смогу больше играть на сцене. Это удар, нокаут. Труффальдино во мне больше нет. Даже если получу отсрочку, не смогу восстановиться…

На следующее утро интендант театра крутил протянутую ему повестку и хмурился. Потом жестом указал Эриху на кресло и тяжело вздохнул.

– Да-да, герр фон Ридель, к сожалению, это неизбежно, – печальным голосом произнес он. – Можно было предполагать, что этим все закончится. – На лице интенданта появилось скорбное выражение. – Я предложил Гольдони, профессор Ламмер решил дать вам роль Труффальдино, вы талант. Все это так… Но у меня были сомнения… Возраст у вас мобилизационный. Отстоять вас я не в силах. – Он вздохнул. – Отсрочку может дать только высшее берлинское партийное руководство, – он указал пальцем наверх. – Меня давно предупредили. Сказали, чтобы готовил замену. Прислали письмо. – Он показал лист бумаги. – Я тянул с ответом… Вместо вас мне предложили фронтовика, калеку. – Он сокрушенно покрутил головой. – Его ранили в России, у него перебито колено. Он хромает. На фортепиано не играет, участвовал в семейных комедийных постановках. Представляете, какой он артист?! Кем я заменю Труффальдино? – с горечью произнес интендант и встал. – Да, нам, театральным деятелям, надо считаться с реальностями нынешнего времени, – твердым изменившимся голосом произнес он. – Многие из ваших коллег сменили театральные костюмы на военную форму. Жертвы неизбежны. Такова наша избранная судьба, герр фон Ридель. Одни жарятся в Африке, другие маршируют во Франции, третьи ползают по полям России… Но мы будем вас ждать. Вы нужны зрителям, нужны, но потом, после нашей победы. Помните об этом!

Эрих вышел из театра подавленный. Луиза сидела на скамейке в скверике.

– Ну что он сказал, что?

Эрих обреченно махнул рукой.

– Лучше бы не ходил. Нам, театральным деятелям, приходится считаться с реалиями военного времени, – с иронией в голосе, подражая интенданту, произнес он. – Многие из ваших коллег сменили театральные костюмы на военную форму. Жертвы неизбежны. Такова наша избранная судьба. – И с той же иронией закончил: – Одни жарятся в Африке, другие маршируют во Франции, третьи ползают по полям России…

Ту последнюю ночь он практически не спал. Накануне задержался в театре, надо было со всеми попрощаться, выслушать слова сочувствия, пожелания вернуться с победой. Потом побывал у родителей. Они всплакнули, не ожидали, что их сына, ведущего актера, отправят воевать. Это был для них шок. Эриху с трудом удалось вырваться от них. Вместе с Луизой они выпили в кнайпе «У Матильды», потом отправились к нему в мансарду. И болтали, болтали…

Уже под утро Луиза на прощание вполголоса спела ему грустную песню расставания «Лили Марлен», написанную еще в 1914 году перед отправкой немецких солдат на Восточный фронт. Ее голос грустно выводил:

Возле казармы, в свете фонаря,

Кружатся попарно листья сентября.

Ах, как давно у этих стен

Я сам стоял,

Стоял и ждал

Тебя, Лили Марлен[2].

Луиза пообещала проводить его и заснула…

Рано-рано утром со своим вещмешком в темноте он в одиночестве отправился по улицам в направлении казарм генерала Людендорфа. А в голове звучал голос Блюмхен: «Возле казармы, в свете фонаря…»

Город давно проснулся. Люди спешили к рабочим местам, по булыжной мостовой гремели запряженные лошадьми повозки, изредка мелькали тени черных автомобилей, со светомаскировкой на фарах. В некоторых окнах домов горели рождественские свечи.

Перед входом в воинскую часть едва светились два плафона. Теперь все изменилось, все приглушено, военные маскируются, не хотят, чтобы луч света пробивался наружу, никаких улыбок, служивые двигаются молча, как заведенные. Ни малейшего намека на торжественную атмосферу. Все настроены по-деловому, все выполняют свой долг.

На КПП он предъявил повестку, его проверили по списку и направили на плац к дежурному офицеру. Тот снова проверил по списку и указал ему место для построения на плацу. Там собрались новобранцы. Сколько их? Две-три сотни, если не больше. Наконец всех построили, снова пересчитали. Появившийся гауптман представился начальником учебной части, поздравил прибывших новобранцев с началом службы в учебном полку и пожелал им за два месяца побыстрее освоить азы армейской науки, принять присягу фюреру и фатерланду и отправляться на фронт, доказывать делом свою преданность идеалам Третьего рейха и бить врага. После краткой речи их предоставили в распоряжение лейтенантов и унтер-офицеров, чтобы те распределили всех по ротам и взводам.

Эриху для полноценного отдыха требовалось минимум семь-восемь часов сна. После вчерашних проводов, после бессонной ночи он чувствовал себя разбитым. Откровенно зевал, потягивался. Он едва стоял на ногах и только ждал команды разойтись, чтобы отправиться в казарму и завалиться там на койку. Но вдоль строя пролетел шепоток, «подтянись, идет фельдфебель». Все успели вытянуться в струнку, а Эрих нет. Возле него и остановился старший фельдфебель. Этот вояка оценивающе рассматривал Эриха.

– Вы откуда?

– Из Франкфурта-на-Одере, герр старший фельдфебель.

– Звать?

– Эрих фон Ридель.

– Понятно, пруссак бранденбургский, из интеллигентов. Где служили?

– В театре.

– Надо добавлять герр старший фельдфебель. Запомнили?

– Да, герр старший фельдфебель.

– Не да, а яволь, герр старший фельдфебель. Повторить!

Эрих повторил.

– Почему не сбрили бороду?

Эрих хотел ответить, но вопрос застал его врасплох, и он и остался стоять с открытым ртом.

– Вы меня не поняли?

– Понял, герр старший фельдфебель, но… послушайте…

– Никаких но! Теперь слушайте меня внимательно, герр театральный деятель Эрих фон Ридель! Все ваши сценические фокусы-покусы остались дома. Здесь нет вашей обожаемой публики. Здесь мы, ваши командиры. А вы – наши подчиненные. И все мы солдаты фюрера. Итак, слушай мою команду. – Старший фельдфебель сделал шаг назад, набрал в легкие побольше воздуха и выпалил: – Новобранец с жидкой бородой, вы выглядите, как артист балаганного театра, – это раз! В армии таким не место – это два! От вас разит перегаром – это три. Немедленно сбрить бороденку, почистить рот и тотчас доложить. Ясно?! Приступить к исполнению команды!

Эриха как ветром сдуло. Он с вещмешком за спиной помчался к казарме. А сзади послышался приглушенный смех и новые слова команды.

– Первый, второй, третий… – летело по строю.

Эрих взлетел на второй этаж. Длинный коридор был пуст. Он перевел дыхание.

Сбрить бородку! Чертов фельдфебель. Чем она ему помешала? Но что делать, приказ надо выполнять. Все в театре говорили, что эта бородка очень идет к нему. Он похож на французского короля Генриха Четвертого, большого жуира. Предстояло лишиться театрального образа. Эрих остановился у двери в туалет и невольно выругался вслух:

– Идиот казарменный! Чертов провинциал!

– Что вы сказали? – из туалета, застегивая на ходу ширинку, вышел унтер-офицер. Он внимательно посмотрел на обомлевшего Эриха. – Это вы мне? Вы чем-то недовольны?

– Яволь! – выкрикнул Эрих первое армейское слово, которое пришло ему в голову. – Яволь, я сказал, и больше ничего, – ответил он.

Унтер-офицер склонил голову набок, изучал его и некоторое время не произносил ни слова. Потом скривил презрительную мину и медленно произнес:

– А что значит ваше «яволь»? Объясните!

Эрих хотел послать его подальше, но вспомнил, что он не в театре и ничего не ответил.

– Вы меня, кажется, не расслышали, – звучал вкрадчивый голос. Эрих уловил в нем коварные нотки, которые не предвещали ничего хорошего. – Я просил объяснить ваше «яволь»!

Эрих вспомнил, как гаркнул на него старший фельдфебель, и решил повторить сценический прием. Набрал побольше воздуха в легкие, задержал, а потом…

– Яволь!!! – выпалил он во всю силу своих легких.

Эхо прокатилось по этажам. Унтер-офицер от неожиданности дернулся назад, его словно чем-то оглушили, руки опустил по швам. Потом приблизился, вытаращил глаза.

– Это что за крики! Вы что с ума сошли?

– Яволь! – уже тише повторил Эрих.

Глаза у унтер-офицера стали совсем круглыми. Несколько мгновений он оторопело изучал лицо Эриха. Очевидно, размышлял над тем, кто перед ним – сумасшедший или симулянт? Как бы наказать этого странного парня.

– Вы в самом деле больной или притворяетесь?

– Яволь! – как заведенный ошалело выкрикивал Эрих. На него нашло. Из памяти выскочили все армейские слова, которые он когда-то учил.

Унтер-офицер не знал, что делать. Он сложил руки на груди.

– Вы вообще понимаете, где находитесь? Вы что не видите, что перед вами старший по званию, что надо стоять по стойке смирно и не кричать на меня. Вам приказали бородку сбрить?

– Яволь, герр… – Эрих откашлялся.

– Вы что не разбираетесь в званиях? – удивлению унтер-офицера не было предела.

– Яволь, герр унтер-офицер! – нашелся наконец Эрих. – Я первый день сегодня.

Унтер-офицер слегка улыбнулся. Понял, что этот новобранец в незнакомой обстановке совершенно потерял дар речи. Он пальцем ткнул на пришитый к кителю свой знак отличия.

– Эта нашивка означает, что я штабс-фельдфебель, имею право носить портупею, а вот эта нашивка означает, что я служу в вермахте свыше шести лет!

– Яволь, герр штабс-фельдфебель! – облегченно произнес Эрих и тоже чуть улыбнулся.

– Еще что скажите?

– Я допустил ошибку, – нашелся наконец Эрих.

– Не забывайте добавлять, виноват, герр штабс-фельдфебель. Новобранец, какой же ты бестолковый! – покачал он головой, размышляя, что делать с этим парнем дальше. – А теперь…

В этот момент на плацу зазвучал резкий сигнальный свисток, обозначавший полный сбор.

– Ну что вы стоите? Сигнал слышали? Убирайтесь с глаз моих! Сбривайте свою бороду! И марш на плац!

Эрих, изрядно вспотев от напряжения, вытянулся в струнку. Что за комедия, эти армейские обращения? Он дернулся вперед, чтобы убежать, но его остановил зычный голос унтер-фицера:

– Почему вы не спросили у меня разрешения, новобранец? Уже забыли! Ну-ка, повторим все с начала.

Эрих решил не усугублять ситуацию, снова вытянулся в струну, поднял гордо голову и спросил:

– Герр штабс-фельдфебель, разрешите мне отправиться в туалет выполнять приказ старшего фельдфебеля?

– Вот теперь все правильно, рекрут. Отправляйтесь в туалет. Не застряньте там. Помните, что ваше место в строю. Торопитесь, иначе старший фельдфебель прикажет выщипать вашу бороденку, ха-ха-ха! – И он, довольный своей шуткой и тем, что сумел унизить бестолкового новобранца, двинулся по коридору.

4. Муштра

Человек ко всему привыкает. Солдатская жизнь только подтвердила это правило. Эрих с трудом, но освоился в новой обстановке, вынужденно стал участником сумасшедшего армейского распорядка: ранний подъем, зарядка на свежем воздухе, коллективный завтрак за длинным столом. Потом на учебные занятия, изучение материальной части. Его раздражала бесцельная шагистика по плацу, все эти повороты, доклады старшим. А ночные тревоги? После звенящего сигнала – «Аларм!!!» – казарма превращалась в гудящий котел. Все бегали, суетились, каждый забирал свой карабин, каски, ящики с патронами, разные подсумки, потом все выбегали на плац и строились. А там проверяющие с секундомерами. Среди них объект насмешек – «инвалид», лейтенант, постоянный дежурный при штабе учебного полка. На вид ему было лет сорок. Среднего роста, с печальным взглядом карих глаз, он слегка прихрамывал. Солдаты между собой со смехом говорили, что ему мешает осколок снаряда, который застрял в его заднице. Старший фельдфебель, который терпеть не мог таких отсиживающихся в цивильной теплоте интеллигентов, был уверен, что лейтенант просто перетрудился, когда он служил в Париже. Женщины довели его до инвалидности. И теперь он не способен ни к воинской службе, ни к семейной жизни. Дегенерат. Старший фельдфебель не жалел циничных слов, чтобы посильнее унизить этого лейтенанта. За что он его так ненавидел?

Раз в неделю под грохот барабана и флейты проводилась парадная шагистика на плацу. Фельдфебель требовал начинать песню. Раз в неделю марш-бросок на пять километров с полной выкладкой: с шинелью, с ранцем, с телефонной катушкой за плечами, с карабином наперевес. Эрих не считал себя слабым парнем, но уставал до изнеможения. Возвращался в казарму, готов был упасть на койку, но следом начинались всякие проверки имущества, разбор выполнения заданий. Некогда было дух перевести. Казарменный распорядок не менялся. Каждый день задания увеличивались, увеличивалась и нагрузка: подъем по команде, пробежка на три километра, завтрак, выстрелы в тренировочном тире, рытье траншей и окопов, метание гранат, ползание под колючей проволокой, маршировка по плацу, снова выстрелы по мишеням, чистка оружия, изучение материальной части – телефонных аппаратов, коммутатора, вечером документальные фильмы о победном продвижении на Восток…

Каждый день становился похож на другой. Никакой разницы. Но так было даже лучше. Не оставалось времени, чтобы вспомнить свой дом. Хотя он и находился в тридцати минутах хода. На выходные лучшим давали увольнительные. Эрих был среди них, ему очень хотелось навестить родителей. Мать и отец его ждали, готовились. Это были прекрасные домашние вечера. Отец садился к роялю, мать несла из кухни приготовленный пирог с начинкой из паштета с луком. Специально для него она готовила зельц, отец откупоривал бутылки пива с любимым Эрихом сортом «Франкфуртское особое». Они не хотели его отпускать. Но вечером, засветло ему надо было вернуться на ужин в казарму… Если к армейскому распорядку можно было приспособиться, то привыкнуть к подаваемому на завтрак жидкому кофе, к прозрачному слабожирному маслу, к вечерним анекдотам, которыми перед сном местные комики смешили камрадов, извините, нет.

Два месяца учебы пролетели, медицинский осмотр произведен, почти все были признаны годными к строевой службе, присягнули на верность фюреру и фатерланду и в первых числах февраля 1943 года новобранцы, которые успешно прошли весь курс боевой подготовки, стали собираться к отправке. Им никто ничего не объявлял, но они догадывались. Кто-то по цепочке сообщил, что в штаб пришла бумага – новый пехотный батальон, это свыше 300 молодых солдат, поедет на Восточный фронт.

Сигнал тревоги прозвучал, как всегда в самый разгар сна, далеко за полночь. И казарма пришла в движение. Свет не зажигали, все действовали как заведенные. Парни оделись за секунды. Бросились к хранилищу оружия, взяли карабины, подсумки с патронами, каски, нацепили ранцы, вытащили на плац ящики с имуществом роты. Построились. Из ангаров с едва светившимися фарами выезжали укомплектованные грузовые автомашины. Началась загрузка. Проверяющие с секундомером по последнему солдату судили о готовности батальона выступить в поход. Все нормативы выдержали.

Старший фельдфебель в хорошем настроении докладывал проверяющим о готовности выступить. Потом он еще раз обошел строй, внимательно изучал каждого, просмотрел тот материал, который в течение двух месяцев готовил на войну. Проверяющие остались тоже довольны. Возле Эриха старший фельдфебель остановился, улыбнулся и попытался пошутить:

– Ну что, камрад-театрал, бородку свою теперь можете отпустить. Все-таки растение, тепло сохраняет. Она понадобится вам, когда столкнетесь с Иванами, там снег и мороз.

Шутка не удалась, никто не засмеялся. И тогда старший фельдфебель набрал воздуха в легкие и выкрикнул:

– Рота, по порядку рассчитайсь! Равнение на центр!

Он доложил «инвалиду» о готовности личного состава. Тот поблагодарил, осмотрел солдат, доложил начальнику учебной части, гауптману и вернулся в строй. Гауптман собирался произнести речь, откашлялся. Лицо у него было серьезным.

– Камрады! Вы солдаты и офицеры нашего фюрера, и вам выпала большая честь отправиться за рубежи нашего фатерланда. Вы пополните ряды сражающихся на Восточным фронте. Вы будете биться с коварным врагом, с русскими, с большевиками, с комиссарами. Чтобы победить этого врага, надо проявить лучшие качества немецкого солдата! Вы доказали, что они у вас есть!

Гауптман выразил уверенность, что все они послужат на славу немецкому народу и Великой Германии. Лейтенант вышел перед строем и тонким голосом скомандовал:

– Батальон, слушай мою команду! Напра-во! Шагом марш!

Сотни сапог разом грохнули по бетонным плитам плаца. И сразу перешли на спокойный размеренный шаг. Впереди колонны с фонарем шел фельдфебель. Так начался ночной марш в полной экипировке по затемненному городу в обход центральных улиц в направлении грузового вокзала.

Лейтенант семенил по тротуару. Вблизи послышался гудок локомотива, запахло мокрым углем. Тусклые лампочки едва освещали темный перрон. Изо рта шел легкий пар.

– Батальон, стой! Командиры рот, приступить к погрузке. Всем распределиться по своим местам. Погрузим технику, потом разместимся сами. Командиры взводов должны немедленно докладывать о своей готовности!

Они грузили пулеметы, ящики с боеприпасами, на открытые платформы въезжали грузовики. Четыре часа заняла вся процедура. Наконец старший фельдфебель доложил лейтенанту о завершении погрузки и вместе с солдатами забрался в пассажирский вагон. Лейтенант остался на перроне. Он улыбался и по-граждански вяло помахивал рукой вслед отъезжавшим.

– Дегенерат он и есть дегенерат, – зло сплюнул старший фельдфебель, – у него нет даже сил поднять руку и взять под козырек. Ведь не бульварных девиц провожает, а солдат на фронт. И так каждый раз, я веду колонну, еду в гости к Иванам, рискую жизнью, а этот остается дома в тепле. Может, и мне записаться в дегенераты?

Поезд грохотал по стрелкам, набирал ход, показались знакомые шпили кирхи Святого Мартина, силуэты жилых домов, замелькали редкие окраинные постройки…

5. Артист?! На передовую!

Февраль в России – это все еще суровая зима, мороз, снег, горы которого высились вдоль железнодорожного полотна. Такого обилия снега Эрих никогда не видел. За замороженным стеклом вагона тянулись белые равнины, бесконечные белые леса. Иногда попадались деревни, низкие дома, накрытые снежными крышами. Но людей на улицах не было видно. По редким дорогам двигались немецкие грузовые колонны, танки, строем шагали солдаты.

Дорога от временной разгрузочной железнодорожной станции была утрамбована санями и колесами тягачей. Земля сделалась мерзлой, затвердевшей, как камень. По твердому заснеженному насту шагается легче. На плече карабин, за спиной ранец, на поясе патронташ, саперная лопатка, фляга, сухарная сумка. Три новобранца, среди них Эрих, впервые в России, впервые в одиночестве пешим ходом направлялись они к месту своей новой службы, точнее, к штабу полка. Они не разговаривали, слишком холодно. Ускорили шаг, хотелось согреться и быстрее добраться до места назначения.

Под тяжестью снега наклонились ветви елей. В лесу все замерло, тишина, ни одного звука. Где война, где фронт? Они были хорошо вооружены, но страх вынуждал их оглядываться. Кто его знает, не появятся ли из лесу какие-нибудь замаскированные партизаны, не откроют ли стрельбу? Такие случаи уже бывали. Партизаны наводили страх на всех. Как от них обороняться? Все полученные во время учений навыки не очень подходили к этой ситуации. Мерзлой земли и снега на полигоне не было. И маскхалатов им не выдали, и на лыжах кататься они не умели. Мороз пощипывал щеки, ноздри, пар шел изо рта. Сколько градусов? Никак не меньше минус пятнадцати по Цельсию…

Минут через двадцать они остановились у широкого белого щита.

«Вниманию всех немцев! Это зона повышенной опасности, враг поблизости. Будьте предельно бдительны!» Черные готические буквы на белом щите с заметными пулевыми отверстиями настораживали, вызывали подозрительность. Эрих невольно покрутил головой, посмотрел по сторонам. Ничего опасного не заметил. Два новобранца тоже прочитали надпись и теперь настороженно озирались, не знали, что делать дальше: идти в штаб полка или, может быть, ложиться на землю и начинать окапываться. Надпись создавала жуткое ощущение холодной враждебности окружающего. Но стоило остановиться, как шинель переставала греть. Им говорили, что местность спокойная, до передовой далеко, вокруг одни немцы, а надпись на пути старая, но напряжение все равно не спадало. От самой природы веяло жутью.

– Пойдемте дальше, камрады, – разрядил обстановку Эрих. – Не волнуйтесь, мы на месте, среди своих. Это старый щит. Фронт ушел из этих мест. Вон там стрелка, она указывает направление к штабу. Слышите рокот моторов? Впереди наши.

Через несколько минут показались одноэтажные деревенские строения. Жителей не было видно. В некоторых домах отсутствовали окна и двери. На улицах стало оживленней, навстречу попадались солдаты и офицеры, слышались слова команды, мимо пролетали мотоциклы, чуть в стороне от дороги солдаты разогревали двигатель тягача, раздался грохот, сизая гарь заклубилась в морозном воздухе.

Новобранцы вздохнули свободней – они среди своих. Чувство страха исчезло, на лицах появились улыбки. Они бодро двигались по мерзлой, развороченной гусеницами танков и тягачей деревенской улице к штабу полка, который, как им сказали, располагался в подвале полуразрушенного двухэтажного административного здания. Неожиданно в наружном динамике, укрепленном на деревянном столбе, раздался треск и незнакомый голос произнес: «Послушайте, камрады, эта песня по вашим просьбам». И зазвучала знакомая мелодия. Эрих замедлил шаг. Потом остановился. Не верил своим ушам. Не может быть… Звучала «Лили Марлен», песенка расставания перед отправкой на Восточный фронт. Ему показалось, что из динамика раздавался голос Блюмхен. Очень на нее похож. Он прислушался. Да, это была его театральная любовь, о которой он почти забыл. Вот так встреча! Знакомый приятный голос произносил не так давно слышанные слова. С этой песней Блюмхен отправила его на учения в казармы. С этой песней встретила его в России, где ему предстоит участвовать уже в боевых действиях.

Возле казармы, в свете фонаря,

Кружатся попарно, листья сентября.

Ах, как давно у этих стен

Я сам стоял,

Стоял и ждал

Тебя, Лили Марлен…

Эрих вытащил из кармана фотографию. Блюмхен была изображена на ней в сценическом наряде Мари Бомарше по пьесе Гёте «Клавиго». Но сыграть в этой драме им обоим так и не довелось.

– Это кто? – приблизились к нему новобранцы. – Твоя девушка? Какая красивая! Как ее зовут?

– Это Лили Марлен, – серьезно произнес Эрих.

– О! В самом деле?! – спросил один из них и с неподдельным удивлением уставился на фотографию, потом перевел взгляд на Эриха.

– Да, в самом деле, – серьезно ответил он. – Лили Марлен ее псевдоним, а зовут ее Луиза Блюм, она артистка. Мы с ней вместе играли в театре, снимались в кино.

– Так ты артист? – оба посмотрели на него с нескрываемым восхищением.

– Да, – почему-то удрученно произнес Эрих и убрал фотографию.

– Зачем тебе воевать-то?

Эрих ничего не ответил. Они свернули в сторону штаба, куда указывала еще одна стрелка, а вдогонку им несся голос Луизы Блюм, артистки франкфуртского городского театра, когда-то близкой и задушевной подружки Эриха.

Лупят ураганным, Боже помоги,

Я отдам Иванам шлем и сапоги,

Лишь бы разрешили мне взамен

Под фонарем

Стоять вдвоем

С тобой, Лили Марлен…

Они спустились по ступенькам вниз. В нос ударили запахи горохового супа и вонючего кислого табака. Из-за одной двери доносился стрекот телеграфного аппарата, из-за другой мужской голос называл цифры. Они вошли в помещение для вновь мобилизованных солдат и доложили о прибытии. Старший фельдфебель взял у троих документы и стал их изучать.

– Все в порядке, – сказал он. – Мне о вас сообщили из дивизиона. Вы все связисты? Очень хорошо. Связь нам нужна позарез, особенно на передовой. – Он повернулся к соседу Эриха справа: – Вы?

– Хорст Циммерман!

– Кто вы по гражданской профессии?

– Страховой агент, герр старший фельдфебель, – отрапортовал тот.

– Понятно. Откуда?

– Из Коттбуса.

– Хорошо. А вы? – фельдфебель повернулся к соседу слева.

– Юрген Брукс. Тоговец из свободного города Данцига.

– Вот это уже интересно. И чем торговали?

– Алкогольные напитки разных видов.

У старшего фельдфебеля отвалилась челюсть и от удивления расширились глаза. Он не верил своим ушам.

– Вы хотите сказать, что торговали спиртным?

– Яволь, герр старший фельдфебель!

– Какой же продукт был у вас самым классным?

– Данцигский ликер «Гольдвассер».

– Это тот, что с золотыми опилками внутри?

– Именно так, герр старший фельдфебель, этот единственный в мире крепкий травяной ликер с двадцатидвухкаратными золотыми частицами. Он был изобретен в Данциге в 1598 году. Те, кто его пьют, имеют шанс разбогатеть. – Брукс улыбнулся. Он был уверен, что теперь после этих слов старший фельдфебель быстро окажется в его друзьях.

Удивлению старшего фельдфебеля не было предела.

– Та-ак… – протянул он. – Я надеюсь, вы прихватили с собой…

– Точно так, герр старший фельдфебель, – тотчас отозвался Брукс. – Я прихватил с собой бутылочку, и не одну.

Старший фельдфебель довольно потер ладони.

– Ладно, обо всем этом поговорим с вами позже. Ну а вы, что вы за птица? – старший фельдфебель посмотрел на Эриха с явным неудовольствием. Может быть, ему не понравилось выражение его лица. Может, слишком выразительные глаза.

– Я актер, герр старший фельдфебель.

Старший фельдфебель уставился на Эриха так, как будто увидел перед собой русского. Он вначале подумал, что его разыгрывают и несколько мгновений молчал. Он ожидал, что последует опровержение. Но солдат не открывал рта.

– Значит, актер, говорите… – после затянувшейся паузы медленно произнес старший фельдфебель. – Интересно, интересно. Комедиант, значит… Всякие шуточки со сцены, хохот в зале. Это как Карл Валентин из Мюнхена? Что ж, такой вариант нам может пригодиться.

И старший фельдфебель круто повернулся к сидевшему за печатной машинкой унтер-офицеру.

– Ну что скажешь, Лефлер, не оставить ли его у нас, на коммутаторе, как?

– Но у нас же есть Вертер, Петтерс, Линднер. Парни хорошие, нам их хватает.

– Согласен. Но твой друг Вертер часто болеет, поэтому мы направим его в санитарную часть, пусть там лечится и помогает камрадам выздоравливать. А вот этого новичка, я думаю, оставить у себя. Он нас позабавит. Иногда нам тоже нужно поразвлечься! Особенно после того, как мы выпьем ликера из Данцига с золотыми опилками. – Он громко рассмеялся.

Сидевший унтер-офицер не высказал по этому поводу никакого восторга. Вертер был его другом, он сидел на коммутаторе, многое знал, иногда делился с ним полезной информацией.

– Вертер настоящий мастер в своем деле, он умеет ремонтировать телефоны, – недовольно произнес унтер-офицер.

– Но и болтает больше всех, порой не то, что нужно, – раздраженно ответил старший фельдфебель и благосклонно кивнул Эриху: – Ну, герр артист, откуда ты родом, где выступал?

– Я из Франкфурта-на-Одере, герр старший фельдфебель, выступал в местном городском театре.

– Очень хорошо. А покажи-ка нам свое умение. Ты только что из дома, тепленький, знаешь театральную жизнь. Давно не был я в варьете. Посмеши-ка нас. Готовы послушать самый сальный анекдот! – Он громко рассмеялся. – Особенно люблю я про этих, про потаскушек. Ну давай! Видел я один фильм про рыцаря Кальбуца, у которого было триста девушек. Вот уж он с ними порезвился. Ха-ха-ха! Что же ты молчишь?

Эрих не знал, что отвечать. Разыгрывать сценки не было никакого желания. Они только что с дороги. Устали. Им бы раздеться, переобуться, выпить горячего чая, а тут тебе предлагают устроить концерт в штабе…

– Я драматический актер, герр старший фельдфебель, я участвовал в спектаклях с другими актерами. Это не варьете. И фильма про Кальбуца я не видел.

– Вот те на! Что это значит?

– Я исполнитель ролей в классических пьесах Шекспира, Гёте, Шиллера.

– Ага, классики. Значит, шибко ученый… Прав, Лефлер, такой артист нам едва ли пригодится. Значит, так, запиши этих двух, страхового агента и мастера по спиртам, в нашу резервную роту, пусть парни наберутся там опыта, Вертера оставить на прежнем месте, а вот герра артиста отправить на передовую. – Фельдфебель, сощурившись, зло посмотрел на Эриха. – В первый батальон его, к майору Хойсу. Там вы узнаете, что такое настоящее боевое варьете. Там под огнем противника проявляйте талант драматического артиста. Классик хренов! Побегайте там с катушкой по пересеченной местности. Можете в напарники взять с собой еще двух классиков, Гёте и Шиллера. А нам нужны простые комедианты. Мы хотим веселиться.

6. Боевое крещение

Так Эрих попал на передовую в батальон майора Герда Хойса, оттуда его направили в роту лейтенанта Уве Шмидта, который распределил его дальше, в подразделение связи, которым командовал старший фельдфебель Штефан Браун. Хоть и напугал старший фельдфебель из штаба полка Эриха передовой, но на самом деле все оказалось не так страшно. От старослужащих солдат Эрих успел наслушаться немало полезных премудростей: как держать себя с начальством, как ходить в разведку, как маскироваться и не выдать себя, что делать, если внезапно встретишь Ивана. От них же узнал, что командир роты, лейтенант Уве Шмидт, его земляк, из Франкфурта-на-Одере. Он воюет в России с начала кампании 1941 года. Человек не злой. Своих солдат в обиду никому не дает.

Военной муштре, обращению с оружием Эриха два месяца обучали в Германии в казармах под Франкфуртом-на-Одере. Там он сапогами чеканил шаг на бетонном плацу, ползал под колючей проволокой, стрелял из карабина по мишеням, рыл траншеи, из окопа бросал гранаты. Но командир взвода телефонистов фельдфебель Штефан Браун считал, что все эти учебные мероприятия в мирных условиях мало что дают. Они больше годятся для рассказов нежным фрейлейн. Порох надо нюхать не на стрельбище, а в ходе реальных смертельных боев, в перестрелке, когда противник жаждет тебя уничтожить, сравнять с землей, и когда ты сам проникаешься к нему такой же ненавистью и жаждешь его уничтожить. Немецкая ненависть против русской! Это и есть война. Были на учениях танки? Нет. Вот так-то. Ползет на тебя русский танк Т-34. Что ты будешь делать? Стрелять по броне из пулемета бесполезно. Кинешь гранату – не долетит. И глубокий окоп не спасет. Танк гусеницами если не раздавит, то засыплет и утрамбует. Как быть? От танка никуда не скроешься. Если ты не уничтожишь его бронебойным снарядом, то он уничтожит тебя, это точно. Берегись русских танков!

Через неделю службы из полка донесся слух, что к ним с проверкой собирается прибыть пехотный генерал-инфантери. Это сообщение со скоростью беглого огня распространилось по батальонам и далее по ротам и взводам. Точный срок его прибытия не знал никто. И в штабе батальона ничего определенного сказать не могли. Канцелярские работники пожимали плечами, что означало: не мешайте выполнять нам свои обязанности. Если знаем, то не проболтаемся, придет время, вам объявят. Адъютант генерала, которого дважды засекли в штабе полка, знал только одно, что генерал прибудет, обязательно прибудет, но вот когда, это неизвестно, ждите.

После зимних холодов особых наступательных операций не проводилось. У немцев возникли проблемы с подвозом, с ружейным маслом, которое замерзало на морозе в минус двадцать градусов. Требовался глицерин, но и его подвозили не всегда вовремя. Синтетический бензин не подавался в карбюраторы, автомашины глохли, плохо двигались. Все переключались на лошадей, на тягловую силу. Но и животные не выдерживали низкую минусовую температуру. Им требовались отапливаемые помещения. А где доставать для них корм?

Только с началом апреля мороз начал отступать, солнце все дольше зависало на небе, и временами оно так пригревало землю, что начинали течь ручьи. Пехотный батальон вместе с полком оберста Эльснера отходил в Белоруссию на заранее подготовленные позиции. Вернее, не отходил, а откатывался. Говорили, что фронт проявлял эластичность. Увы, но прежние оставленные позиции уже никак нельзя было назвать укрепленными. Партизаны постарались разрушить их, траншеи взрывали, окопы засыпали, доты уничтожали. Так что многие оборонительные рубежи приходилось создавать заново. Как говорило высшее начальство, тактическое выравнивание фронта столкнулось с непредвиденными сложностями. На самом деле это было отступление. С боями, с потерями, со встречными атаками, но все же отступление.

Генерал был участником сражений с первого дня войны. Он испытал радость побед в летней кампании, пережил неудачу разгрома под заснеженной Москвой. Он видел обмороженных солдат без зимней одежды и потому ругался с хозяйственниками и снабженцами, которые в самые холода оставили солдат и офицеров без теплых вещей. И сам невольно повторял путь Наполеона – сидя в закрытом «опеле», двигался от Москвы, в сторону Смоленска.

О нем говорили как о человеке, следовавшем букве и духу армейского устава, стремившемся к строгой дисциплине и порядку на всех уровнях. И в то же время он был своим, полевым командиром, камрадом, проявлял отеческие чувства к парням, дравшимся с врагом. И теперь камрадам нужно было приводить в порядок свой френч, проверить все пуговички, чтобы они были пришиты на свои места, чтобы бляха блестела и сапоги надраены до глянца. Поэтому, как говорили в штабе полка, вся процедура посещения линии фронта должна была быть тщательно подготовлена, чтобы, не дай бог, не произошло каких-либо неприятностей и недоразумений. Приказ из дивизии поступил в полк, полк пустил распоряжение по батальонам и ротам – принять генерала со всеми надлежащими почестями, обеспечив ему все необходимые удобства. В роте приказ донесли до каждого пехотинца.

Теперь каждый четко знал, за что воюет, почему далеко от родины защищает свое отечество. Порядок наводился в бункерах, траншеях, дотах. Начищались также пушки, оружие и даже в окружающем лесу собирали брошенные бытовые отходы. А вдруг захочет заглянуть туда и увидит желтые лунки или замерзшие кучи? Уборкой занимались каждый день. Блиндажи выглядели как новенькие, койки заправлены, стекла блестели, никаких пустых бутылок, пачек от сигарет. Все кучи мусора закопали, засыпали снегом. К приезду генерала все было готово. Но вот беда, все эти мероприятия по уборке местности, чистота и глянец, которые наводились в полной тишине, привлекли внимание противника. Как, каким образом? Подослали лазутчиков?

Наблюдатели с той стороны заметили-таки странное оживление у немцев. Не знали, что оно означало, и потому, видимо, на всякий случай, для подстраховки, послали несколько десятков снарядов, чтобы, так сказать, утихомирить ревностный пыл противника. И что в результате? В результате всех этих глянцевых мероприятий восемь немецких солдат погибло, несколько было ранено. И потом новость! Из штаба полка в батальон сообщили, что генерал не приедет. Из батальона позвонили в роты и сказали, что его вызвали в Ставку, он улетел в Берлин. Спасибо, удружили… От этого сообщения на душе сделалось почему-то грустно. На кого списывать живые потери?

Но нет худа без добра. Все эти инспекционные проверки не только подстегивают, но и воодушевляют. Общение с генералом настраивает. В этот раз, видимо, не судьба. Все осталось по-прежнему, все на своих местах. Немцы постреливали в сторону русских, русские постреливали в сторону немцев. На третий день после мощной артиллерийской подготовки, после грохочущих залпов тяжелых орудий большевики всполошились, послали своих Иванов в атаку. Началось сражение. По полю в снежных клубах впереди катились танки, стреляли по прицеленным позициям, следом бежали фигурки русских солдат, стреляли, падали, поднимались и снова бежали.

Бой разгорался не на шутку. Батальон Эриха готовился отразить атаку, но своих позиций сдавать не собирался. Ни шагу назад, такой был приказ. Стоять до последнего солдата. Эриха отправили в передовые траншеи и окопы налаживать связь. С немецкой стороны заговорили бронебойные 88-миллиметровые пушки, засвистели мины, застучали пулеметы. Старший фельдфебель сидел в наблюдательном окопе, укрепленном толстыми бревнами, и в бинокль рассматривал наступавших. Он докладывал: «Один русский танк завертелся на месте, у него лопнула гусеница. У второго запылала башня». Эрих, сидя у полевого телефона, записывал и предавал эти сведения в штаб. Он сам видел, как горевшие русские танкисты выпрыгивали в снег. Их брали на прицел снайперы. Огонь велся такой, что голову от бруствера было страшно оторвать. Русские залегли. Немцы в атаку не поднимались, командиры выжидали, что предпримут русские. И едва те поднимались, как с немецкой стороны тотчас начинали строчить пулеметы, свистели мины. Русские тоже усилили артиллерийский обстрел. Фонтаны земли и снега взлетали вверх с обеих сторон. И сверху на немецкие окопы сыпались комья земли со снегом. Поле зияло воронками. И вдруг – давящая уши тишина. Ни одного выстрела. Все словно прислушивались, что предпримет враг. Иваны тотчас поползли, принялись забирать убитых и раненых, оттаскивали все что можно на свои позиции. Танки тоже отошли. Атака захлебнулась. Немцы перевели дух. Но этот бой показал, что русские не успокоятся, будут продолжать наступление, значит, впереди бои, бои, бои… И Эриху придется еще не раз тянуть на передовую телефонный кабель, обеспечивать бесперебойную связь, подниматься из окопа и, согнувшись, бежать вперед вдоль передовой, находить разрывы на линии, падать в снег, хватать его пересохшими губами, вынимать кусачки и думать, когда же кончатся мучения немецкого артиста на фронте? Неужели эта война будет длиться вечно? И еще он думал о том, почему боевой генерал не приехал на передовую. Уж не испугался ли?

7. Голый русский

В России ужасный климат. Зимой снега по колено, и мороз пробирает до костей. Никакие поддевки под шинелью не спасают. По примеру русских, ботинки и сапоги утепляли изнутри газетами. Так пытались спасти от леденящего холода ступни ног. Печки грели плохо. Чтобы они не дымили, в них забрасывали древесный уголь, от этого у них понижался жар. Правда, когда пригревало солнце, то можно было расслабиться и вздохнуть спокойно, казалось, что тепло не за горами и скоро весна, начинается таяние снегов, потекут ручьи. Но это означало, что вся техника скоро снова утонет в грязи, Donnerwetter!

Как не вспомнить дядьку Отто, пожелавшего Эриху идти в пехоту? Попал бы он в артиллерию, то пришлось бы ему вытаскивать пушки то из снега, то из грязи. Он видел, как артиллеристы по колено в жиже волокли свои орудия. Однако больше всего угнетало другое – при этом безжалостном климате невозможно было удовлетворить свои, сложившиеся на родине, естественные потребности. Нет нигде ни пива, ни вина, нет ни ливерной, ни кровяной колбасы, никаких девушек, никакого застолья и немецкого «Prosit». Каменный век. И весна в этой стране очень странная и апрель непонятный. «April, April, er weiss nicht, was er will»[3].

…Шинель осталась в блиндаже. Снег уже сошел, и сапоги скользят по размокшей глине. Над головой голубое небо, сияющее яркое солнце. Погода совершенно не типичная для второй половины апреля, на небе ни облачка. На губах чувствуется солоноватый привкус пота. Сверху давит каска. Все-таки три фунта чистого железа. Хоть и привык к ней, но шея от долгого ношения начинает болеть, тесемки трут. Ах, как хочется пить! О пиве все давно забыли, хочется просто холодной воды. Надо умыться и набрать с собой.

Впереди озеро, оттуда доносится плеск. Там точно гуляет рыба. По узкой тропке Эрих и его напарник баварец Вилли Бауэр крадутся к берегу. Надо подойти незаметно. Иваны расположились дальше, за озером. Задача у Эриха и Вилли простая – наполнить канистры чистой питьевой водой. Затем, если удастся, рыбки наловить – у них с собой пара сачков – в камышиной заводи водятся жирные караси.

Впереди появилось открытое водное пространство – озеро. Справа крутой песчаный берег, на взгорке разбитая кирха, русская церквушка, слева берег гладкий и камыши. Кругом мелкий кустарник, редкие кривые ивы, почки на ветках уже набухли. Дядька Отто говорил, что древесина у ивы мягкая, годится на мелкие поделки, а кору можно использовать на дубление кожи. Но у русских ивы особые, крепкие, Эрих попробовал вырезать себе ложку, только затупил нож. Слава богу, в этих местах стреляют редко, так, больше для устрашения, земля ничейная. Ранее эту ничейную полоску земли возле церкви русские использовали для своих особых нужд – снег растаял, и ветерок доносил оттуда ядовитые запахи помойки.

Командир взвода, в котором оказался Эрих, старший фельдфебель Штефан Браун, выражался более определенно – эти Иваны специально у нас под носом это устроили. Надеются нас таким образом выжить. Не выйдет. Тем не менее не советовал совать нос в эти «заповедные места». Русские могли заминировать свое «добро». Они горазды на всякие мерзопакостные кунстштюки.

В качестве показательной меры фельдфебель приказал соорудить образцовый немецкий полевой клозет. Оборудовали его в ельничке, подальше от блиндажей и траншей. Он соответствовал всем правилам расположения армии в полевых условиях. Откопал фельдфебель где-то инструкцию кайзеровских времен, в которой давалась схема простого солдатского нужника, и установил два длинных тесаных бревна на козлах. Нижнее, очищенное топором, а верхнее отшлифованное рубанком. На верхнее следовало взгромоздиться голой задницей, сапоги на нижнем. Рядом песчаная горка и лопата. Сделал свое дело, закопай. И никаких запахов. Никаких инфекций. Почему же русские так не поступают? Почему для отхожих дел им нужно необозримо большое пространство?

Три дня назад старший ефрейтор Хассо Вендт вместе с рядовым Руммелем ходили к озеру за водой и наловили там карасей. Во взводе их встретили как героев: жажду утолили, соседей свежей рыбой угостили. И хвастались, вот мы какие шустрые, под носом у Иванов воды набрали и рыбы наловили. Саксонец Вендт, по профессии пивовар, вообще отличался особым чутьем на чужое продовольствие, особенно на шнапс. Стоило его послать в какую-нибудь деревушку с пустяковым заданием, так он без продуктов не возвращался. Его сухарная сумка всегда была набита съестным. Как правило, приносил с собой еще бутылку местного спиртного. Зачастую это был простой самогон или по-немецки фузель. Любил Вендт это зелье.

Теперь настала очередь Эриха. Задание не бог весть какое сложное, но через три дня 20 апреля, день рождения Гитлера, ему исполняется 54 года, в честь этой даты мог нагрянуть генерал пехотных войск с поздравлениями. Кто его знает, глядишь, подарки привезет. По такому случаю требовалось привести себя в порядок, побриться, почиститься. Без воды никак не обойтись. А снег уже слежался, стал грязным. Ридель пока еще рядовой, но есть перспектива, что сделают ефрейтором. Звание ефрейтора означало прибавку к боевым выплатам. В помощники ему дали не Макса Руммеля, который ловко орудовал сачком, а Вилли Бауэра.

Этот увалень утруждать себя особенно не любил. Вон сзади топает, недовольно бурчит, не нравится ему, что помимо канистр приходится тащить два больших сачка, стонет, куда набивать карасей – в сухарные сумки? Как потом с тяжелой ношей возвращаться?

В вышине над деревьями торчит обожженный остов колоколенки с погнутым крестом и черной дырой от снаряда. Самая высокая точка на местности. Можно пройти по узкой тропке вниз, но стоп… Эрих поднес к глазам бинокль. Что это? В церквушке, похоже, появились прихожане. На блестевшей от солнца пробитой кровле лежал голый человек. Убитый? Эрих навел резкость. Нет. Человек безмятежно раскинул руки, ноги, ворочался, отгонял мух и радовался теплым апрельским лучам. Человек загорал. На передовой?! Рядом с ним лежит автомат, тут же небрежно скинутые гимнастерка, брюки, сапоги с портянками. Русский? И ничего не боится? Это же безумие! Не офицер ли? Нет, у офицеров другие сапоги. И ремень другой.

Белое, совсем незагорелое тело. Удобная мишень. Пальнуть по нему? Разорвать этот чистый весенний воздух грохотом прицельных выстрелов, наполнить его едким дымным порохом, нарушить мирную идиллию, убить спокойно отдыхающего человека? Ему вспомнились слова дядьки Отто Краузе, участника Первой мировой войны, бывшего фэйнриха, который сказал, что в перерыве между боями в спину русскому не стрелял.

Эрих поднял указательный палец – тсс, тихо, внимание! Он прислушался – со стороны озера доносился громкий плеск. И голоса?! Купаются они там, что ли? Еще пара осторожных шагов вперед. Так и есть, на берег выскочили два совершенно обнаженных человека, прыгают, вытираются, смеются. Вода-то ледяная! Теперь спрятались в камышах.

Бинокль опущен, автомат МП-38 за спину, локтем Эрих вытер пот со лба. Что делать? Путь к воде отрезан – там враг. М-да, жаль, ни водички, ни рыбки, в руках пустые канистры. Он оборачивается, делает страшное лицо и машет своему напарнику – назад, Вилли, сматываемся, там Иваны… Надо возвращаться к своим, доложить, что церквушку уже заняли русские. Он видел их в бинокль. Может быть, они готовят наступление? Что на это возразишь? Фельдфебель расчертыхается, конечно. Он человек крикливый, но понимающий. Ничего страшного не случилось, главное живыми возвратились. Взвод потерпит, дождется, когда воду из полка в батальон привезут в цистернах.

Они повернули обратно. Молча двигались вдоль кустарников. До своих передовых постов им предстояло пройти еще метров двести. Но это уже неопасная зона, низинка, она скрыта от противника мелколесьем, недалеко первые траншеи, периодически вдоль проходит патруль, ребята своих в обиду не дадут. Жаль, что не достали питьевую воду. А где ее взять? Все боятся инфекций. В лесу одни фекалии. Санитары предупреждают: цветы не рвать, грибы не собирать, воду из прудов не пить, все может быть отравлено – и сыпят вокруг блиндажей свой антисептик…

Эрих освободил тесемки каски. Голове стало легче. Боже праведный, неужели, когда-нибудь эта затяжная война прекратится, наступит мирное время, он скинет темно-серую пропотевшую солдатскую робу, сбросит сапоги, помоется под настоящим горячим душем, проведет новеньким лезвием по щетинистым щекам, наденет цивильное платье? Эта сцена с голыми купающимися не выходила у него из головы. Ведь они отдыхают, им тоже надоела война.

Эх, дали бы ему хоть три-четыре денечка отпуска, смотался бы он в родной Франкфурт, поговорил бы с отцом, с матерью. Встретился бы с Луизой Блюм. Она писала ему, что собирается перебраться в столицу, будет петь в Берлине в офицерских казино. А не заехать ли ему в Дюссельдорф, где он выступал в городском театре в комедийной пьесе местного драматурга Фолькера Вагенхауза «Муж, жена и сосед»? Ее превратили в водевиль с музыкой, пением и танцами. Эриху выпала роль соседа-соблазнителя. Его напарницей по спектаклю оказалась местная красавица, жена драматурга Альмут. С ней он танцевал, кружился, амурничал… А после спектакля? А после спектакля они гуляли по набережной вдоль Рейна и целовались по-настоящему. В последнее время Эрих не получил ни одного письма ни от Блюмхен, ни от Альмут. Обе молчат. Что с ними?

Раздавшиеся сзади выстрелы заставили его броситься на землю. Он подполз под раскидистую елку. Вилли спрятался за дерево, но не выдержал, обернулся и пустил в ответ очередь, за ней вторую. Кто его просил, зачем обнаружил себя? Что теперь ждать? Прошло минуты три-четыре. Тишина. Эрих поднял голову. Вилли таращился на него, знаками показывая, не пальнуть ли еще? Эрих отрицательно покачал головой. И пополз к нему. Но тут левой ногой зацепил за какой-то провод. От ужаса застыл. Все тело пронзило словно электрическим разрядом. Мина?

Несколько мгновений лежал не шелохнувшись. Потом стал подтягивать левую ногу. Ему мешало что-то тяжелое. Он обернулся назад и под елкой заметил темный мешок. Что это? На мину никак не похоже. Вещевой мешок? Такие он видел у русских солдат. А если в нем мина? Он перевел дух. Так мины не ставят. Нога не освобождалась. Он потянул сильней и все понял: зацепил за телефонный провод, привязанный к мешку. Странно, кому взбрела в голову идея – привязать вещмешок к кабелю? А, будь что будет, развернувшись, левой рукой он вытянул блеклый вещмешок из-под елки. Тяжелый, как будто в него наложили железа. За ним тянулся телефонный кабель. Провод чужой, черной окраски, это не немецкий.

Эрих развязал тесемки мешка, сунул руку и вытащил из него кожаную сумку, за ней планшет. Вот это да! Полевая сумка офицера? Посмотреть? Этот вещмешок не бросили, а специально положили под елку. Спрятали, оставили для каких-то своих дальних целей. И телефонный кабель привязали, чтобы отыскать было проще. В любом случае это неплохая добыча. Эрих еще раз запустил в вещмешок руку и вытащил меховую шапку, теплые овчинные рукавицы. Что там есть еще? Он достал компас, увеличительное стекло – немецкое, производство завода Карл Цейс, затем карту, бинокль, фотоаппарат «лейка», естественно, немецкий, все того же завода Карла Цейса, несколько неиспользованных фотопленок «Агфа» и бутылку с русской наклейкой «водка». В кожаном футляре прекрасный русский нож с вырезанной на ручке надписью. Есть чем похвастаться перед фельдфебелем.

Эрих еще раз засунул руку в вещмешок и вытащил пистолет. Это был полностью заряженный немецкий «вальтер». Он считался офицерским, калибр девять миллиметров. Ура, у них появился свой трофей, куда побогаче, чем жирные караси! Были в мешке и консервы – рыбные, мясные. Значит, на столе у ребят появится хорошая закуска. Вот только нож Эрих решил оставить себе. Это нужная вещь. С такими трофеями не стыдно будет смотреть в глаза фельдфебелю. А он, наверняка, потянет Эриха на доклад к лейтенанту. Может, за эту находку ему дадут отпуск?

8. Выстрелы в спину

Они возвращались с пустыми канистрами, но не с пустыми руками. Вилли сразу оживился, когда увидел, какой военный трофей захватил Эрих. Забыл про натертые ноги, про выстрелы, предложил на полянке все разобрать и поделить по справедливости. Ишь, какой умный выискался!

– Ничего трогать не будем, – сказал, как отрезал, Эрих. – Все принесем в роту. Пусть фельдфебель доложит лейтенанту. Главное, чтобы нас никто не упрекнул в трусости.

Теперь никто не скажет, что они бесплодно провели время. Они напоролись на разведывательный отряд русских, стали отстреливаться. Слава богу, благополучно ушли от погони. Вот так надо будет доложить. И результат их боевой операции – русская офицерская полевая сумка.

Но что это? Сзади снова кто-то выпустил автоматную очередь. Одну, вторую. Пустые канистры улетели в стороны, они бросились на землю, уползли в кусты. Трещал не русский автомат, нет, у него не такая частота выстрелов, это был немецкий, машиненпистоле МП-38. Бьют свои? Но выстрелы звучали с разных сторон. Короткий перерыв, и снова стрекот автоматов. В ответ пулеметная очередь. Целый бой.

Опять Вилли выставил свой автомат. Но теперь он смотрел на Эриха, просил разрешения. Тот отрицательно покачал головой. Кто же это стреляет? Те парни, что были у озера? Они уже далеко. И вокруг все снова смолкло, ни звука. Только легкий ветерок зашевелил ветви деревьев. Но кто-то прячется за деревьями, кто-то прислушивается к чужим шагам и ждет появления на тропе немецких солдат.

Они лежали в тишине, наверное, минут двадцать. Не двигались, выжидали. Эрих поднял голову, посмотрел по сторонам. Все вроде тихо. Он подполз к ели, задышал смолистым воздухом. Этот запах снова напомнил о родине. Как там, все ли в порядке? Родители писали коротко, они всем довольны, ему не о чем беспокоиться. Дядька Отто передавал ему милитаристские приветы и пожелания побыстрее стать фэйнрихом. Зато Блюмхен в последнем письме сообщила, что молодые незамужние женщины в Германии только и говорят о новом законе, согласно которому каждая нордическая женщина до 35 лет обязана нарожать нордическому мужчине как минимум четверых детей. И потом поменять суженого! И снова рожать четырех? А ей скоро тридцать. Она старше Эриха на три года. Значит, следует срочно подбирать достойного мужчину. Эрих не собирается сделать ей предложение? Ведь если она выйдет замуж за солдата, воюющего на Восточном фронте, государство будет платить ей двести рейхсмарок. Приезжай поскорее, любимый, я соскучилась…

Поехать домой? Чтобы потом Блюмхен рожала? Проблемы деторождения его не волновали. Он не ответил. И она перестала ему писать. Обиделась?

Боже, о чем он только думает. Куда он поедет, в какой Берлин? Эрих не заметил, как к нему приполз Вилли.

– Чего ждем? Пора возвращаться. В лесу все спокойно.

Эрих приподнялся, взвалил на плечо рюкзак. Прислушался. Они, пригнувшись, побежали в сторону густого ельничка. Теперь деревья служили надежным заслоном. Выпрямились и осторожно двинулись дальше.

– Давай, Вилли, побыстрее, – негромко произнес Эрих, когда заметил, что напарник стал задыхаться и отстал. Вилли, этот нордический тип, рыжий, голубоглазый житель Мюнхена, вотчины нацизма и фюрера, оказался тяжеловат на подъем, ленив и трусоват.

Эрих остановился, перевел дыхание, обернулся. И в этот момент где-то сбоку застрекотал автомат. Вилли вскрикнул, схватился за левое плечо, повалился на землю. Теперь Эрих не выдержал, пустил очередь, за ней вторую и бросился на помощь напарнику, успел его подхватить.

– Что с тобой?

– Кажется, в меня попали, – одними губами прошептал тот, убрал руку с левого плеча, она была в крови.

– Потерпи, Вилли. Сейчас перевяжу, – ответил Эрих. Они привалились к дереву, он наскоро перебинтовал Вилли. – Дойдешь сам?

– Нет. Дай отдышаться, я, кажется, потерял много крови. – Вилли пнул ногой в дерево. – Это все из-за твоего вещмешка, – зло произнес он. – Русские тут под каждым кустом устроили засаду! Дернули их провод, вот они и прибежали.

– Ладно, Вилли, оставь сачок здесь, потом я его заберу вместе с канистрами. Обопрись на меня.

Эрих взвалил на себя автомат напарника и подставил свое плечо. Они поднялись. Вилли еле стоял, колени у него дрожали.

– Нет, я не могу. – Он снова опустился на землю.

– Послушай, – Эрих вытер выступивший на лбу пот. – Нам нельзя оставаться здесь. Возможно, русские лазутчики у наших траншей. Надо уходить. Соберись с силами. Уже недалеко. – Эрих подхватил его за талию, и так, ковыляя, они прошли еще метров пятьдесят. – Давай побыстрее, Вилли, – старался подбодрить он товарища, – пока нам не всадили еще в задницу!

Эрих посмотрел на часы – они отсутствовали два часа. За это время в роте наверняка подняли тревогу. Там слышали перестрелку. Надо торопиться. Иначе неприятностей не оберешься.

Всю оставшуюся дорогу Вилли продолжал стонать и ныть.

– Не волнуйся, теперь тебя отведут в санчасть, – успокаивал его Эрих, когда они остановились у первого поста. – Там полечишься. Может быть, отпуск дадут. Все-таки был на передовой, выполнял ответственное задание, пострадал от русской пули.

– Какая русская пуля, – сквозь зубы процедил Вилли. – Чего мелешь! Это же был наш автомат, машиненпистоле МП-38, ты не узнал его, что ли?

– Откуда он у русских? – недоуменно произнес Эрих.

– Откуда? Оттуда! Мы наткнулись на русских разведчиков, а наш патруль выпустил по ним очередь, за ней вторую. И мне досталось. Ладно, меня это уже мало волнует. Хоть бы после лечения не отправили на передовую.

В блиндаже, куда они ввалились, встретили их встревоженно. Кто в кого стрелял? Русские появились? Ранение Вилли, его стоны взвинтили обстановку. Слава богу, рана оказалась неглубокой. Прибежавший санитар поменял повязку, забрал его с собой.

Оставшийся за фельдфебеля старший ефрейтор Вендт не без ехидства заметил, что герр фон Ридель, конечно, хороший артист. А вот добыть для камрадов воды не способен. Через два дня день рождения фюрера, забыл? Вода в большом баке кончилась, привезти ее из расположения батальона обещали на следующий день, рыбные запасы подошли к концу. Опять ужин всухомятку, без всяких добавок? Ему поддакнул Руммель.

Эрих вспылил, чуть не сцепился с обоими. Все были какие-то нервные, напряженные.

Наверху беспорядочная стрельба продолжалась. К пулеметным очередям прибавились артиллерийские удары, завыли мины. С потолка блиндажа посыпался песок. И чем теперь закончится эта стрельба, мало кто знал.

Фельдфебель пришел после полудня. Он был мрачный, как туча. Его вызвали на передовую. Эрих вскочил, чтобы доложить, но тот только махнул рукой.

– Знаю, знаю, все уже сказали, – произнес он и сел за стол. – Воды не принесли, карасей не поймали, канистры потеряли, Вилли ранили. – Он забарабанил пальцами по столу.

«Сейчас начнется», – понял Эрих. Он стиснул кулаки, ждал, не садился. Так и произошло. Фельдфебель не был бы фельдфебелем, если бы не высказал ему свое неудовольствие.

– Там в батальоне ребята поживей, чем вы, – съязвил он. – Я был в роте лейтенанта Бахлера. Так вот он похвастался своими бойцами. Их разведка наткнулась на русских. Иваны совсем с ума посходили, купались в ледяном озере! Вот уж действительно ненормальные! Им дали бой. Сумели выбить из церквушки. Один, говорят, голый загорал на крыше, ха-ха! Так и убежал без портков. Надо воевать, а не принимать солнечные ванны! В общем, парни Бахлера провели целую операцию, чуть языка не захватили. А у вас только потери. Ни канистр, ни сачка и Вилли выбыл из строя. – Эрих ничего не ответил. – Ну чего молчишь? Где твое объяснение?

Эрих также молча положил на стол вещевой мешок.

– А это еще что?! – уставился на него фельдфебель.

– Боевой трофей, отбили у русских, – четко отрапортовал Эрих.

– Как у русских? Вы что, сразились с ними тоже?

– А как же! Парни Бахлера били их справа. Иваны отошли к камышам, напоролись на нас. Мы думали взять языка, того, который голым загорал на крыше, но решили оставить его парням Бахлера. Захватили трофей. Это важнее. Русские спохватились, началась перестрелка. Но мы от них оторвались и вернулись домой.

Брови у фельдфебеля взлетели вверх. Он уловил иронию и усмехнулся.

– А что в мешке? – голос у него был уже не столь суров.

– Это сумка русского офицера. В ней фотоаппарат, пленки, консервы, бутылка шнапса.

– О, чего ж ты молчишь, Ридель, это же… это же большая наша удача! – Фельдфебель вскочил и похлопал его по плечу. – Давай собирайся, пойдем к лейтенанту, доложим. Вы провели боевую операцию. Жаль, что есть ранение. Но оно боевое. Ладно, пойдем скорее. Лейтенант не выдержит, позвонит майору Хойсу, распишет все в красках. Мы утрем нос Бахлеру.

Только к вечеру Эрих узнал тайну выстрелов в спину. Оказывается, трое солдат из роты лейтенанта Бахлера тоже отправились за водой и за карасями. Они спустились к озеру, но с другой стороны. Заметили ловивших карасей людей. Наблюдали за ними. Это были русские парни. Немцы в ледяную воду не лезли. Двое русских вышли из воды, заметили немцев и спрятались в камышах. И оттуда начали вести обстрел. Наглецы! От них этого не ожидали. Завязалась перестрелка.

Иваны не дураки, пустили дымовую завесу и на лодке вместе с уловом карасей исчезли. Та пальба взбудоражила передовую линию. К перестрелке подключились артиллеристы, минометчики. Возможно, Эриха и Вилли кто-то из роты охраны или патруль принял за русских и выпустил очередь. Что ж, увы, свои тоже не ангелы, могут ошибиться. Так и было доложено руководству. Понятно, что в такой суматохе о брошенных пустых канистрах, о сачках никто не вспомнил. Снаряды со стороны русских не долетали и шлепались как раз в том самом отхожем месте. Все деревья забрызгали. Жди теперь новых ароматов.

Фельдфебель после доклада лейтенанту отправил Эриха по траншеям на передовую. Война есть война, и надо быть готовым к отражению атаки. Вещмешок они оставили у лейтенанта Шмидта. Тот поблагодарил Эриха за проявленную отвагу, пожал руку, пообещал, что первое воинское звание на подходе. Но ни о каком отпуске не заикнулся. И еще лейтенант сказал, что просмотрит вещмешок со всем его содержимым и отдаст руководству полка. Пусть командир полка оберст Эльснер, полковник, разбирается с найденными вещами. Ясно одно: русские вели разведку местности. Значит, надо усилить бдительность и выставить дополнительные посты. Консервы и шнапс из вещмешка надо проверить. Не приманка ли? Вдруг они отравленные?

Так и не довелось Эриху и его камрадам отведать вкуса русских консервов с русской водкой. Хорошо, что хоть нож не отдал. На его рукоятке была надпись, которую он понял и без перевода, – «Смерть фашистам».

Эрих стоял в траншее, держал карабин на бруствере и водил биноклем по округе. Он видел ту самую тропку, по которой они с Вилли спускались. Как могли спутать их с русскими? Какой слепец немец выпустил по ним очередь? Солнце сияет, вся местность неплохо просматривается… Конечно, на войне путаницы хватает. Вопрос, наверное, в другом. Зачем вообще они воевали? Зачем пошли на Восток? И вот застряли. Похоже, на несколько лет. И стояли насмерть. Немец против русского, русский против немца. Они испытывали смертельную ненависть друг к другу?

Все оказалось не так, совсем не так, как ему рассказывали в Берлине. Никаких недочеловеков Эрих на своем пути по Белоруссии не встретил. Видел убитых русских, видел раненых, пленных. Ощущение не очень приятное. Другие люди, чужые люди. Непонятные. Но все-таки люди, а не недочеловеки, о которых твердил Геббельс. Теперь в Россию пришла весна. Она будоражит, пробуждает совсем другие эмоции, и все меньше остается места для ненависти, для желания убивать. Весна сорок третьего надолго ему запомнится. Он бывший театральный актер теперь обстрелянный солдат. Эх, встретить бы того голого русского парня, который загорал на крыше церквушки. Нашли бы они общий язык? А если Эрих предложил бы ему выпить по рюмке? Сначала русской водки, а потом немецкого шнапса, в нем все-таки тридцать два градуса, а не сорок. Потом закусили бы. Например, берлинской шлахтеплате – на деревянном подносе нарезанная свежая ливерная и кровяная колбаса. Русский не знает вкуса ни ливерной, ни тем более кровяной колбасы. Русские вообще не колбасники. А вот хлеб взяли бы русский. Он ароматней, вкусней немецкого.

Они бы выпили, закусили. Нашли бы общий язык? Помогли бы жесты, вспомнили, как находились в двух шагах от смерти. И дали бы клятву не стрелять друг другу в спину.

9. «Горят ваши панцеры!»

В пехотном батальоне, в котором служил Эрих фон Ридель, танков, конечно, не было. Все необходимое для боевого обеспечения и духовного настроения солдаты получали из зоны расположения полка, находившегося в районе Орши. Оттуда на полноприводных трехтонных грузовиках «Opel Blitz», изготавливавшихся в родной провинции Бранденбург, на передовую подвозили новобранцев, боеприпасы, отремонтированное оружие, горючее, электрогенераторы, воду, продукты питания и почту. Забрав раненых, отпускников, кое-что из неисправного оборудования и оружия, автомашины сразу уезжали из зоны обстрела. В пехотном батальоне этим трехтонникам делать нечего.

Как-то раз летом 1943 года подогнали новинку – водоплавающий «Volkswagen KdF-166» с открытым верхом, прозванный «жук» и изготовленный на заводе Порше для специальных нужд вермахта. Его предполагалось использовать в полевых условиях. Офицеры и унтер-офицеры в очереди стояли, чтобы на нем погонять. По сухой равнине двигался он очень неплохо, рытвины, ухабы – все было ему нипочем. Но с натугой шел в гору, едва не сваливался. А по болотам вовсе не «поплыл». Во множестве окружавших полк болот, где надо ползать, «жук» только наматывал на винт траву, ветви и глох. Хорошо хоть не утоп. С помощью лошадей вытащили его на берег и отправили «домой». Новинка показала себя с хорошей стороны, но для пехоты лучше подкинуть танки.

Но получить их было непросто. Генерал Хайнц Гудериан с первого дня войны на Востоке добивался того, чтобы танки подчинялись ему одному, объединились в самостоятельные корпуса и превратились в армию. И не одну. Его тактика оправдала себя. Куда бы ни направлялась ударная группа немецких войск, танки двигались впереди. Они наводили на врагов страх одним своим внешним видом, грохотом моторов, черным дымом и скрежетанием гусениц. На всем пути от Бреста до границ Подмосковья у русских не было никакого солидного оружия против танков. Ни рвы, ни ежи толком не помогали. От бессилия Иваны обвязывали себя гранатами и бросались под гусеницы. Они швыряли бутылки с зажигательной смесью, тренировали собак со взрывчаткой кидаться под танки, строчили из пулеметов.

Все эти действия были булавочные уколы. Многотысячному семейству бронированных машин существенного урона они не наносили. Немецкая пехота на танки молилась. Накануне сражений командиры всегда просили прислать их в подмогу. Они могли переломить исход любого боя. Танки могли захватить Москву, передовые отряды рассматривали столицу в бинокль. Но… Но Гитлер опасался отрывать их от остальных частей, тормознул, потом разбросал по фронтам, и стремительное наступление захлебнулось. А со временем характер военных действий в просторах России вообще поменялся, танки готовили к решающим схваткам, концентрировали где-то в районе Курска. Короче, с ними экономили.

После жаркого апрельского солнцестояния погода в начале мая резко изменилась, начались затяжные дожди. Похолодало, дороги развезло. У входа в блиндажи образовались лужи. Отапливать подземные убежища дымными печками запрещалось, древесный уголь кончился. А как сушить мокрое обмундирование? На спиртовке?

Ухудшилось снабжение, горячую пищу не подвозили несколько дней, приходилось питаться сухим пайком. В эти дни особенно доставалось связистам. Едва успевали они подсоединить порванный кабель в одном месте, как он рвался в другом. Надо было покидать сухое укрытие, бежать на линию, искать обрыв. А чтобы не попасть под шальную пулю или снаряд, приходилось ползти по грязи, проклиная службу и уповать на милость божью. И недалеко от расположения полка появились березовые кресты. С каждым днем их становилось все больше.

И все же нет худа без добра. То незначительное происшествие у церквушки имело для Эриха позитивное последствие. Во-первых, ему присвоили звание ефрейтора. Пообещали, что в дальнейшем при усердии он может дорасти до унтер-офицера. Стать, например, фельдфебелем или фэйнрихом. Во-вторых, когда у связистов стало катастрофически не хватать людей, лейтенант Шмидт вспомнил о молодом ефрейторе и предложил ему посидеть на коммутаторе. Готов к новому заданию? Эрих тотчас щелкнул каблуками, яволь, герр лейтенант. Начальником у него будет фэйнрих Густав Штролль. Опытный солдат, хороший телефонист, слушаться его беспрекословно. Яволь, герр лейтенант! Строжайше соблюдать тайну узла и переговоров. Яволь, герр лейтенант! Разворот и шагом марш к новому месту службы, там пройти инструктаж.

Штролль оказался вполне приличным малым, он был родом из Тюрингии, из города Зуль, где делали превосходные охотничьи ружья. Они быстро нашли общий язык. Штролль не любил бегать. Эрих вызвался заменять его. В результате Эриху приходилось частенько брать катушку телефонного провода, а это почти тридцать фунтов дополнительного веса, и выползать на поверхность. Зато и Штролль не надоедал ему, не придирался по смене, не контролировал и не гонял впустую.

Бегать с катушкой все же получше, чем при атаке выпрыгивать из окопа и с карабином наперевес нестись навстречу русским пулям и снарядам. Дежурить на коммутаторе еще лучше. Над головой надежная крыша, надевай наушники, переключай себе штекеры, вызывай командиров, звони в штаб, соединяй высшее руководство и… подслушивай.

Конечно, подслушивать категорически запрещалось. Наказание для всех одно – на передовую! В штрафной батальон! Но какой связист не нарушал этот порядок? Эрих не был исключением. А чтобы не засекли, применялись разные приемы, в том числе и некоторые технические хитрости, дополнительные наушники, например, или отводные трубочки. На коммутаторе можно было тайком послушать даже русское радио. Короче, у него появились многие преимущества перед камрадами. Эрих оказался в курсе важнейших новостей, знал, где располагался их батальон, представлял, какое боевое задание предстояло им выполнять в ближайшие дни. Знал и молчал.

Как-то в ночное дежурство Эрих подключил для беседы командира полка с командиром батальона. Герр Фогт (это было условное обозначение полковника Эльснера) спрашивал герра Новака (майора Хойса), как обстоят у него дела. Герр Новак отвечал, что он по-прежнему на старой позиции, но русские зашевелились. Артиллерия с той стороны угощает их каждый день солидной порцией снарядов. Иваны ведут также активные разведывательные действия, похоже, что они намерены не только вернуть потерянный плацдарм вместе с высоткой, но и развить наступление. Недвижимость смерти подобна. Потому пехотному батальону крайне необходимы танки. Зачем? С танками можно будет начать атаку. Надо двигаться вперед, уничтожать передовые позиции противника. Оставаться на одном насиженном месте означало терять солдат.

Герр Фогт молча выслушал эти соображения и сообщил, что танки заняты на другом участке фронта. Они действуют южнее Смоленска. У них другая задача – не допустить прорыва русских на Смоленск, а значит, на Оршу и на Минск. Иначе утратят значение все высотки, и все усилия по укреплению флангов, сама оборона потеряет смысл.

– А если флангам перейти к активным действиям? Сомкнуть русских в кольцо?

– О чем вы говорите, герр Новак? – не выдержал герр Фогт. – Где брать подкрепление? Идут дожди, распутица, дороги разбиты. Мы завязнем в этой грязи. У нас два орудия просто утонули.

– Значит, нам следует готовиться к отходу?

– Что за вопросы вы задаете? – резко оборвал его герр Фогт. – Фюрер приказал: ни шагу с места! Каждый должен оставаться там, где поставлен.

– Я понимаю, герр Фогт, – вздохнул герр Новак, – но обстановка с каждым днем ухудшается. В апреле в батальоне у меня было сто восемьдесят солдат, теперь май, у меня осталось только сто сорок. Сорок убито и ранено, это чуть больше четверти состава. Присылают молодых, необстрелянных. Их надо обучать. Вы понимаете? И если так стоять дальше, то через месяц у меня останется ровно половина. А если чертовы иваны начнут движение с танками, то они прорвут нашу оборону. Три мои пушки и два дота не сдержат наступления. Иваны положат своих людей в три раза больше и пройдут. Нам нужны танки, они нужны нам не для обороны, а для прорыва и укрепления завоеванных позиций.

Герр Фогт слушал, не перебивал. Он и сам знал, что положение в батальоне складывалось не самое лучшее. О похожей ситуации ему докладывали с других участков фронта. Разведданные гласили, что русские готовят мощное наступление в центральной части. Поэтому немецкие части сосредотачивались вокруг Курского выступа. Герр Фогт знал, что туда стягивались основные бронированные силы, туда шли новейшие тяжелые танки «Тигры», «Пантеры», самоходки «Фердинанд», там должна была состояться решающая битва. Высшее командование понимало, что тот, кто выиграет танковое сражение, победит в войне. На карту поставлено слишком многое.

– Пожалуй, дня через два я смогу вам помочь, герр Новак, – задумчиво произнес герр Фогт. – Танки прибудут в расположение полка, а там посмотрим.

– А какие танки? – поинтересовался герр Новак.

Герр Фогт что-то хмыкнул в ответ, а потом сказал:

– Это оперативные данные, не по телефону… Нам обещают десять танков. После того как выровняем фронт на юге, танки прибудут к нам. Это… – Он помедлил. – Это, возможно, «тигры» и «пантеры».

«Тигры» и «пантеры»… Что знал о них Эрих? Не очень много. Прибывавшие из отпуска офицеры говорили, что новые танки «тигры», «пантеры» и самоходное орудие «фердинанд» уже направляются в подразделения, они принимают участие в боях и показали себя с лучшей стороны. На «тиграх» установлены мощные 88-мм пушки, вес составляет 50 тонн, скорость до сорока километров в час. Броня в лобовой части десять сантиметров, непробиваема. У «фердинанда» броня в два раза толще. С такими броневыми машинами можно смело брать Москву, им не страшны никакие заграждения, рвы и болота. Но с Москвой после Сталинградского разгрома решили обождать. Обратили внимания на Кавказ и на Украину, нужна была нефть и пшеница.

– Итак, – завершил свой ответ герр Фогт, – танки «тигры» и «пантеры» на подходе, ждите.

И тут внезапно в разговор вмешался чужой, незнакомый голос. Эрих даже вздрогнул от неожиданности. Голос был мужской, резкий, с неприятным акцентом. И он не заговорил, а буквально заверещал:

– Никс панцер, никс панцер, капут панцер, они горят, фойер ваши панцеры… «Тигр» капут, «пантера» капут… Фойер!

– Это еще что такое? – раздался гневный голос герра Фогта. – Кто подсоединился к нашей линии? Это русские?

– Да, русские, – прозвучало в ответ, – черт бы вас всех побрал, проклятые фашисты!

– Что происходит?! – теперь кричали оба: и герр Эльснер, и герр Хойс. Они не скрывали своего возмущения! Как такое могли допустить, где связисты?

И два начальника, забыв о своих псевдонимах, заголосили отрытым текстом.

– Скорее всего, герр оберст, это русские разведчики подсоединились к нашему кабелю.

– И вы так спокойно говорите мне об этом, герр майор! Это на вашем участке! Куда вы только смотрите! Сейчас же устранить! И доложить!

– Яволь!

И снова в разговор вмешался незнакомый голос, говоривший на плохом немецком языке.

– Поздно, поздно, господа офицеры. Вы все немецкие свиньи, но самый большой свинья – это ваш Гитлер. Гитлер капут, вы капут, все вы тут капут, война скоро капут, конец вам! А мы идем в атаку! Освободим страну от фашистов! Ура!

В телефоне что-то затрещало, связь прервалась. В этот момент был подан сигнал всеобщей тревоги, в небо взлетела красная ракета. На коммутатор прибежал бледный Штролль. Его подняли с койки. Страх явно прочитывался на его лице. Когда он взялся за штекеры, руки у него заметно тряслись.

Эрих тотчас вызвался проверить состояние телефонного кабеля. Вместе с группой солдат он побежал в сторону передовой. И тут заговорили русские дальнобойные пушки, им ответили немецкие минометы. Небо над головой расчерчивали всполохи, со стороны русских изредка взлетали осветительные ракеты, они давали ориентиры. Неожиданно он споткнулся и распластался на земле. За что-то зацепился. Провод? Так и есть, это провод. Чей он? Похоже, русский? Он снял каску, рукавом вытер стекавший по лицу пот. Что с ним делать? Перекусить? Он ухватился за него посильнее и потянул. Не поддается. Потянул еще сильнее и вдруг почувствовал, что на другой стороне его тоже тянут! Вероятно, метров за двадцать-тридцать, а может быть, и ближе от него находился русский телефонист и проверял свой кабель!

Шутки кончились, это война. Эрих выпустил в темноту одну автоматную очередь, за ней вторую. Потянул за провод. Теперь он поддался. Уложил? Остальное дело техники. Он взял в руку кабель и побежал в обратном направлении, к своим, проверяя, куда тянулся кабель. Каково же было его удивление, когда русский кабель привел его не к коммутатору, а прямо к штабному блиндажу, в расположение командира батальона майора Хойса! Русские подсоединили свой кабель к немецкому под носом у немецкого начальства! Где был патруль? Куда смотрели караульные?

Об этом лучше никому не рассказывать, иначе начнется расследование и многим не поздоровится, прежде всего Штроллю. Почти возле самого бункера Эрих обнаружил мотки проволоки, ржавые ножницы и кучку свежего испражнения. Оставили свои следы, русские свиньи. Эрих отсоединил русский кабель от немецкого, присоединил его к специально выделенному кабелю. Заизолировал и намотал на руку остатки русского кабеля. Это его вещественное доказательство.

Уставший Эрих дотащился до коммутатора, ввалился в блиндаж, положил на стол остатки русского кабеля и доложил Штроллю о проделанной работе. Теперь они тоже могут слушать русских. Вот только, найдется ли в батальоне хоть один человек, который знает этот варварский большевистский язык?

Когда через несколько дней в роту прибыл фронтовой корреспондент от центральной газеты «Фелькишер Беобахтер», чтобы написать отчет о боевых действиях пехотного батальона, то старший фельдфебель Браун представили ему ротного героя, связиста, ефрейтора Эриха фон Риделя, который подсоединил к секретному русскому кабелю специально выделенный немецкий телефонный кабель. Короче, солдаты взвода связи проделали разведывательную операцию, и в результате немецкие начальники могли теперь подслушивать разговоры русских начальников. Жаль, не все понимали чужой язык.

Эрих рассказывал взахлеб. Немного привирал. Без этого на фронте никак нельзя. Он же артист, вошел в роль. Корреспондент развесил уши. Эрих развивал свою теорию наступления. Окопавшиеся Иваны устроили возле лесочка свой наблюдательный пункт, но Эрих, который проверял телефонные линии, быстро их обнаружил. Наблюдательный пункт русских разбили. Но упрямцы не успокоились, стали посылать разведчиков. Те протянули свой секретный кабель, хотели подсоединить его к немецкому. Тогда было принято решение не обрывать русский кабель, а присоединить к своему, специально выделенному. Так ефрейтор фон Ридель присоединил русский кабель к немецкому. И все секреты врагов стали подслушивать. Теперь у русских одни потери. Они в страхе бросают свое имущество, оружие, вещмешки. Иваны не понимают, с какими силами имеют дело. Теперь их секреты уже не секреты. Оборону прорвать им не удастся. Значит, немецкому батальону нужно выбить противников с их плацдарма. Для этого нужны танки, танки, танки. С ними батальон в составе полка прорвет фронт русских и закрепится на новых позициях, враг будет разбит, его погонят в сторону Москвы…

Солдат вермахта Эрих фон Ридель чувствовал, что именно такой боевой настрой и нужен корреспонденту. Именно эти, эмоциональные впечатления, где русские выглядели полными идиотами, плохо соображающими на поле боя, а героями были немецкие солдаты, вызывали гордую улыбку и оживленные вопросы…

Корреспондент сделал несколько кадров – Эрих с каской на голове, с катушкой телефонного провода за плечами, с одолженным машиненпистоле МП-38 в руках. Еще для создания боевой обстановки на грудь ему повесили бинокль. А если рассказать все по правде? Если передать все, как было в действительности? Про откровенный разговор оберста Эльснера и майора Хойса, про подключенный русский кабель к немецкому, про кучку испражнения у центрального бункера и брошенные ржавые ножницы? Смех, да и только…

Когда после беседы с корреспондентом Эрих пришел в свой блиндаж, на койке лежал конверт. Вернулось его письмо для Блюмхин. Сердце охватила непонятная тревога. Так и есть, на нем стоял синий штемпель полевой почты «Feldpost» и штамп Франкфуртского-на-Одере почтамта – адресат выбыл в неизвестном направлении. Уехала в Берлин? И ему ничего не сообщила?

В тот вечер он не стал ужинать, завалился на койку, не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Итак, Блюмхен потеряна. Не хочет с ним поддерживать связь. Кто у него остается? Никого! Боже, как у солдата портится настроение, если дома у него не все в порядке…

Теперь Эриха раздражала низкая крыша блиндажа, она его просто давила, он головой ощущал ее тяжесть. Его мутило от запаха сырой могильной земли и давно немытых тел. Его раздражали три спавших рядом солдата. Ему хотелось выйти на свежий воздух, вздохнуть полной грудью и закричать: я хочу жить, мне надоела ваша война, отпустите меня домой!..

Он не знал, чем себя отвлечь. Единственное спасение – отвернуться к стенке и забыться. Вернуться к событиям мирной жизни, вспомнить, когда готовился к спектаклям, превращал себя то в философа Горацио, то в шута Труффальдино. Он был востребованный актер. И Блюмхен была с ним рядом. Любимый Франкфурт, как же ты далек от России…

10. Маруся-соблазнительница

Осенью 1943 года ефрейтору фон Риделю предложили пройти краткие курсы разведчика, для возможной смены военной специальности. Хватит сидеть ему на коммутаторе и бегать с катушками, надо заняться чем-то серьезным. Парень он дисциплинированный, военную науку освоил, физически крепок, километры накручивает, как антилопа. И стреляет метко. Он согласился, хотя… Менять теплый блиндаж коммутатора на опасную работу разведчика? Зачем это ему? Старший фельдфебель Браун был тоже недоволен, ворчал, где он найдет замену такому телефонисту? И согласился отпустить Эриха только на обучение. После окончания курсов – во взвод. Никаких возражений! Среди телефонистов должны быть свои разведчики.

Эриха обучили молниеносно действовать ножом, кидать его точно в цель. Он бесшумно ползал, нападал на «противника» сзади. Слегка глушил его, вставлял кляп и тащил на себе. Это называлось «взять Ивана». Он освоил приемы защиты от внезапного нападения противника, учился стрелять в темноте из пистолета и маскировать мины. В общем, обучавшие его инструкторы остались довольны. Они сделали однозначный вывод: из него получился бы неплохой разведчик. В качестве награды научили ездить на мотоцикле. Немалое разнообразие в тоскливых армейских буднях.

И вот первое испытание. Первая разведывательная операция. Выезд к Иванам в гости. Эриха включили в состав разведгруппы по поиску пропавших телефонистов-сослуживцев. Он с удовольствием крутил рукоятку газа. Мотоцикл легко летел вперед. О такой стремительной поездке он мечтал еще во Франкфурте, когда хотел покататься по центральной набережной Одерпроменаде…

Теперь каска на голову ему не давила, давно привык. Жаль, небо потемнело, похоже, грянет гроза. На груди у него амуниция разведчика: автомат МП-38. С одного боку кожаный футляр, в нем бинокль, с другого – нож. Руки в кожаных перчатках, на глазах очки, все по форме.

Справа в коляске сидел пулеметчик, нацелил ствол в направлении невысоких кустов, за которыми поля, заросшие бурьяном и мелкой травой. Слева лес. Двадцатишестисильный двухцилиндровый «Zundapp KS-750» хорошо двигался по пересеченной местности, легко и быстро набирал шестьдесят километров в час. Так ехал бы и ехал в свое удовольствие… Следом тарахтел еще один «Zundapp», за рулем восседал руководитель разведгруппы унтер-офицер Харри Кнопп. У него в коляске сидел также пулеметчик. Эрих вырвался вперед, он знал направление.

Задание было ответственное – выяснить, куда пропали три немецких солдата. Почему такой опытный телефонист, как старший ефрейтор Вендт и подчиненные ему рядовые Руммель и Бах, которых фельдфебель Браун отправил в деревню, в которой они уже не раз бывали, не вернулись в расположение части в условленное время? Им дали мотоцикл. Где они? По официальной версии их послали с одной целью – выяснить у местных жителей, как точно именуется эта деревня. На немецкой карте она называлась по-другому. Заодно они должны были узнать, сколько всего домов в деревне, есть среди них целые, можно ли там разместить офицеров и солдат, на сколько коек. На фронт прибывало свежее подкрепление. Для размещения войск требовались жилье, мастерские, склады.

Но фельдфебель поставил перед ними и другую, не менее важную, задачу – раздобыть шнапса, сала и свечей. В этой местности о партизанах ничего не было слышно, леса жидкие, не скроешься. Сама деревня не была похожа на те, встречавшиеся на пути пустые, почти полностью выжженные селения-призраки. Эта оказалась в стороне от дорог, по которым передвигались передовые немецкие части, и сохранилась почти в целостности. Ну не зафиксировали ее разведчики-картографы и все тут.

Немецкие карты составлялись очень подробно. Все дороги, все населенные пункты наносились скрупулезнейшим образом, все многократно сверялось и перепроверялось. По дорогам двигались войска, им были нужны точные маршруты, а название этого пункта не совпадало с названием на немецкой карте. Странно: кто недоглядел? Армейские картографы, геодезисты? Если карта с неточными данными попадет в дивизию и далее на стол Верховного главнокомандования и где-то в верхах обнаружат ошибку, неприятностей не оберешься…

Мотоциклы поднялись на пригорок. Деревня была видна как на ладони. Домов тридцать, не больше. В центре, как всегда, церковь.

Кнопп велел заглушить моторы и катить машины вниз, не создавая шума. Там, на окраине, замаскировать. Решили сначала понаблюдать за улицами, домами. Немецких войск поблизости не было, так что осторожность и еще раз осторожность. Мотоциклы загнали во двор полуразрушенного домика.

В бинокль Эрих видел главную улицу, заросшую бурьяном. Она была совершенно пуста, ни собак, ни кошек. Возле центральной площади тоже никого. Вот и главный объект наблюдения – на пологом холме за оградой находилась церковь. Ее не тронули снаряды, и на фоне темневшего неба она сияла белизной и яркими голубыми куполами в золотых звездах. И даже кресты не потемнели и не погнулись. Удивительно. Но в России, насколько смог заметить Эрих, самые красивые здания – это церкви.

Как ранее докладывал старший фельдфебель Вендт, в церкви жил бородатый хромоногий пристер, русские называли его отец Петр. На вид лет семьдесят пять. Одет был, как подобает, в черную сутану и проводил службу. К нему приходили старушки, старики, женщины, дети, приносили скромные остатки продовольствия. Обменивались новостями, одеждой. Вот у него и отоваривался Вендт. Поп, который в юности в церковной школе учил немецкий, вполне сносно объяснялся. И он беспрекословно отдавал немцу все, что тот у него просил. И даже потчевал алкоголем собственного производства.

– Они не помощники партизан? Эти старушки и старики? – допытывался во время инструктажа фельдфебель Браун.

– Нет-нет, что вы, – отвечал Вендт. – Поп хромоногий с детства. Он говорил, что партизан здесь никогда не было. Нет леса, нет партизан. У них мирная деревня. Они плели на продажу корзины, собирали грибы, ягоды, делали заготовки, в прудах ловили рыбу, разводили кур. Тем и кормились. И шнапс у них ягодный. Очень хороший у них шнапс.

– Отлично, – довольно потирал руки фельдфебель. – Тогда осмотри свободные помещения, на сколько коек, и не забудь насчет съестного, ну шнапс, сало и свечи.

– А свечи нам зачем? – удивился Вендт.

Фельдфебель скорчил рожу.

– Ты где служишь, разведчик Вендт? Ты что забыл, что нашему лейтенанту исполняется сорок пять лет? Это юбилей! Другие отмечают его дома, в отпуске, а наш остался на фронте. По секрету скажу, с женой у него не все ладится, не хочет он к ней ехать. Мы сделаем ему сюрприз, испечем яблочный пирог, воткнем сорок пять свечей, пригласим на рюмку шнапса и споем трижды заздравное «Хох»! Пусть живет счастливо, три раза ему счастья! Вот так поступают настоящие камрады!..

Три человека с автоматами наперевес вышли из укрытия и, прижимаясь к домам, короткими перебежками, двинулись к центру деревни. Ветер усилился, на небе клубились темные тучи, стало накрапывать. Тишина. Вокруг ни души. Кнопп следил за их передвижением. Эрих снова навел бинокль на ограду церкви. Разведчики двинулись вперед. Бурьян был по пояс. Вокруг все тихо, никаких движений.

– Похоже, за оградой церкви стоит наш мотоцикл, – негромко произнес Кнопп.

– Мне тоже так кажется, – отозвался Эрих. Он протер окуляры и навел на резкость. – Да, это мотоцикл Вендта. Но где у него пулемет?

– А где сам Вендт? Куда он делся? Ведет переговоры с пристером? Или с местной бабенкой? – ехидно спросил Кнопп.

– Вендт не из той категории, кто нянчится с местным населением, – ответил Эрих. – Ему было приказано максимум через три часа вернуться.

– Где же его напарники, Руммель, Бах? Их тоже не видно.

Эрих пожал плечами.

Дождь пошел сильнее. Кнопп встал, за ним поднялся Эрих. Через улицу, в церковном дворе, что-то происходило. Но что, Эрих понять не мог. Дождь усилился, совсем стемнело, бинокль оказался бесполезным. Мелькала немецкая форма. Чья-то гражданская одежда. Лиц не разобрать. Струи дождя заслоняли видимость. Вот из ворот церкви показался мотоцикл, сзади кто-то его толкал. На сиденье запрыгнул человек в немецкой военной форме и в каске. Мотор у мотоцикла не заводился.

Кнопп посмотрел на Эриха. Тот пригляделся. Человека в немецкой форме он не знал. Нет, это точно не Вендт, не Руммель и не Бах. Человек пытался завести мотоцикл, дергал ногой, тот грохотал, дымил и срывался. Еще один удар ногой. Потом кулаком. Немцы так не поступают. Этот человек не умел обращаться с машиной. Вот он слез с него, выругался и отправился в церковь.

В серых полосах шумевшего дождя три тени оторвались от церковной ограды и подбежали к мотоциклу. Теперь они знали, что им делать. Один из разведчиков оторвал провод зажигания, и они спрятались за деревьями. Прошло минуты три, не больше. Из церкви два солдата в немецкой форме выводили связанного человека в трусах и в майке. У него были растрепанные волосы, он еле шел. Без формы не узнать. И все же это был Вендт. Эрих нагнулся к Кноппу.

– Это наш. Что будем делать?

– Наблюдаем, – едва слышно отозвался Кнопп. – Там разведчики. Они знают, что им делать. Ползем к колодцу, там заляжем.

Люди в немецкой форме знаками пытались объяснить Вендту, что мотор не заводится, чтобы он исправил его. Они развязали ему руки, он упал на колени, стал смотреть свечи. Обнаружил отсутствие провода к свечам зажигания. Поднял голову. Но рта раскрыть не успел.

Борьба была короткой и беззвучной – трое разведчиков действовали ножами и моментально нейтрализовали людей в немецкой форме. Оттащили их к забору, схватили Венда, перенесли через дорогу, уложили его рядом с Эрихом у колодца.

Дождь освежил лицо Вендта, и он застонал.

– Партизаны? – наклонившись к нему, еле слышно спросил Эрих.

Вендт едва кивнул. От него сильно пахло алкоголем.

– Где Руммель, Бах?

Вендт не отвечал.

– Оставайся с ним, – сказал Кнопп, – смотри за воротами. Если на улице появится чужой, стреляй без предупреждений, понял? Я пойду на подмогу.

Кнопп исчез за церковными воротами. Эрих раскатал плащ-палатку, прикрыл Вендта. Тот был мертвецки пьян. Может, протрезвеет до прибытия в роту. Если привезти его в таком состоянии, то по меньшей мере ему грозила отправка в штрафной батальон. Все зависело от фельдфебеля. Отыскать бы еще двоих…

Эрих пополз поближе к дороге. Сзади раздался шорох. Эрих замер. Вдоль белесой стены дома, крадучись, двигалась женская фигура. Женщина была босиком, в руке держала нож. Она оглянулась по сторонам и направилась к колодцу. Ее интересовал прикрытый палаткой Вендт. Наклонилась…

Эрих не стал дожидаться дальнейшего развития событий, мгновенно распрямился, рванулся вперед и сбил женщину с ног. Она беззвучно отлетела на землю. Теперь он смог ее разглядеть. На первый взгляд – лет тридцать. На ней было тонкое платье, разорванное в нескольких местах. Под ним никакого белья, ничего, голое тело. Эрих поднял выпавший из ее правой руки нож. Хорошенькая? Не красавица, но… Польстился бы он на такую? Едва ли. Его отталкивала прежде всего грязь, боязнь подцепить какую-нибудь заразу. Случаев с триппером и прочей гадостью хватало.

Но что делать с ней? Брать с собой? Зачем? Она явно намеревалась напасть на Вендта. Похоже, он успел с ней наиграться. Эрих приподнял ее голову. Она открыла глаза, уставилась на него. Несколько секунд под проливным дождем они рассматривали друг друга. Глаза у нее были светлые, губы искусанные. Царапина на лбу…

Казалось, еще секунда – и он навалится на нее, вопьется в ее губы, схватит за ноги. Искра желания разгоралась с каждой секундой. Но он преодолел себя, снял каску, подставил голову под дождь, смыл наваждение.

– Иди, – сурово сказал Эрих, – иди, иди, быстро, быстро!

Она не понимала его. Он взял ее руку, потянул, она встала. И он коленкой дал ей пинка под зад. Она сделала несколько шагов и испуганно оглянулась. Боялась, что он выпустит из автомата очередь. Наконец спряталась за угол дома. А он уже смотрел на ворота церкви. Оттуда выходил Кнопп, вместе с ним два разведчика.

– Это не партизаны, это дезертиры из Красной армии, – сказал Кнопп. – В деревне никого нет. Мы взяли еще двух. Они в домике у пристера. Скрывались в лесах и от своих, и от нас.

– Откуда ты это узнал? – спросил Эрих.

– Пристер объяснил. Когда приехал Вендт, пристер показал ему здание школы, больницы и местного совета. Других подходящих помещений нет. Вендт соблазнился женщиной, схватил церковную прислужницу Марусю, утащил ее в пустой домик. Пригласил Руммеля и Баха. Потом они пошли к пристеру, потребовали шнапса. Поп угостил их. Захотелось еще. А тут заявились четверо из леса, дезертиры. Увидели мотоцикл. С пьяными немцами справились легко, отобрали оружие, переоделись в форму, но завести мотоцикл не смогли. Так что мы успели вовремя. Пойдем, посмотришь на наших героев.

Они спустились в подвал церкви. Потолок был низкий, пахло сыростью. Кнопп зажег фонарик, толкнул ногой тяжелую дверь. Они очутились в небольшой комнате, убранство которой указывало, что в ней живет религиозное лицо. По обитым досками стенам были развешены иконы. В углу на столике горели два подсвечника. На широком диване, связанный по рукам и ногам, почти голый, лежал Руммель. На кресле, откинув голову назад, также связанный храпел Бах. Картинка жуткая. Не до юмора.

– Вот, полюбуйся на своих собратьев, – сказал Кнопп. – Спят, как кролики, бери их голыми руками. Ну что это за солдаты? Будем докладывать или как?

– Только фельдфебелю, – сказал Эрих. – Пусть он принимает решение.

Ему стало жалко парней. В принципе они не такие уж плохие. Ну, любили поесть, любили выпить, но всегда делились добытым, могли позубоскалить, в солдатской среде это норма.

– Ты пойми, – сказал Кнопп, – из-за них я подвергал риску своих парней. Дорогое удовольствие. Их надо наказать.

Первым пришел в себя Руммель. Увидев своих, скатился с дивана. Вид у него был жалкий. В одних трусах, он никак не походил на бравого солдата. Встал на колени, воздел кверху руки и слезно умолял простить его. У него жена и две дочери в Гамбурге, они там под бомбежками. Если потеряют его, потеряют содержание, не надо докладывать…

Бах тоже открыл глаза, свалился с кресла, пытался встать на ноги, но ничего у него не получилось. Эрих мог бы над ними вдоволь поиздеваться. Но не стал. Для них все случившееся будет уроком. Руммель снова подал голос:

– Камрады, не выдавайте! Скажите, что мы попали в засаду, чуть не угодили к партизанам в лапы. А эта Маруся… Я просто не выдержал. А тут еще Вендт подначивал, я первый, ты второй…

Кнопп не выдержал и расхохотался. Ситуация в самом деле становилась комичной.

– Собирайтесь, тут нечего делать. Надо возвращаться. Через пять минут отъезжаем.

Сказал и вышел из подвала.

– Ну-ка, живо, – скомандовал Эрих. – Из-за вас в роте тревогу объявили. А вы тут пьянствуете. Где пристер? – спросил Эрих.

– Он в своем домике, – залепетал Руммель. – Надо взять его с собой, он скажет, откуда дезертиры.

– Эрих, не выдавай нас, просим тебя. Иначе нам несдобровать…

– Черт с ним, с пристером! – выругался Эрих. – Сматываемся отсюда побыстрей. Уезжаем!

Дождь усилился. Во дворе возле двух убитых русских на коленях стоял пристер, он что-то бормотал. На него не обратили внимание. Время поджимало. Возвращались они с тяжелой поклажей. Три мотоцикла натужено гудели, дорогу развезло. Три немецких солдата надели свою форму, привели себя в божеский вид, устроились кое-как сзади. В коляски сунули добытые Вендтом продукты: бутылки с ягодным шнапсом, замотанные в ткань куски сала, ржаной хлеб, банку соленых грибов, связку тонких свечей. Все промокли насквозь. Двум оставшимся в живых русским дезертирам связали руки и на длинной веревке привязали к мотоциклам, они бежали следом.

Фельдфебель был очень недоволен произошедшим, но докладывать наверх не стал. В принципе итогами операции он остался доволен. Узнали точное название деревни, привезли заказанный шнапс, сало, свечи и двух языков. Ну а выпившие, что ж, пусть выспятся. На них напали не дезертиры, нет, а разведчики вражеской армии. Произошла схватка. На подмогу прибыли Кнопп и Ридель. Но наказать Вендта и его напарников, конечно, стоило. За съестным их больше не пошлют.

Позднее, правда, в роте рассказывали анекдот, как Вендт хотел изнасиловать русскую бабу. Он так уговаривал ее, что она согласилась… Но он не смог. Моторчик у него отказал. Ха-ха-ха. Тогда он позвал на помощь своих камрадов. Но девка отказала им! Тогда троица для подъема боевого духа хлебнула шнапса и отправилась к девке. Но та успела сбежать… Горе-искатели приключений!

Эрих улыбался, слушая эти рассказы. Не стал он давать свои разъяснения. На этом все и закончилось.

Отметить день рождения лейтенанта Шмидта не смогли, наутро батальон в составе полка снова снялся с места и двинулся в поход, перебрался южнее, к какому-то селу со смешным названием Чертополох.

11. Кровавый концерт

Наконец-то в батальон привезли горячую пищу. Давно Эрих с таким наслаждением не ел фасолевый суп. Он старательно пережевывал каждую фасолинку, разминал картофель, потом доставал кусочки сосисок, любовался дольками и отправлял их в рот. Жевал и наслаждался покоем. Он сидел, согнувшись крючком на пенечке, вдыхал холодный ноябрьский воздух и думал только о еде. От котелка, о который он грел пальцы, шел пар, изо рта тоже. Суп был бесподобен. Собственно, это был не суп, это был знаменитый немецкий айнтопф – в одном горшке и первое и второе, короче, всего понемножку: фасоли, картофеля, зелени и нарезанных сосисок. Объедение…

Он ел не торопясь, старался не обжечься, обсасывал даже лавровые листочки, прежде чем их выплюнуть, но когда сказали, что в котле еще осталось и кто хочет добавки, должен поторопиться, стал судорожно глотать.

День был особенный, осенний, батальон после трех недель не прекращавшихся боев отвели подальше от передовой, отправили в глубинку, где не было военных действий, где их ожидал трехдневный отдых, где можно было посмотреть новые фильмы, побывать на театральном представлении. К ним в расположение батальона прибыл концертный ансамбль. Певцов, музыкантов собрали из разных городов Германии: из Берлина, Дрездена, Дюссельдорфа, к ним подключили своих самодеятельных артистов – солдат и офицеров из полка.

Решили поднять дух фронтовикам, ожесточенно сражавшимся на передовой и потерявшим половину состава. Давно пора. Русские войска давят и давят, особенно досаждает дальнобойная артиллерия. Бои стали затяжными, изматывающими. От батальона осталась ровно половина. И немецкие части продолжали отступать, отходили на запад, сдавали прежде неприступные оборонительные рубежи. После бесславного завершения операции «Цитадель» немецкая армия выдохлась и откатывалась назад. Эрих уже знал, что русские освободили Орел, Белгород, Харьков, Новороссийск, Смоленск. С учетом этих побед английские бомбардировщики приступили к планомерной бомбардировке Берлина.

Эрих не верил своим ушам, но такова была секретная информация – на Германию за девять месяцев 1943 года англичане и американцы сбросили почти двести тысяч тонн бомб! Этого уже не скроешь. Письма из дома поступали отнюдь не радостные. Родные и близкие сообщали не только о бомбардировках, но и о погибших. Отпускники рассказывали, что за продуктами очереди, самые необходимые выдают только по карточкам. И не всегда успеваешь их приобрести. Некоторые пивные закрылись, не хватает ячменя. Появился черный рынок, на нем можно приобрести весь дефицит. Такого еще не бывало. Жены солдат, слава богу, еще получают денежные пособия – двести рейхсмарок. На них можно отовариться. Но говорили, что пособие сократят. Настроение среди солдат падало. Не помогали и прибывавшие в батальон молодые новобранцы, резервисты. Попадались и среди них бодрячки, которые пытались поднять дух, разглагольствовали о чистоте и избранности немецкой расы, о прежних победах, о готовности перейти к наступлению. Но сами из окопа нос боялись высунуть.

Никто мысли не допускал, что отступление может быть повальным, что враг отбросит их к границе рейха, войдет на территорию Германии. Фюрер произносил ободряющие речи. Геббельс ему вторил. Только ближайшие перспективы не сулили ничего хорошего. За пораженческие высказывания можно было отправиться в штрафной батальон. В газетах по-прежнему сообщали о тактических и стратегических передислокациях, о необходимости совершить обманный маневр, обойти противника с фланга…

Работа на коммутаторе дала Эриху ясное представление, как развивались события на фронте. Он знал, что от Орши до Минска примерно двести тридцать километров, от Минска до Варшавы – пятьсот пятьдесят. Но Варшава – это уже германская территория. Стало быть, от Минска до границ Третьего рейха остается примерно триста пятьдесят километров. Это совсем немного. Если отступать по пятьдесят километров в день, то такое расстояние можно преодолеть за одну неделю… Об этом страшно подумать. Эрих не раз мысленно чертил линию расположения фронтов – ничего ободряющего.

Наверху все чаще стали поговаривать о моральном разложении в войсках. Немецкие солдаты не выдерживали столь длительной, изнуряющей военной кампании. Их меняли составом, перебрасывали с фронта на фронт, но это общую обстановку уже не улучшало, солдаты хотели домой. Очень многим надоело воевать. Участились случаи дезертирства.

В одной давно оккупированной белорусской деревне штабной ефрейтор, выпив предложенной ему двумя старыми русскими женщинами картофельной водки или самогона, а по-немецки фузеля, заиграл на предложенной ему русской гармошке. Исполнял к удовольствию старушек немецкие и русские песни. Орал при этом во все горло: «Вольга, Вольга, Муттер Вольга, Вольга, Вольга руссландсфлюс»… Более того, он сумел уговорить посланного за ним сотрудника штаба остаться с ним, попробовать русского шнапса. Тот тоже выпил, и они вместе со старухами запели песни. По мнению обоих, там, где поют, там нет места для войны. И над белорусской деревней зазвучала популярная немецкая песня «Сегодня ты пьян, и завтра ты пьян»…

Конечно, о них доложили. Командир батальона приказал немедленно арестовать обоих певцов. Наказать по всей строгости военного времени… но предавать суду их не стали, а просто отправили на передовую. Без рассуждений.

В тесном коммутаторе во время дежурства Эрих, как и его напарники, обогревался от железной печурки. И, глядя на красные раскаленные угли, он все чаще вспоминал гражданскую жизнь, прошедшие мирные годы, которые теперь казались самыми счастливыми…

Трехдневный отпуск позволил ему основательно помыться, привести свои вещи в порядок, но от назойливых мрачных мыслей Эрих не освободился. Спасением от военного кошмара стал замаскированный в лесочке кинозал. Там можно было сесть на скамью и уставиться на экран. Фильмы привозили веселые, музыкальные, в них галантные офицеры приглашали на вальс утонченных дам, катали их в блестящих автомобилях по расцвеченным огнями улицам, говорили комплименты, смеялись, заходили в варьете, пили пиво, музыканты гудели в трубы. Казалось, что вся Германия только и делает, что танцует и поет. Когда привезли нашумевший фильм про войну «Большая любовь», то крутили его с утра до вечера. Оторваться от разыгрывавшейся на экране любовной мелодрамы было невозможно. Эрих посмотрел ее три раза. Но войны в фильме не было. Офицер люфтваффе, которого исполнял красавец Виктор Штааль, служивший в Северной Африке, прибыл в командировку в Берлин. Он зашел в варьете «Skala», увидел смазливую певичку, роль которой исполняла Цара Леандер, и влюбился в нее. Они укрываются в бомбоубежище, и ночь проводят вместе. Страстные объятия, поцелуи, клятвы в верности. Летчик снова в жарком небе над пустыней, сбивает английских асов. Его снова отправляют в Берлин, а его певичка выступает с концертами перед офицерами и солдатами вермахта в Париже. Ранение, госпиталь, долгожданная встреча. И вот они вместе, они смеются, они радостно смотрят на небо, где эскадры немецких бомбардировщиков летят в Россию…

Все красиво, романтично. Но после третьего просмотра Эрих задал себе вопросы, на которые не мог найти ответ: почему немецкий офицер воюет в Африке, зачем немецкие бомбардировщики летят в Россию? Чего добиваются? Германия не может растянуться на полмира. Где взять столько немцев? Испанцы, румыны, итальянцы воюют плохо. Они далеки от планов фюрера…

От размышлений его оторвал громкий голос фельдфебеля. Он сообщил, что до театрального представления осталось тридцать минут. Ровно в три часа всем желающим собраться в подвале лесопильни. Эрих отставил пустой котелок и вздохнул. Он размышлял – идти ему на концерт или нет. Сама программа его мало интересовала. Вот если бы встретить там какого-либо из знакомых, услышать, какие театральные пьесы идут во Франкфурте, в Берлине, Дрездене, Дюссельдорфе, что снимают в Бабельсберге, тогда был бы смысл. Все эти города ему не чужие. Там он выступал на сцене как профессиональный актер государственного театра, снимался в кино, там у него оставались друзья, любимые девушки. Ах, стоит ли о них вспоминать, если они ему не пишут?

Он развернул газету «Völkischer Beobachter». В ней, как всегда, сообщалось о выдающихся победах немецкого вермахта на всех фронтах, с юга до севера. И в Африке мы тоже победители. Нам очень нужен Тунис. Только победами завершались бои летчиков, танкистов, пехотинцев, моряков. И кратенько сообщалось о жестоких, бессмысленных налетах англо-американских бомбардировщиков на Кельн, Любек, Мюнстер, Берлин. Невероятно!

В подвальном помещении лесопильни было душно, но тепло, горели керосиновые лампы, спиртовые светильники. На небольшом возвышении, считавшемся сценой, в несколько рядов повесили маскировочные сетки, служившие портьерами. Эрих сидел недалеко от входа. После еды его разморило, потянуло в сон. Он успел заметить, что многие солдаты, сидевшие в шинелях на скамьях, клевали носом.

Этот спектакль был своего рода наградой за тяготы фронтовой жизни. Офицеры заняли первые ряды. Артисты из Берлина в комичном виде изображали бородатого дурака-Ивана, которого взяли в плен и который лопотал что-то на ломаном немецком языке, падал на колени, умолял взять его в Германию, просил показать эту благословенную страну, в которой царит немецкий порядок и благополучие.

Смеялись немногие, уж слишком большим дураком получался этот Иван. Такие шутки проходили в первый год войны, но не после Сталинграда, не после Курска. Спектакль поставили под девизом – «Немецкий солдат умеет воевать, а русский умеет только водку пить». В завершение слово взял местный комик, он старался развеселить публику шуточками и анекдотами, пародировал Сталина, крутил усы, морщил брови, старался говорить с грузинским акцентом. Посмеялись.

Эрих представил себе, что вот если бы здесь перед камрадами его попросили выступить… Он бы не смог. Не было в нем той прежней веры, пропала былая убежденность, что в этой войне присутствует дух романтики. Эта война совсем не была похожа на то надуманное театральное действие, которое разыгрывали в Берлине и показывали на экране…

Ведущий объявил, что военнослужащий-спецпропагандист, актер из Берлина Пауль Хофманн выступит с драматическим монологом. Раздались аплодисменты. На сцену вышел знакомый ему Пауль Хофманн, с которым они во Франкфурте сдавали государственные экзамены на звание профессионального актера. С ним стоило поговорить! Предстоящая встреча сулила юношеские воспоминания о театральных шагах на профессиональной сцене, о знакомых. Может, Хофманн знает что-то о Луизе Блюм? Хофманн повзрослел, отпустил бородку. Видимо, разрешили. С ним надо обязательно встретиться, парень он был симпатичный.

Эрих устроился поудобнее. Хофманн вышел в солдатской шинели, надел каску, взял в руки карабин. Присел на стул. Потом встал. Эрих подумал, что он собирается декламировать военные стихи. Но услышал другое. Совсем другое. Монолог назывался «Немецкий артист на фронте». Эрих не верил своим ушам… Он вцепился двумя руками в скамью и застыл. В полной тишине раздались знакомые ему слова. Сонливое настроение, как рукой сняло.

– Далеко остался мой родной Дюссельдорф, мой дом. Германия призвала меня выполнить свой долг. Со сцены на фронт. Еще вчера я изображал немецких королей, рыцарей, которые бились с неверными за правое дело. А сегодня сам стал рыцарем. Взял в руки карающий меч. Со сцены на фронт… Такое бывает только с артистом. Сценическое искусство – это акт перевоплощения, это игра не только для зрителя, но прежде всего для самого себя. Убедишь себя, убедишь и зрителей…

При этих словах лицо Хофманна ожесточилось. Он крепче стиснул карабин. В голосе зазвучали металлические нотки:

– Но человек один – беспомощен. Ему нужно окружение единомышленников. И такими единомышленниками стали сегодня в нашей стране люди нордической расы, арийцы – высшая категория человеческого развития. Они подняли знамя прошлого, они придали ему новые цвета – черная свастика в белом круге на красном фоне. Так против кого должен направить я свой карающий меч? Нас не любят французы, которые со времен Наполеона посягали на рейнские земли. Не любят англичане, их раздражает наш растущий морской флот. Нас ненавидят ближние соседи – поляки, русские. Мы огненным колесом прокатились по Польше. Данциг и Варшава наши. Мы в России. И она будут нашей! Все почувствуют железную немецкую волю!

Жидкие аплодисменты. Романтический монолог не действовал. Люди устали от деклараций. Эрих сидел истукан истуканом, не хлопал, не шевелился, не знал вообще, как ему реагировать на этот речитатив. Откуда у Хофманна появился его текст? Почти слово в слово. Это же был текст Эриха, с которым он выступал на экзамене на звание профессионального актера. Эрих сам его написал. Профессор Ламмер одобрил. Члены экзаменационной комиссии хлопали. Чьи это проделки?

Встречаться с Хофманном расхотелось. Эрих постарался выйти из подвала незамеченным. Дышал свежим холодящим воздухом. Что же это такое? Чистое воровство! Кто дал ему этот текст? Это, конечно, свинство присваивать чужой труд… А тут еще русские напомнили о себе. В небе появились три гудящих точки, за ними еще три. Они приближались. Самолеты спускались ниже и ниже. Это были русские штурмовики, они переходили на бреющий полет, пускали осветительные ракеты, старались разглядеть, что за движение происходит внизу. Летящие с неба русские машины как цели были очень удобны – только стреляй, но зенитные орудия на земле молчали. А самолеты после третьего захода на бреющем полете стали сбрасывать бомбы и все вокруг поливали свинцом. И начались взрывы. Все разбежались в укрытия.

Налет продолжался недолго, всего минут десять, у самолетов, очевидно, кончился боезапас, и они улетели. А в батальоне стали подсчитывать ущерб. Бомбы разрушили укрытый в лесочке кинозал вместе с оборудованием, повредили три грузовика, два мотоцикла, уничтожили цистерну с водой. Погибших насчитали семь человек, десять раненых. Самое печальное, что одна из бомб попала в блиндаж, в котором располагались господа берлинские артисты. Они только вернулись после концерта, и к ним с воинскими подарками спустился командир пехотной роты лейтенант Уве Шмидт, с ним еще два офицера.

Взрыв был такой силы, что от блиндажа осталась одна воронка. Бревна разметало, превратило в щепки. Кругом земля, окрашенная кровью. Ничего не осталось от лейтенанта Шмидта, от двух сопровождавших его офицеров и от трех приехавших берлинцев. Это была самая большая потеря за все то время, что Эрих находился в батальоне. Настроение у всех было подавленное. Солдаты из батальона двигались от куста к кусту, от одного дерева к другому, нагибались к земле, собирали останки погибших, все найденное складывали в коробки, в мешки.

– Проклятье! – ругались солдаты. – Жаль лейтенанта, он был достойный человек, свой, начал войну с первого дня, стоял у ворот Москвы, воевал под Курском, собирался в отпуск, и вот на тебе, одна бомба – и бесславный конец. Не того убили русские, не того…

На следующий день была печальная церемония прощания. Деревянные гробы с останками погибших, сверху венки, звучали траурные речи.

– Второго такого командира роты поискать надо, – говорил фельдфебель собравшимся. – Лейтенант Шмидт сплотил людей, создал боевую роту. На днях он получил из дома письмо. Обрадовался. Стал собираться в отпуск. Уже чемодан приготовил. И все, нет человека. Его жизнь оставила глубокий след в сердце каждого. Мы всегда будем о нем помнить…

Раздались выстрелы в воздух. Фельдфебель был безутешен. Он отозвал Эриха в сторонку. Голос у него был сиплый, далеко не начальствующий. Изо рта пахло перегаром.

– Тяжело, Ридель, тяжело… Как буду без него, не знаю. Мы за ним были, как за каменной стеной. А теперь кого назначат? Как к новому привыкать? Я человек немолодой, неуживчивый. – Он вздохнул, смачно сплюнул. – Мы тут решили, что тебе придется отправиться во Франкфурт, на родину Шмидта. Это не только недельный отпуск, это выполнение ответственного задания нашей боевой роты, Ридель. Это деловая поездка. Франкфурт же твой родной город?

– Да, – с замиранием сердца ответил Эрих.

– Тебе лично предстоит вручить супруге, то есть вдове, – поправился он, – письмо и чемодан Уве Шмидта, который он собрал для отпуска. Поезжай, камрад. Вспомни нашего друга лейтенанта. Сходи в кирху к пристеру. Расскажи о камраде, утешь мою душу. Тьфу ты, не могу поверить, что его нет с нами…

Фельдфебель не договорил, отвернулся, сжал кулаки и снова сплюнул.

– Мы отомстим за него, Ридель, так и передай ей, отомстим. Разобьем Иванов, не пустим их на наши земли. – Он кулаком вытер глаза. – Тебе нужно будет еще побывать в Берлине. Навести там вдову артиста Хофманна. Это он организовал нам концерт. Вот такая у тебя печальная задача… А теперь иди. Собирайся, времени на сборы – двенадцать часов. Утром отправляйся в батальон, доложить начальству о готовности. Гауптман Хойс отдаст приказ. Проездные и прочие документы получишь в канцелярии полка, там же казначей выдаст тебе денежное содержание и сухой паек.

Эрих вернулся в свой блиндаж. Присел на койку. В душе у него был полный сумбур. Как все это переварить? С одной стороны, надо бы радоваться. Он получил наконец долгожданный отпуск. Но этот отпуск был оплачен кровавой ценой. Погиб Хофманн, и вместе с ним исчезла тайна монолога, который он читал со сцены. Кто раскроет ее? Да и нужно ли теперь этим заниматься? Погиб лейтенант Шмидт, который сделал его ефрейтором, посадил на коммутатор. И этот факт будет еще долго его мучить. «О мертвых ничего, кроме хорошего», – говорили древние римляне и были правы…

В блиндаже было душно, тихо. Все спят, слышно похрапывание, парни видят сны. Он расстегнул ворот кителя, прилег и не мог уснуть. Его мысли невольно вернулись к мирной жизни. Чем он будет заниматься, когда закончится война? Будет ли востребовано театральное искусство? Что начнут показывать на сцене? Классику? Современность? Какую? Про войну? Про солдатскую окопную жизнь? Куда интересней смотреть на галантных офицеров, целующих красавицам дамам нежные ручки…

Утром Эриху в канцелярии передали письмо. Его принес вернувшийся из отпуска солдат соседнего батальона. Голубой чистый конверт. Никаких надписей и штампов. От кого бы это? Он вскрыл конверт. Письмо было от Альмут. От Альмут Вагенхауз, замужней артистки дюссельдорфского театра, с которой у него был мимолетный роман. Он удивился, стал читать. Альмут, по ее признанию, писала почти в полной темноте, находясь в домашнем бункере. Со свечами проблема, не всегда их достанешь.

«…Пришел тот самый камрад, который передал устную весточку о тебе, он сообщил, что ты жив и здоров, – писала она. – Когда отпуск у него подойдет к концу, он зайдет к нам снова, и я смогу передать с ним мое послание. Он рассказывал о твоей солдатской жизни много такого, что не найдешь в газетах. Так я узнала, где ты находишься. Радио сообщает, что в той местности проходят тяжелые бои и что вы отражаете атаки русских. Но по радио об этом говорят постоянно.

Тебе, конечно, интересно знать, как у нас в Дюссельдорфе? К сожалению, ничем порадовать не могу. Противовоздушные сирены стали выть чаще, нам приходится укрываться в бункере. Мой Фолькер от расстройства заболел, у него плохо с почками, врачи посоветовали ему уехать на юг, на воды. Там больше солнца и меньше взрывов.

Я поселилась у отца. У него свой подвал, в нем теперь мы все укрываемся. Отец повесил на стены картины, притащил диван, два кресла. Стало уютнее. Есть печурка, можно варить кофе, правда, если таковой имеется. В этот подвал приходят теперь соседи. А куда им деваться? Мы друг друга давно знаем, доверяем, поэтому говорим о политике, о тяжелом экономическом положении. Оказывается, у нас плохи дела с урожаем, некому собирать. Не получили мы ту украинскую пшеницу, которую нам обещали.

В газетах стали писать об актах саботажа, о пойманных шпионах, об изменниках, ничего раньше этого не было… Что происходит? Никто ничего не понимает!

Ладно, не буду о печальном. Театр работает только в выходные и то, если нет бомбежек. Состав сильно изменился, всех молодых забрали. У нас в труппе одни женщины и пожилые мужчины. Недавно видела фильм с твоим участием “Семейный учитель”. И прослезилась, ты прекрасный комедийный актер, Эрих. Умеешь петь, танцевать, играть на фортепиано. Тебе не нужно было уходить на фронт. Это глупость, глупость… Кстати, кто эта Луиза Блюм? Она постоянно вешалась тебе на шею, и целовались вы страстно. Надеюсь, это только на экране… А у меня нет ни одной твоей фотографии.

Если ты приедешь в отпуск, может быть, заглянешь на Рейн, в Дюссельдорф? Тогда мы попразднуем. Наверстаем все, что упустили. Уже неделя, как у нас стоит прекрасная погода, я иногда сажусь на велосипед и еду на набережную. Там гуляю в одиночестве, наслаждаюсь тишиной и свободой. Но все это без тебя. На самом деле все грустно, грустно…»

Он не заметил, как отвернулся к стенке и уснул. И снился ему гостеприимный Дюссельдорф, городской театр и его участие в постановке трагедии Иоганна Вольфганга фон Гёте «Эгмонт», к которому Бетховен написал свою знаменитую увертюру. Тогда с Эрихом случилась большая неприятность…

12. Гастроль в Дюссельдорфе

Исполнилось его желание приехать в Дюссельдорф, на Рейн, на одну из самых мощных и легендарных рек Германии. С ней связано столько сказаний! Один миф о нимфе Лореляй, сидевшей на высокой скале, чего стоит. Своим пением и дивными волосами она соблазняла моряков. А нибелунги, эти короли-карлики из подземного царства, спрятавшие на дне Рейна свои сокровища? Рихард Вагнер, любимый композитор Гитлера, тоже вегетарианец, написал несколько опер на эту тему.

Рекомендации ему дала антрепренер из Берлина Илона Райнеке, работавшая в Немецкой государственной театральной палате. Эриха, конечно, волновало, как вольется он в незнакомый коллектив, как примет его генеральный интендант герр Майер, какой репертуар в театре, какую предоставят ему первую роль. Одно дело похвала профессора Ламмера, коллег по сцене в родном Франкфурте и совсем другое – новое профессиональное сообщество, где все смотрят на тебя оценивающе и критически. Этот-то, приезжий, он откуда? Из Франкфурта-на-Одере? Из прусской провинции? Какой он конкурент! Надо указать ему свое место. Недоброжелателей в коллективе всегда хватает.

Свои сопроводительные бумаги и рекомендательные письма Эрих отнес в канцелярию генерального интенданта. Секретарша просмотрела их, осталась довольна и предложила ему для проживания однокомнатную квартирку в доме на улице Штернштрассе. И набережная недалеко, и до театра рукой подать. Место тихое, спокойное. В квартирке есть кухонька, туалет отдельный, он на первом этаже, ходить туда надо со своим ключом. Сама квартирка, правда, расположена в подвальном помещении, но это не страшно, верно? Он же одинокий человек и целый день будет занят в театре. Двадцать рейхсмарок в месяц за такое актерское жилье вполне сносная цена. Не так ли, герр фон Ридель?

Эрих согласился, что цена приемлемая и подвал ему не страшен. Но когда прибыл на место и переночевал, то сразу распознал, что тихой и спокойной его подвальную квартирку никак не назовешь. В шесть часов утра над головой гремели металлические контейнеры. Грузчики подвозили уголь. Как ему сказали соседи, первоначально в его квартирке был угольный склад, со временем его переоборудовали, превратили в жилое помещение с кухней, а туалет оказался на лестничной площадке. Теперь уголь сгружают в других подвалах. Чуть позже в соседнюю мясную лавку подвозили мясо, и выхлопная труба пикапа гудела где-то над головой, а потом по булыжной мостовой гремела тележка зеленщика, за ним – молочника. В общем, только к полудню улица успокаивалась. Пришлось пойти в аптеку и купить восковые затычки для ушей.

Как сказал генеральный интендант театра Хартмут Майер, на первых порах герру фон Риделю предстояло подключиться к репетициям комедийной пьесы местного драматурга Фолькера Вагенхауза «Муж, жена и соседи», которую превратили в водевиль с музыкой, пением и танцами. Герру фон Риделю предлагалось сыграть двух персонажей – соседа-ворчуна и приятеля-соблазнителя. Для первой роли нужен только грим, бородка у него есть, и голосу надо придать ворчливость. У него два выхода. А вот для второй роли… Согласно второй роли ему надо было выходить пять раз. И при этом петь, танцевать. В руках у него будет гитара. Эрих со всем согласился, чем обрадовал интенданта – не нужно брать человека из кордебалета или оркестра.

И Эриха отправили на сцену знакомиться с персонажами пьесы. Согласно замыслу автора приятель-сосед (его роль исполнял местная знаменитость Йоханнес Леманн) должен был соблазнить главную героиню, которую исполняла солистка театра Альмут Вагенхауз. Но на первую репетицию Леманн не пришел, заболел. Пришлось Эриху взять на себя двойную нагрузку. Альмут ему понравилась с первого взгляда. Это была тридцатилетняя высокая брюнетка с живыми карими глазами. Она очень хорошо пела. Эрих сел за рояль, стал ей аккомпанировать, подпевал. Когда появился оркестр, она пригласила его на вальс, и они вместе закружились. У нее была гибкая талия, крутые бедра. Ее муж, тот самый драматург Фолькер Вагенхауз, лет на пятнадцать старше, с солидным брюшком, присутствовал на репетиции. Эрих подумал, что этот толстячок лучше подошел бы к роли соседа-ворчуна, но еще лучше, если бы сидел себе дома. Но драматург сидел в зале. В партере. Сидел законно, заполнял собой все кресло и не сводил со сцены ревнивых глаз. Он очень косо посматривал на новичка из Франкфурта.

Эрих, понимая пикантность ситуации, вел себя достойно. Никаких вольностей, никаких намеков. После репетиций вся труппа по обычаю заваливалась в расположенное рядом театральное кафе «Легенды Рейна». Там играли в бильярд, в шахматы, резались в карточные игры, чаще в скат, который зародился в Тюрингии. Открывалось кафе в восемь утра, и в нем можно было позавтракать перед репетицией, почитать роль. В кафе Эрих познакомился с немолодым актером Фрицем Кляйне, который годился только на исполнение ролей пожилых героев. Есть в театре такая неписаная должность – актер на пожилые роли. У Кляйне накопился пятидесятилетний сценический опыт. Он с блеском выступал в королевском театре Вильгельма Второго в Берлине, был лично знаком с великой итальянкой Элеонорой Дузе, знал ее воздыхателя итальянского поэта Габриеле д'Аннунцио. В репертуаре Кляйне были короли, графы, князья. Он не раз играл чарующих любовников и мог многое что рассказать.

Эрих слушал его внимательно, лишние вопросы не задавал и за свой счет заказывал напитки. Эрих вообще был предупредителен ко всем, особенно к дамам и быстро вписался в театральную компанию. А вот драматург Фолькер, большой любитель традиционного дюссельдорфского темного пива «Альт», от коллектива откололся. Он перестал посещать любимое питейное заведение. К вечеру у него начинала болеть голова. И он отправлялся домой. Его жена Альмут, наоборот, неожиданно прониклась любовью к темному пиву, при каждой свободной минутке забегала в кафе, заказывала кружечку. И ждала там нового артиста, Эриха фон Риделя. Ну и что из этого?

Шутили, смеялись. Приходили другие актеры. Тоже заказывали «Альт». Потом кельнеры приносили травяной ликер или корн. Вечером, когда все расходились, он провожал Альмут. Она сама вызвалась показывать ему красоты вечернего города и волнующий Рейн. Он не возражал.

Они гуляли по темневшей набережной, смотрели на волны, говорили о Лореляй, вспоминали другие легенды, ну и целовались. Альмут оказалась такой страстной, целовалась до самозабвения. Потом они шли к нему в подвальчик, выпить кофе. И снова что-то жарко обсуждали…

Как-то утром, не успел Эрих подойти к театру, как у него перед носом распахнулось дверь, и на пороге появился помощник генерального интенданта Рольф Крумм. Он курил сигару, пускал дым, загораживал проход и смотрел на него с усмешкой.

«Ну вот, – тревожно пронеслось у Эриха в голове, – уже доложили. Кто-то из актеров решил подложить ему свинью, настучал, сообщил, что драматург теперь рогоносец. А может, кто из соседей?»

Германию обуяла какая-то повальная болезнь стучать на соседа. Все старушки, высовывающиеся в распахнутые окна, – потенциальные стукачки. Они лучше любого полицейского следили за нравственностью и порядком в рейхе. И если замечали малейшие отклонения от нормы, тотчас доносили в полицию. Хорошо хоть не в гестапо. Сколько раз говорил он себе, не связывайся с замужними красавицами, особенно с теми, у которых мужья сидят в зале.

– У тебя все в порядке? – сощурив глаза, спросил помощник.

– Абсолютно все, – без тени улыбки серьезно ответил Эрих.

– Ничего не натворил?

– Нет, – уверенно сказал Эрих, а сердце его екнуло. С утра и такие вопросы?

– После репетиции зайди к шефу, – помощник не спускал с него прищуренных глаз. – Он ждет. У него конфиденциальный разговор с тобой. – И освободил проход.

Эрих только молча дернул плечами. Он три недели в театре. Еще не успел ничего натворить.

После репетиции Эриха пригласили в кабинет. Генеральный интендант поздоровался с ним очень любезно, предложил сесть. Секретарша принесла ему чашечку кофе.

– Хочу сообщить вам, герр фон Ридель, что на ноябрь у нас запланирована постановка трагедии Иоганна Вольфганга фон Гёте «Эгмонт», к которому Бетховен написал свою знаменитую увертюру. Это выдающаяся классическая трагедия, вы читали ее?

– Еще не успел.

– Тогда я напомню вам некоторые ее особенности. Все происходит в Нидерландах, в Брюсселе, примерно в 1568 году. В стране правят испанцы-католики, народ же симпатизирует лютеранству, проникающему из Германии. Граф Эгмонт католик, но жаждет освободить страну от католиков испанцев. По пьесе Эгмонт влюбляется в девушку Клэрхен. Прибывший из Испании коварный герцог Альба заманивает графа в ловушку. Ему грозит смертная казнь. Финал у пьесы очень печальный. Клэрхен, узнав об участи Эгмонта, принимает смертельный яд. Графа Эгмонта ведут на эшафот. У зрителей на глазах слезы. – Интендант остановился, отпил кофе. – Наши актеры готовы к исполнению этой трагедии. Однако, по заведенной традиции, главную роль Эгмонта за приличные деньги мы отдаем заезжей знаменитости. Эта участь не только нашего театра. В этом году своим прибытием нас почтит известный актер берлинского государственного театра Конрад Штольц. Он написал мне письмо. Я зачитаю его пожелание: «Просил бы вас назначить моим секретарем молодого симпатичного юношу. Первую сцену с его участием важно сыграть в ускоренном темпе, это придаст оживление всему спектаклю». – Интендант внимательно посмотрел на Эриха. – У секретаря непростая задача, надо зачитать просьбы граждан, в том числе требования солдат о выплате причитающихся им денежных средств, жалобы солдатских вдов о притеснениях, есть жалоба о том, что солдаты надругались на дочерью трактирщика. Не буду их перечислять. В пьесе семь таких жалоб. Вам придется их все заучить. Наш репертуарный совет остановился на вашей кандидатуре, герр фон Ридель. – Интендант допил свой кофе. – Вы молодой, симпатичный, подвижный, подающий надежды артист. Вам и придется стать секретарем у графа Эгмонта.

У Эриха отлегло от сердца, он сделал свободный выдох и тоже допил свой кофе.

– Я знаю, – продолжал интендант, – что сейчас вы заняты в водевиле, у вас там две роли, приходится полностью выкладываться, надо петь, танцевать. Замечательно, что вы все это умеете. Но тем не менее, – интендант поднялся, – вам придется разучивать роль секретаря. Вы должны понравиться берлинской знаменитости. Выучить текст вполне вам по силам. – Интендант протянул ему руку.

Эрих пообещал, что все исполнит, как требуется, и вышел из кабинета.

Отлегло. Чего это помощник интенданта так его напугал? Неспроста. Есть у него какая-то каверза. Ну да бог с ним. В театре бог – интендант, а не его помощник. Эрих отправился в артистическое кафе. Там его уже ждали Альмут и Фриц Кляйне. Им не терпелось узнать, зачем шеф вызывал Эриха. О чем они так долго беседовали? Эрих заказал Кляйне и себе пива. С ответом он не торопился, надо было помучить своих новых друзей. А потом по секрету рассказал, что ему сделано лестное предложение сыграть с берлинской знаменитостью. У него роль секретаря графа Эгмонта. Фриц отечески похлопал его по плечу.

– Похвально, мой юный друг, похвально! Я рад за вас. Вот это правильное начало карьеры, – он натирал мелом свой кий и предложил Эриху партию. – Роль секретаря занудна, – продолжал он, – в ней много текста, его надо учить, но я подскажу вам, как можно всего этого избежать. А теперь приступим к разгону шаров.

Альмут посидела, посмотрела, как они самозабвенно гоняли бильярдные шары (на нее внимания не обращали), и обиженно ушла.

Этого они как раз и дожидались. Перестали гонять шары, сели за столик и стали пить пиво, которое, как всегда, проиграл Эрих. Кляйне начал рассказывать:

– Скажу вам по секрету, что наш замечательный поэт Гёте по сути своей не был хорошим драматургом. У него много выспренних слов, но мало смысла. Классическая личность. Он терпеть не мог табачный дым, не выносил запах чеснока, боялся клопов и ненавидел… попов. – При этих словах Кляйне улыбнулся. – Да-да, не сомневайтесь. Он был атеистом. Христианство для него, что красная тряпка для быка. Это важно для понимания особенностей творчества Гёте. Его пьеса «Эгмонт» не столько трагическая, сколько героическая. В ней наш поэт, это тоже между нами, выступает как против католиков, так и против лютеран. Вот так-то, мой юный друг… В 1890 году по случаю юбилея Национального театра в Веймаре я играл как раз секретаря Эгмонта. И был, как и вы, новичком. Судьба даровала мне знакомство с актером на пожилые роли нашей труппы. – Кляйне сделал большой глоток вытер с губ пену. – Он был выходец из Веймара, рассказал мне много интересного из личной жизни Гёте. Вы были в Веймаре?

– Нет.

– Рекомендую съездить. Посетите музей Гёте, послушайте рассказы о нем, проникнитесь духом его творений. Это полезно.

– А что вы можете сказать о роли секретаря Эгмонта?

– Тот актер на пожилые роли обратил мое внимание на режиссерские пометки герра надворного советника фон Гёте. Там записано, что секретарь за столом с бумагами беспокойно встает… Он встает с бумагами в руках! Значит, так, достаньте себе несколько листов бумаги, запишите на них весь ваш текст. Прономеруйте, чтобы не запутаться. Останется лишь пара начальных слов, которые вам следует заучить. Остальное у вас на бумаге. Вы еще молоды, мой друг, вам придется учить много всякой ерунды. Поэтому не засоряйте себе голову лишними знаниями. Я усвоил уроки актера на пожилые роли в Национальном театре чудесного города Веймара еще в 1890 году! Бог мой, как летит время, сейчас уже другой век, через два месяца 1941 год…

Эрих не выдержал и спросил:

– И получилось? Никто ничего не заметил?

– Все получилось, дорогой мой Эри! Все получилось распрекраснейшим образом! Никто ничего не заметил. Ни режиссер, ни актеры. А публике все равно. Она следит за действием и ждет смешных реплик. Так что рекомендую.

Эрих решил воспользоваться хитроумным методом. Он еще раз перечитал всю сцену. Насчитал ровно семь вопросов графа и семь ответов секретаря. По объему – семь полных страниц текста! Запоминать такое? Голова вспотеет.

В отделе реквизита он достал изготовленный под старину пергамент, переписал на него письма, запросы, жалобы, которые он согласно Гёте должен был зачитывать Эгмонту. Все, теперь роль секретаря состояла из семи пергаментных листов. Бумаги, по совету того же актера на пожилые роли, он убрал в портфель из свиной кожи, позаимствованный из того же отдела реквизита. Сложил их по порядку. Нумеровать не стал. Он будет читать их по очередности.

На первой репетиции Эрих понял, что все сделал правильно. Он выразительно читал свою роль. Никто не заметил его махинаций. Теперь репетиции в водевиле доставляли ему особое удовольствие, и, главное, у него появилось больше времени для прогулок по набережной с Альмут. Итак, с ролью секретаря он справился. Текст он зачитывал играючи. Ни у кого не вызывало сомнения в том, что одаренный молодой человек из Франкфурта-на-Одере за короткий срок сумел выучить столь сложную роль.

Интендант похвалил его за усердие. Помощник интенданта смотрел на него с явной неприязнью. Прибывший из Берлина исполнитель роли графа Эгмонта не принимал участия в текущих репетициях. Он изложил интенданту свое видение роли и гарантировал, что на генеральной пробе органично вольется в состав. До этого на репетициях роль графа Эгмонта, по предложению интенданта, исполнял драматург. Вернее, не исполнял, а читал. Интендант сказал, что настоящий драматург должен вместе со всеми творить на сцене, а не отсиживаться в зале.

Труппа с нетерпением ждала первую репетицию с берлинской знаменитостью. Заезжий столичный гость вместе с интендантом явился точно в назначенное время. На сцену поднялся улыбающийся пожилой человек. Он был высок ростом, худощав, с солидными залысинами, настоящий старый граф, но никак не молодой и пылкий любовник, которого предстояло ему изобразить.

Граф Эгмонт понимал, что должен произвести приятное впечатление. И он произнес короткую приветственную речь. Поблагодарил собравшихся, выразил надежду, что вместе они сумеют разыграть спектакль и завоюют симпатии публики. Затем его подводили к каждому участнику. Он приветливо улыбался, подавал руку каждому, заглядывал в глаза, одобрительно кивал, переходил к следующему. Около своей пассии Клэрхен, ведущей актрисы театра Альмут Вагенхауз, задержался подольше. Девушка была яркой брюнеткой, ее живые карие глаза буквально светились, пройти мимо и не задержаться он просто не мог.

Короче, своими светскими манерами Эгмонт старался всех очаровать. Но не очаровал. Нанесенный розовый грим не мог скрыть его мимических морщин, за белым стоячим воротником проглядывала дряблая шея. В таком возрасте лучше перейти в стадию актера на пожилые роли, как Фриц Кляйне. Но что поделаешь, Дюссельдорф предполагает, а Берлин располагает…

На заключительной репетиции с подсказки помощника интенданта граф Эгмонт внес кое-какие изменения в постановке. Во время его выхода секретарь должен был не подниматься из-за письменного стола, как у Гёте, а стоять у двери и держать портфель с бумагами под мышкой. И бумаги не в портфеле, а снаружи. Эгмонт вбегает, нечаянно толкает секретаря, сам садится за стол и начинает задавать свои вопросы. Интендант согласился со своим помощником, что такой выход графа внесет оживление.

Все сцены проиграли. Эгмонт, как договаривались, толкнул секретаря, тот чуть не упал на пол, все засмеялись. Граф уселся за стол и стал ехидно задавать вопросы. Эрих с зажатым под мышкой портфелем, держал в руках бумаги и в тон ему живо отвечал. Интендант остался доволен. Спектакль получился. В завершении сцены граф Эгмонт одобрительно пожал своему секретарю руку.

После завершения репетиции Эрих отправился в театральное кафе. Хотелось поделиться с актером на пожилые роли своей удачей. Его опять похвалили! Актер на пожилые роли натирал мелом кий, бил по шарам, Эрих заказывал пиво.

– Ну что я вам говорил, коллега, я заранее знал, что вы окажетесь на высоте. Давайте за удачу. Надо пропустить по одной. Мы с вами заслужили поощрение.

Эрих подозвал кельнера и попросил записать два коньяка на свой счет.

На премьеру «Эгмонта», как и в прошлые годы, пришла вся знатная публика Дюссельдорфа. В партере сидели обер-бургомистр с женой, партийные функционеры, все учтиво раскланивались, мужчины в смокингах говорили разодетым дамам комплименты, пахло цветочной водой. Заиграл оркестр, свет притушили, в зале все стихло, занавес подняли…

Наблюдавший из-за кулис за залом Эрих отправился в гримерную. Он сел перед зеркалом, поправил прическу, вытянул кружевной воротничок, потом проверил бумаги. Оставалось дождаться вызова. Он был спокоен, листы пергамента с записанной ролью были наготове в портфеле, оставалось только достать их, сунуть все под мышку и по очереди зачитать. И вот ожидаемый голос в громкоговорителе: «Секретарь, пожалуйста, на выход».

Он прислонился, как договаривались, к дверному косяку, портфель и бумаги зажал локтем. И начал свой монолог:

– Его все нет и нет, я уже два часа дожидаюсь с пером и бумагами наготове. Надеялся хоть сегодня уйти, не задержавшись…

Но вот появился граф Эгмонт. На генеральной репетиции он вбегал, слегка толкался, но на премьере решил, видимо, удивить публику своим темпераментом и буквально ворвался на сцену. При этом он сбил с ног стоявшего у двери секретаря. Эрих выронил портфель, растянулся на полу, бумаги разлетелись.

Эгмонт подлетел к суфлерской будке, резко развернулся, подскочил к письменному столу, сел, поставил руки, как опоры, и грозно воззрился на своего ползавшего по полу секретаря. Эффектный получился выход! Комический. Публика зааплодировала. Но что было делать Эриху? Он не только оказался на полу, но и растерял все пергаментные листы. И теперь в спешном порядке собирал их. Куда их совать, в портфель?

Публике такой выход понравился, зал гудел от лицезрения униженно ползавшего по полу секретаря. Граф был доволен своим выходом и улыбался.

– Ну что там у тебя? – задал он свой первый вопрос.

– Все готово, и три гонца дожидаются вас.

– Ты, видно, считаешь, что я слишком долго отсутствовал: физиономия у тебя недовольная.

– Я давно жду ваших приказов. Бумаги на месте, могу зачитать!

– Начни с самого важного.

И тут Эрих замолчал. Он стоял на коленях, сжимал под мышкой портфель и судорожно соображал, как быть? Листы он собрал, но следовало разложить их по порядку. В листах не было нумерации! Дурацкая пауза затянулась. Граф в нетерпении стукнул кулаком по столу. Секретарь заметно вздрогнул, но продолжал молча стоять на коленях. Граф сверлил его глазами. Эрих запыхтел. Он перебирал листы и не знал, какую реплику зачитывать. Открыл портфель, посмотрел в него. Сунул туда лист и неожиданно для себя ляпнул: есть жалоба о том, что солдаты надругались на дочерью трактирщика, надо бы ее рассмотреть. В зале раздались смешки, а граф округлил глаза. Невпопад. Эрих не знал дальше текста. Не знал он, в каком порядке читать. Граф Эгмонт не спускал с него глаз и задал второй вопрос. И вместо второго ответа Эрих зачитал ему, кажется, седьмой или шестой…

Эрих все-таки сумел подняться с колен. Он нервно перебирал бумаги, ему мешал портфель, ноги у него заплетались, он все еще не знал, в какой последовательности зачитывать ему текст! Граф Эгмонт не понимал своего молодого партнера. Почему он несет чушь? Почему не говорит то, что прекрасно говорил на генеральной репетиции?

Но надо было играть, надо было спасать сцену. Граф задал пятый вопрос, ответ на него последовал первый, он задал наконец последний седьмой. То, что он услышал, повергло его в полный ужас… На лбу графа заблестели капли пота. Он был взбешен, поведение секретаря сбивало его с толку. Все невпопад. Пьяный?! У обоих актеров по лицам градом покатился пот. У графа от злости и непонимания. У Эриха от напряжения и полной беспомощности. Эффектное появление высокого государственного актера было сорвано. Бездарный актеришка из глубокой провинции нес полную околесицу. И заключительные слова Гёте: «Собери свои бумаги! – граф дополнил своей уничижительной репликой: – И убирайся отсюда ты, ничтожество!» И снова аплодисменты.

Несколько минут спустя в гримерную к Эриху влетел кипевший от ярости и негодования интендант театра. Но застал там одного костюмера. Тот вешал в гардероб платье секретаря.

– Где эта скотина из Франкфурта, я из него отбивную по-дюссельдорфски сделаю! Куда он делся? Привести его ко мне немедленно! Завтра я вышвырну его вон из театра! Но прежде он будет у меня в ногах валяться! Где он?

Костюмер не откликался. Интендант схватил его за грудки.

– Говори, куда он сбежал? Где прячется? Говори, или вылетишь с ним вместе!

– Он убежал сразу, герр интендант. В гриме, но без костюма. Куда, не знаю.

А виновник скандала покинул театр через скудно освещенный черный ход. Он покинул театр так быстро, что никто толком не смог его заметить. Он бежал по вечерним, темным улицам, несся к своему спасительному подвалу. Ноябрьский дождь бил в лицо, холодный ветер проникал под одежду. Он задержался только на мосту. Внизу чернела вода.

«Ну что, туда, в глубину? Порвать все эти пергаментные листы, к черту роль, к черту театр, все, хватит, наигрался»!

Он судорожно принялся рвать листы, смотрел, как ветер подхватывал клочки, уносил их вниз, в черную воду. Сзади раздался грубоватый мужской голос:

– Вот чертов дождь, в такую погоду хороший хозяин собаку не выпустит, а мне надо на дежурство.

Эрих испуганно обернулся, сзади в черном мокром плаще, с накинутым капюшоном приближался шуцман.

– Идите домой, приятель, нечего тут стоять и рассматривать воду. Не нравится мне ваше поведение. Почему раздетый? Где плащ? Еще самоубийц не хватало на моем участке. Кто знает, что у вас на уме. Топайте, топайте дальше.

Эрих ничего не ответил, развернулся и поспешил по мосту вниз, вниз. Он спешил и не оборачивался назад. Броситься с моста не получилось. Но ничего, его мертвое тело найдут позже. Вот и улочка Штернштрассе, вот и его подвал.

Руки у него тряслись, когда он вставлял ключ в дверь. Его бил настоящий озноб, зуб на зуб не попадал. Он налил себе полстакана корна, выпил, веревку не нашел, заткнул уши восковыми тампонами и юркнул под одеяло. Теперь бы только согреться, забыть весь этот сценический кошмар. А завтра рано утром он умрет.

На следующее утро к подвальному помещению прибыл посыльный из театра. Он стучал в дверь и кричал. У него было письмо от генерального интенданта герра Майера, которое он должен был передать лично в руки герру фон Риделю. Но удары в дверь и крики не возымели никакого действия. Никакого ответа не последовало. В подвальном помещении царила полная тишина. Низко расположенные подвальные окошки не позволяли заглянуть внутрь. Курьер втиснул письмо под дверь и исчез. Через час снова удары в дверь и уже другой голос, взволнованный голос Альмут:

– Эй, Эрих, открой, я знаю, что ты дома, не делай глупостей! Я знаю, что ты здесь! Открой!

Молчание…

– Лучше открой, иначе я вызову полицейских!

Последнее подействовало. Эрих выбрался из постели, отпер дверь, взял письмо и исчез под одеялом. Альмут положила ладонь на его влажный лоб.

– Слушай, ты действительно болен, у тебя жар. А в театре говорят, что ты притворяешься! Почему ты вчера вечером так напортачил? Ты так комично ползал по полу… Фриц Кляйне смеялся до коликов в животе. У тебя от падения что-то случилось с головой? Ты сильно ударился? Ты весь горишь. Я вызову доктора!

Эрих не сопротивлялся, хоть одно живое существо проявило к нему сочувствие.

– Хорошо, что его удар не хватил, – сочувственно произнес театральный врач после обстоятельного осмотра Эриха. – Он весь горит. Простыл, давление подскочило. А такой молодой!

Взволнованная Альмут сидела рядом, мяла платочек.

– О Боже, помогите ему.

– Покой ему нужен, – вздохнул доктор. – Его нервная система переутомлена. Большие нагрузки. К тому же ушиб, сознание могло помутиться.

Он стал выписывать рецепт.

– Вам нужен покой, молодой человек, слышите, побольше сна! Вы должны отказаться от алкоголя, от поздних посиделок. Никакого кофе. Я пропишу вам успокоительное и напишу освобождение. Вот справка для вашего интенданта. На следующей неделе я зайду к вам снова.

– Что написал тебе интендант? – поинтересовалась Альмут после ухода врача.

– Он жаждет со мной встретиться. Сегодня я должен осчастливить его своим присутствием.

– Я тебя не пущу! Ты болен. Я сама пойду в театр и суну ему справку. Если хочешь, я буду приходить к тебе каждый день. Я приготовлю тебе что-нибудь поесть, горячий бульон в термосе, хочешь, принесу твой любимый зельц? А еще я испеку тебе наш яблочный штрудель. Все принесу. Ты поправишься, Эрих, и мы сыграем с тобой.

– Сыграем, конечно, Альмут. Но только не в этом театре. В него я больше ни ногой. Слишком большое потрясение. Такой ужас… Я не могу появиться на глаза актерам. Я не смогу выйти на сцену. Мне нужно действительно отдохнуть. Я отправлюсь домой в родной Франкфурт.

Через три дня, когда ему стало лучше, он набил чемодан грязным бельем, собрался отправиться на главный вокзал. Но ему помешали. В дверях стояли Альмут, Фриц Кляйне и доктор, они загородили выход.

– Это бегство, Эрих! Оно еще позорней, чем та сцена с графом. В театр ты должен вернуться. Коллеги все поймут. Они к тебе хорошо относятся. А пока доктор тебя осмотрит.

Эрих со стоном повалился на кровать.

– Ну-ну, дорогой мой, будьте мужественным, снимайте рубашку, я вас послушаю. – Врач открыл свой кожаный чемоданчик. – Что ж, – через несколько минут сказал он. – Дело идет на поправку. Но мой совет вам, молодой человек, думайте о своем здоровье, вам надо отказаться от крепкого кофе, от алкоголя. Хорошо бы заняться физическими упражнениями, обтирайтесь холодной водой. Кстати, шеф спрашивал меня, когда он может рассчитывать на ваш визит? Я пообещал, что уже завтра вы вернетесь в театральную семью. Договорились?

– Само собой, герр доктор, – ответили за него Альмут и Фриц.

Эрих согласился пойти к интенданту. Он согласился поговорить. И все облегченно вздохнули. Эрих и сам понимал, что нельзя вот так по-ребячьи оборвать все и бежать сломя голову неизвестно куда. В театре всякое бывает…

У входа в театр его ждал Рольф Крумм. Чего ему надо на этот раз? Не говоря ни слова, Крумм вытащил из знакомого ему портфеля лист пергаментной бумаги с каракулями Эриха.

– Узнаешь свою работу, фокусник? – усмехнулся он. – Рассказать всем о твоей проделке? За такие вещи у нас выгоняют не только из театра, лишают звания артиста! Поэтому тебе мой совет, убирайся отсюда подобру-поздорову. Заканчивай программу, которую подготовил тебе наш интендант, и катись в свой Франкфурт-на-Одер. Понял! Дюссельдорф для тебя закрыт теперь навсегда. Dixi![4]

Эрих весь вспотел, когда прослушал этот монолог.

– Не волнуйся, я уеду, – глухо произнес он и взялся за ручку входной двери.

У него опять началось учащенное сердцебиение. Он знал, по какой причине Крумм ненавидел его. Все дело, конечно, в Альмут Вагенхауз… Она перестала отвечать на любезности Рольфа. После появления в театре Эриха она перестала замечать бывшую свою пассию. Об их романе в театре все знали. От неразделенной любви тот взбесился. Брошенный любовник был способен на любую подлость.

Эрих неторопливо прошел в канцелярию. Секретарша встретила его с улыбкой, налила кофе. За неделю он все-таки набрался сил, выспался. И угрозы Крумма не вывели его из себя. Черт с ним! Ничего Крумм не скажет, побоится гнева Альмут. Она ему горло перегрызет.

Теперь Эриху предстояло еще одно нелегкое испытание – объяснение с шефом. Виноватым он себя уже не ощущал. И подготовил монолог в свое оправдание. В самом деле, если бы не этот дурацкий вылет графа, который сбил его с ног, сцена была бы прекрасной. Они же все отрепетировали. Если каждая заезжая знаменитость будет позволять себе подобные кунстштюки… В общем, раскаиваться и просить прощения он не собирался. Такие мысли витали в его голове, пока он пил кофе и ожидал прихода шефа.

К его удивлению все вышло иначе, никакого раскаяния от него никто не потребовал.

– Пожалуйста, коллега, проходите, присаживайтесь. Простите, что заставил вас ждать. Журналисты интересовались будущими культурно-политическими планами театра. Пришлось уделить им внимание. Теперь к вашим делам.

Генеральный интендант Майер был сама любезность. Он участливо смотрел на Эриха и отечески ласково улыбался.

– Я рад, что после тех печальных событий вы восстановились и хорошо себя чувствуете. Врач рассказал о ваших страданиях. Оказывается, у вас была нарушена вегетативная нервная система. С вами чуть удар не приключился. Учащенное сердцебиение, головная боль. Очень сожалею. Но это все в прошлом. А сейчас вам следует подключиться к репетициям, войти в роль, надо выпускать комедию, зрители соскучились по водевилю. Без вас у фрау Вагенхауз ничего не получается, нет достойного партнера. – Он понимающе улыбнулся. – Я уже распорядился, чтобы вас приняли подобающим образом в коллективе. Не волнуйтесь, все будет в порядке. Это моя гарантия. Во всяком случае, я доволен, что мне не нужно переносить премьеру комедии. – Он снова с улыбкой посмотрел на Эриха. – Кстати, только вчера мы провели встречу с членами репертуарного совета театра. Обсуждали вопрос затрат на ежегодное приглашение заезжих звезд. Все сошлись во мнении, что для театра это слишком дорогое удовольствие. Звезды получают чрезмерно большой гонорар, к тому же они калечат наших актеров. Я видел, как он сбил вас с ног, вы ударились головой, и у вас помутилось сознание. Кое-как вы выпутались. Ведь на репетициях вы прекрасно произносили весь текст. А этот граф свалил вас. Тоже мне, столичный фокусник! Я просчитал, если мы будем обходиться своими силами, то сэкономим около двух тысяч рейхсмарок. Это прекрасно. Отныне мы играем «Эгмонта» собственными силами. И в это решение, герр фон Ридель, вы внесли свою лепту. – Интендант пожал ему руку.

Эрих вышел из кабинета в приподнятом настроении. Такого исхода он никак не ожидал. Тем лучше. Похоже, его сумели оценить по достоинству. Наверняка Альмут постаралась. Он облегченно вздохнул. Что ж, в таком случае плевать на Крумма и придется задержаться в Дюссельдорфе. Он отыграет комедию, поучаствует еще в ряде постановок. Но об «Эгмонте» не может быть и речи. Он в самом деле пережил шок. После завершения театрального сезона вернется в родной Франкфурт. Он уже соскучился по дому. К тому времени театр как раз отремонтируют.

Накануне Рождества и предстоящего нового 1941 года в Дюссельдорфе на берегу Рейна в парке Хофгартен открылась праздничная ярмарка. Там расположились разномастные киоски, ларьки, балаганы, в которых продавали всякую всячину, установили аттракционы, тут же раскинул свой шатер бродячий цирк. Альмут вытащила Эриха из подвальчика. Они гуляли по набережной, переходили от одной палатки к другой. Ели сладкий картофель, пили глинтвейн, бросали мячики в пирамиды из пустых консервных банок, крутились на каруселях. Громкие зазывалы и клоуны всех мастей приглашали в свои расписные шатры. Гремела музыка, тянуло дымком от жарившихся сосисок. Они остановились у одного балагана. Настроение у обоих было приподнятое, водевиль они отыграли с блеском. Публика принимала их «на ура», требовала выхода еще и еще раз. Теперь можно было развлечься и самим артистам.

– Глубокоуважаемые граждане, почтеннейшая публика! Дамы и господа! Meine Damen und Herren! Подходите! Подходите ближе! У нас вы увидите чудо искусства! Я назову вам лишь одно имя! Это Глория с Монмартра – мировая знаменитость Парижа! Глория покажет вам новый танец, танец красоты! Лишь тончайшая фата скрывает ее женские прелести, а они, видит Бог, достались ей от породистых родителей, что может подтвердить и герр начальник полиции Дюссельдорфа, который милостиво разрешил представление. Нравственность соблюдена! На представление приглашаются только взрослые мужчины. Дамы только в сопровождении кавалеров…

На ступенях перед соседним балаганчиком размалеванный клоун с красным носом и торчащими рыжими волосами крутился колесом и ухитрялся при этом кричать:

– Господа! Господа! Meine Damen und Herren! К нам! К нам! К нам! Я представляю вам Джека Бурелома, сильнейшего человека в мире. Сильнее его нет по обе стороны Атлантического океана! Это американский суперчемпион в греко-римской борьбе! Три самых сильных мужчины из зала могут сообща померяться с ним силой! Приходите! Поборитесь с ним! Разрешен любой прием! Даже самый хитроумный и коварный! Никаких запретов! Если вы станете победителем, то получите в баре бутылку корна, десять марок и бесплатный билет на следующее представление!

К этому балагану образовалась очередь. Стояли в основном мужчины.

– Ну что? Ты захотел посмотреть на этого Бурелома? – смеясь, спросила Альмут.

Эрих пожал плечами.

– Вообще-то любопытно…

– Тогда я с тобой. Может, ты хочешь еще выйти на арену и попробовать?

Он не успел ответить. Впереди увидел склонившуюся к окошечку кассы знакомую женскую фигуру. Илона Райнеке? Антрепренер из Берлина. Это она направила его в Дюссельдорф, она дала ему рекомендацию. Он обязан ей… Вот дела. Надо исчезнуть незамеченным. Немедленно! Встречаться с Илоной у Эриха не было ни малейшего желания. Он взял Альмут за руку, быстро отвел в сторону.

– Что-нибудь случилось? – участливо спросила она. – Ты почему такой серьезный. Ты не хочешь смотреть на этого Бурелома?

– Скажи, это ведь в вашем городе орудовал дюссельдорфский душегуб?

Альмут с удивлением уставилась на него.

– Ты чего о нем вспомнил?

– Его поймали?

Альмут в недоумении дернула плечами.

– Давно это было, лет девять назад. Его поймали и казнили на гильотине. Я не понимаю, в какой связи ты вспомнил о нем?

– Нам с тобой лучше отсюда уйти, – сказал Эрих и стал выбираться из толпы.

– Ты пугаешь меня, Эрих. Ты говоришь загадками. Какое он имеет отношение к тебе? Он что, твой родственник? – В глазах у нее появился испуг.

– Я тебе все объясню, Альмут, давай уйдем отсюда. Мне не хотелось бы встречаться здесь с одним человеком.

Они ускорили шаги, почти бежали.

– У тебя есть знакомые в Дюссельдорфе? – едва отдышавшись, с удивлением спросила Альмут. – Ты ничего мне об этом не говорил. Это женщина?

Ярмарка с ее пестрыми огоньками, веселыми зазывалами, каруселями, аттракционами осталась далеко позади. Они шли вдоль трамвайных рельсов, вышли на широкую Кельнштрассе.

– Понимаешь, год назад меня пригласили в Бабельсберг, сниматься в одном фильме с криминальным сюжетом. Толком мне ничего о нем не сказали. Фильм условно назывался «Дюссельдорфский душегуб».

– Ты должен был играть убийцу, этого Петера Кюртена? – Альмут остановилась, ее глаза расширились. – Он наводил страх на жителей нашего города. Он изнасиловал и убил восемьдесят женщин. Среди них были дети. У наших знакомых погибла двенадцатилетняя дочь! И ты хотел его играть?

– Альмут, успокойся, – Эрих взял ее за руку. Она вся дрожала. – Мне предложили роль помощника адвоката. Там роль всего на десять минут.

– Ну и где же этот фильм, почему его нет на экранах?

– Его запретили снимать. Я вообще ничего толком не знал об этом дюссельдорфском убийце.

– Но ведь все газеты писали, Эрих!

– Дело не в этом, Альмут. Сейчас у кассы к этому Бурелому я увидел берлинского антрепренера, который не хотел, чтобы я играл в этом фильме. – Эрих говорил неправду. Он выдумывал. Но иначе не мог. Как иначе объяснить Альмут свой столь неожиданный побег. – Он вычеркнул мою роль. Мы расстались с ним не очень хорошо. Мне не хотелось бы с ним встречаться. Вот и все.

– Фу, как ты меня напугал, Эрих… – Альмут глубоко вздохнула и взяла его под руку. – Ты не представляешь, какой страх наводил в нашем городе этот маньяк. Этот Кюртен начал убивать еще в 1913 году. Его никак не могли поймать. У него был вполне интеллигентный вид. Он умел заговаривать с женщинами. И они шли за ним, как загипнотизированные. Одна за другой. Он их чем-то очаровывал. Потом любил приходить на место преступления. Толкался в толпе, слушал, что о нем говорят. Вот мерзость! Полиция ни за что не поймала бы его, если б не его жена. Это она его выдала. Соблазнилась денежным вознаграждением. Очень ей хотелось получить обещанные двадцать тысяч марок! Его схватили в 1930 году, целый год длился процесс. Город только этим и жил. Ему присудили девятикратное гильотинирование, представляешь? Не думаю, чтобы фильм о деяниях этого монстра был бы полезен нашему народу. В Дюссельдорфе его едва ли выпустили бы на экран. Слишком живы еще раны. Я просто рада, что ты в нем не снимался. О чем ты думаешь?

– Да, но был еще фильм «М – Город ищет убийцу», разве в нем речь шла не о Петере Кюртене?

– Был такой фильм, я его видела. Ужасный! Но он про Берлин. Там был другой маньяк, который убивал детей. И его запретили. Я не хожу на такие. Это не мое искусство. Я люблю комедии.

Они помолчали. Свернули на Монастырскую улицу, медленно шли по слабо освещенной аллее. И Эрих почувствовал, что с этой минуты между ними возникло какое-то отчуждение, непонимание. Продолжать разговор на волнующую его тему не имело смысла.

– Я думаю, что мне не везет с Дюссельдорфом, – вздохнул он. – Мне надо отсюда убираться. Водевиль мы сыграли и хватит.

– Не говори ерунды, Эрих, уж больно ты щепетильный. – Альмут остановилась, положила руки ему на плечи. – Оставайся. Ты нам нужен. Ты нужен театру. Ты нужен мне. – Она прислонилась к нему. – Ты появился, и у нас стала другая атмосфера, нам нужны свежие силы. Мне нравится с тобой играть. У меня никогда не было такого заводного партнера. А это счастье.

Эрих отрицательно мотал головой.

– Я все понимаю. Мне с тобой тоже очень хорошо. Но тем не менее, Альмут, я должен уехать. О том несчастном секретаре графа Эгмонта в театре будут еще долго вспоминать. И будут смеяться. Кому это приятно? Я споткнулся еще раньше, на дюссельдорфском оборотне. Не придал этому значения. С него все и началось. Все это неспроста… Ты ведь знаешь, артисты театра очень суеверны. Я не из их числа, потому и был наказан.

Эрих наотрез отказался играть в предложенных ему дальнейших спектаклях, сослался на свое нездоровье. Он твердо решил уехать. Не хотелось ему встречать косые взгляды Крумма, видеть печальное лицо драматурга Вагенхауза, не хотелось, чтобы на спектакли с его участием пришла фрау Райнеке. Надо срочно ехать домой, его ждут родители. Его ждут в родном театре.

Эрих заранее предупредил генерального интенданта. Готов уплатить все неустойки. Написал подробное объяснение. Ему нужно домой, во Франкфурт-на-Одере. У него внезапно заболела мать, чувствует себя очень плохо, очень хочет видеть единственного сына. Генеральный интендант был сух и больше не уговаривал его. Он молча подписал все бумаги и, не протягивая руки, указал на дверь.

Не дожидаясь Рождества, во время начавшихся театральных каникул он отправился на Главный вокзал. Его провожала Альмут. Она сама вызвалась. Было холодно, с Рейна дул сильный ветер с дождем и снегом, рвал зонтики. Говорили они мало, все уже высказали друг другу. Она не собиралась расставаться со своим драматургом, ей нравился Дюссельдорф, она солистка в театре. А он насытился Дюссельдорфом полностью, этот город наводил его на грустные размышления. Он здорово споткнулся на сцене. Это не к добру. Пусть каждый останется при своем.

Она протянула ему свою фотокарточку. На память. Он поцеловал Альмут в щеку. Никаких особых чувств больше не испытывал. Все кончилось. Осень снижает горячность темперамента. Поезд медленно тронулся, он сидел у окна. Альмут шагала рядом, вымученно улыбалась, махала покрасневшей от холода рукой…

13. Нападение партизан

Рано утром фельдфебель вручил ему чемодан лейтенанта, напомнил о долге перед павшими, сказал напутственные слова. Эрих забрался в грузовик. С ним сели еще несколько офицеров, отпускники, несколько раненых. Дорога была тряской, раздумья безрадостные. Итак, ему предстояло выполнить два деликатных поручения, а потом он свободен, волен ехать туда, куда захочет. Куда спряталась Блюмхен? Уехала из Франкфурта в Берлин. И что там? В столичном имперском городе трудно найти работу. Артистов там своих хватает. Эриху придется тоже съездить в Берлин. Зайдет к вдове фрау Хофманн, расскажет ей о последнем выступлении ее мужа. Передаст письмо… Потом можно будет заглянуть к тетке Хелен и дядьке Отто. А что дальше? Не отправиться ли ему в Дюссельдорф? Прийти в театр, увидеть Альмут. Альмут Вагенхауз… Нет, лучше в Потсдам, на киностудию в Бабельсберг, надо напомнить о себе…

На перроне собрались сотни отпускников и раненых, отправлявшихся домой, кто на отдых, кто на лечение. Неразбериха, столпотворение. Кто-то находил своих земляков, обнимались, кто-то от радости гудел на губной гармошке. Жандармы взяли всех буквально в оцепление, через их кордон не перескочишь. И началось… Сплошные переклички, проверки солдатских книжек, отпускных документов, раздача сухих пайков, прогон в санитарную часть и дезинфекция, прожарка белья и солдатской формы.

Чистенький, гладко выбритый, в свежем белье Эрих вскочил в вагон одним из первых и занял место у окна. Он чувствовал себя уже отпускником. На лице появилась улыбка. Стояли долго. После еще одной проверки документов, когда патрулирующие жандармы прошли по всему составу, локомотив наконец дернул, и мимо проплыли станционные здания, окруженные заборчиком зенитные орудия, суетившиеся возле них солдаты в касках.

Молитвенно сложив на груди руки, Эрих откинулся назад, прикрыл глаза и притворился спящим. В купе не осталось ни одного свободного местечка. Солдаты еще долгое время топали сапогами, укладывали свои ранцы, вещмешки, чемоданы, устраивались. Поезд набрал скорость, все расселись, начались разговоры. Говорили о доме, о девушках, о гостинцах. Запахло съестным, спиртным. А когда выпили, речь пошла о наболевшем. И сквозь стук колес, сквозь наступавшую дрему Эрих услышал, что это последние отпускники, больше отправлять домой никого не будут. Все останутся на фронтах до победного конца. И те, у кого легкие ранения, будут проходить курс лечения в России, после выздоровления – снова на передовую. Только беспомощным калекам и инвалидам разрешат вернуться. Еще говорили, что на Рождество сократят количество присылаемых из дома и домой подарков. И дополнительные выплаты боевых сократят. Ефрейтор будет получать уже не двести пятьдесят рейхсмарок, а всего двести двадцать. Да, не очень радостные новости…

Эрих открыл глаза. За окном темнело. Погода вконец испортилась, пошел снег, крупные хлопья неслись вдоль окна и заслоняли видимость. Попутчики угомонились, устали. Фляжки убрали, съестное рассовали по мешкам. Все чисто. От выпитого лица у всех раскраснелись. Пахло перегаром. Солдаты прислонились к стенкам и дремали. Вагон покачивало. По полу тянул холодный ветерок, спать расхотелось. Когда же кончится эта безмерная и опасная Белоруссия, когда начнется спокойная Польша? А дальше, о небо! Начнется родная Германия. Где ему лучше выйти? Во Франкфурте? Конечно, а где еще? Там встретится с профессором Ламмером. Старик будет рад видеть своего лучшего ученика. Эрих угостит его русским шнапсом и салом. Ох, они и поболтают! Отведут души. Эрих периодически получал от него ободряющие письма. Они радовали и в то же время наводили на грустные размышления. Профессор Ламмер писал, что театр очень изменился, в классическом репертуаре все чаще появляются патриотические пьесы, на которые никто не ходит. А их ставят, артисты играют, смотреть некому. Кому нужно такое искусство? Лучшие артистические силы разъехались, увы, они, как и Эрих, оказались на фронте…

Колеса стучали, мимо окон проносились черные стволы деревьев, перекошенные телеграфные столбы, разбитые машины, артиллерийские орудия и пустынная кое-где припорошенная серым снегом земля. Безрадостная картина.

– Эй, это, кажется, Эрих? Ефрейтор Ридель? Извините, герр фон Ридель.

Эрих отвернулся от окна, в проходе стоял высокий худой блондин. Правая рука у него была на темной перевязи. Эрих встал, пригляделся.

– Вилли Бауэр! Вот это встреча! – Эрих протянул правую руку и пожал протянутую левую. – Что с тобой Вилли, какими судьбами?

– Не повезло, – небрежно левой рукой махнул Вилли. – Еще одно ранение, теперь серьезное. Я инвалид. Еду на полную демобилизацию. С войной закончил на Днепре у самого Киева. Сначала возле Смоленска попали в левое плечо, теперь на Украине в правую руку. Раздробили кость, боюсь, что не смогу двигать пальцами. Ну а ты как?

– Еду в отпуск.

– Ты везунчик, Эрих… Уже ефрейтор. Ты всегда был везунчиком. Отпуска прекратили давать с сентября, ты не знал? На родину только в гробу или тяжело раненным. У меня, вот видишь, два ранения, это мои награды, – и Вилли ткнул себя в грудь, показал на знак за ранение третьей степени. – А у тебя ни одного, и выглядишь ты откормленным, как после курорта.

Они вышли в коридор. Эрих обратил внимание, что вид у Вилли был далеко не блестящий: мундир поношен, кое-где залатан, сапоги смялись, лицо худое, с рыжей щетиной.

– А чего ты не стал возвращаться в свою часть?

Вилли скривил губы.

– Просто не захотел. Надоел мне этот крикливый фельдфебель, да и лейтенант Шмидт тоже. Помнишь, как нас с тобой послали за водой? Почти на смерть. Они же, наверняка, знали, что в церквушке засели Иваны, сделали там свой наблюдательный пункт. Ты тогда еще мешок офицера из-под елки вытащил. Русские скрывались там за каждым кустом. А в меня стреляли наши. Я все помню…

Эрих кивал головой, поддакивал. Честно говоря, его не особенно радовала эта встреча с камрадом. Вилли Бауэр был и остался увальнем, жалевшим только себя. Любил поныть, ранение его не исправило.

– Где вы сейчас? – продолжил Вилли. – В каких местах? Как поживает фельдфебель Браун, все также кричит, ногами топает? Как Шмидт, этот сухарь?

Эрих вкратце рассказал о перемещении батальона на запад, на юг, о потерях среди молодого пополнения. И указал на стоявший под столиком чемодан.

– Везешь гостинцы из России? – усмехнулся Вилли. – Ты так и не угостил меня русскими консервами. Небось вместе со своим земляком Шмидтом слопал?

Эриху не хотелось отвечать. Трудно объяснять твердолобому баварцу, но придется.

– Это чемодан Шмидта, – с грустью в голосе начал он.

– Вот как, – вскинул брови Вилли. – Попросил захватить свои гостинцы, отвезти жене? Она у него, говорят, актриса, красавица.

– Ничего ты не понял, Вилли, – резко оборвал его Эрих. – Шмидт погиб! От него почти ничего не осталось. Прямое попадание снаряда в блиндаж. Этот чемодан он приготовил для своего отпуска. Мне поручили передать его вдове, фрау Шмидт, это ты понимаешь?

Они вышли в тамбур. Здесь ощущался холодный ветер. Разговор не клеился. Вилли сделал несколько затяжек, спрятал остаток сигареты в портсигар. Открылась дверь, двое солдат втащили легкий пулемет, стали устанавливать его на полу.

– Я пойду, – сказал Вилли. – Там у нас в купе собрались одни баварцы, кто до Мюнхена, кто до Нюрнберга. Присоединяйся к нам, компания веселая. Но только неси свою бутылку, на наши не рассчитывай.

– Спасибо, я останусь в своем купе, у нас тоже неплохая компания. Одни пруссаки, едут во Франкфурт.

Эрих вернулся в купе. Место у окна, уже затянутого темной светомаскировкой, оказалось занятым. Солдаты потеснились, он сел у прохода. Встреча с Вилли оставила неприятный осадок. Баварец совершенно не изменился, все такой же недовольный. За все время пребывания на фронте Эрих не нашел себе товарища по духу, с которым можно было бы делиться сокровенным…

Вагон внезапно дернуло. Эрих и еще несколько солдат чуть не оказались на полу. С верхних полок посыпались чемоданы, вещмешки, ранцы. Погас тусклый свет. Раздались ругательства, проклятия, кто-то застонал. Поезд остановился. Из-под вагона раздалось шипение. И тишина. Слава богу, не было слышно выстрелов и разрывов. Где-то в конце вагона зажегся фонарик и послышался громкий голос:

– Всем оставаться на своих местах! Из вагонов не выходить, впереди взорваны рельсы. Проделки партизан. Ждите команды.

Вагон еще раз дернуло, он немного проехал и снова остановился. В купе ничего не было видно. По проходу продолжал двигаться тонкий луч фонарика.

– Прошу всех оставаться на своих местах, – продолжал голос. Это был лейтенант из санчасти, сопровождавший группу раненых. – Впереди разрушено полотно. Сейчас железнодорожные службы занимаются восстановлением колеи.

– Сколько мы будем стоять? – посыпались вопросы.

– Пока неизвестно. Но не меньше шести часов. Вполне возможно, что заночуем. И только утром тронемся в путь. Вагоны не отапливаются, учтите, ночью заморозки до минус десяти.

Солдаты чертыхались. Уходили драгоценные часы короткого отпуска. А тут еще угрожают холодами. Температура в самом деле падала. Эрих натянул на голову шапку. Руки сунул в карманы шинели, но это не спасало. И тут он вспомнил о бутылке с русским шнапсом. А не выпить ли ему. Для согрева? Для поднятия настроения? А с кем? Да с любым попутчиком. От пары дармовых рюмочек никто не откажется. Он вытащил вещмешок, достал из кармашка складные рюмочки, сунул руку внутрь и от боли вскрикнул. Вытащил ладонь, с нее стекала кровь. Порезался осколками от бутылки. Он прижал платок к ране. Жаль, выпить ему теперь едва ли удастся…

Из вещмешка пахло спиртом. Продезинфицировал… Одна бутылка, значит, разбилась. Начинается счет потерям. Остались еще две. Он откинулся назад, сунул ладонь под мышку, глубже натянул на глаза шапку и закрыл глаза. Надо постараться уснуть, уснуть…

До утра поезд так и не тронулся с места. Считай, полсуток отпуска миновали. Светомаскировку убрали, за окном начинался серый рассвет. Солдаты потихоньку просыпались, чертыхались, задавали вопросы. Изо рта шел пар. Никто ничего не знал. И снова в конце вагона появился лейтенант из санчасти, он разрешил выйти из вагонов и освежиться. Но приказал далеко не отходить, местность незнакомая, могли появиться партизаны. Через полчаса поезд тронется, пути исправлены. Эрих спрыгнул на мерзлую землю. Утро было туманное, мерзлое. Двое солдат вытащили пулемет, стали устанавливать его на пригорке. Локомотив терялся в серой мгле.

Эти военные локомотивы, «тягачи» на рельсах, изготавливались по специальному заказу Гитлера. Их называли боевые локомотивы «Kriegslokomotive», и ширина оси колес у них соответствовала русской колее. Так что могли использовать захваченные русские вагоны. Но на границе с Польшей всех ожидала пересадка. Правда, на некоторых железных дорогах России со шпал снимали один параллельный рельс, сужали его с другим до ширины европейской колеи, забивали крепежные клинья и, таким образом, европейские составы, комфортные вагоны с отоплением, душем, горячей кухней могли двигаться по российской территории.

Эрих посмотрел на валявшиеся в стороне скрученные от взрывов рельсы, разбитые деревянные шпалы. Их заменили на новые. Он подошел к сваленным в кучу шпалам. Спустил брюки, присел. Прятаться было не от кого, солдаты справляли свою нужду там, где им хотелось. Никто ни от кого не скрывался, никто не закапывал свое добро. Эриху стало почему-то смешно. Он вспомнил наивный вопрос фельдфебеля, почему русским для оправления своей нужды требуется так много пространства? А теперь по-другому? Вдоль целого состава устроили полевой клозет, кто где присел, там и отметился…

Все люди одинаковы. Только обстоятельства и правители меняют их. Эрих сидел на корточках, посматривал по сторонам и пытался понять, где они остановились, далеко ли до границы. Неожиданно раздались автоматные очереди. Пули впивались в шпалы, за которыми он сидел. Застрекотал немецкий пулемет. Прогремел взрыв от ручной гранаты. И тут началось… Солдаты с голыми задницами слетали с насиженных мест. Некоторые, едва успевая натянуть штаны, летели к своим вагонам. Кто-то падал, кого-то хватали и с обнаженным задом втаскивали. В морозном тумане стрелявшие не видели толком свои цели. Пули щелкали по железу, звякали по колесам, послышался звон разбитых стекол. Снова разрыв гранаты, за ней еще один. Раздались крики о помощи. Мощно застрекотали пулеметы из вагонов.

Послышался резкий гудок. Локомотив медленно сдвинул состав с места и стал набирать скорость. Высунувшийся из окна лейтенант крикнул:

– По вагонам! Быстрее! Быстрее!

В небо взлетела красная ракета. Солдаты карабкались один за другим. Эрих успел схватиться за поручни, повис на нижней подножке. Двое втаскивали пулемет. Эрих едва держался. Пули визжали над головой. Скорость увеличивалась с каждой секундой. Наконец пулемет втащили, чужие руки подхватили Эриха. Он оказался в тамбуре. Дверь тотчас захлопнулась. Живой и вроде не раненый.

– Партизаны? – невольно спросил он.

– Да, белорусские партизаны, – ответил солдат с пулеметом. – Мы эту дорогу хорошо знаем, они всегда появляются неожиданно, подкидывают нам свои кунстштюки.

Эрих вернулся в купе и плюхнулся на место. Окно оказалось разбитым, в него дуло. Солдаты только и говорили о совершенном нападении. Одного отпускника не досчитались.

Эриху уступили место у окна. Он заткнул дырку тряпкой. Снова по вагону прошел патруль, всех пересчитали, проверили наличие оставшихся людей. Война и здесь напоминала о себе. Эрих отвернулся к окну.

В Польше атмосфера стала поспокойнее. И по мере приближения к границе Германии становилось заметно теплей. Скоро, скоро немецкая территория, скоро страна, где царил истинно немецкий дух, где действовал железный немецкий порядок, где бюргерское спокойствие и вежливость считались верхом культуры. И погода менялась, появилось солнце. Все прильнули к окнам. Все ждали встречи с родными землями, с домом. Как там все выглядит? Солдаты уже улыбались – добрались! Впервые за время поездки лица посветлели, подобрели. Многие прихорашивались перед карманными зеркальцами, подтягивали пояса, выходили в тамбур, чистили сапоги, зазвучала губная гармошка. В туалет образовалась очередь, всем понадобилось срочно побриться.

Мелькнул небольшой Кунесдорф, знаменитый тем, как со школьной скамьи помнил Эрих, что в 1759 году во время Семилетней войны прусский король Фридрих II потерпел в нем сокрушительное поражение от русско-австрийских войск. Это уже немецкая земля, это историческая Германия. Все дома вроде целые, и люди одеты вполне прилично. Замелькали немецкие вывески, знакомые названия. Поезд набрал скорость, но вот, не доезжая Франкфурта, снова остановка. Теперь официальная. Отпускников и раненых пригласили в пустое производственное здание, напоминавшее вагонный цех. Там были длинные столы и скамейки. Все было организованно. Всем предложили поесть горячего, выпить кофе. Каждому налили по миске фасолевого супа. Это был не такой суп, который Эрих ел накануне концерта, пожиже. Но Боже, все равно хорошо, ему понравился даже ячменный кофе и кусочек сухого бисквита. Вот что значит поесть дома. Только сейчас он понял, как ему нестерпимо хочется увидеть отца и мать. Сесть рядом с ними, рассказать о своем солдатском житье-бытие и выпить водки. А если бы еще и пива… У него впереди целая неделя.

После обеда снова проверили документы, стали выдавать сухой паек и рождественские подарки. Он сел в свой вагон у окна и не отводил глаз от мелькавших уютных домиков с черепичными крышами, тонких шпилей кирх. Параллельно шла мощеная дорога, по ней двигались запряженные тяжелыми битюгами подводы. Везли бочки. С пивом? У Эриха моментально пересохло во рту.

Он видел знакомые улицы, гражданские автомобили и небольшие группы людей. Это были прилично одетые немцы. Все казалось знакомым, родным, немецким. Им приветственно махали, солдаты махали в ответ. На глазах у некоторых появились слезы. Немцы – сентиментальная нация.

Лейтенант бодрым голосом объявил, что скоро Франкфурт, это настоящая Германия. Подготовиться тем, кто выходит в этом городе. Эрих считал уже минуты. Но поезд внезапно сбавил скорость, стал тормозить. И остановился. Никакой станции, простой переезд. Прошел час в безвестности, за ним потянулся второй. Двери не открывали. Солдаты стали волноваться, убегало время их отпуска, а они не знали причины остановок.

И вдруг из перронного громкоговорителя, установленного на железной мачте, донеслось: «Камрады! Прослушайте объявление! Враги нашего отечества пытались взорвать железнодорожный мост, но это им не удалось. Сейчас саперы устраняют неполадки. Просим не волноваться и оставаться на своих местах. Незначительный ущерб, нанесенный железной дроге, не остановит движения. Камрады, оставайтесь в своих купе, ждите новых сообщений».

Вот это новость! На лицах появилось разочарование. И было отчего. Отпускники не могли понять, как такое могло случиться на родной земле, которую они считали неприступной, далекой от военных действий! Понятно, когда по составу стреляли белорусские партизаны. Они находились на вражеской территории. А дома, в родной Германии? Откуда здесь враги?

Вот поезд медленно тронулся. Впереди Франкфурт. И когда состав грохотал по железному мосту через Одер, в купе чуть не танцевали от радости. Настроение у всех снова поднялось.

Но поезд внезапно замедлил ход и остановился. До вокзала не доехали пару километров. Что теперь? Лейтенант прошелся по вагону, просил не волноваться и ждать. Пропускаем составы, идущие на фронт. Эрих весь извелся. Последние минуты самые неприятные, не знаешь чем себя занять. Когда их пропустят? А если попробовать самому выбраться из вагона? Местность он знал хорошо. Быстро сориентируется и пешком дотопает до дома. Там есть еще один мост, автомобильный, по нему можно сократить путь. Тяжело, конечно, с вещмешком и чужим чемоданом, но зато с каждым шагом заветная цель будет все ближе.

Он взял свой мешок, чемодан, вышел в тамбур, самовольно открыл дверь, спрыгнул на гравий. И попал прямо в объятия лейтенанта.

– И куда это вы собрались, герр ефрейтор?

– Я так… я хотел по делу… вот тут рядом.

– В смысле опорожнения желудка?

– Ну да, конечно.

– И для этого вам понадобились вещмешок, чемодан? – глаза у лейтенанта зло сузились.

– Я здесь живу, герр лейтенант, там в низовье мой город, там мои родители, и я подумал… – попытался разжалобить его Эрих.

– За вас уже все подумали, – голос лейтенанта приобрел суровые нотки. – Где ваши документы? Предъявите!

Эрих вытащил из кармана френча солдатскую книжку, отпускное удостоверение, протянул. Лейтенант все просмотрел и вернул.

– Марш в вагон! Хотите нарваться на неприятности? Сейчас сюда придут жандармы. С ними шутки плохи. Не забывайте, в Германии действуют законы военного времени, и полицейский час никто не отменял. В вагон, и ни шагу без разрешений!

Настроение совсем испортилось. Дом рядом. До него максимум десять километров. А он сидит в вагоне как истукан и ничего не может предпринять. Полицейский час, жандармы, тьфу ты пропасть! Строгое соблюдение всякого рода законов, предписаний, параграфов и правил поведения – типично немецкая ограниченность. Он достал из вещмешка бутылку русского шнапса, кусок сала. Пригласил выпить. Никто не отказался, все нервничали. Порезали колбасы, сыра, хлеба. Выпили, поговорили. Но на душе легче не стало, время-то отпуска убегало. Поезд стоял, никаких указаний не следовало, солдаты изнывали от безделья…

14. Гостинцы из России

Эрих едва дождался полной темноты. Еще одна ночь в вагоне? Нет, с него хватит. Пусть лучше расстреляют. Снова в руки вещмешок, чемодан и прыжок на насыпь. Тишина. Вокруг ни одной души. И он, закинув чемодан на плечо, пригнувшись, как заяц, проворно двигался между вагонами. Вот наконец и шоссейная дорога. Он на свободе! Вдоль реки бежала узкая тропинка. Здесь он знал каждое дерево, здесь спускался к реке, плавал, загорал. Он спешил, но тяжелый чемодан оттягивал руку, приходилось замедлять темп.

Когда добрался до знакомого переулка, руки висели, как плети, ноги еле двигались. Вот и трехэтажная серая глыба дома. В нем темно, ни один огонек не пробивался из окон. Он повернул рычажок звонка. Тишина. Стукнул ногой в дверь. Никакого ответа. Куда все подевались? Наконец услышал поскрипывание деревянной лестницы, сверху со свечой спускалась пожилая женщина. Он ее не знал.

– Вам кого?

Эрих объяснил. Незнакомая женщина сказала, что ему не повезло. Его родители уехали в Берлин, к родственникам. Обещали вернуться к вечеру. Он может остаться, подождать их. Эрих поблагодарил, отказался, оставил только чемодан и вещмешок и отправился в центр, к театру. Хотел побродить по городу, по знакомым улицам. Необыкновенно теплое чувство нахлынуло на него. На площади перед театром он остановился. В мирное время вся площадь была залита огнями, театр освещали прожектора. А теперь? Сплошное затемнение.

Вот и мраморный памятник кайзеру, Его Величеству Вильгельму Первому, сидящему на коне. Это был суровый кайзер, который не любил сентиментальности, но страной фактически управлял канцлер, Отто фон Бисмарк. Эрих вспомнил, как с приятелями, выпив, он поспорил, сказал, что заберется на памятник и сядет впереди кайзера. Спор он выиграл, забрался на лошадь, посидел впереди кайзера. А когда спускался, чуть не сломал себе шею и вдобавок попал прямо в объятия полицейского вахмистра.

Темнота и тишина. Никакого движения. Редкие автобусы подъезжают, пассажиров мало, автомобилей почти не видно. А на часах всего восемь вечера. Он отправился на вокзал. Дежурный по перрону объявил о прибытии поезда из Берлина. Он ждал на площади у главного входа в вокзальное здание. Пассажиров было немного. И в группе выходивших одетых в военную форму мужчин он заметил своих родителей. Его мать и отец. Они двигались медленно, неторопливо, о чем-то устало переговаривались. Мать прислонилась к отцу, и он осторожно вел ее. Они постарели, стали ниже ростом, лица бледные. Может, это из-за слабого освещения? Он загородил им дорогу. Мать его не узнала. И только отец выдохнул.

– Не может быть! Эрих?..

На следующее утро он решил выполнить данное ему печальное поручение. Отец вытащил из подвала садовую тележку. Эрих положил на нее чемодан и отправился по указанному адресу. Но его ждало разочарование. Фрау Шмидт неделю назад вместе с детьми уехала в Дрезден. Адрес никому не оставила. Вернется ли? Едва ли. Ее квартиру заняли другие люди. Вот тебе на… Что же делать с чемоданом? Удрученный Эрих вернулся домой, рассказал отцу о своей неудаче. Тот рассудил просто. Тебе надо в Берлин? Вот и поезжай, выполняй другие поручения. А чемодан пусть полежит дома.

– Я поспрашиваю у знакомых, может быть, кто-то знает, куда уехала фрау Шмидт, даст ее адрес в Дрездене, – сказал он.

На том и порешили, и на душе у Эриха полегчало.

Берлин Эриха не особенно порадовал. Унтер-ден-Линден показалась ему поникшей, опустевшей, липы давно спилили, никаких скамеек, никаких украшений на домах. Спешащие военные, редкие пожилые женщины с сумками, появились монашки, одетые во все черное с белыми накидками. В продуктовых магазинах очереди. Такого раньше не было. Молодых мужчин в цивильной одежде почти не встретил. На окнах затемнение. Магазины готового платья и модной обуви закрыты. Порцелян[5] никого не интересует. Но самое печальное – на лицах людей нет привычных улыбок. Все озабоченные, все спешат, по сторонам не смотрят. Где те прежние веселые берлинцы, готовые посидеть в уличных кафе, порассуждать о новой премьере в театре, жаждущие посмеяться над комедией? Хотя нет, жизнь продолжается, в кинотеатры очереди, афиши с портретами актеров развешены, идут новые фильмы. В кинотеатре «Хронос» – новый фильм «Великий король» о Фридрихе II.

Эрих выполнил печальное поручение, передал вдове Хофманна письмо командира батальона и выразил ей свое сочувствие. Посидел немного, рассказал о прекрасном выступлении Хофманна с монологом, затем об ужасном налете русских. Фрау Хофманн слушала молча и смотрела в окно. Она предложила Эриху кофе, он отказался, удерживать его она не стала. С его души свалился последний тяжелый груз. Он вышел на улицу и вздохнул полной грудью. Теперь свободен, предоставлен самому себе.

С Унтер-ден-Линден он отправился в Карлсхорст. Решил нанести визит дядьке Отто и тетке Хелен. Они его не ждут, вот это будет для них кунстштюк. Не успел он добраться до знакомой улицы и сквозь витринное стекло заглянуть в лавку, где находилось немного покупателей, как тетка Хелен, стоявшая за кассой, увидела его и тотчас выбежала на улицу.

– Ах, боже мой, Эрих! – закричала она, обняла его и стала целовать. – Идем, идем скорее к нам домой. Не верю своим глазам: ты живой и здоровый. Да, цивильное пальто пошло бы тебе куда лучше, чем эта серая форма. Но ничего, мы тебя переоденем.

Пахло мастикой. Под ногами скрипели натертые деревянные ступени.

– Отто, Отто! Посмотри, кто к нам приехал!

Они поднялись на второй этаж. На пороге с накинутым на плечи старым кителем фэйнриха стоял дядька Отто. Он постарел, волосы поредели и стали совсем белыми. Руки у него слегка дрожали.

Дядька обнял его, и на своих щеках Эрих почувствовал влагу.

– Мы давно ждем тебя, парень. Вчера твои были у нас. Только о тебе и говорили. И вот ты, легок на помине. Давай, мать, накрывай на стол.

Спустились в столовую. В ней ничего не изменилось. Все та же простая деревянная мебель, стулья с высокой прямой спинкой, у окна буфет с гномами, с цветным стеклом, там стоит штоф, наполненный шнапсом, в углу комод с бельем, рядом деревянная скамья с крутой спинкой. На одной стене те же выцветшие типографские портреты Фридриха Великого и Бисмарка, рядом фотографии фэйнриха Краузе в парадном мундире рейхсвера. Но не было прежней фотографии раненых солдат в госпитале Белиц, попавших туда после сражений на полях Первой мировой войны. Среди раненых находился ефрейтор связист Адольф Гитлер, чуть ниже сидел молодой дядька Отто. Куда убрали фотографию?

– Ну, рассказывай, рассказывай, камрад, как там на фронте, кто кого бьет, вы русских или русские вас? Москву не взяли, отошли. Под Сталинградом сдали целую армию, под Курском потерпели поражение, наши новейшие танки ничего не доказали и что теперь?

– Что ты, Отто, пристал к человеку, – с подносом в руках в комнату вошла тетка Хелен. – Дай ему прийти в себя, он устал от военной жизни, а ты снова возвращаешь его туда. Ему надо поесть по-человечески, отдохнуть.

– Да я не собираюсь его мучить, – дядька дернул плечами. – Пусть только честно ответит мне на вопрос, победим мы в этой войне или нет? Он же на передовой, ему виднее. Стоило нам так рваться на Восток, столько людей погубить…

– Хватит, Отто, хватит! – Тетка Хелен хлопнула ладонью по столу, отошла к скамье, устало опустилась на нее. – У меня голова болит от всех этих военных неурядиц. С утра до вечера одно и то же… Оставь Эриха в покое! Завтра поговорите.

– Я только до утра, тетя Хелен. У меня в Берлине полно дел – и сразу домой.

– О, Эрих, – всплеснула руками тетка Хелен, – останься подольше, пожалуйста. – Глаза у нее стали просящими. – Мы так давно тебя не видели. У Отто есть в запасе бутылочка шнапса, «Коттбусского» корна. Мы достанем кровяной и ливерной колбасы, помнишь. Ты такую колбаску любишь. Они теперь в дефиците.

Эрих улыбнулся.

– Спасибо, тетя Хелен, спасибо, не стоит беспокоиться. А где Гудрун?

Тетка Хелен сцепила пальца в замок, опустила голову. Дядька Отто тоже не отвечал, только жевал кончик незажженной сигары и барабанил пальцами по столу.

– Видишь ли, – нервно начал он, – Гудрун год назад уехала в Гамбург к своему жениху. К Лотару Хольцу, помнишь его?

– Да, конечно, – кивнул головой Эрих.

– Ну вот, – вздохнул Отто. – Продолжай ты, Хелен, у меня в горле что-то першит. – Он отвернулся.

На лице у тетки появилась грустная мина.

– Не повезло Лотару, – сказала она негромко. – Он очень хотел попасть на линкор «Бисмарк». Не попал. Можно было бы радоваться, но только чему? Линкор потопили англичане. Тысяча пятьсот моряков ушли под воду. Сплошной траур. Лотар получил назначение на подводную лодку… Он говорил о новейших «U-33» с торпедными аппаратами, с надводными пушками. В письме написал, что выходит в море… Но от судьбы, видимо, не уйдешь. Лодка гонялись за английскими караванами. И все… Не вернулась из похода. Никаких сведений, никаких данных. – Она помолчала. – Гудрун приезжала, сказала, что будет его ждать, не уедет из Гамбурга. И до сих пор ждет. У нее ведь должен быть ребенок от Лотара. Представляешь? Мы тоже ждем.

Помолчали. Дядька Отто разлил по рюмкам, выпили.

За окном вдруг протяжно завыла сирена. Все сильнее и тревожнее, пока не превратилась в сплошной звенящий гул, от которого закладывало уши.

– Что это? – подскочил Эрих.

– Это значит налет, – недовольно буркнул дядька и стукнул кулаком по столу. – Это значит, нам надо спускаться в бомбоубежище, будь оно неладно. Это значит, не умеем мы воевать! На выход!

Утром Эрих позвонил Блюм. Телефон-автомат был исправен, связь действовала нормально. Повезло. Знакомый голос спросонья пробормотал:

– Кто это?

Он пытался объяснить. Блюмхен не сразу поняла. Наконец как-то вяло, без особой живости произнесла:

– А, это ты, Эри. Нет, в самом деле ты? Откуда? С фронта? Ты меня разбудил. Я спала, сегодня же воскресенье, разве ты не знаешь. Я устала вчера, лежу сейчас в постели. Вчера поздно вечером вернулась из поездки, была в Голландии, провела там две недели. Ситуация там напряженная. Все ждут перемен. Я поменяла свое амплуа, ты знаешь? Стала певицей. Приходится много петь. Исполняю шлягеры перед офицерами. Да-да, перед немецкими. Пою в основном «Лили Марлен», у всех на глазах слезы. Требуют повторить. Чем расплачиваются? Не деньгами, конечно. Дают кофе, шоколад, иногда шампанское, коньяк, сигареты. Все высшего качества… Ну а в Берлине я обмениваю их на продукты. Очень выгодно. Это тебе не продовольственные карточки. Приходи на мой концерт, Эри, я для тебя исполню «Лили Марлен». Но только не сегодня, мне надо выспаться. Может быть, завтра или лучше послезавтра. Я тогда отдохну, буду вполне здоровой. И угощу тебя кофе. Ах, у тебя нет времени. Тогда извини, Эри. Тебе надо возвращаться на фронт? Понимаю. Ну тогда в следующий раз… Да, кстати, чуть не забыла. Помнишь профессора Ламмера? Помнишь… Он такое натворил… Он перебрался в Дрезден. На родину. Была бомбежка. Он не пошел в бомбоубежище. У нас за это строго наказывают. И знаешь, что он умудрился сделать? Приютил у себя англичанина. Представляешь, сбитого летчика, нашего врага, бомбившего Дрезден! Как такое могло прийти ему в голову? Нашел кого пригреть… Они же сбрасывают на нас бомбы, Эри! Его забрали в гестапо. Теперь старику не выкарабкаться. У нас об этом молчат. Мне все в Голландии рассказали… Напечатали местные газеты. С другой стороны, жаль его, он для нас много сделал… Но я не понимаю, зачем понадобилось брать к себе в дом англичанина? Совсем старик из ума выжил. Алло, Эри, ты меня еще слушаешь? Почему ты молчишь, Эри?..

Он не стал отвечать, повесил трубку, вышел из телефонной будки. Некоторое время ничего не соображал. Хотелось выпить. Зашел в какую-то кнайпе, посетителей там не было. Занавешенные окна. Даже днем их не открывают. Темно, как в погребе. Заказал «Шультхайс». Сидел над кружкой, смотрел на пену и слизывал катившиеся по щекам слезы. С потерей профессора Ламмера из его жизни уходило что-то значимое, очень важное, он лишался привычной опоры, доброты. Зачем теперь ему сцена? Зачем ехать в Дрезден? Там нет больше профессора Ламмера. И, похоже, никогда не будет. Во многом терялся смысл его отпуска. Родителей он повидал. Тетку и дядьку тоже, с Блюмхен поговорил. И что теперь? Возвращаться на фронт? Идти под пули? Для чего он учился, для чего рвался на сцену? Профессор Ламмер был для него вторым отцом. Он и оставался отцом для своих питомцев, жил учениками, помогал им, не отказывал никому, даже бездарности старался привить чувство прекрасного. Не можешь быть хорошим актером, оставайся хорошим зрителем. Наверное, потому и приютил у себя сбитого английского летчика, что хотел помочь бедняге. Из гестапо его не выпустят. За укрывательство врага – самое страшное наказание…

Эрих заказал рюмку корна.

Во Франкфурте сияло солнце. Воздух был свежий, бодрящий. Поезд замедлил ход, мелькнула знакомая вывеска «Frankfurt-Oder», вагон остановился у крытого перрона. Эрих спрыгнул с подножки, вышел на привокзальную площадь. Ему очень хотелось зайти в театр, пройтись по коридорам, посмотреть на новые фотографии артистов, увидеть свою. Не сняли? А потом заглянуть в кабинет интенданта, посидеть в кожаном кресле. Но какой смысл делать все это, если там нет и не будет больше профессора Ламмера? Где сейчас этот человек, что с ним? В неизменно черном сюртуке, в белой рубашке, с черной бабочкой он так и стоял перед глазами.

Надо двигаться домой, надо забыться. Чиновничий прусский город Франкфурт всегда подчинялся Берлину. Эриху надо тоже подчиниться обстоятельствам. А там будь, что будет.

Отец сказал, что ему не удалось выяснить адрес фрау Шмидт в Дрездене. Почта работает с перебоями. В ратуше о перемещении неработающих граждан сведения не собирали. Сейчас многие неработающие уезжают и не ставят никого в известность. Ему предложили отправиться в Дрезден, на месте отыскать фрау Шмидт. Эрих пожал плечами. У него для этого не слишком много времени. Надо основательно отдохнуть, а потом готовиться к поездке, в часть ему надо прибыть вовремя, в противном случае будут неприятности.

– Тогда давай вскроем чемодан, – предложил отец. – Если там съестные продукты, то они могут испортиться.

– Давай вскроем, – согласился Эрих.

Щелкнули замки, подняли крышку. И среди уложенных меховых русских шапок, теплых овчинных рукавиц, шарфов и цветных платков Эрих увидел знакомые ему фотоаппарат «Лейку» завода Карла Цейса, бинокль этой же фирмы, увеличительное стекло, русский офицерский планшет, немецкий офицерский «вальтер», калибр девять миллиметров, несколько неиспользованных фотопленок, русские рыбные и мясные консервы и иконы, иконы…

– Что ты на это скажешь? – с укоризной спросил его отец. – Хороши гостинцы из России, половина из них немецкие.

Эрих ничего не ответил, он смотрел и размышлял.

– Оставьте все себе, – сказал он.

– То есть как это? – не понял его отец.

Эрих улыбнулся и рассказал историю с найденным под елкой русским вещмешком.

Мать принесла поднос, на нем бутерброды со смальцем, посыпанные серой солью. Вот объедение! Эрих поставил на стол начатую бутылку русского шнапса. Вскрыли консервы. Выпьем? Давно пора. Они выпили рюмку, вторую.

– А теперь идем со мной в подвал, Эрих, мне надо тебе кое-что показать, – сказал отец и потянул Эриха за рукав.

В подвале, где хранили уголь для отопления, отец подвел его к дощатому шкафу и открыл дверцу.

– Вот посмотри, что здесь имеется.

Эрих не верил свои глазам.

– Откуда это? – шепотом спросил он. На полке, прикрытый разным рабочим тряпьем, находился ламповый радиоприемник «Телефункен». – Ведь если его обнаружат…

Отец усмехнулся.

– Это приемник не мой. И шкаф не мой. Один музыкант оставил. Жил в соседнем подъезде. – Он почесал в затылке. – После событий хрустальной ночи он был так напуган, что все свое имущество раздал соседям и срочно уехал в Париж, в эмиграцию. Так что официально это не мое имущество. Зато у меня есть источник информации и я знаю, где бомбят, какова ситуация на Восточном фронте.

– Пап, ты же головой рискуешь.

– А ты не рискуешь?

– Но ты должен был его сдать или доложить.

– Но это не мой шкаф! Чужое имущество. Я к нему не прикасаюсь. И не несу за него никакой ответственности!

– Никто не поверит, отец.

– А мне плевать! Это не мое имущество, а чужое! Чужое имущество неприкосновенно! И все! Я не могу больше слушать одну и ту же трескотню Берлинского радио и голос Геббельса! – отец резко повернулся к нему. – Ты это понимаешь? – Он завалил приемник тряпками, захлопнул дверцу и повернул ключ. – Пойми, Эрих, это как глоток свежего воздуха.

Эрих чувствовал, что отца что-то сильно тревожило, никогда еще он не видел его таким возбужденным, никогда еще тот не говорил с ним так откровенно и темпераментно.

– Я скажу тебе то, что слышал на днях. Англичане сообщили, что под Москвой основан национальный комитет «Свободная Германия», который обращается к фронтовым солдатам. Призывает их сложить оружие и присоединиться к этому движению. Подумай над этим, сынок. Сотни солдат перешли к русским, есть и офицеры. Мне кажется, ты должен к ним присоединиться. Твое место там!

Эрих знал об этом комитете, слышал, они вещали через громкоговорители, уговаривали сдаваться в плен. Он все это воспринимал, как вражескую пропаганду. И не мог вот так перейти линию фронта и сдаться русским. Он не знал языка, да просто боялся попасть в руки к врагам, к Иванам. Он – дезертир? Нет!

– Отец, я не могу, я принимал присягу, дал клятву служить отечеству, фюреру… Понимаешь – это мой долг! Рядом камрады, я не могу их обмануть… Предательство – самое низкое, чем добывают себе свободу. Мне свобода за колючей проволокой не нужна!

– Эта не та война, которой можно гордиться, Эрих. Мы завоеватели, поработители. Мы отбираем у людей их собственность. Это военный грабеж. Вся Европа готовится выступить против нас. Вся Европа! Америка подключилась. Война идет к завершению, поверь. Наступит час расплаты. Вот тогда и спросят, с кем был ты, немецкий солдат? С теми, кто развязал войну, или с теми, кто понял ее пагубность и захотел прекратить. Раскаяния потребуют от каждого! У тебя есть единственный шанс остаться в живых – сдаться в плен. Иначе с фронта ты не вернешься. Я хочу, чтобы ты перестал воевать. Хватит, Эрих. И мать тоже хочет этого. Ты у нас единственный. Выбери походящий момент и беги. И чем скорее это ты сделаешь, тем лучше.

– Но ты пойми, отец! Если я сбегу, то схватят тебя и маму. Это же верная гибель для вас!

Сверху раздался встревоженный голос матери:

– Куда вы там запропастились, что так долго? Эрих, извини, я совсем забыла, тут фрау Вильде оставляла для тебя письмо. Оно из Потсдама. Может быть, срочное?

– Мы поднимаемся, – ответил отец. – Матери о нашем разговоре ни слова, – предупредил он Эриха, – она надеется, что ты поступишь так, как я тебе сказал. А за нас не беспокойся.

Письмо было из Потсдама, с киностудии Бабельсберг. Ему писала фройляйн Гизела Кнопф, помощница режиссера. Она приглашала его приехать в Бабельсберг, принять участие в съемках одного остросюжетного фильма. Предлагала ему роль офицера, гауптмана в романтико-любовном фильме «Я буду ждать тебя». Если предложение принимается, то ему надо обратиться в павильон 7, студия «Фогель», производственный отдел, спросить фрейлейн Гизелу Кнопф.

Обидно, времени на съемки у него, конечно, не оставалось. Но продолжить знакомство не мешало. Он решил ехать. Отец дал ему темно-серый выходной костюм, плащ, водрузил на голову свою зеленую фетровую шляпу. В зеркале Эрих смотрелся очень представительно.

– Ты просто неотразим, – пошутила мать, поглаживая ладонью его костюм. – Мы так тебя не отпустим.

На вокзал отправились все вместе. Мать и отец в самом деле соскучились по нему, не хотели минуты оставаться без него. Они стояли на перроне, ждали поезд на Потсдам, когда внезапно от станционного здания донеслись завывающие звуки сирены воздушной тревоги. Высоко в небе показались три точки, три гудящих самолета. За ними следовали еще три и еще три. Они были слишком высоко, оставляли позади себя тонкие белые шлейфы.

Все задрали головы вверх. Рев усиливался. Бомбардировщики были в вышине, их не могли достать снаряды зениток. Но где же немецкие истребители? Где прославленные ассы Геринга? Самолеты сделали легкий разворот над городом и взяли курс на Берлин. Сирена стала стихать. Отбой. Бежать в бомбоубежище не надо. Все облегченно вздохнули.

– Может быть, не стоит тебе ехать? – тревожно спросила мать. – Останься дома, пережди.

– Не волнуйтесь, все обойдется. Мне обязательно надо побывать в Бабельсберге. Там и сейчас снимается кино. Люди хотят отвлечься. После войны я хочу работать там, хочу снова появиться на экране. Война ведь когда-то кончится. – Он посмотрел на грустные посерьезневшие лица отца, матери, обнял обоих. – Я хочу вернуться живым и здоровым, поэтому подумаю над твоими словами, отец, – сказал он. – В них есть смысл. И если я… – он недоговорил. – Ты будешь доволен?

Отец тотчас закивал головой.

– Тогда не доверяйте официальным сообщениям. Не верьте никому и ждите.

Мать прислонилась к его плечу.

15. Потсдамская история

Бабельсберг почти не изменился. У будки охранника его остановили, проверили документы, спросили, куда направляется. Он объяснил. Впереди – прямая мощеная аллея, по бокам – старые подстриженные липы, слева и справа двух-трехэтажные здания-виллы с черепичной крышей, припаркованные легковые автомобили. И ни одной души. Где тут отыщешь павильон номер семь? И дальше студию «Фогель». Где тут снимают остросюжетный романтико-любовный фильм «Я буду ждать тебя», в котором ему предлагают роль офицера, лейтенанта? Ходить так и спрашивать? Не посидеть ли для начала в скверике?

Первый раз в Бабельсберг он приехал вместе с Блюмхен. Это было еще до войны, ровно пять лет назад, осенью 1938-го. С того времени он снялся в трех полнометражных художественных фильмах. Прекрасное было время. И в «Deutsche Wochenschau»[6] его показывали, и на афишах появлялось его имя…

Бабельсберг – удивительный киногород. В нем все подчинено только одному – созданию веселых жизнерадостных фильмов, за исключением героических и исторических. И все люди, работающие в Бабельсберге, особые, они связаны с производством этого чарующего миража, усыпляющей галлюцинации, сладкого дурмана. Их боготворят все слои общества. Одним словом, как говорила его подружка Блюмхен, Бабельсберг – это немецкий Голливуд.

Блюмхен зародила в нем сильнейшую тягу к кинематографу. Благодаря ей, он пересмотрел массу фильмов и среди них такие известные, как немой кошмарный «Носферату» про вампиров, перекошенный во всех перспективах «Кабинет доктора Калигари», слащавый «Голубой ангел» с Марлен Дитрих, романтико-любовный «Человек-вулкан» с Густавом Грюндгенсом и Хансом Альберсом. Стать бы с ними в одну шеренгу…

Германскому кинематографу страшно повезло, что Гитлер оказался большим любителем мелодрамы и почитателем красивых томных актрис. Они в Берлин слетелись со всех концов земли. И засияли звезды немецкого киноэкрана – датчанка Аста Нильсон, венгерка Марика Рёкк, англичанка Лилиан Харви, русская Ольга Чехова, чешка Лидия Баарова, полька Пола Негри, шведка Цара Леандер, немного разбавленные истинными немками – Ренатой Мюллер и Магдой Шнайдер. Все приезжие звезды говорили с заметным акцентом, но это никого не смущало, скорее забавляло. Их приглашали на официальные приемы, за ними посылали шикарные автомобили лучших марок «Mercedes», «Opel Admiral», их принимали, как самых высоких гостей. В имперской канцелярии Гитлер, большой любитель всякого рода церемониалов, в нетерпении прохаживался по ковровой дорожке. Он ждал, когда распахнутся двери и в зале появятся те самые, которые так соблазнительно выглядели на экране. Он вежливо склонял голову, целовал им ручки. Перед ними расшаркивался хромоногий Геббельс и сверлил глазами каждую, с какой ему еще переспать. И мелодрама выдвинулась на первый план…

Немецкая киностудия в Бабельсберге, после Голливуда заняла второе место в мире по производству фильмов – свыше ста картин в год. Правда, по качеству, по жанровому разнообразию, по творческому исканию – не все были на достойном уровне. И все же никто в Европе не мог сравниться с той массой кинопродукции, которая ежегодно выпускалась в Германии. Режиссеры, сценаристы, актеры создавали немецкому населению вторую – радужную, увлекательную и пьянящую – жизнь.

Итак, он настроился.

Эрих встал и твердым шагом двинулся по главной аллее. Впереди толпа людей перегородила перекресток. Он сразу понял, идет съемка кинофильма. Поднявшиеся вверх декорации изображали Древний Рим, Форум, императорский дворец Палатин, на ступеньках к нему, одетые в тогу, собирались сенаторы, как на подбор одинаковые: немолодые, лысоватые, седые, полные. На площади стояли запряженные боевые колесницы, возле них крутились легионеры, преторианцы.

– Что снимают? – шепотом спросил Эрих у одной молоденькой фрейлейн.

Она повернулась и шепотом произнесла:

– Комедию про императора Нерона, который решил поставить в Риме оперное представление. Очень смешная и музыкальная.

И тотчас собравшиеся «сенаторы» вытащили листки бумаги и, подглядывая в них, запели. Дирижировал самый толстый, рыжий, в тоге и с лавровым венком на голове. Очевидно, император Нерон.

Эрих снова наклонился к уху фрейлейн и спросил:

– Извините, вы случайно не знаете, где павильон номер семь? Меня интересует студия «Фогель».

– О, это совсем недалеко отсюда, идите прямо по главной аллее до студии «УФА», вы ее сразу узнаете, круглое здание с башней, наверху эмблема, сверните направо и метров через сто увидите двухэтажную виллу с балконом.

Через десять минут Эрих был на месте. На входе его остановили. Пришлось снова показывать письмо, солдатскую книжку, отпускные документы. Все дотошно проверили, прочитали и записали. В производственном отделе, где сидели три женщины, когда он назвал имя фрейлейн Кнопф, на него посмотрели с удивлением. Смущенно помолчали, потом вежливо ответили, что фрейлейн Гизела Кнопф давно у них не работает. Ее деятельность посчитали несовместимой с требованиями немецкого кинематографа. Она скрывала свое происхождение. Неарийка. И студия «Фогель», как не отвечающая интересам рейха, больше не существует.

– Странно, – невольно вырвалось у него. – Как же так, фрау Кнопф прислала мне письмо с просьбой прибыть на съемки фильма, а ее уже нет…

Он протянул письмо. Сидевшие женщины взглянули на него без тени сочувствия.

– А вы обратили внимание на дату, когда оно было отправлено?

Эрих смутился и посмотрел. И тут до него дошло. На стертом штемпеле едва проглядывала дата: 23 мая 1943 года. Он опоздал ровно на шесть месяцев.

– А сейчас какое? На календаре 23 ноября 1943 года, вторник.

– Да, все понял, извините, не разглядел. Это моя ошибка.

Не повезло. Полный разочарования Эрих вышел на улицу. Он впервые напрямую столкнулся с фактом отстранения от должности по национальному признаку. В душе остался неприятный осадок. Что делать? Возвращаться несолоно хлебавши? А не посидеть ли ему в артистическом ресторане. Почему бы нет?

Ресторан «Schauspieler» был открыт, но на веранде не обслуживали. Он вошел в полутемный зал, сел за тот самый столик, где когда-то сидел вместе с Блюмхен, заказал рюмку коньяка, выпил, заказал другую, стал осматриваться. Все выглядело, как и прежде: деревянные стулья с высокими спинками. Только свечи не горели, их не зажигали. Экономили. На стенах, как это было принято в артистических кафе, висели фотографии знаменитостей, под каждой размашистая подпись. Он переводил взгляд с одного портрета на другой. Вот Густав Грюндгенс, возле него русская Ольга Чехова, рядом Ханс Альберс, чуть дальше чешка Лидия Баарова, шведка Цара Леандер. Полный интернационал. Нет, не полный. Нет среди них евреев. Чем провинились?

Люди входили, выходили. В зале сгущались клубы сизого дыма. Ни одного знакомого лица. И вдруг… Он чуть не вскочил со стула и едва не закричал: «Клаус! Клаус!»

Вошли трое. Среди них двое было знакомых, оба высоких, стройных. Один лысоватый, поправлял тонким указательным пальцем сползавшие ему на нос круглые очки, под мышкой толстая режиссерская книга – Клаус Граббе. Он еще больше ссутулился. А второй… Лучше бы его не видеть. Это его знакомый по военному призыву 1939 года, в год пятидесятилетия Гитлера, когда Эриха пригласили в казармы генерала Людендорфа и зачислили в состав молодого резерва Франкфуртского-на-Одере пехотного полка. Но на учения его не отправили, отпустили в театр, радовать своим искусством публику, что вызвало недоумение у его напарника Зигфрида Адольфа Клинге, которому пришлось надеть солдатскую форму и отправиться на учения.

Клинге заметно изменился, посолиднел, возмужал. Его выдавала спускающаяся на лоб черная челка. На лацкане пиджака блестел золотой партийный значок. С ними черноволосая, стройная и миловидная девушка лет двадцати пяти. Они искали свободный столик. К ним подбежал кельнер, подвел к стене. Они сели напротив Эриха. Ну что ж, Эрих решил рискнуть. Он поднялся.

– Кого я вижу, герр Граббе, старый знакомый!

Клаус уставился на него близорукими глазами, пытался вспомнить, где он видел этого человека, потом хлопнул себя по лбу.

– Герр фон Ридель! Какая неожиданная встреча, – произнес он. – Присаживайтесь к нашему столику, присаживайтесь. Рад вас видеть. Знакомьтесь, это помрежа Моника Хауфф, а это партийный руководитель нашей студии Зигфрид Адольф Клинге.

Клинге и Эрих протягивать руки друг другу не стали. Они обменялись наклонами головы и многозначительными взглядами. «Золотой фазан», как с ядовитым сарказмом называли фронтовики партийных функционеров, отсиживавшихся в тылу, явно почувствовал себя неудобно. На его лице застыло напряженное ожидание.

– Мы знакомы, – сказал Эрих, – вместе готовились к военным учениям.

– Да-да, – тотчас подхватил Клинге, – мы достаточно хорошо знакомы.

– Предлагаю выпить, господа, – прервал обмен колкостями Граббе, – у нас сегодня особый день, мы отмечаем успех фрейлейн Хауфф, нашу Монику назначили на должность помощника режиссера. И предоставили право набора актеров на роли.

– Vivat! – выкрикнул Клинге.

Эрих поднял рюмку и улыбнулся фрейлейн Хауфф. В ответ получил одобрительную улыбку. «Она прелесть», – пронеслось у него в голове.

– Герр фон Ридель снимался в нескольких фильмах, если я не ошибаюсь, в «Семейном учителе» и в «Хороводе девушек», – сказал Граббе, обращаясь к Монике.

– И еще в музыкальном ревю «Дамы приглашают кавалеров», – добавил Эрих.

Моника посмотрела на него вполне благосклонно и улыбнулась еще раз.

– А мне хотелось бы знать, герр фон Ридель… – услышал Эрих. Он повернул голову и наткнулся на острый взгляд черных глаз Клинге. «Золотой фазан» не улыбался. – Чем вы занимаетесь сейчас, в это боевое время?

Эрих помолчал, не хотелось портить вечер. Но Клинге сам напрашивался.

– Государственная театральная палата не сочла нужным оставить меня в театре, – многозначительно произнес Эрих. – Мне поручили идеологическое задание: создавать у нашей публики патриотическое настроение, чем я и занимался последнее время. – Голос у него обретал силу. – Эту задачу нам, немецким деятелям искусства, поручил рейхсминистр Геббельс! – Лицо у него стало серьезным.

Клинге уставился на него, хотел открыть рот, но промолчал. Было заметно его раздражение и разочарование.

– Но где вы сейчас, герр фон Ридель? В каком театре работаете? – поспешила снять напряжение фрейлейн Хауфф.

Эрих посмотрел в ее синие глаза и на какое-то мгновение понял, что этот вечер для них обоих так просто не кончится. Эта девушка зацепила его. Он только сейчас разглядел, что у нее необыкновенно красивый овал лица, узкий тонкий нос, четкие губы. И белая кожа. Очень нордический тип. И если два таких нордических типа сойдутся вместе…

– Я работал в городском театре Франкфурта-на-Одере, фрейлейн Хауфф, а в настоящее время выполняю долг каждого настоящего мужчины, служу в вермахте, – тихо сказал он и улыбнулся. – В отличие от других, которые только изучают военное дело, я добровольно отправился на Восточный фронт. Нахожусь на передовой, служу в пехотной роте в России. В Берлин прибыл для выполнения ответственного поручения нашего боевого командования.

Брови у Клинге поползли вверх. Он, конечно, не ожидал такого.

– А как вы оказались в Бабельсберге? – спросил Граббе. – Вас кто-то пригласил на съемки?

– Да-да. Дома меня ждало письмо. – Эрих хотел достать его, но потом передумал. – Мне написали, что приглашают сниматься в фильме «Я тебя подожду».

Трое сидевших напротив переглянулись.

– От кого было письмо? – поинтересовался Клинге.

– От знакомой, от бывшей помрежа фройляйн Кнопф.

Пауза.

– Ах вот оно в чем дело! – Клинге всей грудью лег на стол. Он вытаращился на Эриха, как будто увидел черта, выскочившего из табакерки. Поймал свой момент. – Я все понял! Значит, вы поддерживали связь с этой коммунисткой, с этой еврейской притворщицей, так?

Лица у Граббе и у фрейлейн Хауфф тоже вытянулись. Губы у них сжались.

Эрих был в замешательстве. Он понял, что совершил глупость. Не надо было произносить фамилию Кнопф. В такую ситуацию ему еще не приходилось попадать. Надо было спасать положение, но он не находил слов.

– Я был связан с ней только на съемочной площадке. Не больше чем другие, – спокойным тоном произнес он.

– Я давно подозревал, герр фон Ридель, что вы симпатизируете красным. – Клинге откинулся назад и теперь в упор с усмешкой рассматривал Эриха. Он прижал противника к стенке и наслаждался свой ролью победителя. – К вашему сведению, на нашей киностудии не осталось больше ни одного красного. Нет ни одной персоны еврейской национальности! Чистота немецкой расы, залог нашего будущего, – это то, к чему призывает наш фюрер!

– Как вы могли связаться с ней? – у фрейлейн Хауфф от возмущения загорелись щеки.

У Эриха на мгновение появилось желание плюнуть на всех, встать и уйти. Конечно, этот Клинге злопамятный, он очень опасный тип, но и оставаться в роли побежденного Эрих не мог. Таких нациствующих элементов, как Клинге, он презирал! Нельзя им встречаться, у них полная несовместимость.

– Я воюю на фронте, герр Клинге. – Эрих не выдержал и стукнул кулаком по столу. – Я на передовой сражаюсь против вооруженных красных! Воюю с ними не на жизнь, а на смерть! А воевать с женщинами в мирных условиях не привык. Честь имею, господа!

Эрих встал, кивнул головой и направился к выходу. Едва он взялся за ручку входной двери, как сзади услышал быстрый стук каблуков.

– Подождите, герр фон Ридель, – его за рукав схватила фрейлейн Хауфф. Она повернула его к себе и заглянула ему в глаза. – Не надо ссориться. У меня сегодня особый вечер, вы знаете… Герр Клинге немного устал, он переутомлен. Он сейчас уйдет. У него совещание, с ним уйдет и Граббе. Но вы не уходи́те. Хорошо? У меня есть к вам одно деловое предложение.

Эриха всего трясло. Он с трудом сдерживал себя, готов был разнести всю эту ресторашку вдребезги. Вот когда пожалел, что не оставил себе «вальтер». Он бы навел порядок в душах этих мерзавцев. Они завертелись бы перед ним, как караси на раскаленной сковородке. А уж с Клинге поговорил бы особо.

Фрейлейн Хауфф почувствовала его состояние, взяла за рукав и подвела к дальней стойке бара.

– Вы прямо с фронта?

– Да.

– Из России?

– Именно.

– Как там?

– Воюем, фрейлейн Хауфф, проливаем кровь за фатерланд, не отсиживаемся в теплых квартирах!

– Побудьте здесь, герр фон Ридель. Выпейте за мое здоровье, я скоро освобожусь, и мы с вами побеседуем. У меня есть к вам предложение. Только, пожалуйста, не уходите.

Она провела рукой по его плечу. И от ее прикосновения у него с души упал камень.

– Не надо так злиться, – сказала она, постояла немного и ушла.

Эрих вздохнул свободней. Заказал рюмку коньяка, опрокинул ее в рот. Взял кружку пива. И припал к холодной плотной жидкости. Утолял жажду. Чудо, а не пиво! Все выпил залпом. Только в это мгновение понял, как был разъярен. Хвала богу, что с ним не было «вальтера». Иначе… Многократно прошил бы этого отсиживающегося в уюте мирной жизни «золотого фазана».

Он стал приходить в себя. Итак, у него появился враг, работающий на киностудии в Бабельсберге. И это непримиримый враг, идейный, партийный. Этот «фазан» будет вредить ему везде, едва только услышит о нем. Вход в Бабельсберг для Эриха отныне закрыт. Молодой амбициозный партийный идеолог, который не только жаждет выслужиться, но хочет завоевать красивую женщину, ни за что не пропустит соперника на съемочную площадку. Прощайте, Грюндгенс, Альберс и мечты стать с вами в одну шеренгу…

Кельнер положил перед ним тарелочку. На ней был свернутый белый листок бумаги. Он развернул его. Наверху золотыми буквами было вытеснено: «Моника Хауфф – помощник режиссера» и адрес: студия «УФА», Бабельсберг, Потсдам, номер телефона.

Внизу написанные второпях строчки:

«Герр фон Ридель, я буду ждать вас у центрального входа в киностудию “УФА” ровно в семь, Моника». И дата 17 ноября 1943 года. Эрих посмотрел на часы – половина седьмого. За окном было совершенно темно. Он выпил еще одну кружку пива, расплатился и неторопливо вышел из ресторана.

Накрапывал мелкий дождичек. Хлопали дверцы автомобилей, заводились моторы, зажигались затемненные фары. Поблескивала мощенная булыжником мостовая. В направлении центральной аллеи шли мужчины и женщины, закончился рабочий день. Под дождем как-то особенно звонко стучали их каблуки. У входа в студию он заметил одинокую женскую фигурку в дождевом блестящем плаще. Узнал ее сразу. И сердце учащенно забилось.

– Я рад вас видеть, – сказал он и протянул руку.

Она слегка пожала ее.

– Я тоже, – смущенно ответила Моника. В темноте он заметил ее улыбку и блеснувшие глаза. – Клинге и Граббе ушли на совещание, – сказала она и взяла его под руку. – Они будут рассказывать об усилении идеологической работы. Геббельс выдал новый циркуляр, и теперь надо срочно ознакомить с ним государственных служащих.

Они быстрым шагом двинулись по главной аллее. Дождь усилился. Моника внезапно остановилась у приземистого автомобиля с вытянутым передком. У него был мягкий затянутый верх. Это был «Horch Cabriolet». На таких могли разъезжать только очень высокие партийные бонзы или генералы. Моника достала ключи.

– Садитесь, герр фон Ридель, садитесь скорее, а то вы совсем промокнете.

– О! – невольно вырвалось у Эриха. – Это ваша машина? – спросил он.

– Нет, но в скором времени станет моей. Это машина моего отца.

Она села за руль, Эрих опустился рядом. В салоне пахло свежей кожей, от Моники исходил тонкий аромат духов. Тихо загудел мотор, по лобовому стеклу, сгоняя капли, стали двигаться черные щетки. Моника включила ближний свет.

– А как с затемнением? – спросил Эрих. – Оно для всех?

– Оно для всех. Но мы живем не в Берлине, а в Потсдаме. Английские бомбардировщики к нам залетают реже. У меня на фарах тоже есть специальные светозащитные щитки. Иначе меня остановят.

– А почему они не летают в Потсдам? – спросил Эрих. – Это же историческая резиденция прусских курфюрстов. – Он повернулся к Монике. – Не летают из уважения к прусским предкам или потому, что здесь нет военных объектов?

– Почему же, есть, – возразила Моника. – У нас в Потсдаме шьют военную форму, шинели, сапоги для солдат вермахта.

– Вот как? А откуда вы это знаете?

Она рассмеялась.

– Мой отец владелец швейных фабрик.

Они подъехали к главному выезду. Впереди горели красные огоньки притормозивших автомобилей, выстроившихся в очередь. «Horch» поравнялся с привратником, тот наклонился и вежливо приподнял свой картуз. Моника едва опустила стекло и слегка кивнула.

– У меня к вам есть два предложения, герр фон Ридель, – сказала она.

– Может быть, мы перейдем на «ты»? Будем называть друг друга по имени? – предложил Эрих.

Моника как-то неуверенно кивнула.

– Хорошо, согласна, Эрих. Могу предложить вам, то есть тебе, поехать в рыбный ресторанчик «У Кристель», это недалеко, здесь же в Потсдаме, там очень неплохая кухня. У них бывают копченые угри. А можно отправиться в Берлин и поужинать там. Как вы, то есть ты, хочешь?

– Если в Берлин, – протянул Эрих, – тогда вам, то есть тебе, предстоит вернуться в Потсдам.

– Совсем необязательно, – замотала головой Моника. – У меня в Берлине есть своя квартира. Она не моя, а моего отца. Но я могу там всегда остановиться. У меня там личная киносъемочная лаборатория, могу показать.

– Тогда лучше в Берлин, – сказал Эрих. – Мне оттуда удобнее ехать во Франкфурт.

– Вы там остановились?

– Там мой дом.

– А где вы встречались с герром Клинге?

Эрих на мгновение задумался. Перед глазами всплыло узкое лицо и свешивающая на лоб челка.

– Это было во Франкфурте в апреле 1939 года, как раз после пятидесятилетия Гитлера и военного парада. Меня вызвали на призывной пункт и там зачислили в состав молодого резерва Франкфуртского-на-Одере пехотного полка. Клинге был там тоже. Его взяли на учения. А мне дали отсрочку. – Он помолчал. – А разве герр Клинге не сказал тебе об этом?

Моника молчала. Она спокойно рулила, автомобиль выехал на окружную дорогу. До Берлина, как показывал дорожный знак-указатель, оставалось двадцать пять километров. Теперь скорость увеличилась.

– Дело в том, – она вздохнула, – что мы с герром Клинге помолвлены. – Она помолчала. – Познакомились как раз во время парада. Он перебрался из Франкфурта в Берлин. Отцы решили нас поженить. Но потом все как-то затянулось. Да и война… И теперь, я думаю… Официально помолвка еще не расторгнута, но все к этому идет.

Бодрое настроение у Эриха пошло на спад. Он начинал понимать, что это знакомство не принесет ему никаких интересных перспектив, ни творческих, ни любовных. Ему лучше не прикасаться к Монике. Там, где Клинге, там горит красный свет – крайне опасно. А страдать, переживать… Этого ему хватает на фронте. С первого взгляда на новенький «Horch» он понял, что ей не ровня, и поход в ресторан или куда еще не имел никакого смысла.

Моника сбавила скорость, переключила дальний свет на ближний, они поехали гораздо медленней. Ехали в полной темноте. Встречные автомобили попадались редко. Эрих смотрел за окно и не узнавал местность. Все было темное, мрачное, никаких городских очертаний.

– Это район Райникендорф, – подсказала ему Моника. – Тут наша вилла. – Она затормозила. – Вот мы и приехали.

Эрих хотел было открыть дверь, но она его остановила.

– Сиди, пожалуйста, в машине. Я сама открою ворота и загоню ее в гараж. Не надо, чтобы соседи нас видели вместе. Там в гараже выйдешь.

Раздалось звяканье засова, и ворота открылись. Моника села за руль, и «Horch» аккуратно вкатился в подземный гараж. Моника вышла и, не зажигая света, стала крутить ручку подъемника, железные жалюзи медленно опустились. Теперь Эрих вышел из машины.

– Как все тайно… – изобразив недоумение, произнес он. – Может быть, лучше было бы посидеть в каком-нибудь общественном месте, там уж точно я не попался бы на глаза вашим соседям?

Моника приблизилась к нему.

– Не надо иронизировать, – произнесла она. – Это жилище моего отца, он занимает высокий партийный пост, и я не имею права хоть в какой-то мере бросить тень на его репутацию. И на свою тоже.

По внутренней лестнице они поднялись в переднюю, оттуда в просторную гостиную. Моника опустила темные шторы, щелкнула выключателем. Немного помигав, разгорелась люстра. По стенам висели картины в дорогих золоченых рамах, тут же стояли мягкие диваны с подушками, серванты с хрустальной посудой, посредине низкий столик, у окна рояль с поднятой крышкой. Моника зажгла свечи на столике и погасила люстру. Эрих приблизился к роялю. Толстые ковры скрадывали звуки шагов.

– О, это у вас «Bösendorfer»![7] – воскликнул он и обернулся к Монике.

Она подошла, перевернула страницы нот, села.

– Это не просто «Bösendorfer», Эрих, – она повернулась к нему. – На этом инструменте играл Ференц Лист.

Моника взяла первый аккорд, потом ее пальцы пробежали по всей хроматической гамме. Зала наполнилась необыкновенными переливчатыми звуками. Потом, резко ударив по клавишам, она заиграла Вторую венгерскую рапсодию Листа. Эрих стоял как оглушенный. Он уставился на клавиатуру, на стремительно бегавшие по ней ухоженные изящные пальцы. Ногти отточены, покрыты красным лаком. Какая легкость! Моника была прекрасной исполнительницей. Так бы стоял и слушал, забыв обо всем на свете.

Моника прекратила играть. Музыкальное опьянение спало. Она встала.

– Что с тобой? Ты чего загрустил?

– Все в порядке, – через силу улыбнулся Эрих. – Ты прекрасная исполнительница. Давно не слышал я такой игры. Спасибо.

– Хочешь попробовать, – она подняла левую бровь. – Ты же не только театральный актер, но еще, как мне сказали, неплохой музыкант? Ты в фильмах не только играл и танцевал, но и музицировал. Тебя снимали для еженедельного немецкого обозрения «Wochenschau».

– Откуда ты все это знаешь? От Клинге?

– Нет-нет, не волнуйся. Это сведения из других источников. В кинокартотеке студии «УФА» есть данные на каждого артиста, кто снимался в Бабельсберге. Я имею туда доступ.

Удивленный Эрих сел на ее место, размял пальцы, пробежал по клавишам, а потом заиграл свой почти забытый «Этюд. Подражание Шопену». И пока он играл, Моника не сводила с него глаз.

– Это твое сочинение? – удивленно спросила она.

– Да, я играл его, когда учился.

– У кого ты учился?

– Мой отец играл на фортепиано.

– И ты бросил музыку?

– Я увлекся театром. За кулисами аккомпанировал.

Она стояла рядом. Эрих поднялся, смело заглянул в ее синие глаза, слегка коснулся обнаженных плеч, приблизил к себе, неожиданно обнял и отыскал губы. Она слабо ответила на его поцелуй. А потом вовсе отстранилась.

– Эрих, я могу посодействовать… Тебе не надо будет отправляться на фронт.

Взгляд ее синих глаз был выжидательным. А он плохо соображал, не понимал, зачем это ей надо, ему захотелось другого, ему нужны были объятия, ласка, любовь, все то, что отсутствовало на фронте. О чем она говорит?

– Ты меня слышишь?

Эрих замотал головой.

– Не надо этого делать, Моника. Ни в коем случае.

– Эрих, мой отец близок к высшему партийному руководству. С его мнением считаются в Берлине. Я поговорю с ним, и тебе найдут занятие в Потсдаме. Я хочу создать свою студию. Ты будешь мне помогать.

Эрих не отвечал, лишь упрямо крутил головой.

– Не стоит этого делать, Моника, не стоит. У меня короткий отпуск, и он скоро кончится, я вернусь на фронт. Я так хочу. Это мой долг.

– Эрих, ты артист, музыкант, у тебя есть все данные для театра, для кино. Я хочу, чтобы ты снимался у меня, слышишь! Зачем тебе фронт, солдатская жизнь? Где гарантия, что ты вернешься?

– А как же Клинге?

– Не волнуйся, Клинге только партийный функционер. И все. Его скоро отправят на фронт!

Эрих ничего не ответил, пожал плечами. Неужели она не понимает, что Клинге так просто ее не отпустит. Злобный мстительный человек. А там, где Клинге, там для Риделя места нет. Это принципиально. Между ними нет, и не может быть примирения.

– Поговорим о чем-нибудь другом.

– Пойдем, я покажу тебе место моей работы.

Она приблизилась к нему, взяла его за руку и привела в небольшой зал, где стоял готовый к запуску кинопроектор, на полках виднелись коробки с кинолентами.

– Это моя кинолаборатория, – сказала она. – Здесь я делаю монтаж. Сюда никого не пускаю. У меня есть множество американских, французских фильмов. Они все запрещенные. Можно посмотреть «Унесенные ветром» или мультипликационный «Белоснежка и семь гномов»! У меня есть фильм «Мюнхгаузен». Это чудо немецкой кинематографии. Я была с отцом на премьере. Сидели на первом ряду балкона, рядом с ложей Геббельса.

– Я рад за тебя.

Неожиданно зазвенел телефон. Моника нахмурилась, подошла к письменному столу, сняла трубку. Слушала молча. Пальцы у нее стали судорожно сжиматься.

– Это ужас, отец, прости, ты меня просто свалил с ног. Я все понимаю, нет, сейчас не могу. Я в шоке. Давай завтра, я тебе перезвоню, – она опустила трубку и невидящим взглядом уставилась на Эриха.

– Что произошло? – испуганно спросил он.

Она присела на стул.

– Эрих, что они творят… Эти англичане звери, они снова бомбили Берлин. Одна из бомб попала в Кино-паласт «УФА». Он полностью разрушен, был киносеанс, погибли люди… Я там часто бывала на кинопросмотрах…

Больше говорить было не о чем. Они вернулись в гостиную. Моника налила ему и себе коньяка. Они выпили, помолчали, потом она принесла альбом с фотографиями. Показала ему своего отца, мать, старшего брата, штурмбаннфюрера СС. И замелькали знакомые Эриху портреты артистов киностудии «УФА» – Густава Грюндгенса, Ханса Альберса, Марики Рекк.

Моника захлопнула альбом, поставила на проигрыватель пластинку, и в гостиной заиграла легкая музыка.

Эрих пригласил ее на медленный танец. Они слегка кружились, потом садились, пили коньяк, ели сардины, испанские оливки. И постепенно завязался непринужденный светский разговор. Эрих рассказывал о себе, о своей работе в театре, о ролях, которые сыграл и которые ему не удалось сыграть. Он вошел в экстаз рассказчика, говорил убежденно, с азартом. Настроение у обоих улучшилось. Моника слушала его внимательно, до слез смеялась над комичными сценками, которые он изображал. Он чувствовал ее взгляд на себе и понимал, что завоевал ее. Стоит ему протянуть руку, потрогать ее плечо, притянуть к себе, как она сама обнимет его, в ее глазах он прочитал желание спрятаться у него на груди, отвлечься от тяжких дум, послушать его, сильного фронтового человека, музыканта, театрала…

Ночь они практически не спали. Целовались, обнимались, болтали всякую ерунду, засыпали на короткое время и снова сжимали друг друга в объятиях. Только вот, несмотря на все бесконечные поцелуи, слова любви, обещания ждать, Эрих впервые понял, что эта женщина сильнее. Она четко знает, чего хочет, ей нужен мужчина, который не только соответствовал бы ее развитию, но и подчинялся бы ее карьерным устремлениям. Найти такого будет непросто. Но… Но Эрих на роль мужа, покорного исполнителя воли жены, не годился. Говорить об этом Монике не стоило.

Все прекрасное длится недолго. Рано утром, когда за окном еще было темно, на столике зазвонил телефон. Моника взяла трубку, слушала, свела брови вместе, потом коротко бросила:

– Да, я все знаю. Поняла. Хорошо, приезжай.

– Это Клинге?

– Да, – чуть помедлив, ответила она. И глубоко вздохнула. – Тебе придется покинуть меня, Эрих. Он приедет минут через двадцать. Я очень сожалею… Извини, не все так просто. Мне надо прибыть на студию в Бабельсберг. Туда приедет отец. Клинге отвезет меня. Помни, что я тебе сказала, хорошо? Ты можешь рассчитывать на меня, позвони в Потсдам. Скажи, что ты меня послушался, и я все для тебя сделаю…

Он одевался быстро: рубашка, брюки, пиджак, зеленая фетровая шляпа. При ярком свете ламп костюм показался ему изрядно поношенным, шляпа поблекшей, плащ тусклым, его одежда не соответствовала обстановке дома. Он отказался от завтрака. Она не стала его уговаривать. Часы показывали половину седьмого. В будни город просыпался рано.

– Тебе лучше уйти через черный вход.

Он согласно кивнул. Моника накинула длинный халатик, положила руки ему на плечи. А ему хотелось уже сбросить их, побыстрее выбраться из этого дома с роскошной обстановкой, вздохнуть свежего воздуха.

– Станция «S-Bahn» отсюда далеко? – спросил он.

– Нет, пятнадцать минут пешком. Из дома сразу направо и прямо.

Он обнял ее, поцеловал в щеку. Моника сунула ему в руки пакет.

– Там бутерброды, сардины, бутылочка коньяка, записка с моим адресом и телефоном. Я буду тебя ждать, Эрих.

Она провела его к темной тесной лестнице, круто спускавшейся вниз.

– Там внизу выход во двор, – она еще раз обняла его, прижалась, потом отстранилась, уголки губ у нее скорбно опустились. – Не забывай меня, – сказала и слегка улыбнулась.

Эрих осторожно вышел во двор. Было туманно, прохладно. Пахло сырым углем. Он неторопливо прошелся по мокрому желтому, давно не кошенному газону, остановился у разросшегося ветвистого кустарника. Вот и ограда. Он хотел перепрыгнуть забор, но его внимание привлек звук мотора. На перекрестке остановился черный двухдверный «Opel Kadett», он ждал поворота направо. Наконец ему зажегся зеленый свет. У дома Моники «опель» затормозил. Эрих стоял за кустами и наблюдал за ним.

Открылась дверца. Из машины вылез высокий мужчина в темном костюме с букетом красных роз. Да, это он, Клинге. Вот положил цветы на заднее сиденье, поставил ногу на бампер, провел щеткой по своим ботинкам, вытер руки тряпкой, надел черную шляпу, снова взял в руки букет.

«Тоже мне, нашла себе ухажера… “Золотой фазан”! – сплюнул Эрих. – Ишь, в такую рань приперся, боится потерять богатую невесту».

С букетом цветов в левой руке церемониальным шагом Клинге направился к входу в дом. Поправил галстук, шляпу. Позвонил. Прошла минута, другая. Снова звонок. Дверь наконец открылась. Моника была в длинном темном платье, успела причесаться. Хороша необыкновенно. Она что-то горячо говорила Клаусу Клинге. Отчитывала. Он пожимал плечами. Оправдывался за ранний визит? Наконец она взяла цветы, впустила его в дом, закрыла дверь. Вот и все… Теперь этот Клинге займет его место? Разденутся и лягут в теплую постель? Он же жених. Имеет право. Откажет ему Моника или нет? Если откажет, это разрыв. Или будет говорить ему ласковые слова? И все у них наладится? Это ревность?

Эрих перемахнул через невысокий заборчик и оказался на улице. Пересек мостовую и, не оглядываясь, зашагал быстрее, все быстрее. Он почти побежал. Стоит ли ревновать к женщине, которую совсем не знаешь и которой не ровня? Хорошо, что он не согласился на ее предложение. Клинге маячил между ними. И долго будет маячить. Все, хватит, стоп, надо думать о другом. Входить в эту семью он не намерен. Пусть все останется прекрасным ночным приключением, о котором приятно вспоминать. Или лучше не вспоминать?

По железнодорожному мосту над проезжей частью улицы прогромыхали вагончики городской электрички, Эрих повернул к станции, где тускло светилась надпись «S-Bahn. Райникендорф». Ему скоро возвращаться на фронт, поэтому надо подольше побыть с родителями. А сейчас прежде всего следует хорошо позавтракать и выпить кружку пива, Prosit, Моника!

16. Возвращение на фронт

Поезд с отпускниками, возвращавшимися на фронт, замедлял ход. Эрих повернулся к окну. За мутным стеклом проносился все тот же скучный зимний пейзаж. Он мало отличался от того, который Эрих видел, когда ехал в отпуск. Только снега прибавилось. Прошедший по вагону старший фельдфебель объявил, что состав приближается к месту назначения. Вагоны надежно охраняются, но тем не менее осторожность и бдительность не помешают. Кипяток в бойлере есть, можно попить чаю, наполнить термосы. Ноябрь в России месяц зимний, морозный, снежный. Не забывайте об этом, камрады, одевайтесь потеплее и не простужайтесь. Следом за ним по вагону прошли представители санитарной службы, они предлагали разные лекарства для пополнения личной аптечки солдата.

За все время поездки Эрих старался не вспоминать о своем неудачном посещении Бабельсберга и о ночном рандеву с Моникой Хауфф. Он гнал от себя все картины того вечера: уютную гостиную, рояль, бегающие по клавишам женские пальцы, фотографии актеров, страстные объятия, обещания снова увидеться, даже ее имя и фамилию не хотел удерживать в памяти. Ведь когда сел в роскошный «Horch» сразу понял, что дистанция между ним и Моникой увеличилась многократно. Классовое и имущественное неравенство – это тот самый барьер, который ему никогда не переступить. У нее отец не просто богатый предприниматель, он партийный бонза, занимает высокий пост в НСДАП, в партии, в которую Эрих никогда не стремился попасть. Моника Хауфф, без спору, красивая, очень интересная женщина. Но… Не для него. И писать ей он не станет. И вообще лучше ее забыть, забыть. Так, легкое амурное приключение, больше ничего.

Хотя, что говорить, общение с ней доставило ему огромное удовольствие. Он впервые играл на рояле вместе с женщиной, которая ему очень понравилась и которая понимала музыку. За короткий срок они многое успели узнать друг о друге, но еще больше осталось недосказанного…

Вместе с несколькими солдатами он вышел на конечной станции. Машины не подогнали. Почему? Никто не объяснял. Дали лошадей с санями. На русской земле все по-русски. Вместе с двумя офицерами, вернувшимися, как и он из отпуска, сидели на соломе, смотрели на покрытые снегом ели. Поскрипывала древесина, лошади легко перебирали ногами, из их ноздрей вырывался пар. До части оставалось всего пять километров. За это короткое время Эрих снова понял, он в России – стали мерзнуть ноги, от ветра страдали уши. Скорей бы оказаться на месте.

Наконец появились знакомые указатели-стрелки. Первые посты. Эрих спрыгнул с саней, предъявил документы и направился к знакомому бункеру, затопал ногами, сбивая снег, и толкнул скрипнувшую деревянную дверь. Как положено, доложил старшему фельдфебелю Штрефану Брауну о своем прибытии из отпуска. В бункере было тепло.

– Черт подери! – воскликнул фельдфебель, который спустился с нар и едва успел надеть сапоги. – Типично прусская пунктуальность, все точно – день в день, никакого опоздания. – Он посмотрел на свои часы. – Молодец, ефрейтор Ридель, молодец, ничего не скажешь. И вид у вас вполне довольный.

Карбидная лампа давала скудное освещение. По пищащему динамику звучала оркестровая музыка. Ее сменил мужской квартет, который сентиментально выводил:

– Ах, Лизхен, ах, Лизхен, давай мы отдохнем в твоем маленьком саду… Ах Лизхен, ах, Лизхен…

Эрих против воли улыбнулся, понял, что попал к своим. Он занял бравую стойку и четко отрапортовал:

– Мой отпуск закончился, герр старший фельдфебель, и я посчитал своим долгом без промедления вернуться в свое подразделение!

– Браво, парень! Все правильно, дорогой, рад тебя видеть. Ты там отдыхал, прыгал от одной девки к другой, а мы тут перестреливаемся с Иванами, теряем своих парней, – он вздохнул. – Твой начальник Штролль погиб. На его месте теперь молодой солдат Андреас Кольбах. Ты его не обижай, он тихий, как святой. Да, не будет у вас больше начальника. Я теперь ваш командир. Прибавили мне забот. Ну да ладно, рассказывай, как дома, что нового?

Эриху показалось, что фельдфебель уже под хмельком. Перегарчиком от него попахивало. Эрих вытащил из ранца бутылку «Коттбусского корна» и поставил на стол.

– Это вам гостинец с родины, герр старший фельдфебель. Дома все прекрасно.

– О спасибо, камрад, это приятный подарок. Как раз накануне Рождества. Мы его разопьем в роте, молодец, что подумал о своих парнях. Ну, садись, садись, рассказывай, где был, что видел.

Они присели на койку. Эриху хотелось, конечно, поскорее отвязаться от старика, но он понимал, что придется ему рассказать о своем пребывании дома и выслушать армейские новости, без этого старший фельдфебель его не отпустит. Так и произошло. Эрих поведал о неудаче с чемоданом лейтенанта Шмидта. Вдова уехала в неизвестном направлении, никакого адреса не оставила. От чемодана стали исходить неприятные запахи, пришлось его вскрыть. В нем оказались съестные продукты. Испортившиеся выбросили, часть съели, а вот подарки остались. Они так и лежат в чемодане. При следующем отпуске Эрих обязательно найдет адрес и вернет все вдове Шмидт. Фельдфебель почесал в затылке.

– Что делать, камрад Ридель, что делать, этот чемодан на вашей совести. Надеюсь, что все так и было, как вы сказали. Главное, вы вернулись вовремя. Никаких задержек. А ведь нередко бывает иначе. Чего только не придумывают некоторые, чтобы на день-другой задержаться у своей дамочки.

Старший фельдфебель потянулся, откровенно зевнул и продолжал:

– То им, понимаешь, помешала воздушная тревога, то не долечили свои зубки, то умирающая тетушка их задержала, то проклятые партизаны напали на поезд. Но это все понятно. А вот один тут из штаба полка такую карусель закрутил, что нас всех основательно тряхнули. Проверка за проверкой… Да, он, кажется, как и ты, из музыкантов.

– А что он натворил? – не выдержал и спросил Эрих.

– Это настоящий фокусник, – сказал старший фельдфебель и закачал головой. – Утащил из штаба целую пачку отпускных удостоверений. Проштемпелевал их, расписался за своих начальников и с этими бумагами благополучно отправился на родину. Он побывал в Берлине, в Мюнхене, в Потсдаме. Неделю гостил в Гамбурге, был в Вене. И везде находились такие падкие на отпускника девицы. Они не выпускали его из своих объятий. Как же, солдат прибыл с фронта, надо его обслужить по высшему разряду… Вот он уж повалялся в чужих постелях! Полгода катался этот мерзавец по всей Германии. И знаете, где его схватили?

Эрих давно слышал об этой истории, еще когда сидел за коммутатором, потом ему об этом рассказывали такие же отпускники, как и он. Смеялись над постельными эпизодами проходимца. Но перед фельдфебелем он сделал вид, что все слышит первый раз.

– Его отыскали в имперской столице, в Берлине! И знаете где? Отгадайте-ка!

– На Фридрихштрассе, у этих самых дам горизонтальной профессии?

– Ничего подобного. Такого второго дурака поискать надо. Слушай и удивляйся, – его взяли прямо из центрального концертного зала, на котором присутствовало высшее партийное руководство Берлина! Он слушал музыкальные произведения Вагнера! Вот же пройдоха! На допросе признался, что хотел приобщиться к духу героев немецких сказаний, к Зигфриду, к Нибелунгам. Нибелунги же карлики! Гномы, будь они неладны! Зигфрид отнял у них сокровища… Полный идиот! Когда его допрашивали, то пригласили врачей. Они пришли к мнению, что у него не все в порядке с головой. Ему повезло. У кого с головой не все в порядке, того не расстреливают. С учетом болезненного состояния его отправили на Восточный фронт, на передовую в штрафной батальон, считай к смертникам.

Эрих перевел взгляд на висевший на стене плакат с призывом фюрера «Не щадить свою жизнь во имя Великой Германии, во имя победы!».

– Я простой человек, – не унимался старший фельдфебель. – До призыва в вермахт работал каменщиком, учиться было некогда, надо было кормить семью. В театральном искусстве я смыслю столько же, сколько поросенок в пиве. Но я всегда говорил, что среди артистов есть вполне добропорядочные люди. Не все они одни гнилые интеллигенты.

Эриху надоело слушать эту заунывную болтовню, и сладостно, ничуть не стесняясь фельдфебеля, он зевнул. На что тотчас последовало дружеское похлопывание по плечу и приказ – сейчас краткий отдых. Вечером дежурить на коммутаторе, потом снова краткий отдых – и в траншеи, в траншеи, сменить камрадов, на передовую. Слава богу, Иваны пока не зашевелились и не испортили им предрождественское настроение.

17. Сын священника

В бункере на коммутаторе, куда вернулся Эрих, дежурил новобранец. Это был молодой парень лет двадцати трех, бледнолицый, коротко стриженный, с детскими чистыми глазами Он сидел перед коммутатором, втыкал штекеры и что-то мурлыкал себе под нос. Приход компаньона он не заметил. По уставу надо было сделать замечание.

– Меня зовут Эрих фон Ридель, – представился Эрих, – я ваш напарник, будем вместе нести службу на коммутаторе.

Парень вскочил, растерянно посмотрел на вошедшего, хотел отрапортовать, но Эрих улыбнулся, опустил правую руку на его плечо и левой сделал знак, садись, садись, продолжай работать, никаких докладов не надо. Парень сорвал со стены висевшую там картинку.

– А что это? – спросил Эрих.

– Извините, это моя картинка, я взял ее из дома.

– Почему прячешь, на ней изображено что-то неприличное? – спросил Эрих. – Из интимной жизни мужчины и женщины, – усмехнулся он.

– Да, нет, что вы, – парень заметно покраснел. – О неприличном я даже не думаю. Вот посмотрите сами.

Эрих в Бога не верил. Его семья в кирху ходила только по большим праздникам, например, на Рождество или Пасху. В вопросах веры пруссаки оказались наиболее равнодушными.

Он взял протянутый ему квадрат тисненого картона. На нем был изображен какой-то святой. Эрих повертел картинку. Скучный сюжет, ничего привлекательного, такие продают возле каждой кирхи: святой в белых одеждах, с воздетыми к небу руками, казалось, плыл в облаках. Под ним золотом была вытеснена фраза, написанная старым готическим шрифтом. Эрих прочитал ее вслух: «Не внимай пустому слуху, не давай руки твоей нечестивому, чтоб быть свидетелем неправды».

– Это кто же так умно выразился? – невольно вырвалось у него.

– Это Моисей. В Ветхом Завете. Во второй книге «Исход». Но дальше у него сказано еще лучше. Ту картинку я не стал брать с собой. «Не следуй за большинством на зло и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды». – Голос у Андреаса был тонкий, но всю фразу он произнес уверенно, с интонацией. – Моисей выведет и нас, как он вывел народ израилев.

– Что ж, неплохие слова. Ты что, глубоко верующий?

– Я сын священника, – ответил Андреас. – Мой отец читает проповеди.

Эрих присел на табурет. Напарник вызвал у него интерес.

– Понятно. Откуда ты родом?

Андреас помолчал, он переключал штекеры.

– Я из Виттенберга.

– О, снимаю шляпу. Самый религиозный город в Германии. Это у вас там Мартин Лютер на входных дверях Замковой кирхи набил свои 95 тезисов против католиков Рима?

– Да, у нас. Но дверь сгорела в 1760 году, и ее заменили, а тезисы отлиты на бронзовой доске.

– Там у вас зародилось это лютеранство или протестантство или евангелическое учение, верно?

– Не совсем так, – Андреас глубоко вздохнул. – Мы называем его лютеранский протестантизм. От католиков отличаемся тем, что у нас служба ведется на немецком языке. Лютер же перевел Библию с латинского, чем и вызвал большое недовольство Рима. Но теперь мы подчиняемся Берлину. А католики, как и прежде, подчиняются Риму. Хотя в последнее время… В общем, с 1933 года мы входим в немецкую евангелическую церковь. В Берлине появилось духовное министерство и по новой церковной конституции всем распоряжается берлинский бишоф или епископ, а он напрямую подчиняется фюреру. Так что политика не обошла нашу церковь.

Эрих повертел картинку.

– Но, прости, ведь Моисей был… евреем?

Андреас замотал головой.

– Вы ничего не понимаете в религии, – он слабо улыбнулся. – У святых нет национальности. Моисей был связующим звеном между Богом и народом Израиля.

– Хорошо, согласен, – закивал головой Эрих, – но у всех евреев исторически сложилась тяга к золоту, к накопительству, эта тяга стала их главной профессией, верно? Они пронесли ее через века. Вспомни Ротшильда, он всю жизнь копил деньги и выдавал кредиты, ему чуть ли не все жители Франкфурта-на-Майне оказались должны. За это евреев выгнали из Германии, разве не так?

– А вы знаете, что статую Моисея сделал великий Микеланджело, ее поставили в Риме в соборе Святого Петра! Но итальянские фашисты ее оттуда не вынесли.

– А ты видел фильм «Еврей Зюсс»?

– Нет, я такие вещи не смотрю.

– А зря! Мне довелось попасть на премьеру. Его показывали во дворце киностудии «УФА» в Берлине, большой был ажиотаж, сам Геббельс прибыл. Еврей по фильму был ювелир, самый богатый человек во Франкфурте-на-Майне, у него одалживал деньги герцог Вюртембергский. Зюсс этим воспользовался, хотел прибрать власть к своим рукам, придумал новые налоги.

– Послушайте, – Андреас поднялся, – я не антисемит. Разве немцы не бывают ювелирами, разве они не копят деньги? И банками управляют сегодня не евреи. Для меня все люди равны, и я попрошу в дальнейшем на такие темы при мне не высказываться, – он даже побледнел.

– Извини, – после некоторого молчания произнес Эрих. – Я не предполагал, что еврейский вопрос тебя так затрагивает.

– Да, затрагивает! – продолжил Андреас. – Это вопрос не национальности, а вопрос политики! У нас была знакомая еврейская семья Катценштайн. Их выгнали из дома, жилище разграбили, сад вытоптали. Мою одногодку Эвелин, у которой был прекрасный голос, с позором выставили из гимназии. Самая лучшая была в школе. За что? За то, что они евреи?

– Ну, ладно, ладно, – попытался успокоить его Эрих. – Не распаляйся.

– Нет, я не могу успокоиться, – Андреас стал ходить по бункеру. – Вы вспомните историю, события Варфоломеевской резни. Французы-католики ополчились на протестантов, на гугенотов. Те бежали. Среди них было много евреев. Они осели в Германии. От них пошли многие ремесла, изготовление часов, ювелирных изделий, одежды, оружия. Евреи проявили себя прекрасными мастеровыми. Да, они торговали, копили. Они рациональны. Что в этом плохого? А отобрать накопленное и изгнать – это лучше? Это самый мерзкий и самый низкий способ доказательства своего превосходства.

– Я с тобой не согласен, Андреас. – Эрих тоже завелся. – В Средневековье это были вопросы веры, они всегда решались мечом. Кто сильнее, тот и прав. У нас в Германии твои хваленые евреи захватили ключевые финансовые посты, доминировали в культурной сфере! Они становились силой. Вот поэтому мы их просто вытеснили. Вытеснили! Немцам немецкое.

– Ох, не правы вы, Эрих… А если французы начнут проводить такую же политику – французам французское, а немцы вон из наших городов? Вспомните, французы изобрели гильотину и стали рубить головы вполне профессионально. Палач сделался уважаемой профессией. Почему никто не выгоняет палачей? Потому что их защищает государство. А кто тогда государство в таком случае? Насильник! У каждой нации и народности есть свои пристрастия. Богу богову, а кесарю кесарево. Но народы не должны враждовать только потому, что они разные. Разнообразие – это украшение мира.

Они замолчали. На коммутаторе одна за другой ярко вспыхнули красные лампочки. И замигали. Как будто подслушивали. По их расположению Эрих знал, что звонили из штаба полка. Андреас переключил штекеры, сделал вызовы. Лампочки стали светиться слабее. Командиры разговаривали, обсуждали обстановку, отдавали приказы. А их подчиненные на коммутаторе вели такие философские беседы, за которые обоих могли отправить под трибунал, к палачам в гости. На гильотину! Вот все лампочки погасли, официальные разговоры закончились. Андреас повернулся к Эриху.

– Там, где нет Бога, единственным условием для счастья остается способность забывать. Это сказал Фридрих Ницше. А забывчивость всегда ведет к вседозволенности.

Эрих не отвечал. О чем спорить? Так можно прийти к очень неутешительным выводам.

– Значит, вы не верите в Бога? – не успокаивался Андреас.

– Нет, – пожал плечами Эрих. – У меня давно исчез интерес к религии. Я считаю, что все эти химеры, божеские и дьявольские, рождаются в голове человека. В реальной жизни ничего этого никогда не было. В моем родном городе монах-доминиканец Тецель продавал индульгенции, спасавшие от прошлых и будущих прегрешений. И заработал на этом кучу денег! Вот тебе и святой отец.

– Против таких и выступил Мартин Лютер, потому-то и появился протестантизм.

– Мне все едино – католики, протестанты…

– Вы отъявленный материалист и отвергаете все духовное?

– Наоборот, я очень духовный. Я люблю людей. Но не всех. Война заставила меня глубоко задуматься. Чего стоят идеи, под знаменем которых люди идут убивать друг друга? История христианства – это тоже история кровавых войн. Но только с крестом в руках. Вспомни походы крестоносцев.

– И потому вы не ходите в церковь?

– Нет. Не потому. Для меня церковь, это как музей, как исторический памятник, который сохранил обряды прошлого. Зачем ходить туда каждый день? Я люблю слушать органную музыку. Иногда можно послушать интересные проповеди.

– А сами вы кто по профессии? – поинтересовался Андреас, и его щеки снова покрылись румянцем.

– Я? – Эрих сделал паузу. И закашлялся. Ему почему-то впервые стало стыдно произнести, что он театральный актер. Это как фигляр, кривляка, комедиант, смешитель публики, что ли. И он не способен на большее? – Я, Андреас, профессиональный театральный актер, из Франкфурта-на-Одере, а мой отец настройщик роялей, учитель музыки.

– О, в некотором роде мы с вами близкие духовные лица. У каждого своя паства. У нас – прихожане. У вас – любители искусства, так ведь?

– Да, похоже, на это.

– Я хотел бы остаться с вами в одной смене, – предложил Андреас, – если вы не возражаете. – Он снова заходил по блиндажу. – Мне с вами интересно. Надеюсь, вы на меня не обиделись?

– Нет, ни в коей мере, – сказал Эрих. – Вы человек духовный, мыслящий, а это меня устраивает. Я согласен. Думаю, что старший фельдфебель возражать не будет. Но только при одном условии, – Эрих внимательно посмотрел на Андреаса. – Все, о чем мы с вами тут говорим, что обсуждаем, должно оставаться исключительно между нами. И вполголоса!

Андреас протянул ему руку.

С того вечера они почти всегда вместе отправлялись на дежурство, ночевали в одном блиндаже и также вместе ходили в караул на охранные посты, спускались в траншеи, следили за неприятелем в стереотрубу, бегали с телефонными катушками. Но, оставаясь наедине, обсуждали массу житейских тем.

Однажды на очередном ночном дежурстве на коммутаторе, когда, казалось, все интересные темы были исчерпаны, речь впервые зашла о девушках. Эрих решил поделиться с неопытным Андреасом своими сердечными секретами. Он вытащил из кармана кителя фотографию Альмут Вагенхаус, хотел достать фотографию Блюмхен, но воздержался. Положил снимок перед собой. Андреас тотчас попросил показать ему. Он с любопытством стал вглядываться в лицо.

– Это твоя невеста? – с придыханием в голосе негромко спросил он.

Эрих на мгновение задумался. В качестве подруги Альмут его вполне устраивала. А вот в качестве невесты? Едва ли. Замужем, старше его на пять лет. Да и вообще после окончания войны он не строил никаких планов в отношениях с ней. Она писать ему перестала, он в отпуске не ездил в Дюссельдорф. Зачем?

– Нет, это не невеста. Это моя хорошая знакомая, подруга. Мы вместе играли в водевиле в Дюссельдорфе. Целовались, но речи о совместной жизни не вели.

Андреас согласно качал головой.

– Красивая, – произнес он и повернулся к Эриху. – А я ни разу не целовался с девушками. С Эвелин мы только держались за руки.

– Не беда, поцелуи будут, – с улыбкой произнес Эрих. И протянул ему фотографию Блюмхен.

– А это еще кто? – удивился Андреас.

– Это? Это Лили Марлен. Нет, шучу, это Луиза Блюм, или Блюмхен в нашей театральной среде. Мы в городском театре Франкфурта-на-Одере вместе играли в разных спектаклях, – ответил Эрих. – Но и Луиза не была моей невестой. – Он засмеялся.

– Прости, Эрих, но ты с ними… спал? – Андреас как-то настороженно посмотрел на Эриха.

– Конечно, спал, как же без этого. Разве это запрещено?

– Но по законам церкви добрачное сожительство считается грехом.

– Хорошо, что я не хожу в церковь, – с удовлетворением произнес Эрих, – не нарушаю религиозных запретов.

– Я не понимаю, как может девушка отдаваться молодому человеку, не будучи связана с ним узами брака? – Андреас встал и, по привычке рассуждать вслух, заходил по блиндажу. – Это не просто греховно, это освобождает молодых людей от родовых обязанностей.

«Ну вот, – подумал Эрих, – начинаются моральные проповеди».

– Мне кажется, Андреас, этот вопрос должны решать сами мужчина и женщина. Как им лучше, так они и делают. Церковь не имеет права вмешиваться в личную жизнь.

– Пусть будет по-твоему, Эрих. – Андреас свел, как для молитвы, обе ладони вместе. – Церковь не вмешивается, но она поучает, рекомендует. Церковь накопила многовековой опыт соблюдения нравственности. И для нас, церковников, такое сожительство невозможно. Это правильно. Но, повторяю, в обществе должен быть оплот чистоты и безупречного поведения. И таким оплотом является церковь. В любом случае в моей душе нет цинизма, нет ничего плотского во взгляде на девушек.

Они помолчали. Потом Андреас не выдержал и задал вопрос, который его, видимо, особенно взволновал:

– Ты поддерживаешь с ними связь, ну, переписываешься?

– Нет.

– Почему?

– Слушай, Андреас, не так все просто…

– Получается, что у тебя было много девушек?

Эрих вздохнул.

– Да, были.

– Значит, ты, это как бы…

– Бабник, – твердо закончил Эрих.

И они оба рассмеялись.

Чтобы перевести разговор в другое русло, Андреас попросил Эриха рассказать о театре. Вспомнить какой-нибудь эпизод. Смешной, печальный.

Эрих задумался. В его театральной жизни было всякое. А если рассказать о постановке пьесы Гёте «Клавиго»? Он не столько смешной и печальный, сколько поучительный. Его настолько захватила возможность вспомнить этот эпизод, что он решил изобразить его в лицах.

18. Похороны Бомарше

В мае сорокового, как раз накануне вступления немецких войск во Францию, в театре стали репетировать пятиактную драму Гёте «Клавиго», героем которой был французский писатель Бомарше. На премьеру помимо бургомистрата Франкфурта обещали прибыть представители Немецкой государственной театральной палаты из Берлина.

Эрих принялся читать даровитого классика. Гёте сочинил свою пьесу «Клавиго» в 1774 году. В ней был отражен реальный случай, когда французский драматург Бомарше попытался защитить честь своей сестры Мари, которую обманул испанский журналист Клавиго, обещавший на ней жениться. С этой целью Бомарше прибыл в Мадрид, но все его усилия оказались тщетны.

Постановка этой драмы немецкой публике нравилась. Насолить французам, извечным врагам немцев, одно удовольствие. С того времени драму ставили на разных сценах Германии, тогда же утвердилась и ее слава как выдающегося немецкого драматического произведения.

Репертуарному совету театра профессор Ламмер предложил на роль главного героя – испанского журналиста Клавиго – Эриха фон Риделя. Роль Мари Бомарше оставалась вакантной. И тут из Кельна вернулась Луиза Блюм, где она пыталась выступать в оперетте. Но из этой попытки у нее ничего не вышло – надо развивать голос, оттачивать пластику движений… Они заставляют целый день танцевать в репетиционном зале, ножку вверх, ножку вниз, пируэт. Один раз она упала… С нее достаточно. Блюмхен вернулась в родные пенаты и предложила свою кандидатуру на роль Мари.

Профессор Ламмер был в раздумье. Все-таки Блюмхен не трагедийная актриса. Ей бы играть в водевилях. Она любит петь. Но выбора не оставалось, остальные актрисы были заняты в других постановках, да и возраст у них… Он вынужденно согласился.

На первый разговор о пьесе были приглашены Эрих и Луиза. Профессор Ламмер спросил обоих, читали ли они «Клавиго»?

– Я читал, герр профессор, – ответил Эрих.

– Браво! Это правильный выбор, мой юный друг. А вы, Луиза, знакома ли вам эта пьеса Гёте?

– Конечно, герр профессор, – жеманно ответила Блюмхен. – Со школьной скамьи.

– Значит, вы хотите сыграть соблазненную Мери?

– Безусловно.

– Надеюсь, Луиза, что вы справитесь с этой ролью. Но вам придется основательно попотеть, чтобы из немецкой фрейлейн перевоплотиться во французскую мадмуазель.

– Это почему же?

– Ваши прекрасные габариты, извините, Блюмхен… Они не совсем соответствуют тому образу, который создал великий Гёте.

– Ах, Гёте, я делаю реверанс перед его величием, – Блюмхен сделала книксен. – Писал-то он в восемнадцатом веке, а играем мы в двадцатом. Взгляды на женщин со временем тоже меняются, герр профессор. И сегодня в моде пухленькие. Немцы таких любят, а всяких худосочных любят французы. Уж мне поверьте.

– Не забывайте, фрейлейн Блюм, что мы должны воплотить дух эпохи, а не сегодняшний день.

– Ну да, понимаю, – продолжала сопротивляться Блюмхен, – ставим старомодную пьесу, которая никогда не имела настоящего успеха у просвещенной публики.

– Фрейлейн Блюм, если вам не нравится пьеса, я могу передумать…

– Все, все, – заголосила Блюмхен, – беру свои слова обратно. – Она тотчас игриво втянула щеки, и благочестиво, как для молитвы, сложила руки. – Я похудею, стану дохлой костлявой француженкой. Мне очень нравится эта старомодная безмерно сентиментальная драма.

– Итак, друзья, – не обращая внимание на причитания Блюмхен, захлопал в ладоши профессор Ламмер, – переходим на сцену. Поработаем там. Возьмите репетиционные тетрадки, откройте на пятом акте. Роль Бомарше исполнит актер ведущих ролей Йозеф Хаммер.

– О Боже, – всплеснула руками Блюмхен, – такого пузатого братца мне только не хватало.

На сцене было темно. Наконец зажгли два слабых прожектора. Профессор вместе с ассистентом расположился в темном партере.

– Итак, пробуем заключительный акт, пятый. Клавиго в плаще со шпагой в руке появляется на улице. Блюмхен, извините, за отсутствием актера, который будет играть слугу, исполните пока его роль. Возьмите в левую руку подсвечник, это будет ваш факел. Начинаем!

«Клавиго: Что это за факелы?

Слуга: Похороны. Идемте, сударь.

Клавиго: Дом Мари. Похороны! Смертный ужас объемлет меня. Поди, узнай, кого хоронят?

Слуга: Они хоронят Мари Бомарше.

Клавиго: Зачем ты повторяешь это, предатель? Зачем повторяешь слова, точно громом поразившие меня, потрясшие до глубины души?

Слуга: Тише, сударь, пойдемте! Подумайте, какая опасность вам грозит!

Клавиго: Убирайся к черту! Я остаюсь!»

В этом месте Блюмхен не выдержала и подала голос.

– Ну и пьеса! – выкрикнула она в темноту зала и замахала своей тетрадкой, как веером. – Я не сказала еще ни одного слова, а меня уже хоронят! Герр профессор, это как понимать?

– Фрейлейн Блюм, не надо роптать. У вас все впереди. Оживете. Я вам сказал, что до прихода Хаммера мы сыграем без вашего участия. Продолжаем. Ваш монолог, Эрих.

«Клавиго: Мертва Мари, мертва. Факелы – скорбные спутники ее! Нет, это всего лишь морок, ночное видение, что, точно в зеркале, показывает мне, чем кончатся мои измены! Еще не поздно! Еще есть время! Я весь дрожу, сердце замирает от ужаса. Нет! Нет! Ты не можешь умереть! Я иду к тебе!»

– Стоп, хватит. – Профессор захлопал в ладоши. – Эрих, вам надо придать своему голосу больше скорби. Вы должны страдать, а не читать текст. И двигаться надо, а не стоять изваянием. Попробуем еще раз…

– Ну и текст, – вполголоса произнесла Блюмхен. – Одни слезы. У меня их столько нет. И что, мне придется еще в гроб ложиться?

– Фрейлейн Блюм! Не иронизируйте! – профессор с трудом поднялся на сцену. – Это великое творение нашего Гёте. Он написал его всего за восемь дней. Гусиным перышком! Да, вам придется умереть. И вас положат в гроб. Но сделают это слуги. Сцена очень трагическая. Зрители всегда плачут в этом месте. Не переживайте, Клавиго тоже долго не проживет. Он ляжет к вам! Такова пьеса. Давайте, Эрих! Попробуем еще раз!

Эриху не хотелось обижать профессора, но текст и ему не нравился. Потому давался с трудом. Не мог он подобрать тональность, вжиться в непонятный образ. Во всей этой сцене присутствовало что-то чужеродное, неестественное. И он был солидарен с Блюмхен – драма старомодная, сентиментальная, чрезмерно крикливая. Он не стал говорить о том, что постановка немецкой пьесы «Клавиго» не понравилась самому Бомарше, который присутствовал на спектакле и остался им недоволен. Вполне возможно, что эту драму вообще не внесли бы в репертуарный план, если бы не Фридрих Шиллер. Ему в юности довелось сыграть в ней Клавиго. И этот факт определил будущность драмы. Для нынешних партийных руководителей Шиллер, которого они посчитали почему-то предтечей национал-социализма, был непогрешимый авторитет в вопросах творчества.

– У меня вопрос. – Блюм по-школьному вытянула руку.

– Что вас беспокоит, мадам Бомарше?

– Это очень французская пьеса, да?

– Нет, это не французская пьеса, а немецкая, фрейлейн Блюм! Только действие разворачивается в Испании в Мадриде. А как вы знаете, испанцы наши друзья.

– Извините, герр профессор, я задала этот вопрос потому, что мои друзья лейтенанты сказали мне, что в Берлине не ставят теперь пьес Бомарше. Его имя не соответствует интересам культуры немецкой нации. И вообще французы… Наши войска, как вы слышали, вошли в Париж…

Профессор вышел-таки из себя. Блюмхен его довела. Он бушевал, шумел, грозился лишить ее роли. При чем тут французы и немецкие войска в Париже? Политика – одно, творчество – другое! Расстались все разочарованные друг другом. Назначили новую репетицию. Снова встретились, и повторилась примерно такая же сцена. Политика все активнее вмешивалась в творчество. Профессор отказался работать с Блюмхен. Но и «Клавиго» не поставили, увы. Немецкая государственная театральная палата посчитала спектакль не ко времени…

19. Господи, помоги перебежчикам

– Ну ты, Эрих, молодец, настоящий артист. Всю сцену изобразил так захватывающе, что я подумал, будто попал на спектакль. Спасибо, камрад. – Андреас встал со стула и пожал Эриху руку. – Надеюсь, ты и в дальнейшем порадуешь меня такими сценками.

– Постараюсь, – ответил с улыбкой Эрих и почувствовал, как устал. Он лег на нары и отвернулся к стене. Картины прошлого теперь долго не дадут ему покоя…

Андреас сел к складному столику, достал бумагу, ручку, чернильницу. Ему надо было написать родителям. Он все откладывал, ждал подходящий момент. Но и сейчас не смог писать. Через некоторое время он обернулся к Эриху.

– Ты не спишь?

– Нет.

– Я хотел бы поговорить с тобой, Эрих, – задумчиво начал он. – Об одном важном деле…

– Что случилось? – Эрих спустил ноги с лежака.

Андреас полез за пазуху, вытащил скомканный зеленый листок и протянул его Эриху.

– Прочитай, и ты поймешь, что меня сейчас волнует.

Такие Эрих уже видел. Это была вражеская прокламация. Иваны подбрасывали их во множестве на передовую. Командир батальона гауптман Хойс требовал такие нести в штаб. «Их пишут предатели, перебежчики, дезертиры, – громким голосом кричал он. – Такие достойны расстрела! Но еще лучше виселицы! Категорически предупреждаю, ни в коем случае их не хранить! Если у кого обнаружат листовку, тот пойдет под трибунал!»

На небольшом листке на немецком и русском языках был напечатан призыв к немцам переходить на сторону Красной армии. Эрих повернулся к Андреасу. Тот не сводил с него своих напряженных чистых глаз, в которых угадывалось желание услышать обнадеживающий ответ.

– Ты считаешь, что мы с тобой должны… – тихо произнес Эрих и посмотрел на дверь.

– Я в этом уверен, Эрих. Листовку подобрал в лесу. – Андреас встал, заходил по блиндажу. – Меня никто не видел. Чего нам ждать? Ты артист, твое предназначение театр, а я хочу быть священником, я не хочу никого убивать. Это против моей воли. Против всего моего существа.

– Моисей нас выведет… – вспомнил Эрих.

– Да, но мы должны помочь ему, – откликнулся Андреас.

Возникла пауза. Эрих снова развернул листок.

«Немцы, это ваш шанс к спасению! – стал он читать про себя. – Нацисты приходят и уходят, а немецкий народ остается. Войну затеял не народ, а Гитлер и его помощники. Они отсиживаются в Берлине, а вы гибнете на передовой. Война скоро закончится. Всех преступников ждет суд. Не надо медлить, переходите фронт, присоединяйтесь к Красной армии. Вам ничто не грозит. Эта листовка послужит пропуском. Мы ждем вас».

Он вернул листок Андреасу.

– Спрячь подальше и никому не показывай.

– Ну что ты решил? – Андреас тяжело задышал.

Эрих посмотрел на него, снова перевел взгляд на дверь. Так сразу ответить он не мог.

– Надо подумать, Андреас, давай немного выждем. – Эрих вспомнил слова отца и данное ему обещание. Сказать легко, но как трудно выполнить. Как перешагнуть через себя, как побороть все страхи?

– Чего ждать, Эрих? Это, считай, приказ от Бога! Я слышал, русские готовят грандиозное наступление. Они подтягивают мощную артиллерию. Об этом говорят в штабе полка. Все смешают с землей. От нас ничего не останется.

– Слушай, а ты не боишься, что нас с тобой запишут в дезертиры?

– Ну и что? Мне это все равно.

– Как все равно, если дома у тебя семья? Отец, мать, твои братья и сестры.

– Не пойму, о чем ты?

– Я о том, что они могут пострадать. И очень сильно. К ним придут из гестапо. Их объявят врагами рейха. Их сын перебежчик, дезертир, добровольно сдался в плен большевикам! По имперским законам вся семья подлежит уничтожению. Оставшиеся родственники будут обязаны оплатить все расходы на казнь. Ты об этом знаешь?

Андреас бессильно опустился на табурет и закрыл глаза.

– Боже, я об этом не подумал… – с горечью в голосе признался он. – Но что надо сделать, чтобы не посчитали дезертирами?

– Надо подготовиться. Инсценировать ситуацию, оставить следы схватки с русскими разведчиками. Пусть все думают, будто нас захватили в плен.

– О, Эрих, это идея! Что для этого надо? – глаза у Андреаса загорелись.

– Распределим роли и потренируемся.

Духовный Рубикон был преодолен. Теперь оставалось уже не на словах, а на деле готовиться. Но как? Этого Эрих не знал.

– Давай, Андреас, для начала попьем чайку…

Тот только и ждал этого. Удовлетворенный ответом, он тотчас сложил ладошки, поднял голову и стал шептать слова молитвы, добавляя к ним свою просьбу:

– Боже, дай нам силы и разумение уйти от разрушения. Нет ничего страшнее дней, когда ты видишь гибель близких людей. Зачем мы воюем? Кто нас остановит? Дай, дай нам силы и разумение уйти от разрушения…

Из кофейника полился настоянный темный липовый чай. Он служил хорошим средством от простуды.

На следующий день, когда оба были на полевой кухне и ждали раздачи обеда, из далекого громкоговорителя неожиданно донесся голос, который принес с собой ветер с востока.

– Камрады! С вами говорит Национальный комитет «Свободная Германия»! Я немецкий солдат, Курт Бергер, из Вестфалии. Камрады, прекращайте войну! Незачем вам погибать в этой бессмысленной бойне. Переходите к нам. Не надо ничего ждать! Завтра будет уже поздно. Дни Гитлера сочтены, он отсиживается в бункере, фашизму приходит конец. Русские освободят свою страну и войдут на территорию Германии!..

И тотчас послышался яростный крик:

– Предатели!!! Прекратить!!!

Воздух разорвала пулеметная очередь. За ней вторая. С передовой послышались автоматные трели.

– О Боже, о Боже, – зашептал Андреас, – успокой неразумных, дай силы выстоять слабым.

– Проклятье, – выругался Эрих, – сейчас начнется вакханалия.

У него пропал аппетит, есть чуть подогретый гороховый суп из концентрата расхотелось. Батальон тотчас подняли по тревоге. Эрих и Андреас вместе с остальными, подхватив свое оружие, помчались на передовую, в траншеи. И тут началось… Загрохотали орудия со стороны русских, засвистели мины с немецкой стороны. Взрывы снарядов следовали один за другим. В воздух взлетали гигантские фонтаны земли с остатками деревьев, каких-то построек. Но цельность была невысокой, одни снаряды немного недолетали, другие слишком перелетали. Странный обстрел? Иваны вместе с немецкими перебежчиками предупреждали? Если не будете переходить на нашу сторону, то мы такое вам устроим…

Неожиданно рядом оказался неизвестно откуда прибежавший унтер-офицер Протт.

– Ну что, камрады, выдержим? – бодрым голосом начал он.

– Выдержим, выдержим, – угрюмо ответил Эрих, выставил вперед карабин и грудью улегся на бруствер.

– Господи, – продолжал шептать молитву Андреас, – просветли умы заблудших, сделай так, чтобы мрак рассеялся, не лишай надежды беспомощных!

Бой был непонятный. Унтер-офицер поднес к глазам бинокль. Иваны атаку не начинали. Никто не вставал, не бежал, не кричал «ура». Противника они не видели. Противник не видел их тоже. Все прислушивались только к вою снарядов, к грохотанию взрывов, прижимались к стенкам траншей, падали на дно, поднимались и снова напряженно всматривались в мглистую ложбину. Они видели все тот же серый снег, кустарник, справа убегающую темную полоску леса и всполохи выстрелов.

Иваны в атаку не пошли. Значит, только попугали. Но и тех пяти часов беспрерывного обстрела, который продолжался до полной темноты, оказалось достаточно, чтобы навести переполох в батальоне. Правда, особых потерь затяжная артподготовка не принесла. Погибло всего два солдата из роты охраны и ранило одного санитара. У одного блиндажа сорвало крышу. А так все временные постройки – штаб, кухня, столовая почти не пострадали. Тут что-то не так, говорил Протт, когда все вернулись в свои стационарные укрытия. Иваны явно что-то замышляли.

После интенсивной перестрелки, после беготни по траншеям за боеприпасами Эрих и Андреас буквально валились с ног, вползли в блиндаж без сил. На сон времени почти не оставалось.

Рано утром, еще в полной темноте им пришлось вставать и идти на дежурство к коммутатору. Оба двигались медленно, чувствовали себя невыспавшимися. Андреас шумно зевал, а Эрих тер физиономию снегом, старался прогнать сон. Противник не стрелял, успокоился.

В бункере связи было тепло, пахло поджаренным хлебом. Караульная смена – два старослужащих солдата из Верхней Померании – сразу ушли отдыхать, а вновь прибывшие распределили обязанности: Андреас, как младший, сел к коммутатору, а Эрих, как старший, принялся ходить взад-вперед – перенял эту привычку у Андреаса. Так в самом деле не хотелось спать и лучше думалось.

На коммутаторе загорелись красные сигнальные лампочки. Андреас взялся за шнуры, стал соединять, вызывать. И потом, сняв с головы наушники, поманил Эриха пальцем и шепотом объяснил ему, что командиры батальона обсуждали по телефону результаты вчерашнего артобстрела. Гауптман Хойс предлагал подумать о мерах, чтобы уничтожить эту передвижную громкоговорящую установку. Она уже вторую неделю на передовой, вносит сумятицу в головы солдат. А впереди Рождество. Это недопустимо! Надо, чтобы в полку пошевелились, надо заказать самолеты и разбомбить вражескую агитмашину. Стереть ее с лица земли! А до прибытия авиации в батальон будет прислана специальная разведывательная группа. В нее добавят старослужащих солдат и отправят в тыл противника. Им предстоит обезвредить эту установку. Эти же разведчики попытаются захватить в плен немецких перебежчиков. Говорили, что из каждой роты будут брать по два человека.

Потом все красные сигнальные лампочки на коммутаторе погасли. Командиры успокоились, приступили к своим прямым обязанностям.

– Нам надо торопиться, иначе нас могут разделить, и тогда все застопорится, – с беспокойством в голосе произнес Андреас. – В Германии уже начался третий адвент, свечи горят в окнах домов, в церквях служат мессу в честь Пресвятой Девы Марии. Все красиво, празднично, а у нас ни одной свечки нет, и ты снял моего Моисея.

– Это ты сам снял его, Андреас, – отозвался Эрих и замолчал. Ему показалось? Вроде возле дверей кто-то скребется. Он прислушался. Но тишину нарушил голос Андреаса.

– До Рождества чуть больше недели, – продолжал он свою песню.

– Вот и хорошо, Андреас, – Эрих возбужденно потер ладони. – Я думаю, что нам лучше всего совершить это деяние как раз… – Он сделал паузу и продолжил: – как раз…

Но договорить ему не удалось.

Дверь неожиданно скрипнула и открылась, в блиндаж с клубами пара ввалились старший фельдфебель и унтер-офицер Протт. Эрих и Андреас вскочили, стали навытяжку.

Эрих доложил, что на коммутаторе все в порядке. Смена закачивается, никаких происшествий не зафиксировано.

Старший фельдфебель посмотрел на одного, перевел взгляд на другого. На сердце у Эриха екнуло. Неужели подслушал? Не может быть, дверь на коммутатор толстая, пуля не пробьет, открывается с трудом.

– У нас неприятности, – доверительно начал старший фельдфебель и устало опустился на пододвинутый ему табурет. Стащил с головы шапку. – Ты, Протт, можешь идти, я пока побуду с камрадами.

– Так вот, у нас неприятности, – продолжил он, когда Протт захлопнул за собой дверь. – Похоже, что русские разведчики украли нашего бедного Вендта. Он сопротивлялся, на снегу остались следы крови. Боюсь, что его прикончили. Мой приказ, не забывайте, где находитесь. Выходите почаще наверх, посматривайте вокруг. Посты постами, но дополнительная бдительность не повредит. Я уже сообщил командиру роты, а он передал дальше в штаб батальона. Там переполох. Будет нагоняй. И мне достанется. Но это не все. – Он вздохнул, вытер рукавом лоб. – Приказано выделить двух человек для разведывательной роты. Вы, наверное, в курсе. Слушаете тут все служебные разговоры… – Он посмотрел на Эриха.

– Никак нет! – отрапортовал тот.

– Да ладно, – устало махнул рукой фельдфебель, – все знаю. Мне жаль расставаться с людьми, с которыми я давно воюю, которых хорошо знаю, но придется подчиниться. Ты, Ридель, у нас старослужащий, ходил в разведку с унтер-офицером Харри Кноппом. Хорошо себя проявил. Вот он и вспомнил о тебе. Так что готовься, сразу после Рождества переходишь под его командование. И накануне Нового года мы зададим хорошего перцу Иванам. В полку наконец зашевелились, поняли ситуацию.

– По такому случаю, герр старший фельдфебель, – Эрих умело изобразил на лице довольную улыбку, – предлагаю всем выпить! – И он, не дожидаясь ответа, налил в три кружки ароматного липового чая. – Я до сих пор с удовольствием вспоминаю ту разведывательную операцию под руководством Кноппа, – наигранным веселым тоном продолжал он. – Мне тоже жаль расставаться с камрадами.

– Что будем делать, Эрих? – печальным голосом начал Андреас, когда старший фельдфебель покинул блиндаж связи. – Если тебя заберут, то вся операция провалится.

– Не провалится, Андреас, – задумчиво проговорил Эрих, – нам придется ее ускорить. Значит, так, в ночь накануне Рождества мы должны покинуть расположение нашей части. И все.

Андреас так и подскочил со своего стула.

– Господи, помоги перебежчикам, – он протянул руку Эриху. – Не будем откладывать. Начнем составлять план?

Эрих помолчал и потом вздохнул.

– Да, другого выбора у нас нет. Именно так, в ночь на Рождество.

– Это самое подходящее время, – согласно закивал головой Андреас. – В эту ночь как раз родился наш Спаситель. Он поможет нам. – Андреас повернулся к Эриху. – Только ты знаешь что? – лицо у него вытянулось. – Не могу найти я ту бумагу.

– Какую бумагу? – насторожился Эрих.

– Ну ту, прокламацию. Она у меня где-то выпала. И я не мог ее отыскать.

Эрих некоторое время молчал, соображал.

– Раззява ты, Андреас! – наконец сердито произнес он. – Теперь набери в рот воды и молчи. Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю! Даже если тебя будут поджаривать на сковородке. Понимаешь? – И он поднес кулак к его носу. – Шутки кончились. У меня есть две. – Он усмехнулся. – Теперь слушай меня внимательно. Отступать поздно. Мы связаны одной нитью. План действий будет такой…

Вот где Эриху пригодился его опыт режиссера-постановщика и приобретенные навыки разведчика. Прежде всего, надо уничтожить все улики, поучал он Андреаса, в том числе все письма из дома. Не оставить после себя ничего, что могло бы навести на след, указывающий на подготовку к побегу. На дежурство лучше всего отправиться ночью, напроситься в тот дальний бункер связи, что недалеко от леса. Лес густой. Если бежать вдоль него, то их никто толком не разглядит, и они попадут на передовую к русским. Эрих наблюдал за полетом снарядов, в леске у русских скрываются артиллерийские орудия. Да, лучше всего будет, если на дежурство они отправятся ночью. А кто будет у них старшим, пусть решает фельдфебель. Он знает своих подчиненных.

– Наверное, даст своего любимца унтер-офицера Ханса Протта, – высказал предположение Андреас. – Он пользуется особым доверием у фельдфебеля. К тому же любит поболтать, выпить. Рождественская ночь располагает и к первому, и ко второму.

– В любом случае, – ответил Эрих, – я заготовлю фляжку с коньячком. Нам останется только уловить момент, когда старший устанет, когда его потянет в сон, тогда и можно будет приступить…

В свободное от службы время, оставшись в блиндаже вдвоем, они репетировали схватку. Изображали из себя «русских разведчиков», которые напали на бункер связи. Первой жертвой становится унтер-офицер. Его бьют прикладом по каске, и он валится на дно окопа – в отключке. Оставшиеся двое сопротивляются, но им в рот вставляют кляпы, связывают руки и уводят за собой. Не обходится без кровопролития. По времени вся операция должна занять не больше трех минут.

За неделю ежедневной тренировки у них все вроде получалось без помех. Эрих остался доволен.

– Мы должны сработать четко, как детали в часовом механизме, – наставлял он своего подопечного. – Действуем бесшумно, аккуратно.

Андреас слушал внимательно и, несмотря на свою худобу, проявил завидное упорство, вцеплялся в Эриха железной хваткой, так сдавливал, что скинуть его было непросто.

– Ты, как кошка, – покраснев от усилий, похвалил он его. – Так и надо. Жестко, уверенно. Никакой пощады, или мы или они.

Просьба Эриха направить его вместе с Андреасом в ночь на Рождество на дежурство в дальний бункер связи нашла понимание у старшего фельдфебеля.

– Молодцы, приветствую такое решение, – удовлетворенно сказал он. – Значит, ваши камрады смогут беспрепятственно в моем бункере поднять стаканчик с вином, выпить во славу Иисуса и спеть рождественские песни. Молодцы, это очень похвально. Вот что значит влияние сына священника, – довольно усмехнулся он. – Тогда старшим я назначу вам унтер-офицера Ханса Протта. Он надежный парень. С ним вам будет веселей.

Ночь накануне Рождества Эрих не спал, ворочался на койке. Из головы никак не выходил тот план, который он разработал и предложил Андреасу. Теперь у него возникли сомнения. Сумеет ли Андреас в точности выполнить все его указания? Парень он хороший, моральный, но временами рассеянный, в поведении с камрадами жалостливый, уступчивый. Только в вере остается крепким как кремень. Для выполнения задуманного этого маловато. Но что-либо изменять было уже поздно, времени не оставалось. С Проттом они справятся, в этом у него не было сомнения, парень не очень крепкий, а вот потом… Главное, побыстрее добежать до передовых позиций русских и кричать, чтобы те не стреляли.

20. В ночь на Рождество

– Ты знаешь, Эрих, я вот думаю, когда закончится война и мы с тобой вернемся домой, то что бы ты хотел сделать в первую очередь?

Андреас сидел на табурете и на спиртовке подсушивал кусочки хлеба. В бункере связи пахло теплым хлебным духом. Затем по очередности Андреас намажет каждый кусочек тонким слоем маргарина, а сверху покроет свекольным мармеладом. И получалось «пирожное». Андреас сластена. Ему бы только конфетами и сдобными булочками питаться.

Эрих вытащил штекер, коммутатор погас, он задумался. В самом деле, что делать в первую очередь дома? Конечно, прежде всего, если бы он оказался дома, то пошел бы в душ и основательно вымылся, побрился бы новеньким лезвием Золингеном. Потом надел бы свежее белье, накинул толстый махровый халат и сел бы к столу. И чтобы на столе была берлинская шлахтеплатте – на деревянной доске порезанные кружочками ливерная и кровяная колбаса, копченое венгерское сальце, домашний зельц, сыр с тмином, поджаренные в подсолнечном масле черные хлебцы с чесночной приправой и рядом кружка пенистого пива. Например «Франкфуртское особое». Он припал бы сначала к кружке. Вкус бочкового пива совсем забыл. И так, не сдувая пены, стал бы втягивать в себя…

– Эй, Эрих, – дернул его за рукав Андреас. – О чем мечтаешь? Я тебя спросил, что бы ты хотел сделать дома в первую очередь?

Эрих обернулся и с улыбкой мечтательно произнес:

– Выпил бы кружку пива. За ней вторую…

– Это несерьезно, Эрих, я имею в виду твою профессию?

Эрих повторил:

– Сперва пива, а потом уже к профессии. Напился бы пива и потом пошел бы в театр. Если он сохранится к тому времени. Хотел бы встретить своих бывших знакомых актеров, с кем играл на сцене. Узнал, как идут дела в театральном мире. А потом… Потом поехал бы в Потсдам, в Бабельсберг.

– А там что?

– А там, Андреас, находится крупнейшая в Германии киностудия, которая выпускает самые интересные фильмы. И мне очень хотелось бы, очень хотелось там работать. И встретить одну девушку.

– Вот это уже становится интересно. О девушках ты рассказываешь лучше всего. Тебя можно слушать и слушать. И кто же эта девушка? Она такая же красивая, как твоя Блюмхен?

Эрих небрежно махнул рукой.

– Не подлежит сравнению, Андреас. Ничего общего. Блюмхен симпатичная, но она, как бы поточнее выразиться, безделушка. Есть такие, стоят на комоде, на буфете. Вещица вроде красивая, но никакого другого предназначения не имеет.

– Ты больно строг. У каждой женщины есть природное предназначение, образовывать семью, рожать детей.

– Я о духовном родстве, Андреас. Блюмхен из той категории, которые очаровывают с первого раза, но потом это очарование пропадает. Одно и то же. В ней нечего открывать. А та девушка из Бабельсберга просто… просто волшебница. Она околдовала меня, покорила с первого взгляда.

– Что же в ней такого особенного?

Эрих попытался представить себе Монику, но ничего, кроме пальцев, бегавших по клавишам, вообразить не мог.

– Она прекрасный музыкант, Андреас, исполняет произведения композиторов, которых я люблю, к тому же снимает фильмы, в которых мне хотелось бы тоже сниматься.

– А почему ты о ней мне ничего не рассказывал?

– Потому что я хочу ее забыть, – с протяжным вздохом произнес Эрих, – хочу и не могу.

– Странно, зачем тебе ее забывать, если она тебе нравится?

Эрих помолчал. Андреас намазывал второе «пирожное» маргарином. От предложенного сладкого угощения Эрих, как всегда, отказался.

– Она, понимаешь, из другой социальной среды.

– Волшебница из другой социальной среды? Объясни! – Андреас аппетитно захрустел подсушенным хлебом.

У Эриха засосало под ложечкой, но сладости его не прельщали. Он снова вздохнул, попытался представить себе Монику и не мог. Совершенно забыл ее облик. Фотографии не было.

– У нее родственники владельцы большой собственности, к тому же партийные бонзы, – сказал он. – А у меня ничего нет.

– Но, прости, Эрих, просто глупо отказываться от девушки, которая к тебе расположена. В наше время имущественное неравенство не причина. Это в тебе говорит гордость. Господь гордым противится, смиренным дает благодать.

Эрих вспомнил свою поездку в Бабельсберг, знакомство с Моникой. Если бы не этот Клинге, о котором он не посчитал нужным рассказывать Андреасу, то он наверняка постарался бы поддерживать с ней связь. Вторую такую девушку вряд ли ему удастся встретить…

От свекольного мармелада возле губ Андреаса образовался темно-красный след.

– Слушай, – толкнул его Эрих. – Я нашел выход.

– Какой? – не понял его Андреас и стал судорожно дожевывать свое «пирожное».

– У тебя остался еще этот мармелад?

– Да, есть немного.

– Ты его сохрани.

– Зачем? Ты хочешь сладкого?

– Нет, Андреас, нет! Мы используем его для состава крови.

И он рассказал своему напарнику, как им надо убедить своих камрадов в том, что в траншее состоялась схватка, они сопротивлялись и оставили после себя кровавые следы…

– Ну, вы все о бабах, о бабах беседуете, самая актуальная тема на дежурстве, чтобы не заснуть и не проморгать противника.

Как всегда без стука в дверь, без предупреждения в бункер ввалился старший фельдфебель Браун и сопровождавший его унтер-офицер Ханс Протт. Они улыбались. От них заметно попахивало хмельком. Значит, разгона не будет.

– Продолжайте, продолжайте, ишь, как они тут уютно устроились, хлебушек жарят, хотя знают, свиньи, что это запрещено, – старший фельдфебель ухмыльнулся.

– Проверка, камрады, проверка, – сказал Протт. – Все у вас в порядке? На стенах ничего недозволенного, никаких там фривольных картинок? Все чисто прибрано? Хорошо, камрады, хорошо. Так держать.

В который раз они появляются в бункере связи неожиданно, и никто не успел предупредить Эриха и Андреаса. Странно. Да, собственно, ничего недозволенного они не делали, просто ночью на дежурстве, как всегда, болтали. Правда, Эрих не успел вовремя вскочить и доложить. Но фельдфебель сам сказал, – продолжайте.

– Да вот еще, – старший фельдфебель внезапно улыбнулся и торжественным голосом произнес: – В ночь на Рождество вы пойдете на дежурство вместе с Проттом. А потом, после того как сдадите смене пост, отправляйтесь в штаб. Там вас ждет сюрприз. Радуйтесь, с родины пришли рождественские подарки. От друзей, от незнакомых людей, от нашего командования. Так что после Рождества устроим общую попойку.

Он махнул рукой, что означало, продолжайте, и они ушли. Через некоторое время Андреас обернулся к Эриху.

– Ну что будем делать? Перенесем?

– Ни в коем случае. Откладывать больше нельзя. Пусть эти подарки останутся камрадам.

На рождественское дежурство они отправились ночью, когда на небе светила полная луна. Впереди двигался унтер-офицер Ханс Протт, за ним следовали Эрих и Андреас. Все трое были одеты в белые маскхалаты. По узким снежным тропиночкам привычно, не создавая шума, они направлялись на передовую. Вот и знакомый лесок. Спрыгнули в траншею. Они прибыли на хорошо оборудованный наблюдательный пункт с телефоном дальней связи, со стереотрубой. Их дожидались трое отдежуривших – двое солдат и унтер-офицер. Они доложили обстановку и быстро распрощались с вновь прибывшими.

Наблюдательный пункт был хорошо укреплен, сверху было навалено несколько рядов бревен. Это была защита от осколков, снарядов и от мороза. В амбразуру было видно голое поле, не считая мелкого кустарника. Добежать до него можно за пару минут и залечь там. И что дальше? Ползти? Эрих уже не раз примеривался к этому перелеску. Пора приблизить момент. Он достал фляжку, протянул ее унтер-офицеру.

– О, это еще что такое?

– Рождественский сюрприз, – с улыбкой сказал Эрих. – Это послание от Всевышнего.

Протт тотчас откупорил фляжку и понюхал.

– О, парни, да ведь это настоящий коньяк! Меня не обмануть. Качественный напиток я за сто метров чую. Откуда он у тебя? – Протт обернулся к Эриху.

Темные глаза из-под каски глядели весело, в предчувствии хорошей выпивки.

– Подарок из дома, родители дали с собой. Сказали, выпьешь на Рождество с друзьями, вспомнишь нас.

– Это здорово, – заулыбался Протт и похлопал Эриха по плечу. – Ну, сейчас или позже?

Всем своим видом он давал понять, что лучше не откладывать и выпить прямо сейчас. Чего ждать? Он понюхал еще раз, и на его лице появилась гримаса предстоящего блаженства.

– Давай сейчас, – сказал Эрих.

– Да, уж лучше сейчас, – поддержал его Андреас.

– Я не буду возражать против большинства, – продолжил Протт, – глотки сделаем по старшинству – я первый, за мной Ридель и Кольбах, самый младший. – Он откинул голову назад, прислонил фляжку к губам и сделал затяжной глоток. Кадык у него так и заходил. Он оторвался, облизал губы. – Да, это настоящий «Наполеон»! Французы кривляки, а вот умеют же делать прекрасные напитки. Я был в Париже, красивый город, но еще красивее парижанки. Ты чего не пьешь, Ридель? Заслушался?

Эрих взял фляжку, прислонил к губам, сделал маленький глоток, подержал у рта фляжку и протянул ее Андреасу. Тот тоже прислонил к губам, сделал глотательное движение и вернул фляжку Протту.

– Да, Париж… – вполголоса продолжал Протт и уставился на полную луну. – Там все по-другому. Полно там всяких винных ресторанчиков, кафе, бордели открыты, а какие там бабы! Я там год прослужил, это сказка, камрады. – Он посмотрел на Эриха и на Андреаса. – Есть о чем вспомнить. И наши немецкие марки у них очень ценятся.

Ночь была тихой и спокойной. Ни правоверные христиане на оккупированной территории, ни антихристы на противоположной собственной стороне не старались прервать рождественскую тишину.

Оба друга все основательно обдумали. Они знали, что на расстоянии пятисот метров от них лежат русские. Они тоже зарылись в землю. Между фронтами, на ничейной земле стлался кустарник вперемежку с мелкими елочками, за ними находилась разбитая деревенька с церквушкой, с круглыми куполами, справа лесок, там начинались густые непроходимые чащи. Местность для побега самая подходящая. Да и ситуация складывалась как нельзя удачно. Протт был с ними. Фляжку он наполовину выдул. Оставалось выждать момент.

Собственно, каждый шаг в предстоящей ситуации был расписан. Вот луну заслонили легкие тучки. Унтер-офицер продолжал рассказывать о своих похождениях в Париже. Парни изображали внимание, слушали, не спуская с него напряженных глаз. Стрелки на наручных часах перевалили за полночь. Наступило 25 декабря 1943 года. Тихая рождественская ночь. Эрих медлил и не подавал сигнала. На часах ровно половина первого. Это был то самое время «Х», на которое он назначил побег. Но тут Протт неожиданно стал прыгать с одной ноги на другую.

– Ой не могу больше терпеть, пойду отолью. Ты, артист, подержи мою пушку, – сказал он, – меня уже достало, боюсь не выдержу. – И он засмеялся.

Эрих взял автомат. Протт выкарабкался из траншеи, отошел шагов на десять в сторону и застыл возле березы.

– Это то, что нам надо, Андреас, – шепотом произнес Эрих. – Как только он вернется, спрыгнет в окоп, я передам ему автомат, ты сзади глушишь его прикладом. Бьешь по каске как можно сильней. Связываем руки, я прикалываю ему на спину наш опознавательный знак, разбрызгиваю кругом «кровь», мы выбираемся из траншеи и бежим с тобой на восток. Бежим так, чтобы в ушах только ветер свистел. Понял?

Андреас виновато взглянул на Эриха.

– А может быть, ты ударишь? Я никогда не бил человека.

Эрих показал ему кулак.

– Не дрейфь. На тебя он не подумает, я отдам ему автомат, а ты в этот момент сзади… Пора его выключать. Все, тихо, он идет. Ты начинаешь.

– Ох, как мне полегчало… – произнес унтер-офицер и спрыгнул в окоп.

Эрих протянул ему автомат, и тотчас по каске Протта наотмашь ударил Андреас. Унтер-офицер не издал ни единого звука, прислонился к деревянным обшивке и также беззвучно повалился на землю. Эрих вставил в хлястик его шинели белый лист бумаги с намалеванной по-русски фразой «Смерть фашистам!», «пришил» к шинели той русской финкой из вещмешка. Руки связывать не стал. Они взяли его автомат и выползли.

Тишина. Андреас разбрызгал жидкий свекольный мармелад, бросил помятый походный котелок. Они поползли, изображая, что их тела волокли русские. Потом встали.

– Теперь бежим, Андреас, бежим!

Они мчались как угорелые, только ветер свистел в ушах. Чем ближе к русским, тем быстрее скорость. На ходу выбросили все три автомата и, проскочив ельничек, закричали коряво по-русски, что было мочи:

– Русские, мы сдаемся! Русские, мы сдаемся!

Эрих и Андреас вытащили из карманов приготовленные листовки и продолжали кричать, повторяя, как заведенные:

– Русские, мы сдаемся!

На русской стороне в небо взлетела осветительная ракета, за ней красная. На немецкой стороне застрочил пулемет. Прозвучали отдельные выстрелы. Подключились автоматы с обеих сторон. В общем, передовая ожила. Андреас застонал:

– О Боже, в меня, кажется, попали.

– Держись, парень, – Эрих вспомнил Вилли, его ранение, подхватил своего товарища и потащил за собой. – Потерпи, еще только несколько шагов – и мы спасены!

Впереди замелькали фигуры в белых маскхалатах, в руках автоматы, наставленные на них, желтый свет фонариков, зазвучали незнакомые голоса. И вот наконец послышалась команда по-русски, которую они выучили и ждали:

– Стой! Руки вверх!

Эрих, уже потеряв дыхание, сунул в руку первого подошедшего солдата листовку. И буквально свалился с ног. Он не мог отдышаться. Андреаса подхватили подбежавшие люди в белых маскхалатах. Они о чем-то негромко поговорили между собой и потащили обоих немцев в лес.

Сзади автоматы и пулеметы строчили, не переставая, в небе засветились новые сигнальные ракеты, тотчас подключились тяжелые орудия. Спокойная рождественская ночь кончилась. Но выстрелы с той, с западной стороны уже никого не могли достать. Эриха и Андреаса уводили подальше от передовой, в безопасное место.

В лесу Эрих увидел накрытые белой сеткой орудия, копошившихся возле них солдат. Их подвели к большой крестьянской избе, из трубы которой вился светлый дымок. Все окна были занавешены, но сквозь щели пробивались тонкие полоски света. Наверное, это был штаб. Часовой с интересом уставился на приведенных немцев. Со скрипом открылась дверь.

Они вошли в просторное помещение, в нем было тепло, даже жарко, гудела белая печка. На стене портрет какого-то усатого человека в военной форме. Кто это, мелькнуло у Эриха в голове, Сталин? Но он разве усатый? На столе несколько полевых телефонов. У стен простые скамейки. Три человека в военной форме повернулись в сторону вошедших. Эриху пододвинули табурет. Он буквально свалился на него, ноги не держали. Андреаса подвели к скамейке, он сел и прислонился к стене. Глаза закрыты, лицо бледное. У двери встал часовой с винтовкой.

Прибежавшая девушка, в военной форме, с белой косынкой на голове сделала Андреасу перевязку и вместе с двумя военными ушла. Молоденький лейтенант сел за дальний столик, он не сводил глаз с немцев (Эрих уже разбирался в погонах, которые в Красной армии ввели с зимы этого года).

Дверь открылась, и вошел еще один офицер в светлом меховом полушубке. Он небрежно скинул полушубок на скамейку (судя по погонам, гауптман, по-русски капитан), сел на пододвинутый ему табурет прямо напротив Эриха. Офицер был в темно-зеленой форме, на голове шапка со звездочкой. И начался первый, самый утомительный и длинный в жизни Эриха допрос.

Его удивило, почему солдаты и офицеры в помещении не снимают головных уборов. У русских так принято? Говорил капитан на плохом немецком и требовал ответы на десятки вопросов, которые, как казалось Эриху, не имели отношения к двум немцам, добровольно сдавшимся в плен. Откуда они родом, зачем совершили побег, кто им помогал, состоят ли они в партии нацистов, есть ли у них в батальоне организация «Свободная Германия», есть ли в батальоне коммунисты, где находится Гитлер, сколько еще немцев готово сдаться в плен, какова численность батальона и какие орудия в нем.

Вопросы повторялись. Эрих уже устал, ему хотелось пить, но приходилось снова и снова отвечать на эти дурацкие вопросы. Почему капитан ничего не записывает? Почему он пытается поймать его на противоречиях? Они же добровольно пришли, они поверили русской листовке, зачем он сбивает их с толку? Принимает за шпионов? Вошла девушка в военной форме, села за большой стол, принялась крутить ручки телефонов. Она звонила и отвечала на телефонные звонки.

Андреас не открывал глаз, закусил нижнюю губу и чуть-чуть покачивал головой. Эрих понял, что это от боли, от незнакомой обстановки.

Капитан в шапке с красной звездочкой продолжал свой допрос:

– Какое у вас звание? Расскажите о своем социальном происхождении, о членстве в партии.

Лейтенант в углу за столиком что-то писал. Заносил показания? И вдруг вопрос:

– Вы видели Гитлера?

Эрих посмотрел на капитана с непониманием. Его вопрос был задан в шутку или всерьез?

– Да видел, – негромко произнес он и понял, что совершил оплошность.

– Вы с ним часто встречались? – тотчас последовал вопрос.

Эрих не выдержал.

– Я видел его на картинках и в документальных фильмах, – ясно и отчетливо произнес он, глядя в глаза капитану. – Гитлер – глава немецкого государства и партии. Но меня он к себе не вызывал.

Русский офицер ухмыльнулся, подошел к столу, о чем-то переговорил с девушкой, та опять стала крутить ручку телефона и потом громко закричала в трубку. Эрих ничего не понимал. Человек в шапке с красной звездочкой вытащил папироску. Размял ее и закурил. В помещении было душно от раскалившейся печки, а тут поплыли еще круги сизого дыма. Эрих закашлялся. Андреас открыл глаза, слегка застонал и тоже закашлялся. Девушка что-то сказала русскому капитану, тот снова усмехнулся. Но разогнал рукой дым и вышел из помещения. Эрих посмотрел на Андреаса.

– Ну что, дружище, будем приспосабливаться, похоже, мы тут не очень желанные гости. Как ты себя чувствуешь?

– Терпимо, терпимо, – зашептал Андреас, – но плечо болит все сильней. Я не выдержу, здесь очень жарко, у меня болит голова. Попить бы.

Девушка стала крутить ручку еще одного телефона и что-то снова настойчиво кричала в трубку. Наконец вошел капитан.

Андреас покачал головой:

– Мне тут все чуждо, незнакомо, они так кричат, а я ничего не понимаю.

– Другие страны – другие привычки, дорогой Андреас. Нам придется приспосабливаться.

Русский офицер тотчас подошел к ним.

– Никаких разговоров. Ждите, сейчас за вами приедут. Первый ты, раненый, – и он пальцем указал на Андреаса.

– Мы хотим вместе, – сказал Эрих, – мы друзья.

– Никаких «друзья», – строго ответил капитан. – Он раненый, его надо в госпиталь. А вас отвезут в полк. Так что сидите и ждите своей очереди.

К офицеру подошла девушка и что-то сказала. Капитан повернулся к Андреасу.

– Давай, поднимайся, Ганс, машина подошла. – И, повернувшись к Эриху, сказал уже более спокойно: – А вы оставайтесь.

Андреас с трудом поднялся, под глазами у него образовались темные круги. Хотел подойти к Эриху, попрощаться, но капитан не очень вежливо ухватил его за рукав и потянул за собой.

– Машина ждет, надо быстрее, быстрее, Ганс.

Но Андреас его не понимал. Глаза его расширились, он не хотел уходить от своего друга. Капитан в зимней шапке потерял терпение:

– Ну, давай же, Ганс! Ты чего упираешься? Машина ждать не будет!

Он взял Андреаса под руку и потащил его к двери.

– До встречи, Эрих, – крикнул Андреас, и его лицо исказила гримаса боли. – Я скоро поправлюсь. Я тебя найду! – Потом он резко повернулся к человеку в зимней шапке и громко сказал ему: – Отпусти мою руку, я не собираюсь убегать, мне же больно!

21. Хайне, а не Гейне

Конечно, в лагерной жизни есть свои преимущества. Это все-таки мирная жизнь. Никто не стреляет, не надо ходить на передовую, докладывать фельдфебелю, слушать его глупости, а главное, человек остался цел и невредим. Но есть и масса минусов: изнурительная работа, плохое питание, грязные бараки, вооруженная охрана из русских солдат, которых трудно понять, неизвестно, что они хотят. И тоска по общению со знакомыми камрадами, тоска по дому.

Когда появляется свободное время, когда не знаешь, чем себя занять, то остается одно – смотреть на забор, на колючую проволоку, смотреть до тошноты в горле, до головокружения. От этого можно сойти с ума. И невольно появляются свербящие голову мысли: зачем бежал, зачем пришел к русским, оставался бы со своими камрадами. И почему-то вспоминались слова присяги: «Клянусь Богу, что буду служить фюреру Адольфу Гитлеру, германскому государству, народу… я немецкий солдат и отдам свою жизнь…»

Он обманщик, клятвопреступник, зачем это сделал? Пусть убили бы, пусть сделали бы инвалидом, но не чувствовал бы такой подавленности, униженного положения военнопленного. Его превратили в подневольного раба, сделали безответной скотиной. К чему такой плен, что он ему дает? Какую свободу?

Эрих сжимал руками голову. Закрывал глаза, затыкал уши, не хотел ничего видеть и слышать. Не помогали попытки вспомнить лица театральных актеров, выступления на сцене, посиделки в кнайпе, шутки, смех. Эти воспоминания не раз выручали его на передовой в блиндаже, на коммутаторе. А в плену он забыл даже мать и отца. Картины сладостного прошлого не появлялись. Ни разу не вспомнил он ни о Блюмхен, ни об Альмут, ни разу не представил синие глаза Моники, ее подвижные пальцы на клавишах. Даже беседы с Андреасом не приходили в голову. А они, казалось, переговорили обо всем на свете. Почему им не разрешили быть вместе? Почему? Почему разделили, почему проявили такое жестокосердие, они ведь сдались. Оба упали к ногам победителей, зачем же топтать лежащих? Где Андреас, как он живет, сын священника со своими религиозными принципами, что делает в антихристианской стране, не сожалеет ли?

Лагерь не способствовал воспоминаниям. Он не способствовал ничему хорошему. Мирное прошлое, насыщенная театральная жизнь оставались в той Германии, к которой возврата уже нет и не будет. Как дела дома, как отец, мать, что с ними? Неизвестность. Зачем жить, когда вокруг враждебное окружение? От ежедневных тоскливых мыслей спасала только работа, от которой болели руки, едва гнулась спина, ныли ноги. Эрих вместе с другими военнопленными, такими же уставшими, худыми, оборванными ходил разбирать завалы разрушенных зданий. Его посылали мостить улицы. Из дня в день, из недели в неделю. Но и в самом лагере приходилось выполнять черновую работу: вычищать подвалы, чердаки, убирать мусор на территории, бегать на кухню, выносить оттуда пищевые отходы, приносить воду. А еще он пилил стволы деревьев, потом колол поленья. Весь день в беготне.

Под ногтями у него ежедневно накапливалась грязь. Он пытался веточками ее вычищать, но она набивалась снова. Ножницы им не давали. Нижнее белье почти истлело, нового никто не предлагал. Избавиться от грязи было невозможно. Никогда ранее не знавший интенсивной черновой работы, он буквально валился с ног, у него появились кровавые мозоли на руках. Его раздражали запахи сырости и гнили в общественном туалете. Где здесь, в этом вонючем пересыльном лагере, лазарет для военнопленных, хотелось ему крикнуть? Где нормальный душ, чтобы помыться? Где нормальный клозет?

Миновал один месяц, за ним другой, третий… Он перестал их считать.

За ними всегда наблюдал начальник. Никакой улыбки на лице, ни одного доброго слова. Он прихрамывал. Был ранен немецкой пулей? Кто он, бывший солдат, офицер? Нет, он больше похож на каменного сфинкса, настоящий истукан, вот кто он. Этот истукан каждый день сидел на пеньке. Иногда на переносной скамеечке. Хорошо, если курил, а то чаще открывал рот, произносил какие-то шипящие звуки. Эрих догадывался, какие. Начальник высказывал недовольство темпом работы, ее качеством. Кто поймет этот русский варварский язык? Одни приказы.

Иногда у Эриха возникало желание вырвать винтовку из рук солдата и влепить начальнику прикладом по затылку. Вмазать ему с такой же отчаянной силой, как учил он этому Андреаса. Чего ему еще надо? Они выполняли дневную норму. Они старались, подгоняли булыжник к булыжнику, они клали кирпичи и ладонями стирали капли раствора, во всем показывали немецкую аккуратность. Что еще требуется?

Но начальник все рано оставался недоволен, находил повод, чтобы придраться. Они все для него были фрицы, гансы, немцы, фашисты, враги. А какое питание давали им за этот тяжелый труд? Изо дня в день одно и то же – холодная жидкая каша из пшеницы, из ячменя, из пшена и редко из риса. Бульон с едва заметным картофелем. И никакого напоминания о мясе. Так, жиринки неизвестно от какого животного. Хлеб с соломой. Правда, когда Эриху выпадал наряд в лазарет и он обслуживал русских раненых, то чувствовал себя совсем по-другому. Его изредка поили витаминным бульоном, в котором плавали добавки из еловых и сосновых иголок, чтобы не выпадали зубы и волосы. Он хрустел морковкой, жевал капустные листья.

После тяжелой физической нагрузки Эрих падал на жесткий соломенный тюфяк и засыпал как убитый. Ничего ему не снилось, ничего!

Как-то утром, когда староста объявил подъем, Эрих не мог встать. Болело все тело. Он уже думал о том, не скрутить ли из обшивки матраса веревку, спрятать ее, а потом вечером, когда все уснут, сделать из нее петлю, надеть на шею, проверить на крепость… Он открыл глаза и увидел перед собой ненавистное лицо начальника. Привиделось? Откуда оно? Уже пришел? Чего ему надо? Эрих с трудом поднялся. Начальник не исчезал. Он стоял рядом с его койкой и что-то говорил. Тут же топтался солдат с винтовкой и тоже что-то говорил. Пришли за ним. На допрос? О чем они говорили? Наконец до него стала доходить суть, его Эриха переводят в другой лагерь. Далеко отсюда. Куда? Толком не объяснили. Забирай вещи и в путь. Он готов был поверить в Бога, во всех святых вместе с Моисеем, что ему выпала такая благодать. В другой лагерь? Ура, камрады! И даже спина перестала ныть. И с артистической улыбкой, на которую был еще способен, он ответил по-немецки, что любой другой лагерь в тысячу раз лучше, чем этот чертов, свинячий, вонючий, кошмарный пересыльный, в котором с военнопленными обходятся хуже, чем со скотом, и начальник в нем полный дурак. Эрих продолжал широко улыбаться. Они ничего не поняли и тоже заулыбались.

В глаза слепило жаркое августовское солнце. В плену Эрих находился уже восемь месяцев. «Моисей выведет нас, как он вывел народ израилев», – вспомнил он высказывание Андреаса. Его обыскали, проверили, нет ли при нем какого-либо оружия. Ничего не было. Вещмешок почти пустой. Он с трудом перевалил за дощатый борт грузовичка. Солдат уселся напротив, винтовку сжимал худыми коленками и руками держался за борт. Машину нещадно трясло, солдатик улыбался, что-то говорил, кажется, про поэта. Звучало имя Генриха Гейне. Эрих не понимал. Ехали они по представлениям Эриха часа три. Раз остановились на заправку горючим. И вот конечная остановка. Они спрыгнули на землю. Теперь предстояло идти пешком. Они двинулись по какому-то незнакомому поселку, мимо одноэтажных деревенских домов, где на них с опаской взирали женщины. Эрих шел впереди, чуть сбоку солдат с винтовкой наперевес. Какая-то сердобольная старушка сунула солдату кусок хлеба, он улыбнулся, что-то ответил ей. Потом, когда отошли подальше от домов, солдатик разломил хлеб пополам и одну половинку протянул немцу.

– Ешь, фриц.

Эти слова Эрих понимал без перевода. Солдатик ел и причмокивал. Эрих поблагодарил, съел только половинку, а оставшуюся горбушку спрятал в вещмешок. Они уже несколько часов в пути, но никто из офицеров не позаботился о том, чтобы дать солдату с собой сухой паек. Странные отношения у этих русских.

Через некоторое время солдат тронул Эриха за плечо.

– Слушай, немец, ты разве не знаешь писателя Генриха Гейне? – неожиданно на смеси русских и немецких слов спросил он его.

Они остановились. Солдат решил перекурить и предложил Эриху свернуть самокрутку из газетного листа. Эрих улыбнулся и знаками дал понять, что он не курит. Солдат с удовольствием затянулся, присел на поваленное бревно.

– Слушай, мне непонятно, почему ты не знаешь Генриха Гейне? Я учил его стихи в школе, у нас его считают великим немецким поэтом. А Карл Маркс – великий немецкий коммунист.

Эрих тоже присел, его начала раздражать назойливость солдата.

– Ты имеешь в виду немецкого поэта Хайнриха Хайне? – на смеси немецких и русских слов спросил он.

Солдат уставился на него, пытаясь понять, что произнес немец.

– Нет, – он недовольно затряс головой, удивляясь тупости немецкого заключенного. – Я говорю о другом, я говорю о поэте Генрихе Гейне, – громко и отчетливо произнес он.

До Эриха дошло, кого имел в виду солдат, но уступать он не хотел. Игра в непонимание его забавляла, ему хотелось продолжить ее.

– У нас нет такого поэта, как Генрих Гейне, – намеренно искажая язык с твердым «г» произнес он. – У нас был поэт Хайнрих Хайне, – на легком выдохе сказал он, – и другого не было.

Солдат был в полном недоумении. Он не понимал этого немца. Было чему удивляться. В школе учитель говорил ему о великом немецком поэте Генрихе Гейне, который писал прекрасные стихи, они учили их наизусть, а этот немец утверждал, как понял солдат, что такого поэта у немцев никогда не было. Он что врет? Ничего не знает? Или совершенно безграмотный? Гитлер отбил ему все мозги?

Эрих понял, что надо прояснить ситуацию.

– Ты, наверное, имеешь в виду немецкого поэта Хайнриха Хайне? – медленно и членораздельно сначала по-немецки и частично по-русски произнес он.

– Да нет же, – упорствовал солдат. – Не Хайне, а Гейне. Так говорил нам учитель в школе. Он не мог ошибиться. Гейне написал «Книгу песен», романтическую лирику. Еще поэму «Германия. Зимняя сказка». Он дружил с Карлом Марксом.

Эрих задумался. Стоило ли объяснять русскому разницу между одними и теми же словами на разных языках произносимыми по-разному? У него не хватало запаса русских слов, а русский солдат не знал немецких. Им обоим не хватало знания чужого языка! Отсюда непонимание. Отсюда вражда?

– Да, – продолжал солдат, как бы размышляя сам с собой. – Генрих Гейне – это да! Это лучшая немецкая литература, это еще «Лореляй», – и он неожиданно стал напевать знакомую мелодию.

И вот ведь что странно, поддержать эту мелодию Эрих не мог. Он ее почти забыл. Ее давно исключили из преподавания немецких песен в школе. И если она где и звучала, то говорили, что ее сочинитель из народа, он неизвестен.

– Ich weiss nicnt, was soll es bedeuten, dass ich so traurig bin…[8]

Солдат затянул песню фальцетом. Пел он, конечно, плохо. Фальшивил, но воображал, что исполняет стихи великого немецкого поэта Генриха Гейне. Хотел поразить заключенного немца своими знаниями. Смешной парень. Собственно, он был по-своему прав.

Они двинулись в путь. Эрих молчал. Теперь русский солдат был уверен, что сопровождаемый им немецкий заключенный абсолютно безграмотный. Гитлер лишил их элементарного образования. Как быть? Эрих просто не мог объяснить русскому солдату, что великий немецкий поэт Хайнрих Хайне в нацистской Германии был под запретом. Никто никогда не упоминал, что Хайне родился в Дюссельдорфе, что учился он в Геттенгине, Бонне и Берлине. Его книги сжигали в 1933 году. Костры горели в Берлине, перед зданием университета, где Хайне учился. Конечно, это было варварство, дикость. И потом мало кто отваживался хранить его книги в домашней библиотеке. Хайне был запрещен по одной простой причине – по своему происхождению он был евреем, как и его друг Карл Маркс. А затрагивать тему еврейства Эриху не хотелось, он не смог бы объяснить русскому солдату, почему Хайне запрещали в Германии. Запрещали не только Хайне. И он решил поучаствовать в пении. Тем более что в некоторых местах солдат полностью перевирал мелодию. Эрих подхватил и запел. Но на октаву ниже. Ему не нравился фальцет солдата.

– …Сказка из древних времен не выходит у меня из головы…

Худо-бедно, но теперь у них получился русско-немецкий дуэт. Солдат стал прислушиваться и подражать. Песня звучала на двух языках, у нее появилась ведущая мелодия. И теперь оба получали от пения удовольствие. И теперь оба улыбались друг другу и шагали почти в ногу. Мелодия сумела объединить двух чужих людей. Она обоим понравилась. И они горланили ее, никого не стесняясь. В этом совместном пении была своя прелесть. Растаял лед недоверия. Солдат широко улыбался, Эрих стал смелее улыбаться в ответ. Временами у них получался настоящий мужской дуэт.

– И воздух прохладен, и вечер настает, и спокойно катит свои волны величавый Рейн…

Наконец Эрих увидел тот самый величавый, овеянный легендами Рейн. Вот и набережная, рядом с ним Альмут Вагенхаус. Он вспомнил тот летний вечер, когда они катались на катере, плыли в низовье, дошли до мест, где из бурливой воды торчали высокие мощные скалы. Освещаемые красными заходящими лучами солнца, они очаровывали своим мрачным обликом, на самом верху скалы сидела чарующая дева, Лореляй, она распустила светлые волосы, расчесывала их золотым гребешком и напевала чудную мелодию, которой завлекала проплывавших мимо моряков. Эрих увидел того капитана, который соблазнился прелестями золотой девушки, направил свое судно на рифы, и его суденышко разбилось, он утонул, а душа его улетела на небо.

Он с Альмут частенько прогуливался по Рейнской набережной. Потом шли к ее подружке, где их ждала освобожденная комнатка. Тучный муж Альмут, драматург Вагенхауз, конечно, догадывался, с кем проводила вечера его жена. Он ревновал, бесился, но ничего не предпринимал. Он боялся ее потерять. А вот Эрих не ревновал и не бесился. Может быть, потому что по-настоящему Альмут не любил. Перед ней он изливал свою душу, но горения в сердце не было. Это Альмут кипела, она тянулась к нему. Хотела хоть на время забыть вечно морализирующего мужа, искала себе объект для любви и ласки, думала пристать к другому прочному берегу. Но Эрих прочным берегом не оказался…

– Эй, немец, очнись, ты чего уставился ввысь? Лагерь на земле, а не на небе. – Тонкий голос солдата вывел его из небытия, оторвал от приятных мыслей и картин. – Скоро будем на месте. Это хороший лагерь, лагерь гут, свободная Германия тоже гут, а Гитлер капут.

Они двигались теперь мимо жилых построек, на которых трудились, как заметил Эрих, такие же, как и он, оборванные и худые военнопленные, прошли через поле, через рощу и приблизились к длинному серому забору с колючей проволокой. На проходной солдат остановился. Переговорил с охраной, и они оказались на территории лагеря. Слева и справа располагались одноэтажные деревянные бараки – жилье для военнопленных. Солдат провел его в один из таких бараков с вывеской над дверью, который, как позднее узнал Эрих, назывался оперативная часть. Навстречу им вышел пожилой человек в военной форме, но без погон, левый пустой рукав его гимнастерки был заправлен за ремень. Солдат доложил о прибытии и представил Эриха. Это был первый человек, который, наконец, заговорил с ним на понятном немецком. Он представился – заместитель начальника лагеря, Иван Кузьмич Рудин. И хотя его немецкий не мог претендовать на беглый, во всяком случае, теперь стало понятно, что Эриха перевели в другой лагерь, в котором другие условия, более мягкие, в котором будут готовить людей для будущей Германии. Солдат расписался в какой-то книге, повернулся к Эриху и громко произнес по-немецки: «Aufwiedersehen»![9] И пошел себе, насвистывая полюбившуюся немецкую мелодию Лореляй.

Замначальника лагеря провел Эриха в свой кабинет, предложил сесть. Он достал папку с документами и сказал, что война подходит к концу и военнопленному Риделю, как и тысячам других, предоставляется возможность начать новую жизнь, готовиться к строительству новой Германии, в которой не будет фашистов. В этом новом лагере он будет сам учиться и учить других. А теперь ему следует отправиться в солдатскую зону, в барак номер семь. Там ему надо оставить свои вещи и там же он может встретиться с инструктором Светиковым Виктором Николаевичем. С этого дня он переходит в его распоряжение. От него узнает, что делать дальше.

Светиков был высоким, худым сутуловатым человеком в круглых железных очках. Длинные прямые волосы он зачесывал назад. Он напомнил Эриху Клауса фон Граббе, помощника режиссера из Бабельсберга. Светиков принял новичка с улыбкой, предложил табурет, кружку чаю. Эрих не стал отказываться. Чай был горячий, сладкий, а немецкий язык у Светикова оказался на высоте. Более того, он говорил с берлинским акцентом. Это внушало оптимизм. Без долгих церемоний после просмотра документов Эриха он сказал:

– Давайте познакомимся поближе. Вы знаете, меня зовут Светиков Виктор Николаевич. А вас зовут Эрих фон Ридель. Интересная у вас фамилия. Вы из аристократов?

– Нет, в моей родословной аристократов, баронов и графов не было, – усмехнулся Эрих. – Частичка «фон» сохранилась от далеких предков. Прапрадед имел небольшое поместье в Трире, отсюда частица «фон». Мой отец родился в Трире, потом переехал во Франкфурт-на-Одере, где родился я.

– Да, я знаю, в вашем деле это записано. А Трир – это ведь родина Карла Маркса?

– Да, это так, но у нас об этом не вспоминают и не говорят.

– Догадываюсь… Но мы поговорим с вами о другом, герр фон Ридель. Мы с вами должны найти общий язык. К нам поступили бумаги, в которых отмечено, что вы профессиональный артист, решили добровольно присоединиться к национальному комитету «Свободная Германия». Это так?

Эрих опешил. Ни о каком национальном комитете ему никто ничего не говорил. Он слышал одно агитационное выступление, которое раздавалось из громкоговорителя на передовой. И все. Вот это новость! Ему надо было отвечать либо «да», либо «нет». И он сказал: «Да».

– Это очень хорошо, – потер руки инструктор. – Во-первых, члены комитета живут в улучшенных условиях, у них улучшенный рацион питания и распорядок дня не такой, как у других военнопленных, которые ежедневно ходят на работы. После Курского разгрома много немецких солдат и офицеров оказалось у нас в плену. Есть и генералы. Красная армия наступает сейчас по всем фронтам. Мы освободили Белоруссию, вышли к Висле, мы у границ Восточной Пруссии. Значит, скоро войдем на территорию Германии. Поэтому, герр фон Ридель, возникла необходимость вести активную пропагандистскую работу среди военнопленных, особенно среди офицеров. Людей необходимо освобождать от гитлеровской захватнической идеологии. В нашем лагере создан антифашистский комитет, есть пропагандисты, лекторы, но нет ответственного за культурные мероприятия. И ваша задача, герр фон Ридель, создать для военнопленных интересную культурную программу. Вы готовы заняться всем этим?

Эрих впервые услышал информацию о положении на фронтах, он был удивлен таким стремительным продвижением Красной армии. Освободили Белоруссию и Польшу? Вышли к Восточной Пруссии? Не помогли, значит, траншеи и окопы, которые он с камрадами рыл и укреплял? Все впустую? От Варшавы до его родного Франкфурта меньше пятисот километров! Все эти новые сведения предстояло основательно обдумать.

– Итак, вы готовы взяться за это дело, герр фон Ридель?

Эрих вспомнил ту черную работу, которой он занимался до сих пор, бегание на кухню, собирание картофельных очисток, пиление и колку дров, мощение улиц, от которых у него разламывалась спина, и тотчас сказал:

– Яволь, герр инструктор. Конечно, согласен!

Хотя не представлял, чем ему предстоит заниматься.

– Я вам вкратце обрисую ситуацию среди ваших людей, – начал инструктор. – Скажу откровенно, настроение у многих неважное. Нет информации с родины, многие не верят, что приближается конец гитлеровской Германии. А у нас мало квалифицированных преподавателей, которые свободно владели бы немецким языком. К сожалению, возникают разного рода слухи, в лагере появился черный рынок. Сахар меняют на табак, табак меняют на хлеб. Возрождается вермахтская система подчинения. Всему этому надо положить конец. Вы, кстати, курящий?

Эрих отрицательно замотал головой.

– Это хорошо. Теперь к делу. Вам в первую очередь следует подготовить план занятий. Надо провести какое-нибудь мероприятие, прочитать, например, лекцию о положении дел на фронтах. Нельзя допустить, чтобы офицеры питались домыслами. Иначе они вернутся к своему прошлому, будут его вспоминать и прославлять. Как вы считаете, я прав? Говорите со мной откровенно!

– Безусловно, вы правы, герр инструктор, людей надо привлекать к новой деятельности. Особенно полезны массовые зрелищные мероприятия, спортивные состязания, театральные представления. Хорошо бы организовать кружки музыкантов, создать свой оркестр. Для этого потребуются свободные помещения.

– Прекрасно! Я вижу, вы меня поняли. Начнем со спорта и театрального представления. Я поищу какие-нибудь пьесы на немецком языке, а вы отправляйтесь в другой конец барака, там, где располагается антифашистский комитет, познакомьтесь с его членами и включайтесь в работу.

22. Театр для заключенных

Разрешение начальника лагеря при хорошей погоде два часа проводить на открытом воздухе, проветривать бараки, все встретили с одобрением. Выйти на солнышко, подышать свежим воздухом, перекинуться фразами с камрадами, немного унять душевную тоску – это важный фактор успокоения человека, находящегося в заключении…

К Эриху подошел немолодой человек в выцветшей форме солдата.

– Извините, камрад, в гражданской жизни вы не были артистом? Лицо ваше мне кажется знакомым.

Эрих посмотрел на стоявшего рядом седовласого человека с заметными морщинами, служившего, похоже, сержантом, и не мог вспомнить, видел ли он его когда раньше.

– Извините, не узнаю, – произнес он.

– Меня зовут Мартин Ласт, – подошедший протянул руку. – Я из антифашистского комитета «Свободная Германия».

Эрих ответил на пожатие, но так и не вспомнил, где мог видеть этого человека.

– Вы меня, конечно, не помните, – продолжал тот. – А я точно видел вас в Дрездене. Это было в августе сорок второго. Меня послали туда на съемки первого рыцарского турнира, о котором так много говорили и писали в газетах. Видел, как гримировали вас, облачали в рыцарские доспехи, готовили к ристалищу. Я был тогда помощником кинооператора, работал на студии в Бабельсберге.

– Извините, – ответил Эрих, – но я вас совершенно не помню.

– Ничего удивительного, на вас были направлены софиты, возле вас вертелась местная распорядительница, ее звали, кажется, Ханна, а я стоял среди съемочной группы позади киноаппарата. Тяжелые были доспехи, верно? И конь вас понес. Помните?

Эрих улыбнулся. Он тотчас вспомнил тот первый съемочный день, который для него чуть не кончился трагически. Его полностью заковали в рыцарские доспехи, неподвижного усадили на такого же закованного в доспехи коня и для пробы пустили вдоль ограждения. Тяжеловес, всегда спокойный, в котором Эрих был вполне уверен, неожиданно набрал скорость, понесся как очумелый, сломал деревянное ограждение и выскочил на улицу.

– Вот это было зрелище, – словно угадав ход его мыслей, заговорил Мартин. – Мы за вами не поспевали, а ваш конь гремел железом по мостовой среди машин, трамваев, пешеходов. Народ был в панике, от него шарахались. Чудеса наяву – средневековый рыцарь на лошади в полном боевом облачении несется неизвестно куда. Что за кунстштюк? Кино снимают? Ханна бежала за нами следом, кричала: «Это не надо снимать, это не надо снимать!» А наши ассистенты делали вид, что ничего не слышат, такие кадры… Мы торопились, вместе с тележкой выскочили на улицу, свернули направо, конь понес вас к набережной.

Они рассмеялись.

– Да, так все и было, – с улыбкой подтвердил Эрих. – Я боялся одного, как бы не перемахнул он через барьер, не бросился в воду. Тогда все, мне конец, ушел бы на дно. Слава богу, он устал, сил перепрыгнуть ограду не было и под тяжестью железа он завалился. Я едва смог отпрыгнуть. Но тогда мне было не до смеха. Держал его за поводья, у него бока заходились от дыхания.

– А сколько же весили ваши доспехи?

– Примерно двадцать пять килограммов, да плюс мои восемьдесят, да конские доспехи, итого сто пятьдесят килограммов, вот он и взбунтовался.

– Потом коня вам сменили?

– Да, на другой день привели более смирного. Тот вообще спал на ходу. Ха-ха-ха!

Первый смех за все время его плена. И первые улыбки. Они разговорились. Мартин оказался берлинцем, изучал музыку, преподавал игру на кларнете и на гитаре. А когда началась война, переквалифицировался, увлекся оптикой. Предложили работу помощником кинооператора в Бабельсберге. Он рассказал Эриху, что тот документальный фильм можно отыскать в киноархиве Бабельсберга, назывался он, кажется, «Театрализованное рыцарское представление в Дрездене, сентябрь 1942 года». Но его отсрочка действовала недолго… В начале 1943 призвали в армию, два месяца учений на полигонах под Магдебургом, затем в Россию. В плен попал под Курском после танкового сражения, накрыло взрывной волной.

Ну а в лагере ему нечем заняться. Музыкальных инструментов нет, дают в руки какие-то политические брошюры, которые он должен заучивать и читать солдатам. Скучища! Руководитель у него Людвиг, парень неплохой, но занудный, типичный марксист. Он составляет планы работы антифашистского комитета.

Они подошли к серому одноэтажному бараку. Над дверью висел плакат «Актив антифашистского движения “Свободная Германия”».

Людвиг, руководитель актива этого движения, радостно приветствовал Эриха:

– Очень хорошо, что ты к нам пришел, камрад! Теперь мы сможем вплотную заняться вопросами культуры. Да и время для этого настало. Мартину одному трудно, он не справляется, а я в искусстве мало что смыслю, я был железнодорожным инженером.

– Что значит, я не справляюсь? – раздраженно огрызнулся Мартин. – Мне нужен инструмент, кларнет и гитара. Я умею играть, политике не обучался. Говорить и убеждать не умею, нет во мне образованного марксиста!

– Не стоит так возмущаться, Мартин, – миролюбиво начал Людвиг. – У тебя будет скоро гитара, инструктор обещал. Будет, будет! Не волнуйся.

– Я не волнуюсь, я уверен, что у русских все будет, будет. Поэтому я называю их буддистами, – проворчал Мартин.

Людвиг расхохотался и повернулся к Эриху.

– С тобой будет проще, ты ведь не такой задира и не зависишь от инструмента, не так ли? Тут инструктор пару дней назад принес мне брошюры, это агитационный и пропагандистский материал, там есть произведения Вайнерта, Генриха Гейне, Тухольского, Осецкого. Они вполне годятся для устного чтения перед аудиторией. А если при этом наш музыкант еще подыграет на гитаре…

Они отправились в спальные помещения. Мартин показал Эриху его новое место.

– Вон там в углу наши нары, ты будешь спать наверху, а я внизу.

Эрих согласно кивнул головой.

– Ну и как тебе все это? Почти как у пруссаков в армии, верно? – Мартин обвел вокруг рукой. – Двухэтажные кровати, дежурство по комнате, натирка полов, питание в солдатской столовой три раза в день и настоящий фельдфебель у нас есть, это Людвиг!

Через несколько дней Эриха вызвали в оперативную часть к инструктору.

– Расскажите мне о вашей театральной деятельности, – попросил инструктор. – Вашу биографию я уже знаю. Вы же профессиональный артист? Какое учебное заведение закончили?

– Я учился у профессора Эмиля Ламмера, режиссера и художественного руководителя городского театра во Франкфурте-на-Одере. Был учеником, сдал экзамены на профессионального актера. Играл в классических спектаклях, снимался в кино.

– Франкфурт-на-Одере – город драматурга Клейста? – улыбнулся инструктор.

– Да. Вы об этом знаете? – удивился Эрих.

– Изучал его пьесы. Прекрасный драматург, удивительная личность. У вас был хороший театр?

– Нас приглашали на гастроли в Берлин. Я выступал на сцене театров Дрездена, Дюссельдорфа.

– О, это высокая оценка. Что ставили?

– В основном классику. Шекспир, Клейст, Гёте, Шиллер. При фашистах в репертуар внесли большие изменения. Исчезли все произведения, которые хоть в какой-то степени могли быть еврейскими. Почти не стало зарубежных, американских. Русскую классику вообще не ставили, все это считалось вредным, марксистским. Играли также произведения из пропагандистского набора Геббельса, типа «Гитлеровец Квекс». Потом участвовал в съемках на киностудии в Бабельсберге. Но многие хорошие настоящие артисты, режиссеры, лучшие художники после прихода нацистов к власти уехали из страны.

– Скажите, а вы не играете на каком-либо музыкальном инструменте?

Эрих задумался, посмотрел на свои ладони, пошевелил пальцами.

– Знаете, вообще-то я играл на рояле. Мой отец профессиональный настройщик, обучал детей игре на рояле. В театре я аккомпанировал отдельным солистам.

– Вот как! – обрадованно произнес инструктор. – Это просто замечательно. Я постараюсь достать для вас инструмент. А пока, думаю, не начать ли нам со стихов. Может быть, почитать Генриха Гейне? Его многие позабыли. – Инструктор встал и начал ходить по комнате. – Как бы вы отнеслись к тому, чтобы прочитать его поэму, например, о поездке в горы Гарц. В ней он выступает как насмешник, с большим сарказмом показывает многие филистерские привычки тех же курфюрстов и проповедников. Нам надо расшевелить людей, сыграть на обычных человеческих эмоциях. Мартин вам подыграет, гитару я достал. Почти новая, шестиструнная. Такая, которую он мне заказывал. – Инструктор положил на стол пачку папирос. – Это «Герцеговина Флор», – сказал он. – Не хотите попробовать?

– Нет-нет, – ответил Эрих, – спасибо.

– Извините, забыл, что вы не курите. Тогда угощу Людвига. Он понимает в куреве толк. Это особые папиросы, очень дорогие, их привезли мне в подарок из Москвы. Табаком из них наш Иосиф Виссарионович набивает свою трубку. Табак очень ароматный.

Инструктор щелкнул зажигалкой, с чувством затянулся. И отогнал от лица дым. Эрих почувствовал сладкий запах ароматизированных сигарет. Они ему не понравились.

– Могу вас обрадовать.

– Чем? – удивился Эрих.

– Скоро у нас появится помещение для клуба, – инструктор улыбнулся. – Там мы будем проводить всю политическую и культурную работу, составим расписание. – Он от удовольствия хлопнул в ладоши.

– Если у нас будет свое помещение, то мы могли бы там репетировать, – возбужденно заговорил Эрих. – Может быть, стоит уже сейчас подыскивать людей для театра, составить труппу? Среди пленных наверняка найдутся и артисты.

– Пожалуй, неплохая идея. Возьмите на себя эту работу. Попытайтесь заинтересовать людей участием. Это непросто, но вполне выполнимо. В ограничении проявляется мастерство, как сказал ваш Гёте, и вроде не ошибся.

Накануне празднования Нового 1945 года инструктор вызвал Эриха к себе.

– Ваше пожелание исполнено, маэстро, – с улыбкой сказал он. – Радуйтесь, вчера вечером привезли пианино. Совершенно новый инструмент. Я не видел его, не знаю чье оно, немецкое или русское. Да это не столь важно. Правда, дали во временное пользование. После Нового года придется его вернуть. Пока его установили в столовой. Но я вам обещаю, как только у нас появится помещение для клуба, будет и свое пианино. Обязательно будет. И вы сможете исполнять свои фортепианные концерты.

Эрих тотчас вскочил. Нетерпение взыграло в нем.

– Герр инструктор, могу я посмотреть его?

Тот понимающе кивнул.

– Случай особый, я с вами, – сказал он. – Хочу послушать вашу игру. Соскучился по фортепьянной музыке. Сыграете нам всем на Новый год.

Эрих едва сдерживал себя, ему хотелось припуститься бегом, ворваться в столовую, подбежать к инструменту… Но рядом с ним, серьезно насупив брови, вышагивал длинный инструктор. Неторопливо они вошли в столовую. В ней никого не было. Все столы были убраны, окна раздаточной закрыты. Эрих подошел к пианино, поднял крышку. Он не посмотрел даже на фирму, перед глазами появились давно не виденные белые и черные клавиши. Он провел пальцами. Клавиши откликнулись. Вполне прилично. Сел на стул. Попытался заиграть свой «Этюд. Подражание Шопену». Но несколько раз сбивался, возвращался к началу, заметно нервничал, пальцы дрожали.

Сзади неожиданно зааплодировали. Он обернулся. За спиной появились военнопленные офицеры и солдаты. Они улыбались.

– А что еще можете? Знакомое всем?

И он закрыл глаза, вспомнил, как с новобранцами шел в штаб батальона, как в репродукторе услышал знакомый голос, как вытащил фотографию Блюмхен. И заиграл по памяти хорошо знакомую ему «Лили Марлен». Он возвращался к началу этой популярной песни и снова играл. Он играл, играл и услышал шаги. Повернулся и увидел, что некоторые уходили. На глазах у стоявших появились слезы.

– Что это вы сыграли? Что? – озадаченно спросил его инструктор. – Чем их растрогали?

– Я об этом вам потом скажу, – сдерживая себя, с трудом произнес Эрих. Его горло сдавил спазм. Он опустил крышку.

23. Белые и черные клавиши

Барак для клуба закончили только к началу весны. Он был такой же невзрачный, как и все остальные. Его покрасили серой краской, ядовитый запах плохо выветривался. Низкий потолок, голые лампочки без абажуров, слева и справа небольшие оконца и ряды простых деревянных скамеек, которые тоже делали сами заключенные. Помещение, вполне подходящее для клубной работы. В нем собирались проводить политинформации и ставить спектакли. Теперь у солдат и офицеров появилось место, где они могли организовывать культурную программу. Жизнь в лагере, как сказал инструктор, станет более осмысленной.

Эрих прикрыл за собой дверь, прошел к сцене, там висела большая черная учебная доска. На ней мелом уже написаны отдельные слова по-русски и по-немецки. Это для тех, кто хотел учить русский язык. Тут же на подоконнике стопка чистых тетрадей, ручки с перьями, коробки с кусками мела, бутылки с чернилами, сухая тряпка. Все чисто, аккуратно, как в настоящей школе. Слава богу, не повесили портреты руководителей страны – умершего Ленина и здравствующего Сталина, которые в обилии имелись в оперативной части.

Наконец Эрих увидел сам инструмент, ради которого пришел в клуб. В углу сцены стояло пианино красного цвета. Эрих не сводил с него глаз. Просто не верилось, что в лагере для военнопленных появился собственный музыкальный инструмент. Все-таки молодец инструктор, держит слово. После того первого и не очень удачного концерта в столовой Эрих испытал стресс, у него пропал аппетит, пропал интерес к актерской деятельности, вообще ничего не хотелось. Он чуть не заболел. Инструктор его не донимал, ждал, когда он восстановится, сам проявит инициативу. Но после Нового года пианино увезли. Концерт не состоялся. И Эрих постарался забыть о нем. Он слушал политиноформацию от инструктора, записывал, составлял планы занятий, приглашал на встречи солдат, офицеров, рассказывал о ситуации на фронте, отвечал на вопросы, потом выискивал среди них людей, близких к искусству: актеров, музыкантов, художников, предлагал им участвовать в организации спектаклей. Постепенно складывался коллектив. Но нужно было место, где они могли собираться.

Он поднялся на сцену, подошел вплотную к инструменту, осторожно поднял крышку. В полутьме загадочно поблескивали белые и черные клавиши. Пианино оказалось русского производства. Эрих прочитал «Красный Октябрь». Опять что-то политическое, революционное. В Германии на инструментах всегда ставили имя его производителя, так делали в Италии, во Франции. Россия другая страна – без личностей. А там где нет личностей, там нет духовности, там правит машина. Но русские любят музыку. И у них есть хорошие композиторы… Все-таки странные они люди! Получается, что «Красный Октябрь» – это производственная фабрика, станки? А кто же тогда создатель инструмента? Эрих не стал углубляться в тему. Бог с ними, с русскими. Ему здесь не жить. Нажал белую клавишу «до», она нормально отозвалась. Странным звуком наполнился барак. Он повторил голосом «до». Нажал следующую «ре», потом «ми» и так далее. Затем проиграл всю хроматическую гамму. Звучало неплохо.

Он пододвинул табурет, сел, заиграл. Пианино было немного расстроено. Но это не беда. Среди солдат есть настройщик, он подтянет струны. Главное, на нем можно упражняться. Он заиграл свой «Этюд. Подражание Шопену». Теперь, в полном одиночестве, у него получилось. Потом попробовал сыграть по памяти клавирные сонаты Гайдна, которые разучивал дома. И вспоминал дом.

Он видел спокойный Одер, тенистую набережную, потом представил себе улицу, где стоял родительский дом. На третьем этаже было открыто окно, и оттуда доносились звуки фортепьяно, клавирная соната Йозефа Гайдна, любимого композитора отца…

Сзади послышался шорох, какие-то легкие шаги, словно кто-то поднялся на сцену. Значит, снаружи услышали его игру, в зал пришли солдаты. Пусть слушают. Теперь Эрих никого не стеснялся. Продолжал самозабвенно играть. Кто-то стоял рядом и тяжело дышал. Эрих не оборачивался. Но вот он услышал громкое, злобное:

– Я знал, что ты продашься красным, сволочь! Ты всю жизнь был большевистским прихвостнем! Получи!

Эрих повернулся, хотел посмотреть, кто это сказал. Встать со стула ему не удалось. Высокий худой человек размахнулся. Удар пришелся на голову. На пол посыпались стеклянные осколки. У Эриха отпала нижняя челюсть. По лицу и рукам стекала странная кровь, окрашенная в фиолетовый цвет. Он сделал попытку встать, посмотреть, кто был этот человек… В этот момент с силой упала крышка пианино. Острая боль пронзила пальцы, отдалась в голову. Он хотел удержать равновесие, но только оставил кровавые полосы на клавишах, повалился на пол и потерял сознание.

Он лежал в палате лечебной части, голова была забинтована, пальцы тоже. Замначальника лагеря Иван Кузьмич держал перед его лицом фотографию коротко стриженного человека в форме солдата вермахта.

– Вы его узнаете? – в который раз спрашивал он.

Эрих узнал его и без челки. Догадался по взгляду черных острых глаз. Это был его давний противник, человек, с которым у него с самого начала не складывались отношения. Они познакомились в казармах генерала Людендорфа, где Эриха зачислили в состав молодого резерва Франкфуртского-на-Одере пехотного полка. Клинге отправился на учения. А Эриха отправили домой, служить в театре. Вот Клинге и взбесился.

– Он вам знаком? – продолжал спрашивать замначальника. Рядом с ним сидел еще один человек в военной форме с погонами майора. Он прислушивался и просил ему переводить.

– Вы встречались с ним раньше, в Германии, в каких городах, где?

Эрих молчал.

– Он член нацистской партии, он эсэсовец? У него под мышкой мы обнаружили наколку, две символические «руны».

– Назовите его имя и фамилию!

Эрих обдумывал свой ответ. Ему не хотелось отвечать на эти вопросы. Тотчас вспомнился изнурительный допрос в тот первый день побега. Какие же русские странные, им говоришь «нет», они не верят и продолжают спрашивать. Что изменится от того, что он скажет «да»? В этом деле он помогать им не будет. Все, что произошло в клубном бараке, касалось только его и коротко стриженного человека с черными острыми глазами. Они враждовали с первого дня знакомства. Оба знали, что им не по пути. Знали, что если их пути пересекутся, то одному несдобровать. Так и произошло. Оснований для ненависти к Эриху у Клинге было более чем достаточно. Эрих соблазнил его невесту, стал непримиримым соперником, они оба готовы были убить друг друга. Но это касалось только их двоих. И никого больше.

– Вы плохо себя чувствуете? Не можете отвечать? – продолжал замначальника лагеря.

– Нет, – едва слышно ответил Эрих. – Я чувствую себя лучше.

– Почему вы ничего не говорите об этом человеке? Вам нужна очная ставка?

– Нет, – твердо ответил Эрих. – Я не знал этого человека, никогда его раньше не встречал.

Замначальника лагеря и майор начали совещаться. Эрих откинулся назад, закрыл глаза. У него в голове зазвучала мелодия Хорста Веселя. Они познакомились в призывном пункте. Протянули друг другу руки. И на этом все хорошее между ними кончилось. В памяти остался только его спускающаяся на глаза челка и жгучий ненавидящий взгляд. Такой же взгляд Эрих почувствовал на себе в артистическом ресторане в Бабельсберге, где он увидел Монику…

– Герр фон Ридель, майор Ладошкин, не верит, что вы не знали этого человека. По нашим сведениям его зовут Зигфрид Адольф Клинге. Припоминаете? Он член нацистской партии, офицер в звании штурмфюрера СС. Это как у нас лейтенант. Жил в вашем родном Франкфурте, потом в Берлине и Потсдаме. Был связан с театральной деятельностью. Когда он попал к нам в плен, то назвался вымышленным именем – Карл Берг. Но нам нужны свидетели, которые подтвердили бы его настоящие данные. Пожалуйста, вспомните, это очень важно. Мы должны судить этого человека. Речь идет о его жизни и смерти. От вас зависит решение.

Хотел ли Эрих его смерти? Едва ли. Носить в сердце груз, что ты своим приговором отправил человека на казнь? Нет, это не для него. И он в который раз отрицательно замотал головой.

– Я никогда раньше не знал этого человека, никогда с ним не встречался, – хрипло произнес он и сделал глотательное движение. – Ни на каких фронтах его не видел. – Сделал паузу. – Но он мог меня видеть на сцене, в кино. Я артист, выступал во Франкфурте, Берлине, Потсдаме, Дрездене. Меня видели многие. Почему он это сделал, я не знаю. – Эрих закашлялся и закрыл глаза. У него начинала болеть голова. Он пересилил себя, открыл глаза, уловил на себе внимательные взгляды обоих и продолжил: – В лагере есть люди, которые меня не любят. Они не любят за то, что я перешел в комитет «Свободная Германия». Некоторые офицеры считают, что я продался красным, стал большевиком. Они хотели бы мне отомстить.

Он остался лежать с закрытыми глазами. Больше вопросов ему не задавали. Замначальника лагеря и майор Ладошкин поблагодарили его и ушли.

Поправлялся он медленно. К нему изредка забегали то Людвиг, то Мартин. Приходил инструктор, подбадривал, приносил гостинцы, сухарики к чаю, откуда-то доставал леденцы. Все желали ему скорейшего выздоровления и ждали возвращения. Работы у них прибавилось, в лагере появились новые военнопленные, надо искать таланты. Без Эриха сделать это невозможно. Через две недели с его головы сняли повязку. Череп не поврежден. Он почувствовал себя лучше, в ушах уже не так шумело, выходил дышать в коридор, спускался в небольшой садик. С пальцами тоже ничего серьезного не произошло, переломов не было, просто сильный ушиб и отек.

– Через неделю я вас выпишу, – с помощью пальцев и немецких слов объяснила ему начальник санчасти, московский врач Ольга Ивановна. – У вас все идет на поправку. Гуляйте на здоровье, думайте о хорошем. Ждем ваших фортепианных концертов.

24. Заберите свой нож

– Апрель, апрель, он сам не знает, чего хочет, – произнес инструктор известную немецкую поговорку, поднялся из-за стола, открыл окно, в задымленную комнату ворвался свежий воздух. – Я полагаю, что в следующее воскресенье мы можем собрать в столовой солдат и офицеров, вернее, не соберем, а пригласим. Повесим объявление, в котором будет сказано, что все желающие могут посетить концерт, подготовленный силами военнопленных. Вот вам томик стихов Гейне, его прислали из Москвы. Они на немецком. Мне кажется, вам надо прочитать его поэму «Германия. Зимняя сказка». Он жил в эмиграции во Франции и боль изгнанника в этой поэме чувствуется особо. Тема злободневная. Как вы считаете? Через неделю сможете?

Эрих полистал книгу и в сомнении покачал головой.

– В поэме двадцать семь глав. Мне надо выучить хотя бы часть. Учить наизусть. Иначе Гейне не поймут. Он чужд немецкому слуху.

– Не понимаю, зачем учить его стихи наизусть? – на лице инструктора появилось неподдельное удивление. – Это не профессиональная сцена, зрители – знакомые вам солдаты и офицеры. Им нужен чтец-декламатор, берите книжку в руки и читайте. Никто не осудит.

– Нет-нет, так нельзя, – убежденно сказал Эрих. – Дело в том, что воздействие стихов, которые чтец произносит со сцены без книги, без листков, это как бы его собственное произведение, отсюда большее эмоциональное воздействие. Мне бы не хотелось, чтобы у слушателей в зале появилась мысль, что так прочесть может каждый. Понимаете?

Инструктор задумался.

– Возможно.

– Сценический опыт подсказывает мне, – продолжил Эрих, – что доверия будет больше, когда к публике обращаются напрямую. Глаза в глаза. Тогда и получается тот самый эффект связи актера со зрителем.

– Пожалуйста, у меня нет возражений. Я хотел облегчить вашу задачу, вы усложнили ее. Но впереди у вас одна неделя. А что после Гейне?

– Возможно, Клейст, мой земляк, или слуга Труффальдино. Что вспомню, то запишу и представлю. Людвиг на гитаре подыграет.

– Очень хорошо.

Эрих вспомнил свою роль деревенского судьи Адама в комедийном спектакле «Разбитый кувшин» по пьесе Генриха фон Клейста. Тогда ему удалось расшевелить публику, в зале стоял хохот. Но он играл в театре, вместе с профессиональными артистами. Он был в гриме, имелся необходимый реквизит, партнершей у него была Блюмхен, с которой он проделывал комические трюки. Теперь партнерши у него нет. К кому обращать свои реплики? Остается шут Труффальдино? Он его так и не сыграл. Почему бы не попробовать? Женской фигуры ему не потребуется. Он сообщил о своем решении инструктору, тот не возражал.

Первым на сцене появился Мартин. Он взял в руки гитару, настроил ее, стал наигрывать старинные немецкие народные мелодии. Следом вышел Эрих. Зал заполнялся постепенно. Стихи Гейне Эрих читал спокойно, с душой, пытался донести до слушателей глубину переживаний поэта-изгнанника:

То было мрачной порой ноября.

Хмурилось небо сурово.

Дул ветер. Холодным, дождливым днем

Вступал я в Германию снова.

И вот я увидел границу вдали,

И сразу так сладко и больно

В груди защемило. И, что таить, –

Я прослезился невольно.

Но вот я услышал немецкую речь,

И даже выразить трудно:

Казалось, что сердце кровоточит,

Но сердцу было так чудно!..

Закончил он следующими строфами:

Блудливая свора старых ханжей

Редеет, милостью Бога.

Они гниют от болячек лжи

И дохнут, – туда им дорога.

Растет поколенье новых людей

Со свободным умом и душою,

Без наглого грима и подлых грешков, –

Я все до конца им открою.

Растет молодежь – она поймет

И гордость и щедрость поэта, –

Она расцветет в жизнетворных лучах

Его сердечного света[10].

Ему похлопали. Но не очень щедро. Не все поняли. Для многих, особенно для офицеров, Гейне оставался под запретом. Он был изгнанный еврей, друг Маркса. Концерт спасла заключительная часть – на сцене появился слуга двух господ, комедиант, шут гороховый, но и хитрец отменный Труффальдино.

Эрих понимал, что перед ним теперь задача посложнее. Надо увлечь публику. Надо понравиться, надо вызвать смех. Он забыл, что стоит на дощатом полу, в простом бараке. Он забыл, что его слушают военнопленные. Он видел темноту зала. Слышал покашливание зрителей, в красных креслах партера восседали обер-бургомистр и его подчиненные. Дамы были в нарядных платьях, на мужчинах смокинги и костюмы. Из партера до него доносился тонкий аромат духов. Кое-кто из дам взял в руки китайский деревянный веер… И он начал давно забытое:

– Красивых женщин – обожаю,

Я им охотно угождаю.

С мужчинами ленив, но с девушками ловок…

Чтоб интересным быть, – я знаю тьму уловок,

Но здесь об этом умолчу

(Себе соперников я множить не хочу)…

Один во мне лишь недостаток есть:

Ужасно я люблю поесть…

Он прочитал весь монолог до конца. И ему аплодировали. Зрители на мгновение забыли, где они находились. Эрих вошел в роль, сумел захватить аудиторию, ему удалось отвлечь людей.

Инструктор смеялся от души. Не смогли удержаться от смеха и сидевшие в зале офицеры, многие повторяли веселые остроты. Концерт всем понравился. Раздавались возгласы с предложением повторить его еще раз. Пусть придут другие, всем надо посмотреть.

– Придется повторить, – с улыбкой согласился инструктор. – Теперь пойдет молва по всему лагерю. Это как раз то, чего мы добивались.

Все в приподнятом настроении отправились на обед. Когда выходили из столовой, Эрих заметил человека, который показался ему знакомым. Он не сразу узнал его. Стриженный под машинку. На лбу след свежего шрама. И только глаза, знакомые глаза. Где он видел этот взгляд? Незнакомец кусал соломинку и внимательно смотрел на Эриха, тоже, видимо, пытался понять, не ошибся ли он. Эрих вспомнил. Без всякого сомнения, это был тот самый унтер-офицер Протт. Ханс Протт. Эта встреча не сулила ничего хорошего. О чем говорить? Оправдываться? Вместе с ним на Рождество они отправились на дежурство, вместе пили коньяк. Вернее, он и Андреас спаивали Протта. И тот взахлеб рассказывал им о Париже, о ресторанах, о доступных девочках. Чем отплатили они ему за доброту? Андреас ударил Протта прикладом по голове. Они свалили его в траншею, прикололи ему на спину бумагу с надписью по-русски «Смерть фашистам». Эрих не знал, как ему реагировать на эту встречу, но унтер-офицер сам подошел к нему.

– Я прочитал объявление, пошел, думал, увижу Андреаса, но его не было. Потом увидел на сцене тебя. Я понял, что ты занялся своим профессиональным делом. Неплохо у вас получилось. Значит, ты входишь в этот самый союз новых освободителей Германии, так?

– Да, это так, – подтвердил Эрих.

– Значит, это твое новое место службы, – продолжал Протт, и неясно было, осуждает он Эриха или хвалит. – Не ожидал я увидеть тебя в этом лагере. Вообще не думал, что мы когда-нибудь встретимся. У меня поначалу было, конечно, чувство мести… Хотел найти вас. – Он поднял голову и в упор посмотрел на Эриха. – Хотел достать обоих из-под земли. Хотел спросить, за что вы ударили меня, бросили в траншее.

– У тебя были неприятности?

Протт помолчал. Погладил стриженый затылок.

– Ничего страшного. Голова поболела и прошла. А где твой друг, этот сын священника? Сукин сын! Он ударил?

– Да, он. Но и я виноват перед тобой тоже, – сказал Эрих.

Унтер-офицер небрежно махнул рукой.

– Дело прошлое. Где твой друг, этот священник? Я думал, что он с тобой заодно, придет на концерт. Священники, как и коммунисты, все обманщики, рисуют картины несбыточного будущего. Где Андреас?

– К сожалению, я ничего не знаю о нем, – сказал Эрих. – Мы расстались в первый же день. Его направили в другой лагерь. Инструктор сказал, что у него обнаружили туберкулез в открытой форме, он был в госпитале, лечился. Больше ничего не могу о нем сказать. А как ты здесь оказался?

– Долгая история. – Протт выплюнул травинку. – Постараюсь кратко. Зла на вас не держу. Я тоже виноват. Мне поручили за вами следить. В общем, мы квиты. – Он снова посмотрел на Эриха. – Фельдфебель смекнул, что вы что-то задумали. Такие неразлучные друзья. Ни с кем не общались… Он попросил меня проявить бдительность. Я докладывал ему, что ничего серьезного не обнаружил. Приходил на коммутатор, обыскивал все углы и лазейки. Вы умело все прятали. После вашего побега я пришел в себя и вызвал фельдфебеля. Доложил. Он послал мне смену. Увидев меня, молчал, потом его как судорогой свело. Стал кричать, топать ногами, не ожидал такого коварства от близких людей. С трудом успокоился, просил подождать, никому ничего не говорить. Не хотел портить Рождество. Не предполагал старик, что сын священника и немецкий артист станут изменниками, убегут в ночь на Рождество. – Он вздохнул. – Мы с ним провели тщательный обыск на коммутаторе. И нашли. В блиндаже обнаружили баночку с разведенным мармеладом, у сына святоши в подушке нашли листовку для прохода к русским. Ясно, что вы все заранее замыслили. – Он протянул Эриху скомканный зеленоватый листок. – Узнаешь? Фельдфебель постарался замять все дело. Иначе ему бы не поздоровилось. Могли отослать в штрафной. Всем бы досталось.

– Ничего не сообщили нашим родителям?

– Волнуешься, да? – глаза унтер-офицера зло блеснули. – Фельдфебель вас защищал. Никак не хотел, чтобы вас считали дезертирами. Не хотел смерти вашим родителям. Он надиктовал письмо лейтенанту. Вы пошли в разведку, вас сцапали русские. Все, как вы инсценировали… – Он вздохнул, сорвал еще один стебелек, сунул в рот, стал жевать.

– Что стало с фельдфебелем, он жив?

– Его больше нет. Остался лежать в белорусских болотах, туда не добраться человеку. Это был мужественный человек, настоящий солдат вермахта. Он ни на что не жаловался. Шел с камрадами до конца.

И Эрих услышал типичную историю отступающего немецкого подразделения, у которого практически не оставалось никаких шансов на выживание.

– Он вызвал меня к себе, – продолжал унтер-офицер, – и сказал: «Мой дорогой Ханс, нам, кажется, всем крышка. Иван обошел нас, он далеко впереди. У меня есть приказ – прорываться. Если хочешь, попытаемся вместе, может быть, проскочим, если найдем брешь».

Какая брешь? Мы остались в глубоком тылу. Шли лесом. Распределили остатки продовольствия и патронов. К нам присоединились такие же, как и мы, оказавшиеся в окружении. Появился один майор, взял на себя роль командира, скинул свою форму, переоделся в солдата.

И оказались в сплошных болотах. Куда двигаться, никто не знал. Некоторые падали, просили оставить их на месте. Бреши мы не обнаружили. Кончилось продовольствие, нас заедали комары, не было сил тащить раненых. Это было страшно, Ридель, когда у тебя на руках умирают камрады. Кое-кто предложил выйти из леса и сдаться. Майор грозил своим «вальтером», называл изменниками. И стрелять-то нельзя, могли обнаружить себя. Иваны начали бы прочесывать леса. Надо было беречь каждый патрон. Фельдфебель тоже не выдержал. Он сказал мне: «Дорогой Ханс, это конец, продовольствия нет, пить не могу». От воды у него начинался кровавый понос. В глазах стояли слезы. Он отошел к березе, сунул дуло себе в рот и выстрелил. Так же сделал еще один солдат. А мы двинулись дальше, выбрались к дороге. Казалось, вот она свобода… И тут началось: автоматные очереди, разрывы гранат, крики русских: «Сдавайтесь!» Откуда они взялись? Мой магазин был пуст. Мне пришлось поднять руки.

Некоторое время унтер-офицер молчал, потом, вспомнив из-за чего он остался ждать Эриха, глубоко вздохнул и произнес:

– Я хотел сказать тебе, что ты и твой гитарист неплохо там на сцене выступили. Я стоял у дверей и смеялся. Вы настоящие артисты. Это так. Но вы плохие вояки. Гнилые интеллигенты. – Он сплюнул. – Зря вас послали на фронт. Вот что я хотел тебе сказать.

Несмотря на весь его скепсис, Эрих чувствовал, что унтер-офицер был доволен, что встретил его, что рассказал ему историю гибели фельдфебеля, доволен, что облегчил свою душу.

– Может быть, вы все же подумаете и подключитесь к нашему комитету, – неуверенно спросил Эрих.

Унтер-офицер посмотрел на него с нескрываемым презрением.

– Нет, это все пропаганда. Я из Саксонии. Я за частную собственность, а красные ее отрицают, поэтому мне с вами не по пути. Я думаю, что нам не следует вообще больше встречаться. Не хочу быть с тобой в одном загоне. – Глаза у него снова зло блеснули. – Попрошу, чтобы перевели в другой лагерь. Да, вот еще. Я хотел вернуть тебе твою вещицу. – Он посмотрел по сторонам. Потом наклонился, из голенища сапога вытащил замшевый сверток. Развернул его. Сверкнула сталь. Эрих увидел тот самый знакомый ему нож из русского вещмешка.

– Тут на рукоятке надпись. Это по-русски, да?

– Да, – ответил Эрих.

– Смерть фашистам, да?

– Да.

– Я так и понял. Забери свой нож. – Он сунул сверток в руки Эриху. – Мне пришлось сильно постараться, чтобы спрятать его от проверок. Но такой нож мне не нужен. Не успел я тебя раскусить. Был близок… Только ничего ты не понял в нашей немецкой истории. Но вы еще увидите возрождение вермахта. Камрады не оставят нас в беде. – Он сжал кулаки. – Они соберутся и освободят нас. И ты когда-нибудь пожалеешь о своем переходе.

25. Чудо оружие спасет Германию

После той беседы Эрих долго не мог успокоиться. Ханс Протт затронул самые болевые точки его внутренних переживаний. После сдачи русским в плен Эрих долго перебирал детали подготовки к побегу. Пытался представить, что произошло в роте, когда обнаружили их исчезновение. Сработал ли тот камуфляж, который они оставили после себя? Поверили ли лейтенант и старший фельдфебель, что их схватили русские разведчики и утащили с собой? Иногда он сильно сожалел о содеянном…

Но время вылечивает многие болезни. Эрих полностью отдал себя лагерной жизни. Прежний фронт и воспоминания о камрадах отодвигались от него в прошлое. В новой жизни надо было готовиться к выступлениям, готовиться к дискуссии, надо было читать лекции, без бумаги, вживую, отвечать на вопросы офицеров вермахта. Предстоял серьезный экзамен.

В офицерской зоне было неспокойно. Инструктор предупредил Эриха, чтобы он был настороже. Мало ли что… Есть там двое, молодой гауптман и пожилой майор. Они всем недовольны, выступают с политическими речами, заводят остальных. Надо бы их послушать.

– Прочтите им лекцию о сегодняшнем положении на фронте, – наставлял он Эриха. – Возьмите для наглядности карту Берлина, ту, которую вы сами нарисовали. По-моему, у вас получилось очень похоже. Это произведет впечатление. Вспомните своего дядьку, стариха фэйнриха, о котором мне рассказывали. Узнайте, что раздражает офицеров, чего хотят? Если я вмешаюсь, то все будут молчать. С вами они будут откровенней. Я предоставлю вам новые данные о ситуации на фронте, а вы повесьте объявление.

Эрих отправился в офицерскую столовую. Вначале выступил старший лейтенант, бывший командир батальона связи. Спокойным голосом он рассказывал о необходимости строительства на немецкой земле нового государства. Прообразом для него должен послужить человек, то есть совершенная природная модель. У человека есть глаза, чтобы смотреть, есть уши, чтобы слышать, есть сердце, чтобы гнать кровь, имеется, наконец, голова, чтобы управлять. Таким образом и следует создавать новое государство. Сама природа подсказывает нам, немцам, будущее устройство Германии.

Эрих слушал внимательно, с такой философией он был мало знаком. Хотя знал, что на курсах офицеров вопрос мировоззрения был одним из главнейших. Раздались одобрительные постукивания по скамейкам. Оратора поддержали. Началась дискуссия. Но большинство высказалось против человеко-государства – это утопия.

Слова попросил Эрих. И прежде всего он повесил свою карту Берлина, которую с разрешения инструктора скрупулезно по вечерам рисовал по памяти. Использовал для нее склеенные вместе остатки комнатных обоев. Карта тотчас вызвала интерес и всеобщее оживление. Нашлись столичные жители, которые подходили к ней, вносили поправки. Появились незнакомые Эриху улицы, скверы, карта становилась похожей на настоящую. Эрих начал с описания общей ситуации на фронте. Он сообщил, что в настоящее время Красная армия вступила уже на территорию Германии. Ее основной удар направлен на Берлин. Гитлер, видимо, не собирался покидать столицу, останется в ней до конца. Но силы вермахта на исходе. Открытие Второго фронта означает войну Германии не только против советской страны, но против Европы, против всего мира. Едва ли она выдержит борьбу на несколько фронтов. Не лучше ли подумать о завершении боевых действий? К чему новые жертвы и разрушения? Исход войны очевиден, наступает конец владычеству идеологии национал-социализма, конец вермахта.

Его слушали молча. Не перебивали.

– Никакой это не конец, – слово взял подполковник. Он назвал себя Мюллером из Регенсбурга. – Вы мало что знаете, ефрейтор. Да-да, – уверенно подтвердил он. – Мне довелось участвовать в различных боевых операциях, в том числе и в секретных. Я из того самого городка, в окрестностях которого производятся самые лучшие истребители войны «мессершмитты». Не может быть никакого перемирия с Россией. Это страна большевиков, она несет угрозу не только Германии, но и всей Европе. За океаном понимают, что Германия – крупнейшая индустриальная держава. Мы производим лучшее в мире вооружение, наши танки и пушки нельзя сравнивать ни с американскими, ни с английскими. А о русской технике говорить не приходится. Русские если и побеждают, то не умением вести боевые действия, а количеством солдат, которых кидают на амбразуры. Настоящие солдаты – это немцы, которые тщательно разрабатывают любые операции и добиваются успеха. Германию не победить!

Следом слово взял майор из Магдебурга, он рассказал о том, что под Берлином в секретной лаборатории готовится бомба. По мощности ей нет равной в мире. Ждать осталось недолго, ее скоро запустят в производство. И тогда оружие возмездия, ракеты ФАУ взлетят со стартовых установок и направятся не только в сторону Англии, Америки, но и в сторону Красной армии. Они разнесут в пух и прах передовые части наступающих. На десятки километров останется пустая выжженная равнина. Надо только набраться терпения. Надо только подождать…

Эрих сделал попытку еще раз высказаться, поспорить с майором, сказать, что это все ложная эйфория, иллюзии, но слово ему не дали. Старший лейтенант, который взял на себя функции распорядителя, попросил его сесть и послушать старших по званию. Слово попросил полковник, рвавшийся к столу. Он высказался относительно политической расстановки сил.

– Рузвельт проиграет эти выборы, – он с силой стучал кулаком по столу. – В этом нет сомнения. Его сменит не красный президент, а другой человек, который не пойдет на поводу у русских. Не пойдет! Он откажется от поставок русским вооружений и продуктов. Зачем их кормить? Если русские захватят Германию, то они принесут туда свою большевистскую заразу! Американцы это прекрасно понимают и не допустят коммунистов в Европу. Не забывайте, в жилах многих американцев течет немецкая кровь. Наш девиз: «Никогда не сдаваться!»

Эрих уходил в скверном настроении. В ушах все еще звучала фраза, брошенная кем-то из офицеров ему вслед:

– А теперь вы, молодой человек, можете идти. Теперь вы знаете наши настроения. Идите и докладывайте. Это помещение не для вашей пропаганды. Вам у нас делать нечего!

Он оказался в полном одиночестве. Чтобы пробить брешь в стене недоверия, нужны более весомые доказательства могущества Красной армии, надо подождать пару недель, надо дождаться когда русские войска еще глубже войдут на территорию Германии и начнется битва за Берлин.

– Нам надо дождаться, – упавшим голосом говорил он инструктору, – нам надо дождаться…

– Чего? – недовольно морщился тот.

– Нам как воздух нужна победа Красной армии. Подождем, когда войска глубже войдут на территорию Германии. Тогда и пойдем агитировать. А так бесполезно их уговаривать. Они только озлобляются. Хорошо хоть не побили.

– Ладно, – разочарованно протянул инструктор. – Не таких твердолобых перевоспитывали. Проклятые нацисты, живут своим прошлым. – Он швырнул фуражку о стенку. – Скоро возьмем Берлин, ждать осталось немного.

– Не стоит грустить, Эрих, – успокаивал его Мартин. – Эти полковник, майор и лейтенант все потеряли. У них нет будущего, вот они и бесятся. Прав инструктор, они начнут думать, когда падет Берлин. Главное, ты оставайся при своем. Ты должен держать себя на высоте, ты интеллигентный, образованный, внешне симпатичен, у тебя подвешен язык, от тебя исходит какое-то добро.

– Я могу это только подтвердить, – неожиданно подключился к разговору Людвиг и спустился с койки. – Когда ты выступаешь, вокруг тебя всегда собираются слушатели. Вот наша повариха Марина. Она порой плачет, у нее всегда слезы текут, когда она тебя видит. Правда, при этом она сидит на кухне, чистит лук и совершенно не понимает по-немецки!

26. Американец в роли Добчинского

Инструктор достал из ящика стола книжку и протянул Эриху. На обложке по-немецки было написано «Николай Гоголь. Ревизор».

– Читали?

Эрих отрицательно закрутил головой.

– Слышать слышал, но не читал.

– Мне прислали из Москвы. Достали ее в одной немецкой библиотеке. С Волги. – Он откашлялся. – Там возле Саратова до войны была у нас Немецкая республика Поволжья. Не слышали о такой, нет?

Эрих снова замотал головой.

– Да, хорошая была республика, чистая, зажиточная. Но война все испортила. Немцев пришлось переселять в Сибирь, в Казахстан. Мы боялись, что гитлеровцы доберутся до них. Ладно, что-то я чересчур разболтался.

– А что, в России жило много немцев? – удивленно спросил Эрих.

– Много, очень много, – вздохнул инструктор. – Около миллиона. Мне приходилось бывать в этой республике. Очень уютное и комфортное было там житье. Кое-кому это не нравилось. Ладно, сейчас, Эрих, не время говорить об этом.

Они помолчали.

– Давайте подумайте о том, как поставить Гоголя на нашей сцене. Это очень живая и смешная пьеса. Но там присутствуют женщины, а без женщин «Ревизор» не ставят. Почитайте текст, выскажите свои соображения.

Эриха захватила идея поставить «Ревизора» на сцене. И чем больше знакомился он с текстом, тем сильнее хотелось ему передать действие пьесы в лицах. Если подобрать характерные типажи, приодеть их соответственно, сделать кого-то толстым, кого-то худым, поиграть на разнице в росте, самим подбором актеров можно создать комические ситуации.

Идея неплоха – приезжает никому не известный пройдоха в заснувший городок, и все принимают его за проверяющего. Начинается суматоха, все стараются его подкупить. Возможно такое в Германии? Едва ли. Но суматоха перед прибытием первых лиц бывает в любом государстве. Только вот немцы не проявляют явное подхалимство, нет у них и очевидной подкупности. Конечно, с идеологической точки зрения, не совсем правильно смеяться немцам над пороками русских. Но… Главное, чтобы начальство лагеря ничего не заподозрило. Гоголь – классик, он, как и Шиллер, вне подозрений.

Однако как быть с женскими ролями? Если их просто вычеркнуть? И он засел над собственной инсценировкой. Через неделю положил на стол инструктору исписанные мелким почерком куски оберточной бумаги.

Инструктор листал его произведение, время от времени морщил лоб, шевелил губами.

– Занятно! Очень занятно! Это новость.

И через минуту неожиданно добавил:

– А если женские роли поручить мужчинам?

– Я бы не стал, – возразил Эрих. – Военнопленным трудно передать женские движения. Это будет карикатура. Нелепые женские платья, парики на головах… Потом женщины на сцене могут вызвать нежелательные сексуальные чувства. Женские роли у Гоголя, как, впрочем, и у многих других классиков мировой литературы, достаточно второстепенные. Нам надо привлечь публику к главному герою, рассмешить глупостью его провинциального окружения.

Инструктор снова перелистал опус Эриха, побарабанил пальцами по столу.

– Хорошо, убедили, поставим Гоголя без женщин. Но как быть с костюмами?

– Особых проблем с костюмами не будет, – сказал Эрих. – Достаточно иметь цивильные платья, к ним нашить разные отличительные аксессуары: хлястики, пуговицы, погоны, цилиндры. Можно из бумаги. Это же комедия! Главное – вымогательство чиновников, жажда наживы, подкупность властей. Со времени Гоголя свойства человеческой натуры мало в чем изменились.

Инструктор внимательно посмотрел на Эриха и прочитал вслух заголовок:

– «Комедия Ревизор», автор Николай Гоголь, свободная интерпретация, без женских ролей, – он глубоко вздохнул, – что делать, попробуем. Положение у нас действительно безвыходное. Но тогда на заголовке надо написать: «Переработка пьесы для лагеря военнопленных. В нормальное время не использовать». Я говорю это для того, чтобы директора театров, если им попадется в руки ваша пьеса, не стали бы отказываться от женских ролей.

Они рассмеялись.

Вечером в офицерской зоне во время построения и переклички на плацу к строю подвели одного молодого военнопленного в серо-зеленой форме немецкого солдата без погон. Замначальника лагеря Иван Кузьмич представил его.

– Это мистер Кроуфорд. Зовут его Роберт, он американец. Мистер Кроуфорд воевал на стороне нацистов, но, осознав гибельность этого пути, перебежал на сторону Красной армии, добровольно сдался в плен. Так что, господа офицеры, прошу принять его в свою среду. В настоящее время мы проверяем его документы. Мистер Кроуфорд сам расскажет вам о себе и о том, как оказался в русском плену. А сейчас можно разойтись по своим местам.

Удивлению офицеров не было предела. Американец, мистер Кроуфорд, в немецком лагере? Это более чем любопытно. Как попал он к немцам? И как к нему относиться? Весть о новом прибывшем заокеанском вояке быстро распространилась по всему лагерю. На необычного военнопленного приходили посмотреть из других бараков. Скоро выяснилось, что американец прекрасно говорит по-немецки. Роберт Кроуфорд был не совсем обычный военнопленный, да и вообще в прямом смысле слова свалился с неба.

По его рассказам, он летал над Германией на четырехмоторном американском бомбардировщике «Боинг В-17», называвшемся «Летающая крепость», был стрелком. Они базировались в Великобритании. Темной ночью в районе Баварии сбрасывали бомбы: на средневековый Регенсбург, в окрестностях которого производились самолеты «мессершмитт», на мало кому известный городок Швайнфурт. Почему избрали еще этот город? По сути, это была сверхсекретная операция. Возле Швайнфурта, который переводится как «брод для свиней», находились крупнейшие в Германии заводы по производству шарикоподшипников. Они были двигательной основой всего технического вооружения вермахта. Нет шарикоподшипников – нет вращения, нет движения. Это паралич всем моторам. Это паралич в войне.

Потому и старались англичане и американцы разбомбить, снести с лица земли производство движения. Как говорили английские и американские летчики: «Разбомбим заветный городок, будет немцам всем урок, развалится гитлеровский колосс, от него останется свинячий навоз».

Но немецкие истребители «мессершмитты» тоже готовились к схваткам. Битва в небе над Регенсбургом и Швайнфуртом была одной из самых ожесточенных, принесшая значительный урон обеим сторонам.

«Мессершмитты» – отличная скоростная машина, на форсаже развивает до 550 километров в час! Небо буквально гудело от моторов. Двести тяжелых американских бомбардировщиков, без истребителей сопровождения, без поддержки – большая ошибка – вокруг них десятки натруженно гудящих немецких «мессершмиттов». И все это в полной темноте. Стрекотание выстрелов, светящиеся трассы от пулеметных очередей, грохот разрывов и вспыхивающие факелом, стремительно уходящие к земле машины.

В один из ночных налетов у многотонного американского бомбардировщика запылал мотор, хвост трещал, грозил отвалиться. «Боинг» стал снижаться, грозил сорваться в штопор. Пилоты обгорели, не могли вылезти из кабины, только стрелок с трудом прополз по дымящемуся фюзеляжу, выкарабкался на крыло, и его снесло ветром. Летел, кувыркался, ничего не соображал, хватал губами свежий воздух, перед самой землей дернул кольцо. Парашют Роберта нормально раскрылся, и он в полной темноте опустился на землю. Но там его ждали. Он оказался пленником. На земле выяснилось, что Роберт не чистый американец, он американец немецкого происхождения. И его настоящая фамилия Мюллер, и он свободно говорит по-немецки. Родители его немцы, выходцы из Баварии. А раз так, решили в вермахте, то пусть этот немец-американец послужит на фатерланд, и Роберта после короткого обучения отправили на Восточный фронт, где он стал служить в пехоте, принялся отстаивать интересы Германии в борьбе против русских.

Во время отступления у Роберта возникла спасительная мысль: коли он американец, а русские с американцами союзники, то ему нужно бежать к союзникам, к русским. Так он и поступил. Попал к пехотинцам, доложил, что американский летчик, союзник, которого над Германией сбили немцы, попал в плен, бежал, хотел бы участвовать в сражениях против общего врага…

Русские очень удивились. Как относиться к такому приобретению? Его еще не раз обо всем расспрашивали, записывали показания, пообещали вернуть в строй. Осторожность была присуща моменту.

В последнее время немецкие шпионы активизировали свою деятельность, их обнаруживали в войсках союзных армий. Многие немцы-военнопленные, особенно из числа офицеров, скрывали свои истинные звания и фамилии, назывались вымышленными, использовали французские и норвежские имена и адреса. Так что с американцем следовало разобраться. Сначала его направили в теплые места на Украину, затем отправили под Суздаль и далее в Красногорск, где находился Эрих. Американца поместили в офицерский корпус. Там он мог чувствовать себя в полной безопасности, мог общаться с любым, так как в совершенстве знал немецкий язык. Руководство лагеря старалось создать ему все условия, чтобы он чувствовал себя действительно союзником, а не врагом.

Вскоре в лагере распространилась молва, что его кормят даже лучше, чем немецких офицеров, которых кормили лучше, чем обычных солдат.

Эрих обратил внимание на американца, на его артистическую внешность. А если привлечь его в театральный коллектив? Это будет неплохое приобретение.

Он переговорил с инструктором, тот дал добро, и после недолгой беседы Роберт согласился участвовать в программе, готов был разучивать роли, подыгрывать на гитаре. Он был просто чудом. Эрих так и докладывал инструктору, что после появления американца дело с подготовкой спектакля пошло значительно веселей, и он не отказывал себе в удовольствии поболтать с раскованным и самоуверенным американцем, повидавшем многое на своем молодом веку. И постепенно узнал его историю.

Тот родился на юге США, во Флориде в прибрежном курортном городе Майями, где разводят ананасы и апельсины, фруктовый рай. И рыбы сколько хочешь. Однако климат очень влажный. До моря рукой подать, валяйся на пляже, загорай, море спокойное, мелкое, белый песок, пальмы. Но работы никакой, только в гостиничном сервисе, в рыбном промысле, в торговле фруктами. Роберту стало скучно. И он, с согласия отца, отправился путешествовать, так прибыл в Лос-Анджелес, попал в Голливуд, начал сниматься в фильмах.

Что Эрих знал о Голливуде? На этот вопрос оставалось только пожать плечами. С приходом Гитлера к власти Америка казалась страной, в которой правят одни гангстеры, это страна, в которой запрещены любые виды алкоголя. О Голливуде, если и говорили, то называли его кинофабрикой разбоя и насилия.

Роберт смеялся, крутил головой и начинал рассказывать, как попал на студию «MGM», как его взяли в команду осветителей, как он участвовал в работе над фильмом «Унесенные ветром». Эрих его не видел? Нет? Очень жаль. Потрясающий фильм. Снимали в Атланте. Устроили там грандиозный пожар, затратили тонны бензина, спалили прекрасные декорации. На премьере фильма цена за один билет поднялась до десяти долларов! И люди платили. Так хотели увидеть своих любимцев Вивьен Ли и Кларка Гейбла.

Потом Роберта пригласили на съемку веселой комедии «Великий диктатор». Требовался человек со знанием немецкого языка, режиссером был известный английский актер Чарли Чаплин. Смешной тип. К тому же еврей, он хорош был только в немых фильмах. Взялся пародировать Гитлера. Зачем? Роберт отказался от съемок. Взыграло в нем национальное самолюбие. Больше его не приглашали. Тогда он нанялся в американскую армию. И дальше все по этапам.

Эрих поручил Роберту комедийную роль глуповатого Добчинского. Роберт старательно ее разучивал, пытался создать образ. Приходившие на репетиции солдаты и офицеры, глядя на его ужимки и всякого рода скачки, начинали смеяться. Эрих узнавал себя. Точно так он разыгрывал старого судью Адама в пьесе «Разбитый кувшин» Клейста. Что же, подождем премьеры…

Но премьера не состоялась. Вместо нее – ЧП. Рано утром весь лагерь по тревоге подняли и выстроили на плацу. Выгнали всех до единого. Привели даже больных из лазарета. Тотчас пронеслась ошеломляющая весть – американец пропал. Во время переклички он не отозвался. Стоявшие на плацу военнопленные солдаты и офицеры озирались по сторонам. Солдаты из роты охраны проверяли подвалы, чердаки, искали в самых потаенных уголках и даже среди кухонной женской прислуги. Никаких следов. Все напрасно. Казалось, что Роберт испарился.

А вскоре в одном месте забора обнаружили отодвигавшиеся доски, колючая проволока там была перерезана. Роберт удрал? Зачем? Куда направился? Вот это новость. Жил в лагере лучше всех, никто его не стеснял. Что взбрело ему в голову? Странно. Что-то здесь не так… Слухи множились день ото дня.

Через две недели во время утренней переклички на плацу замначальника лагеря Иван Кузьмич строгим голосом зачитал служебную информацию. Американский летчик Роберт Кроуфорд, он же Роберт Мюллер, оказался немецким разведчиком. Сейчас специальные отделы НКВД ведут расследование. Требование ко всем – повысить бдительность и помнить, что всякие попытки обмана, лжи подготовки к побегу будут пресекаться самым строжайшим образом. Вплоть до расстрела.

Настроение у всех заметно испортилось. Участились проверки, спектакль оказался под вопросом, как и вся культурная жизнь.

Да, Роберт бежал. Но далеко уйти ему не удалось. Его схватили в районе Истры. Он заблудился. Из леса выйти не мог, питался грибами, ягодами, исхудал. Сейчас беглец в Москве, дает показания. Потом его, очевидно, сошлют в специальный лагерь в районе Магадана. Там другие климатические условия, совсем не такие, как в Красногорске.

В доверительной беседе инструктор рассказал Эриху, Людвигу и Мартину, что американец, вернее, немецкий шпион, не учел масштабов и просторов России, не учел бдительности местных жителей. Он хотел украсть хлеб у магазина, там его и схватили. По-русски ни одного слова. Сдали в милицию. Затем переправили в Москву. Во время допросов выяснилось, что не был он никаким американцем. Не был он и летчиком, а оказался засланным унтер-офицером вермахта. И звали его не Роберт Мюллер, а Альфред Науманн, выходец из Потсдама. Начинал актером. Долгое время жил и работал в Бабельсберге, готовился стать режиссером, побывал в Америке, попробовал себя в качестве актера в Голливуде. Вернулся на родину и через некоторое время его забрали в вермахт. Там способного и физически развитого парня определили служить в специальное подразделение, которым командовал Отто Скорцени. Роберту предложили роль американца.

Инструктор выжидательно смотрел на Эриха.

– Вы не знали такого?

– Нет, никогда не встречался. – Эрих замотал головой.

– Любые сведения о нем очень важны. У него могли быть сообщники. Наши контрразведчики продолжают свою работу.

– Я его никогда не видел, – ответил Эрих. – В Бабельсберге работали тысячи людей. Мой круг ограничился немногими кинорежиссерами и актерами. Потом мне приходилось на ночевку уезжать в Берлин…

– Очень неприятная история, – продолжил инструктор. – Это всем нам урок. Не разобрались с человеком. Не узнали его нутро. На допросах он признавался, что готов был к смерти, хотел перестрелять всех красных, особенно из числа сотрудников комитета «Свободная Германия». Но как здорово притворялся! – Инструктор покачал головой. – Он прекрасно справился со своей ролью. Только теперь его судьбе не позавидуешь…

27. Конец Третьему рейху

На улицах имперской столицы уже взрывались снаряды, рушились стены домов. Советские танки двигались по улице Франкфуртер Аллее, тянущейся с востока по направлению к Унтер-ден-Линден, к рейхстагу, к имперской канцелярии. Наступавшие советские солдаты с боем захватывали каждую улицу, каждый дом, и с каждым шагом приближались к берлоге нацистской верхушки.

В последние дни апреля 1945 года по вечерам все военнопленные лагеря, бывшие солдаты и офицеры вермахта, сидели у простых тарелок русских радиоприемников, и хоть ничего не понимали, требовали от своих камрадов, которые хоть чуть знали русский, ответить на вопрос: какова ситуация, что там происходит? Даже русские газеты были нарасхват. Читали и переводили по строчкам. Рассматривали картинки поверженных городов. Не верили, что русские близки к тому, чтобы водрузить красное знамя над рейхстагом.

Эрих, который от инструктора узнавал многие новости, тоже слушал радио. По звучавшим названиям улиц пытался представить, что происходило в столице. И каждый вечер он расстилал свою самодельную карту Берлина, ту самую, которую нарисовал по памяти. Он наносил на нее все новые и новые пометки. Унтер-ден-Линден вся разбита, липы срезаны, военные пытались превратить ее во взлетно-посадочную полосу для самолетов. Разрушена станция городских электричек «S-Bahn» Фридрихштрассе. В саду рейхсканцелярии, где недавно еще пышно цвели ухоженные розы, сплошные воронки от снарядов и бомб. Как докладывали немцы перебежчики, именно там находилось самое тайное сооружение столицы и всей Германии – вход в подземный бетонный бункер, в котором скрывался главный виновник войны Адольф Гитлер. Там же располагался весь его аппарат. Узкий бетонный вход и четыре лестничных пролета вели вниз, в подземное сооружение, которое создавал его любимый архитектор Альберт Шпеер…

Глубоко под землей разветвлялись подземные коридоры, они вели в комнаты для адъютантов, в коммутатор, в столовую, в спальные помещения. В последние дни апреля 1945 года в конференц-зале готовилась церемония бракосочетания. Глава государства, любитель пышных ритуалов, на самом исходе войны, накануне полного краха, решил жениться! Он изменил своему принципу холостого правителя, и по осажденному Берлину искали мирового судью. Формальности – это закон, а соблюдение законов – это норма жизни каждого немца, включая всегерманского фюрера. В кабинете вождя на исходе дня 28 апреля 1945 года восемь гостей поздравляли «молодых». На столе не бог весть какие угощения, в основном те же консервы, шоколад, печенье, но зато достаточно бутылок. Трезвенник и вегетарианец Гитлер разрешил по такому случаю принести шампанское, коньяк, вино.

Послышались хлопки «выстрелов». Это взлетали пробки от шампанского. Раздавались возгласы поздравлений. Зазвучала музыка. Нет конечно, не свадебный марш Мендельсона. Едва ли кто сумел бы найти его пластинку в разрушенном городе. Да и какой чудак отважился бы хранить произведения еврейского композитора, которые в Третьем рейхе попали в разряд запрещенных? На патефоне крутилась излюбленная пластинка невесты фюрера – «Красные розы».

Сутулый жених в серой униформе с подергивающейся левой рукой (ему пятьдесят шесть, а выглядел он изможденным стариком) натянуто улыбался, пригубливал бокал токайского. Рядом, в черном платье с белым кружевным воротничком, любимом платье фюрера, бледнолицая Ева. Ей всего тридцать три… Она тоже вымученно улыбалась, шутила, пыталась поднять настроение гостей. Теперь она полноправная хозяйка на этом пиру. До окончательной развязки оставалось чуть больше суток…

Торжество продолжалось недолго. Адольф не стал задерживаться за свадебным столом, ему требовалось отдавать распоряжения, его ждал письменный стол. Он ждал сводки с мест боев, все еще надеялся получить обнадеживающие сообщения от своих генералов. Оставшиеся без хозяина гости тоже не засиделись, быстро разошлись по своим местам.

Все свершилось днем позже. Новоиспеченные муж и жена решили добровольно уйти из жизни. Выстрел в висок и одновременно раздавленная ампула с ядом. Так советовали им знающие доктора. Так они и поступили. Выносили тела Адольфа и Евы для сжигания через другой проход, запасной, который вел в сад разрушенной рейхсканцелярии. Тела обернули в солдатские одеяла. Минутное молчание – и личный шофер фюрера Кемпка облил их бензином. Канистра за канистрой. И поджег… Гори все синим пламенем.

Конец войны был предрешен. Долгожданный мир означал конец заключению в концентрационном лагере, рождалась надежда на возвращение домой. И наконец по эфиру донеслась весть, которую ждали миллионы людей в Европе и за океаном: военные действия закончились, Берлин пал, фашистская Германия капитулировала безо всяких условий. Гитлер мертв, остальные нацистские преступники схвачены. В Европе смолкли залпы орудий. Настали мирные дни.

В Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Москве – всюду ликующие люди выходили на улицы, обнимались, кричали «ура», плакали. И в антифашистском комитете тоже наступили праздничные дни. Великая нацистская Германия пала ниц. Нацистский Тысячелетний Третий рейх перестал существовать. Вслед неслись проклятия, остались глубокие раны, не высохла еще кровь, тяжелы были потери и страдания. Канул в Лету главный идеолог национал-социализма, отрицавший право на жизнь других наций и народностей. Он ушел из жизни, оставив после себя разрушенную страну, уничтоженные миллионы жизней немцев и живых арийцев, сомневающихся в смысле жизни.

В начале ноября инструктор уехал в командировку в Германию. Вернулся он через две недели и тотчас попросил прислать к нему герра фон Риделя. Такое официальное предупреждение не предвещало ничего хорошего. Так и произошло. Когда Эрих пришел, то сразу заметил озабоченное лицо своего начальника. Из-за круглых металлических очков поблескивали серьезные глаза. Вокруг рта образовались заметные складки.

– Мне принесли документ на подпись, в нем список лиц, которые уже через неделю по состоянию здоровья должны отправиться домой, на родину и начинать работу там, у себя дома. Через неделю, представляете? В этом списке я обнаружил ваши имя и фамилию. – Инструктор поднял голову. Он не улыбался. – Мне казалось, что вы вылечились, чувствуете себя нормально. Вы ни на что не жаловались. А тут я читаю, оказывается, вы страдаете болезнью сердца, у вас перебои в его работе, у вас это хроническое, теряете сознание. Так ли это, Эрих?

– Недомогания я стал испытывать после того удара, после санчасти. Просто не было повода говорить об этом, – не очень уверенно начал Эрих. – Голова продолжает периодически болеть. Бывают провалы в сознании, вокруг все кружится, боюсь упасть… Сейчас добавились боли в груди, когда поднимаюсь на второй этаж, задыхаюсь, сердце готово выскочить.

– М-да, кажется, я начинаю понимать. Это все театр. Черт меня дернул рассказывать вам раньше времени о новой жизни в Германии. Думаю, здесь не обошлось и без Ольги Ивановны. – Он покачал головой. – Она руководитель комиссии, очень любит искусство, имеет благосклонность к молодым исполнителям. Особенно к тем, кто играет на фортепиано. Я полагаю, что за время моего отсутствия вы представили себя неизлечимо больным, которому для выздоровления срочно следует отбыть на родину. Разве не так? И в результате в списке появились некоторые имена, в том числе ваше, Мартина и Людвига. Прав я или не прав?

– Я не знаю, не уверен… Я был на приеме у Ольги Ивановны, рассказал о плохом самочувствии. Она меня прослушала. – Эрих замолчал. Он набирался мужества. Потом выдохнул: – В самом деле, со мной что-то происходит, герр инструктор. – Он закусил нижнюю губу, против воли на глазах у него появились слезы. – Настала такая апатия, знаете что… Не могу ее преодолеть. – Он не стал продолжать дальше.

– Что же, – невесело произнес инструктор, – возражать против решения комиссии я не имею права. Она вне нашего ведомства. Не хочу быть кляузником. Но я не хотел бы терять сразу трех своих ведущих сотрудников. Я только что прибыл из Германии, которую не видел больше пяти лет. Был в Берлине, в Потсдаме, во Франкфурте. Впечатление безрадостное. Кругом руины, мало осталось целых домов. Проблемы с продуктами, с водой, с работой. Еще не скоро возродится там театральная жизнь. – Он посмотрел Эриху прямо в глаза. – Не будет ли лучше, если вы добровольно на некоторое время останетесь в лагере? Мы создадим вам все условия… Конечно, здесь не санаторий, но здесь все же лучше, чем в Германии, поверьте. Здесь вас кормят, поят, здесь есть свет, есть библиотека, свой театр. Там ничего этого нет. Там надо заниматься разбором завалов. Нет воды, электричества. Я вас не пугаю, решайте сами.

Эриху нелегко дался ответ.

– Я благодарю вас за сделанное мне предложение, Виктор Николаевич. Но все же, несмотря на все трудности жизни в Германии, я хотел бы вернуться домой, в свой город. Я почти два года не был на родине. Ни писем, никаких вестей. Хочу увидеть близких мне людей, которые там живут. Меня просто тянет домой. Это тоска по родине, она разъедает, она доведет меня… Считайте, что по этой причине у меня заболело сердце. Я сплю и вижу дом, родных, театр, сцену. Немцы очень сентиментальны…

Он попытался по-русски передать свои слова благодарности за помощь и заботу, за все то, что сделал инструктор, чтобы вызвать к жизни искусство, за его советы и рекомендации и пообещал, что никогда не забудет такую трудную, но в то же время полезную работу в лагере. И выразил надежду на встречу, теперь уже в Германии.

– Смотрите, и русский язык у вас улучшается, постарались бы еще немного и заговорили бы бегло, а?

Эрих замотал головой.

– Извините, не могу. Я хочу домой. Я больше не выдержу, поймите. Словами передать это невозможно.

Улыбка на лице инструктора оставалась грустной.

– Я вас понимаю. Но мне очень жаль расставаться с вами, Эрих. Я успел привязаться к вам. Это не дружба, нет. Но, наверное, это взаимное уважение. Симпатия, которая могла бы перерасти в дружбу. А главное, мы поняли друг друга. Я был уверен, что после окончания войны мне снова дадут задание ехать в Германию. Но нет, меня оставляют в лагере, работать с немецким контингентом. И мне очень нужны помощники. Так что я вам очень признателен за беседы, которые мы вели на немецком языке. Многому я учился и у вас.

Инструктор поставил на стол бутылочку с водкой, сковородку с жареными грибами, банку шпрот, выложил папиросы. Они выпили, разговорились. Обещали поддерживать связь. Подошли Людвиг, Мартин. Виктор Николаевич пригласил их сесть за стол. Он порылся в своей сумке и вытащил из нее три новые светлые деревянные ложки и положил перед каждым.

– Это вам, – сказал он. – На память. Ложки я вырезал сам из липы. К вашему сведению, преимущество деревянной некрашеной ложки состоит в том, что она не скребет по железу, не обжигает, есть можно горячую пищу, такая ложка полностью передает вкусовые ощущения приготовленного блюда. Так что я желаю вам всем в дальнейшем приятного аппетита.

Эрих не выдержал и положил на стол свой замшевый сверток.

– Что это? – удивился инструктор.

– Разверните.

Тот развернул и чуть не ахнул. В руке блеснуло стальное лезвие.

– Это же финка, нож советского разведчика. И тут надпись «Смерть фашистам!» Откуда он у вас? – Инструктор с недоумением посмотрел на Эриха.

– Достался в качестве трофея. После одной войсковой операции. Не волнуйтесь, на нем русской крови нет. Я его прятал, хотел привезти домой. Экзотика. Но теперь, думаю, такой сувенир мне не нужен. А вам он будет полезнее. Война кончилась. Теперь это ваш трофей. Я мечтаю заняться мирным делом. Этим ножом вы будете вырезать деревянные ложки и вспоминать Эриха фон Риделя и его камрадов.

28. Зачем мы воевали?

Колеса громко постукивали на стыках. Товарный состав двигался на Запад медленно, очень медленно. Скорость достигала порой двадцати-тридцати километров в час. И через каждый час-два – затяжная остановка. Чаще у разбитых станций. Иногда просто в лесу. На нижних и верхних нарах сидели, лежали первые возвращавшиеся военнопленные, те, которые работали в национальном комитете «Свободная Германия» и которых решили отпустить на свободу, налаживать новую жизнь на родине. С собой позволили взять скромное имущество, на дорогу дали несколько рублей. Эрих даже не понял сколько. Зачем они немцам?

Сквозь открытую вагонную дверь дул холодный ноябрьский ветер. Эрих смотрел на проплывавшие мимо разрушенные вокзальные здания, видел пустынные площади, разбитые автомобили. Иногда рядом с поездом двигалась колонна русских грузовиков с сидящими в них русскими солдатами. Они были вооружены. Тогда он закрывал дверь. Кто их знает, этих победителей? Чувство мести у многих было еще очень сильным. Через некоторое время он снова распахивал вагонную дверь. Хотелось подышать свежим воздухом, посмотреть на окружающее.

На одном разъезде рабочие занимались ремонтом рельсов. Внезапно один из них схватил камень и запустил в вагон.

– Фашисты, фашисты! – донеслось следом.

Эрих не успел нагнуться, камень зацепил кожу головы возле уха.

«Ну, вот и мне досталось, – с досадой подумал он. – По больному месту второй раз. Я-то думал, что война уже закончилась…»

Он достал платок, приложил к ссадине.

Поезд осторожно двигался по мосту через Буг. На путевом разъезде он остановился. Требовалось заправиться водой. На параллельных путях стоял пассажирский состав. Это был чистенький, словно помытый санитарный поезд. На вагонах белые круги с красным крестом посредине. Молоденькие и хорошенькие девушки в черно-белых одеждах сестер милосердия, выскочили на перрон, улыбались, громко переговаривались. Кажется, по-французски. Они раздавали продукты и сладости набежавшим местным полякам. Из товарного состава напротив на землю соскочили несколько военнопленных немцев. Они с удивлением смотрели на происходящее. Спрыгнувший из спального вагона офицер во французской военной форме внимательно смотрел на немцев. Внезапно лицо у него исказилось. «О, ciel, c’est Allemand? Boche!»[11] Больше он ничего не произнес, повернулся спиной, махнул рукой, приказал всем сестрам вернуться в вагон и дал сигнал к отправке. Медсестры прильнули к окнам. Лица у них были испуганные. Они рассматривали стоявших на перроне немецких военнопленных и беззвучно переговаривались.

Эрих вспомнил слова отца, которые тот сказал ему при расставании: «Эта не та война, которой можно гордиться. Мы ничего не защищаем, мы завоеватели, поработители. Мы отбираем у людей их собственность. Это военный грабеж. Вся Европа готовится выступить против нас. Вся Европа! И наступит час расплаты. Вот тогда и спросят, с кем был ты, немецкий солдат, с теми, кто развязал войну, или с теми, кто понял ее пагубность и захотел прекратить».

Локомотив пыхтел, тянул состав из последних сил и остановился. Вышедшие советские офицеры сопровождения сказали, что у некоторых вагонов перегрелись буксы, придется их поменять. А это долгая история, остановка может затянуться на целый день. Всем разрешили выйти из вагонов, прогуляться. Эрих открыл свой самодельный деревянный чемодан, осмотрел бедные пожитки. Прихваченные русские сувениры: шапка-ушанка, варежки, белая липовая ложка от инструктора…

Локомотив неожиданно набрал скорость. С каждым километром Германия становилась все ближе. Эрих забрался на верхние нары и прильнул к единственному окну. Они проезжали места, которые он знал со времен своей юности. Теперь на станциях мелькали чужие названия, на перронах звучали русские голоса, и разговоры в вагоне делались все приглушеннее, все больше озабоченности появлялось на лицах. Что ждет их впереди, какое у всех будущее? Найдет ли кто свой дом? Цел ли он? А если цел, кто в нем живет?

Эрих смотрел на знакомый и местами незнакомый ландшафт, вспоминал те местечки, куда вместе со сверстниками бегал после школьных уроков. Они стаскивали в воду лодки, садились в них и начинали морской бой, брызгали, топили друг друга.

– Эй, камрад, не спи, – дернул его за плечо Мартин. – Мы тут глотки дерем, спорим, кто куда отправится, а он, видите ли, улегся наверху и наслаждается видом из окна! Давай, спускайся. Я отправлюсь в Баварию, в славный город мейстерзингеров Нюрнберг. Говорят, он почти не пострадал от бомбежек. Там у меня старшая сестра. И если там все в порядке, то останусь у нее, отдохну от лагерной жизни, порадуюсь свободе. А ты куда хочешь? В Берлин или в свой Франкфурт?

– Скорее всего, сойду во Франкфурте. Мои родители ничего не знают обо мне.

– А о Берлине ты не думаешь? О театре?

– Не смеши, Мартин. Какой театр… В Берлине ни одного целого дома не осталось, одни развалины, толпы голодных. В Баварии гораздо лучше. Там можно найти какие-то продукты. Поезжай туда. Бог даст, найдешь работу.

Стало смеркаться. В этот момент заскрипели тормоза, поезд заметно снизил ход. Силуэт своего города Эрих узнал бы и в темноте. На фоне темневшего неба кое-где торчали острые шпили кирх и монастырей. Это была центральная площадь. Но поезд тянул дальше. И Франкфурт, любимый город детства и юности остался в стороне. Через час они прибыли на сборный пункт, в котором должна была состояться официальная часть увольнения из лагеря военнопленных. Они спрыгнули на железнодорожную насыпь, построились и направились к полуразрушенному зданию какого-то заводского цеха. Там каждому выдали пакет с продуктами: хлеб, рыбные консервы, несколько кусков сахару, соль, пачка сигарет. В кармане Эриха находился документ, написанный по-русски и по-немецки, удостоверявший его личность. Этим заканчивался плен. Все, свобода.

Молодые люди прощались друг с другом. Жали руки. Обнимались. Они отправлялись в знакомые и незнакомые места, где их ждала сложная, новая, не очень понятная жизнь. Договорившись поддерживать друг с другом связь, они расстались.

Настал долгожданный час. Эрих свободен. Два года не был он дома. Ровно два года… И столько перемен. Вернулся в другую Германию, в которой нет нацистов, нет Гитлера, нет идеологии. Теперь он волен делать, что хочет. Но что делать? И как жить?

Сколько идти ему пешком? Пять, десять километров? А какая, собственно, разница. Он идет к себе домой, идет в город, в котором родился, вырос, где начиналась его театральная карьера. Деревянный самодельный чемодан в руку – и вперед по железнодорожным шпалам к вокзалу, с которого уезжал в Берлин, Потсдам, Дрезден, Дюссельдорф.

Через три часа он увидел то, о чем мечтал, что видел во сне, к чему так стремился все это время. Увидел и остолбенел. Вокзала как такового больше не существовало. Ни главного здания с часами, ни платформ, откуда отправлялись поезда. Только обвалившиеся кирпичные стены и груды камней. Стекло хрустело под ногами. Не было больше узких фахверковских домов, ярмарочных залов со стеклянными крышами…

Он прошел несколько улиц и вышел к городской площади. Здесь целой оказалась лишь красная кирпичная ратуша с высокими башенками и пустыми витражами. Но что дальше? Где городской театр, где кирха Святого Мартина? Исчезли памятники Мюнцеру, Ульриху фон Гуттену, Гумбольдту. Он прошел к набережной. Вот еще одна чувствительная потеря – домик Клейста сравняли с землей. Повсюду, куда ни кинь взгляд, – обвалившиеся стены с пустыми глазницами окон, под ногами битое стекло. И ни одного человека на пути. Вымерший город. Хуже, чем на кладбище.

От топания пешком болели ноги. От тяжести чемодана ныли руки. Он устал, сел на чемодан. Утро было в разгаре. Раньше в это время молочники вывозили свои тележки. Громыхали по булыжникам, расставляли бидончики у дверей, следом громыхали тележки зеленщиков со свежими овощами. Из окон кондитеров пахло свежим печеньем с корицей и имбирем. А что теперь?

Такой встречи он не ожидал. Куда делся прусский Франкфурт, где следы германского владычества? Никаких следов…

Минут через десять он двинулся снова. Теперь шагал вдоль реки. Набережной не было, дорога в выбоинах, в воронках, деревья сожжены.

С каждой минутой его шаг замедлялся. Он еле двигался. Устал. Проходил мимо искривленных фонарных столбов, мимо поваленной решетки ограждений, мимо разбитых лодок. Боже, неужели не осталось ничего живого на этом каменном унылом пустыре? Вот появилась наконец булыжная мостовая, вдоль нее росли липы. Это были живые деревья, но какие-то понурые, молчаливые.

Вот и целые дома. Похоже, в них живут. Стали попадаться прохожие. Одни женщины. Усталые измученные лица. Несут узелочки. Но они не смотрели на Эриха.

Окраину не так затронуло. И сердце защемило, когда впереди он увидел знакомый серый трехэтажный вытянувшийся корпус. Это какое-то чудо, его, кажется, не зацепило…

Эрих остановился. Протер глаза, нет, это не галлюцинация, дом не исчез, он был цел и невредим. Сердце готово было выскочить из груди. Теперь главное – спокойствие. Еще немного терпения, еще чуть-чуть. Он снова сел на чемодан, постарался наладить дыхание. Давно не испытывал такие физические нагрузки. Отдохнул, поднял потяжелевший чемодан и буквально потащился к своему дому. Постоял у подъезда, посмотрел наверх и удивился: окно было чуть приоткрыто. И сквозь него на улицу доносились знакомые негромкие звуки инструмента. Кто-то играл на отцовском рояле.

Снова началось сердцебиение. Исполнялась одна из прелюдий Шопена! Поляк Шопен теперь не запрещен, его можно играть, можно свободно говорить и о театральной системе Станиславского! И вдруг, он не поверил своим ушам: зазвучала русская песня. Ему не раз приходилось слушать ее в России, она называлась женским именем «Катюша». Эта песня, кажется, о девушке, которая непонятно зачем выходила на берег какой-то реки.

Замок в двери не работал, звонки не действовали. Тихо, боясь потревожить излишним шумом соседей, Эрих поднимался со ступеньки на ступеньку. Остановился на третьей лестничной площадке. Поставил на пол чемодан. Перевел дух, вытер пот, размышлял. Потом осторожно нажал на ручку двери. Она была открыта. Странно. Он вошел. Звуки фортепиано стали отчетливей, кто-то незнакомым голосом подпевал. Русский? Чужой человек, кто он? Эрих сделал несколько шагов. Дверь в гостиную была открыта. За роялем, сгорбившись, совершенно седой, склонился отец, рядом с ним стоял русский офицер. Он не спускал взгляд с бегавших по клавишам старческих пальцев и подпевал. В углу был прислонен автомат, на столе фуражка с красной звездой, на столике какие-то закуски.

Эрих застыл в проеме двери, почти не дышал. Но офицер почувствовал, что в комнате появился чужой, рванулся в угол, схватил автомат и моментально наставил его на вошедшего.

– Руки вверх! – прозвучала знакомая команда.

Эрих поднял обе руки. Отец обернулся, вскочил и бросился к офицеру.

– Не стреляйте, – выкрикнул он. – Это мой сын, это Эрих!

Офицер недоверчиво смотрел на Эриха, потом перевел взгляд на его отца и опустил автомат.

– Откуда вы?

– Прибыл из лагеря немецких военнопленных в Красногорске, под Москвой, там был создан комитет «Свободная Германия». Нас первых отпустили налаживать в стране мирную жизнь, – на ломаном русском языке Эрих произнес заранее приготовленную фразу.

– Документ есть?

– Вот, пожалуйста, – он вытащил свою бумагу.

Офицер внимательно изучил протянутый ему лист бумаги.

– Документ гут, – произнес офицер и улыбнулся. – Вы из плена, немецкий комитет «Свободная Германия», – на смеси русских и немецких слов продолжил он. – Я слышал о нем. Заходите в нашу комендатуру, спросите майора Дропкина. Поговорим с вами. Нам нужны подготовленные люди. Работа у нас есть. Не обещаю особых льгот, но на продукты первой необходимости хватит. Я дома учился играть на скрипке, немного на фортепиано. – Он похлопал Эриха по плечу. – Приходите, камрад, поговорим. До свидания, маэстро, – он протянул руку отцу. – До встречи, младший герр Ридель, – кивнул он Эриху, еще раз улыбнулся обоим и вышел за дверь.

Объятия длились долго. И молчание длилось долго. Трудно было произнести первое слово. Эрих рискнул задать вертевшийся на языке вопрос, а где мать?

– Не волнуйся, не волнуйся, с ней все в порядке. – Отец вытер глаза. – Она уехала в Гамбург, к Гудрун. Гудрун надо помочь, у нее мальчик, ему уже два года, назвали Михаэль. Мать через неделю вернется. Хочет привезти их с собой. Значит, скоро мы все соберемся вместе. Как я рад видеть тебя, мой дорогой Эрих! Вот видишь, ты вернулся. Ты живой, здоровый. Ты послушался своего отца. Мы давно проиграли эту войну, еще до того, как она началась. – Он тяжело вздохнул и устало опустился на стул. – Теперь всех немцев ждет участь покаяния. Без этого в Европе не будет нам житья. Мы будем просить прощение за свое поклонение нацизму. За выбор воинствующего фюрера, за Великую Германию…

Они перебрались за стол, отец налил в рюмки, Эрих порезал русского хлеба, сала.

– Откуда этот русский офицер?

– Его часть расположена у нас в районе аэродрома. Он проходил как-то по улице и услышал, что я играл на рояле. Поднялся ко мне. Его зовут майор Дропкин. Он, как мне кажется, еврей. Говорил, что до войны учился игре на скрипке, учил немецкий. В его задачу входит налаживать отношения с немецким населением, искать подходящих людей…

Они помолчали. Эрих поинтересовался у отца, как все остальные, как поживает тетя Хелен, дядя Отто?

Отец помолчал, вздохнул, потом посмотрел ему в глаза.

– Эрих, скажу правду. – Он нервно, как от озноба, потер свои плечи. – Несчастье не обошло нашу семью. Год назад Хелен попала под бомбежку, ее ранило, отправили в больницу… Она там скончалась, не было лекарств. Наш Отто, наш храбрый фэйнрих, – отец перевел дыхание, потом продолжил: – Отто стал совершенным инвалидом, у него отказывали ноги, он еле двигался. Потом… Потом не выдержал одиночества… Он покончил с собой, Эрих. Достал свой трофейный наган – и все. Это был русский наган, Эрих! – Они, не сговариваясь, поднесли рюмки к губам и разом выпили. – Это был шок для меня, для твоей матери. А Бедная Гудрун, столько на нее свалилось… Она сейчас живет в Гамбурге, там же работает, занимается сыном. Мальчуган очень славный. Жаль Лотара, нацист, но… хороший парень. Мы бы его перевоспитали. Он так и не вернулся из подводного похода. Да, вот еще новость для тебя. Год назад из Дюссельдорфа звонила Альмут Вагенхауз, спрашивала о тебе, но где она теперь, не знаю. Телефонной связи у нас уже год, как нет. Вроде все… Других новостей у меня, Эрих, нет. А если есть, то они совсем не радостные. Но главное, то страшное прошлое уже ушло, исчезло, и жизнь продолжается.

– Давай помянем наших погибших.

Они снова выпили. Лицо у отца раскраснелось, он смотрел на Эриха, и в уголках губ у него таилась довольная улыбка.

– Ой, подожди, подожди! – он вскочил из-за стола. – Прежде чем выпьем за твое окончательное возвращение, я хочу, чтобы ты прочитал одно послание. Ты должен его прочитать. – Отец подбежал к комоду, достал из него синюю бандерольку. – Это принесла наша почтальон, фрау Вильде. Ты ее знаешь, она совершенно одинока, ни один из ее мужчин не вернулся… Вот, держи письмо. Я когда прочитал, то не знал горевать или радоваться. Во всяком случае, никто из военных к нам не приходил.

Эрих взял в руки листок бумаги с печатным текстом. Такие он уже видел. Это были похоронные извещения. Отец стал читать вслух:

– «…Сожалеем, но Ваш сын не вернулся из разведки. Он был настоящим солдатом, все его чувства и помыслы были направлены на победу Германии». Внизу подпись: майор Герд Хойс, старший фельдфебель Штефан Браун. Дата 29 декабря 1943 года».

– Вот такой рождественский подарок мы получили по почте после Нового 1944 года, – развел руками отец. – Я долго размышлял по поводу слов «не вернулся из разведки», – продолжал он. – Пытался понять, что скрывается за этой фразой. И успокаивал мать, говорил, что ты послушался моего совета, сдался русским в плен. Мы, конечно, здорово переживали. Но вспоминали тебя, ждали, надеялись. Теперь все это позади. Теперь ты дома. – Он задумался. – Стоп! – внезапно произнес он. – Есть еще одно сообщение, оно лично для тебя. – Он наморщил лоб. – Еще одно письмо. Оно, кажется, в шкафу. Его принесла лично одна фрейлейн, фамилию ее, извини, я забыл. Но ты ее хорошо знаешь. – Он тяжело поднялся, дошел до шкафа, вытащил из верхнего ящика конверт. – Вот тут написано: «Луизе Блюм», – и адрес почему-то по-английски: «Hollywood, Los Angeles, USA». Она что, американка, из Лос-Анджелеса?

Эрих ничего не понял, пожал плечами, вскрыл конверт. Три сложенных вместе листочка и торопливый почерк карандашом.

«How do you do?[12] Дорогой Эрих, привет, привет. Не могла не написать тебе, хотя ты не жаждешь поддерживать со мной связи. После войны положение мое было отчаянное. Устроилась в американской столовой под Мюнхеном. Рейхсмарки никому не нужны, долларов у меня нет, мое немецкое пение в нынешние времена никого не прельщает, в американских казино требуются красивые женщины, но для других целей. Конечно, хорошо выступать перед офицерами, но… Но нужен английский язык. По вечерам я учу этот чертов язык, учу остервенело, не хочу быть посудомойкой, не могу… Если бы ты видел мои красные руки… Нет, к такой жизни я не привыкну. Кстати, русские арестовали Грюндгенса. Он представился как генерал-интендант, что в немецком означает, как ты знаешь, главный режиссер, русские посчитали его немецким генералом, чуть не расстреляли. Потом отправили в лагерь. Вот и вся награда за искусство. Выдающегося актера в лагерь? Кошмар. Он там устроил самодеятельный театр… А куда деваться мне, не знаю… Но не будем о грустном… Недавно у меня появился ухажер. Он не генерал, и даже не лейтенант, а всего лишь сержант. Увы, в этой столовой нет высоких офицеров, а мне далеко не двадцать. Но, главное, он живет в Лос-Анджелесе, представляешь! Кажется, в пригороде. И зовет меня с собой. Это шанс, недели через три я уеду, билеты заказаны. Мне скоро тридцать, это не возраст, чтобы унывать, но и начинать все с нуля очень тяжело. Попробую. О Голливуде я мечтала с юности. Это рай для артистов. Только не ожидала, что предстоит поехать туда женой американского солдата. Правда, у него немножко другой цвет кожи, темный… Вот ужас!

Я была бы рада, если бы ты дал знать о себе. Приезжай в Голливуд, мой дорогой Эрих. Мне трудно расставаться с родиной. Я даже плакала… Может быть, мы с тобой сумеем показать американцам, на что способны немецкие артисты. Снимемся в паре фильмов… Заработаем кучу долларов, как тогда в Бабельсберге… Goodbye, my Darling, прощай, мой дорогой, не забывай, твоя Блюмхен, июль 1945 года».

Написано четыре месяца назад. Тональность письма и радостная, и тревожная. По всей видимости, Блюмхен уже улетела в Америку. Что там ее ждет? Попадет ли она в Голливуд? Найдет ли свое место? Это большой вопрос. Великой актрисой ее не назовешь, но пробивной талант есть. Эрих вздохнул, убрал письмо в карман.

– Ты расстроен? – озабоченно спросил отец.

– Да нет, совсем нет, – он улыбнулся. – Ты же знаешь, с фрейлейн Блюм я играл вместе в театре, снимался на киностудии в Бабельсберге. Интересная энергичная женщина, но с характером. Она, написала, что уехала в Америку. Надеется найти свое счастье в Голливуде, зовет меня. – Он помолчал. – У каждого своя судьба. За океаном может быть и рай, но только он для американцев.

Отец вытащил из шкафа всю мужскую одежду, которая имелась в доме. Эрих переоделся в знакомый отцовский выходной темно-серый костюм, взял в руки плащ. Вот и та самая зеленая фетровая шляпа. Посмотрел на себя в зеркало. Исхудавший пожилой мужчина. Гражданское платье сидело на нем, как на вешалке. Башмаки чуть не спадали. Он потерял свыше тридцати фунтов веса, почти пятнадцать килограммов.

Эрих вышел на улицу. Хотел прогуляться. Ему все еще не верилось, что он на свободе, что жив, здоров, на теле ни одной царапины, не считая «мирного» шрама на голове, на нем нормальное цивильное платье, и ему никуда не надо ехать и спешить…

Была вторая половина ноября 1945 года, после окончания войны прошло почти шесть месяцев. Светило нежаркое солнышко, деревья уже облетели. Хотя на некоторых еще сохранились ярко-красные, желтые и даже зеленые листья.

У осени в Германии более яркие цвета, чем в России. Сказывается селекция и культивация. Курфюрсты не были дураками, сажали только отборные сортовые деревья. И после осеннего дождя краски оживали. Листья клена просто пламенели. Осенью листва берез приобретала насыщенный золотой цвет, иногда с розовым оттенком. У лип кроны круглые, подстриженные, как шары, желтые листья напоминают гигантские одуванчики. Зато летом эти «одуванчики» дают плотную тень. Их неслучайно высаживали вдоль дорог. Проезжавшие в жаркий день в карете курфюрсты могли наслаждаться сладким ароматом и прохладой.

Немцы – рациональная нация. Ничего просто так не делают. Деревья выжили, и народ выживет. И впереди у Эриха свой выбор, своя селекция, каким идти путем, снова в артисты или куда-то еще. Какой будет она, эта мирная жизнь? Возродится ли театральное искусство? Стоит ли ехать ему в Бабельсберг, в этот немецкий Голливуд, о котором столько мечтал? Да, вопросы, вопросы…

А Берлин? Как он выглядит, что осталось от прежнего веселого, жизнерадостного Берлина? Прозвучит ли снова заводной марш Пауля Линке «Берлинский воздух», появятся ли танцующие?

Эрих вспомнил статью в нацистской «Völkischer Beobachter» о планах грандиозной перестройки Берлина. Знаменитую Унтер-ден-Линден собирались расширять до 120 метров. Она должна была стать центральной осью всего города. Символом величия планировалось сделать Бранденбургские ворота с квадригой и богиней победы Нике.

В 1806 году французский император Наполеон разгромил прусскую армию, его войска торжественным маршем прошагали под Бранденбургскими воротами. Теперь под этими воротами маршируют советские солдаты.

Увы, Берлин не затмил собой Париж и Лондон. Его не переименовали в «Germania». В Лету канули духовные немецкие наставники, исчезла завоевательская философия, нет больше расового неравенства. Арийцы, спустившиеся с гор, исчезли. Вместе с ними исчезло «пространство как фактор силы».

Эрих опустил руку во внутренний карман пиджака, нащупал листок бумаги, вытащил его. Развернул. Сердце забилось учащенно. Что это, сигнал свыше? В Бога он не верил, но ведь неслучайно в руках у него появилось это послание. В правом углу листка золотыми буквами было вытеснено: «Моника Хауфф, помощник режиссера» и адрес: студия «УФА», Бабельсберг, Потсдам, номер телефона. Внизу написанные второпях строчки: «Герр фон Ридель, я буду ждать вас у центрального входа в киностудию “УФА” ровно в семь, Моника». И дата 17 ноября 1943 года.

Письмо в его руках подрагивало. Он снова и снова читал эти краткие строчки. Моисей нас выведет, вспомнил слова Андреаса. Где Андреас, что с ним? Отыщется ли он теперь? Если с Моникой все в порядке, если она, как и прежде, работает в Потсдаме, приезжает в Берлин в Райникендорф, то с ней можно встретиться. Теперь можно не опасаться социального различия, теперь мир изменился, стал с головы на ноги. Ровно два года назад получил он эту записку. Тогда была другая жизнь, в другом государстве. Значит, есть прямой смысл поехать в Потсдам. Отыскать ее. Прямо завтра? И повод для этого есть. Мартин говорил, что в киноархиве Бабельсберга хранятся многие фильмы, есть там и с его, Эриха, участием. Интересно было бы их посмотреть теперь.

– Герр фон Ридель, герр фон Ридель!

Он обернулся. Вначале не узнал, а потом едва поверил своим глазам, к нему на велосипеде, виляя передним колесом, подъезжала почтальон фрау Вильде. На ней был длинный мужской пиджак, на голове платок. Выбившиеся седые волосы, ввалившиеся щеки.

– О, как я рада, что вижу вас живым и здоровым, герр фон Ридель, – по ее морщинистым щекам потекли слезы. – Это просто невероятно! Вы вернулись… А мои на фронте так и остались. Сначала старший сын Франц, за ним муж Хайнц, в конце младший сын Оскар. Хайнц погиб в жарком Тунисе, а младший оборонял Берлин, ему было только девятнадцать лет, совсем еще мальчишка. У меня никого не осталось, герр фон Ридель. За что мне такое наказание? Вы посмотрите, что стало с Германией. – Она обвела подрагивающей рукой вокруг. – Обвалившиеся стены, груды кирпича. Я живу теперь в угольном подвале… Помните, принесла вам бандероль. Я ведь знала, что в ней призыв на войну. Такие бандероли я развозила пачками. Всех здоровых мужчин забрали на фронт. Зачем? Потом я развозила похоронные уведомления. И тоже пачками. Вы можете мне ответить, герр фон Ридель, зачем мы воевали?

Эрих стиснул зубы и молчал. Он почувствовал, как против его воли у него по щекам покатились слезы…

Сноски

1

Перевод М. Гальперина.

2

Вольный перевод И. Бродского.

3

Апрель, апрель, сам не знает, чего он хочет (нем.).

4

Я все сказал! (лат.).

5

Das Porzellan – фарфор (нем.).

6

«Die Deutsche Wochenschau» – немецкий пропагандистский киножурнал времен Второй мировой войны.

7

«L. Bösendorfer Klavierfabrik GmbH» – австрийская фирма, производящая фортепиано. Инструменты этой марки считаются одними из лучших в своем классе.

8

Не знаю, что все это значит, почему я печальный такой (нем.).

9

До свидания! (нем.).

10

Перевод В. Левика.

11

Это же немцы? Боши! (франц.).

12

В английском языке данная фраза означает приветствие.

Content

Михаил Кубеев
Сбежавший из вермахта

Предисловие

1. Сорванная репетиция

2. «Германия превыше всего»

3. Яволь, штабс-фельдфебель!

4. Муштра

5. Артист?! На передовую!

6. Боевое крещение

7. Голый русский

8. Выстрелы в спину

9. «Горят ваши панцеры!»

10. Маруся-соблазнительница

11. Кровавый концерт

12. Гастроль в Дюссельдорфе

13. Нападение партизан

14. Гостинцы из России

15. Потсдамская история

16. Возвращение на фронт

17. Сын священника

18. Похороны Бомарше

19. Господи, помоги перебежчикам

20. В ночь на Рождество

21. Хайне, а не Гейне

22. Театр для заключенных

23. Белые и черные клавиши

24. Заберите свой нож

25. Чудо оружие спасет Германию

26. Американец в роли Добчинского

27. Конец Третьему рейху

28. Зачем мы воевали?

Сноски