Гридень 5. Огнем и Словом

Глава 1

* * *

Великая Булгария развивалась поступательно и без серьезных вызовов. Отсутствие грозных врагов, желающих уничтожить державу, несколько расхолаживало правящие круги волжан, поэтому, когда стало понятно, что Русь начинает экспансию на свой Юго-Восток, булгары засуетились. Сразу начался поиск путей, чтобы осадить воинственного соседа. Посыпались обвинения в вероломстве, забывая о том, что русичи пока лишь прикрывают самое опасное для себя направление, где периодически случаются набеги Булгарии, или подконтрольных им мордвы.

Походы малых отрядов булгар за добычей на приграничные и откровенно русские земли, в расчет не брались булгарскими элитами. Вроде бы, все так делали и сами русские не раз хаживали на земли булгар и грабили, так чего обращать внимание на почти что традицию.

Кто первым начал такую вялотекущую войну, уже не разобраться, но именно Русь стала той державой, которая наиболее опасна для Булгарии. Опасна, но уже как с десяток лет серьезных столкновений не было. Даже пробовали торговать, мало, но тот же Великий Новгород как-то покупал зерно.

Не сказать, что воины Булгарии ослабли, или их стало критически мало, нет, места, где можно закалять характер и обагрить свою саблю кровью, имелись. Все-таки постоянно бурлящая Степь рядом и вокруг. Но это войны малых отрядов, не требующие серьезного вмешательства государства. Так что планирование, тактики больших отрядов, управляемость войском — это были проблемы в булгарской армии.

И тут Новгород на Волге… Город, который буквально вырастал из ниоткуда, где трудилось может и тысяча человек, с охраной в пять сотен воинов, он становился камнем в булгарском горле. Дело ведь не только в том, что эта крепость перекрывала водный путь к черемисам, большинство из которых были данниками Булгарии, сейчас русские создавали мощный фортпост для дальнейшей своей экспансии, например, в направлении мордвы. Однако же, и дань от черемисов была важной составляющей пополнения казны Биляра.

— Повелитель, я был там и видел. Это большая деревянная крепость с глубоким рвом и широкими дубовыми стенами. Вокруг снуют воины. Еще я видел кресты, вот такие, — куввад Сагид прочертил рукой Андреевский крест.

— Мне докладывали, что образовалось некое Братство, мало того, появились христиане и в моей державе, которые спешат на Русь за помощью и видят ее в этой организации, — эмир Ибрагим посмотрел на еще одного своего куввада, Маликбека. — Скажи мне кипчак, я был не прав, что после смерти своего отца, ослабил гнет над христианами? Может нужно было их всех додавить, убить?

Вопрос был адресован Маликбеку не случайно. Этот половец, приведший свою Орду на службу эмиру Булгарии ранее был христианином, и такими разговорами правитель Ибрагим лишь проверял лояльность своего приближенного.

— Мой повелитель, как мусульманину, мне неприятно, когда рядом с мечетью или медресе живет христианин. Пусть иноверцы только торгуют, но не живут у нас! — сказал Маликбек.

Эмир удовлетворенно посмотрел на кипчака, осмотрел всех присутствующих на Совете.

— Что предлагаете? — спросил эмир у собравшихся беков племен и ближайших куввадов. — Ибрагим принес важные вести. Если урусы построят крепости, мы лишимся данников-черемисов окончательно. Русская крепость уже выстроена на реке Вятке, те племена нам уже как второй год ничего не приносят. Уже сейчас у черемисов все в пожаре, это самое Братство огнем и мечом подчиняет наших данников. Готовы мы к войне? Это большая война, со всей нынче окрепшей и победившей Степь, Русью.

Последние слова эмир выкрикивал, но голос правителя дал петуха. Все-таки годы берут свое, а еще они завлекают все больше болезней. И даже такое общение, пусть сидя, пусть недолгое, но все равно — это вселяло надежды в сердца подданных Ибрагима. Его любили, несмотря на то, что многие считали эмира слишком милосердным к христианам и иудеям. Затишье в правление Ибрагима считали благодатью от Аллаха.

Бойко шла торговля, многие бывшие степняками, рода, оседают на земле и пашут ее уже не самым примитивным ралом, а появляется плуг. Племена включаются в общее дело становления экономики державы. Так что война — это очень сложный вопрос.

Приближенные к эмиру вельможи искренне жалели правителя, которому на склоне лет, крайне болезненному, приходится встречаться с новой угрозой.

— Позволь повелитель, я скажу, — встал бек союза племен савиров. — Повелитель дай русичам торговлю по Волге, они отстанут и мы будем жить в мире и дальше. У нас есть вероятный враг — это сельджуки, они усиливаются и скоро станут смотреть и на Волгу.

— Болах, твое племя живет в дали от русов и ты больше промышляешь скотоводством, торговля тебе чужда. Оттого ты хочешь больше блага для себя, потому ты и видишь в сельджуках угрозу, но нужно думать о всей державе, — взъярился Сагид. — Пока есть сильная Византия, турки-сельджуки будут с оглядкой действовать, к нам вряд ли пойдут.

— Не смей, Сагид, в моем присутствии говорить, если я не позволил! Не тебе размышлять о политике! — болезненным голосом эмир одернул самого заинтересованного в войне с Русью куввада.

— Прости, повелитель, — повинился Сагид.

Именно он был тем, кто пробовал на прочность русские Ростово-Суздальские земли. Его племянник, тот, который носил красные сапоги с зеленым орнаментом, был убит в ходе одной операции. Тогда все было продумано, русские черемисы должны были восстать все, как один и тогда булгары помогли бы им оружием, может и войсками. Мало того, были расчеты и на то, что сами русичи расколются по причине религиозной нетерпимости, возбуждаемой булгарскими эмиссарами. Но… все и сразу пошло не так. Нынешний воевода Братства смог разбить войско восставших, на заре становления бунта.

— Сагид, ты говорил о том, что делаешь все, чтобы ослабить Георгия Владимировича, которого некоторые звали Долгоруким. Так что же ты сделал? Из казны деньги тебе были выделены, — голос правителя не соответствовал требовательным словам.

Некоторые коввады заволновались, чтобы прямо здесь эмир не умер. Еще не такой старый был правитель, и он казался оплотом всей державы. На самом деле, Ибрагим больше притворялся, делался болезненным, чтобы иметь возможность в любой момент уйти. Он не знал, что делать. Еще недавно его власть, как считал правитель, держалась в том числе на сильных ордах половцев. Сам Ибрагим был кипчаком и благоволил кочевникам.

И всех такое положение дел дел устраивало. Кипчаки перекрыли торговлю по Днепру не без участия эмира. Не без основания Ибрагим и, поддерживающие его булгарские элиты, рассчитывали поставить Русь в зависимость от торговых отношений с булгарским Биляром. Это позволяло не только диктовать свои цены на ряд товаров, но и создать условия для лояльности русских князей.

Имела место быть существенная недоработка. Переоценили булгары нужду русичей в товарах с Востока. Большую долю в хозяйстве русских княжеств составляло натуральное воспроизводство. Что посеяли, собрали, то и съели. Хотя, были покупки зерна у булгар, но редко. А дорогие товары не особо и покупались русичами.

В свою очередь, булгары хорошо расторговывались пушниной, которую частью могли бы покупать у русичей, но пока больше обходились своей. Так что торговля не очень-то и развита между державами.

— Быть войне! — после долгих размышлений, в угоду большинству собравшимся и поддавшись желанию отомстить за своих сородичей-половцев, провозгласил Ибрагим. — По следующей весне я жду все отряды. А еще раньше я требую начать наступление на русских от наших данников мордвы!

Сказав это, эмир сразу потребовал всех убраться из его шатра, где проходил Совет.

У правителя не было уверенности, что все получится, но иначе поступать было нельзя. На русскую экспансию нужно отвечать.

* * *

Богояр стоял на крепостной стене городка Кокшаров и взирал вдаль. Все, дальше уже не следует идти, все задачи выполнены. Сотни верст пути позади и теперь до конца и не понятно, как же сохранять связь с иными землями Братства. Тут бы не попасть в полную изоляцию на чужих землях.

Поход на черемисов оказался насколько несложным мероприятием в военном отношении, настолько же сложнейшим и опасным во всем другом. Болезни стали преследовать войско практически сразу, как только русско-половецкие отряды вышли из городков Унжи и Городца и перешли Волгу. Уже на землях чухонцев-черемисов войско сбивалось в единый кулак.

Сперва маялись животами, но эту проблему решили через обязательное кипячение воды и набор ее в ключах, бьющих из земли. Черемисы отравили некоторые водоемы падалью и это сказывалось на войске, пока не были приняты строгие правила и не организована круглосуточная охрана водоемов.

После начали гореть леса и те скудные луга, которые располагались по пути следования войска. Тактика выжженной земли могла бы принести успех черемисам, вот только они не смогли собрать более-менее сильные отряды, и действовали пока крайне ограниченными силами. Кого-то из народных мстителей отлавливали воины Братства, или союзные половцы из Орды Аепы, иные местные «партизаны» уходили дальше, за Камень, чтобы догнать свои рода, бегущие от русичей.

Все же два боя союзным войскам пришлось дать. Русскими ратниками командовал муромский князь Глеб Ростиславович, пришедший на помощь Братству с воинами, которые уже были закалёнными в боях, хорошо экипированными, он начал атаку и сразу же рассек все войско черемисов на две части.

В том первом бою дезорганизованные местные отряды не смогли ничего противопоставить мощи русского воинства. Стрелы чухонцев почти не причиняли вреда облаченным в броню воинам, свои доспехи имели и русские кони. Впереди всегда шли те ратники-русичи, которые казались максимально неуязвимыми.

Так что не помогли черемисами лучники, не особо помогали и метатели дротиков. А вот русская тактика с использованием пехоты показала себя в полной красе. Черемисам, почти не имевшим тяжелых всадников, просто не было что противопоставить русским. Тут нужно было собрать хотя бы тысяч десять воинов, чтобы числом продавливать. Но рода и отдельные черемисские племена не успевали договариваться, решать старые обиды, заключать союзы. Так что в первом сражении местные выставили против сильного русского воинства только четыре тысячи разношерстного войска, лишенного единоначалия.

Победа русичей была абсолютной. А после нее началась уже и дипломатия. Были племена и рода, которым было не принципиально кому именно платить выход, лишь бы эта дань была умеренной, а защита от иных родов реальной. И тут русичи затребовали аманатов, заложников-детей старейшин племен, а так же молодых мужчин в свое войско. Это было спорным и сложным решением для черемисов — пойти на такие условия были готовы уже немногие. Так что миролюбивых родов поубавилось.

Второе сражение было уже за городок Кокшаров, один из немногих укрепленных пунктов черемисов. Тут пришлось потрудиться. Одно дело, это воевать в конном строю, или даже пешими. Но совсем иное — это приступ крепости. Десять пороков, улучшенных метательных машин, только собирались в русском лагере. Еще два-три дня требовалось, что бы собрать имеющиеся узлы механизмов и подготовить недостающие детали, которые было решено не везти с собой, дабы не утяжелять обоз. Так что два штурма защитники выдержали. Это были кровавые столкновения. В городок вошло много беженцев, за городком, в лесах, беглецов было еще больше. Так что именно под Кокшаровым решалась судьба всей экспансии на этих землях.

На третий день, к черемисскому городку подошло большое войско чухонцев, собранное, наверное со всех окраин. Это было массовое скопление народа, числом до семи тысяч и еще более пестрое и неорганизованное, чем первое ополчение.

Обнаруженное войско получилось не пустить к городку, остановив черемисов в пяти верстах от крепости. Убытие части русских ратников побудило защитников крепости пойти на вылазку. Был кровавый бой, более ста человек убитыми оказались в русском войске, втрое больше у черемисов. Однако, среди убитых чухонцев были такие лица… такое вооружение и брони… что заставляло задуматься. После воинов Браства пожурили, что ни одного пленного не было. Ну так в такой сече с такими эмоциями, было не до «языка».

Первые столкновения с прибывшим войском, вновь вселили уверенность в головы и сердца русичей. Опять получалось бить черемисов без особого урона для себя. А крепость… Как будто ее защищали не представители этого народа, а кто-то еще. Нет, чухонцы не оказались трусливыми, они сражались, ходили в самоубийственные атаки. Но что могут плохо взаимодействующие между собой отряды легкой конницы или пехоты противопоставить натренированной тяжелой кавалерии?

Лишь когда были собраны метательные машины, и снаряды полетели и в стены, и за их пределы, не только разрушая сооружения и убивая без разбору людей, но неся ужас и пожар. Жутко было даже представить, что творилось внутри перенаселенной крепостицы, где были и дети и женщины. Наверняка не оставалось ни одного человека, кто бы не получил отправление, вдыхая угарный газ, или вовсе не сгорел. И это только лишь два залпа катапульт.

А после Глеб Ростиславович приказал перестать обстреливать городок. Богояр тогда считал иначе, будучи уверенным, что защитников почти дожали, а их подмога, уже разбитая, не стремится вновь собираться для удара. Но муромский князь был принципиален в своем решении.

И все же сработал подход Глеба Ростиславовича. Через час после того, как русичи показали свои возможности, а после приостановили бомбардировку, из города вышли парламентеры-черемисы. Город сдавался на милость победителям, которые обещали только никого не убивать.

И вот Богояр уже и на стене города, и думает, как назвать такой городок, где ему предстоит управлять и представлять интересы православного Братства.

— Боярин, тебя к себе зовет Глеб Ростиславович, — прервал мыли Богояра гонец.

— И когда он уже отправиться обратно? — пробурчал боярин-витязь, спускаясь со стены.

Всю рутину дипломатии, урегулирования послевоенных вопросов, как старший в войске, взял на себя муромский князь. Богояр не вмешивался в процессы, намереваясь все равно делать по-своему, когда князь отправится обратно к себе в Муром, а боярин останется управлять городком и собирать дань со всех земель черемисов, до Камня, а дальше уже сложнее. Лучшего места для контроля местных племен и сбора дани, сложно было найти, тем более, что крепость была очень даже приличной, удивительно, насколько крепкой. Не каждый русский детинец мог бы похвастаться такими стенами, валом и рвом. Не укладывалось в голове, что черемисы, почти что и не строившие укреплений, создалитакую цитадель. Если они умеют так строить, так почему же не возвели три-четыре подобных крепостей на границе в Русью и было бы очень сложно русским планировать экспансию? Но, нет, только тут, в сотнях верстах от Владимирского княжества, расположилась первая достойная крепость. — Князь! Я прибыл, — лишь чуть поклонившись, сказал Богояр, входя в дом, бывший самым большим в городе.

С немалым удивлением витязь-брат Богояр стал рассматривать девять связанных человек, сидящих или лежащих на полу. На всех мужчинах были отчетливые следы побоев: у кого заплыли глаза, иные с разбитыми губами, были и переломы, как у одного мужика, с костью в локте наружу. А он в сознании с такой травмой.

— Они не похожи на чухонцев, — сказал Богояр.

— То-то, боярин, так и есть — это те, кто строил эту крепость, кто руководил ее обороной, — сказал Глеб Ростиславович. — Поговорим с ними? Я не стал без тебя расспрашивать, ибо мне уходить скоро, тебе оставаться.

Богояр чуть поклонился. Такое решение муромского владетеля, Богояру, считай уже войту, понравилось. Сын войта-витязя, Владислав Богоярович, решил, что управляющие на фортпостах Братства будут именно так именоваться.

— Кто такие? — спросил Глеб Ростиславович, когда один из его воинов вынул кляп изо рта наиболее богато одетого пленника. — Акаемы! Это крепость Господина Великого Новгорода. Вы куда и зачем пришли? — стал кричать пленник.

Князь и войт недоуменно переглянулись. То, что западнее этих мест могут быть территории, с которых новгородцы берут дань, в Братстве догадывались, предполагали это и князья. Однако, политика, ставшего не так давно вечевым княжеством, Новгорода, была темной, никто не знал точно, до каких территорий распространяется влияние новгородцев. Оказывается, что очень далеко.

Но, если они не заявляли о свои владениях тут, значит и взятки-гладки.

— Вы успели послать вести в Новгород? — спросил Богояр у нервного мужика, продолжавшего оскорблять и сыпать проклятиями вперемежку с угрозами.

Пленник рассмеялся своим разбитым в кровь ртом.

— Срочно объявить всем пленным воинам черемисов, — обратился Богояр к присутствующим в комнате ратникам, не взирая на то, что его людей тут не было. — Если есть желающие получить прощение и быть освобожденными на год от уплаты дани, пусть посылают в погоню отряды до двух десятков воинов. Кто изловит новгородцев, тому и прощение.

Глеб Ростиславович задумался, а после кивнул своим людям, чтобы выполнили то, что сказал войт-витязь Богояр.

— Это их схватили сами черемисы? — как только два ратника поспешили выполнять поручение, спросил Богояр, указывая на пленников.

— Они обманулись и ошиблись, выбрав вашу сторону, акаемы! Это земля Новгорода! — продолжал дерзить пленник.

— Князь, ты гость у меня, это город по договоренностям принадлежит нынче Братству, мне и решать. Но я спрашиваю тебя, как старшего, не упротивишься ли ты тому, что… — Богояр замолчал, сместив взгляд на свой меч, недвусмысленно намекая, что именно хочет сделать.

— Ты прав, войт, — называя Богояра по должности, князь уже предоставлял ему право решать.

Мгновение… Меч в воздухе… Свист, рассекающего воздух, клинка… Голова бунтаря-пленника скатывается по деревянному полу.

Глеб Ростиславович с уважением посмотрел на войта. Срубить голову человеку, да еще без подготовки, — это признак высокого мастерства владения мечом, а еще большой силы мечника. Так что удивиться было чему. Молодой князь Глеб Муромский сомневался, что сам так сможет, но он решил для себя, что на чучелах обязательно потренируется выхватывать меч и сразу же бить им. А после попробует повторить трюк Богояра на живом человеке.

В свою же очередь войт-витязь демонстрировал свою удаль и решительность не только пленникам, но и муромскому князю.

— Ты! — Богояр указал пальцем на другого новгородца. — Высуньте кляп из его рта и дайте воды!

Войт определил, кто именно более остальных испугался не только факта казни, но и дрожал с самого начала допроса. И Богояр не ошибся.

Чурило в этой компании был не воином, он розмысл. Именно Чурило проектировал крепость, как и причал на Вятке, терем, в котором сейчас и велся допрос. Новгородец собирался уже с первой оказией уходить, как, впрочем и остальные земляки, но не успел. Был уже октябрь и по первому снегу славяне должны были везти выход от черемисов в Великий Новгород.

Получалось, что теперь перед Богояром стоял серьезнейший выбор: или он дает заднюю, все же с Новгородом войны нет, только нарастает напряжение; или же другой вариант развития событий: занимать город и оставлять больше ратников, чем планировалось, готовясь обороняться будь с кем.

— Что решаешь? — спросил Глеб Ростиславович.

Князь так же не был ни в чем уверен, иначе мог бы продавливать свое решение. Все-таки отношения с Новгородом — это не только дело Братства, Муром не готов пока к войне, которая, как уже многие считали, будет обязательно.

— Как думаешь, если запасов взять много, да сделать еще больше пороков, чтобы на стены их поставить, сколько можно в осаде просидеть? — спросил Богояр.

— Долго. Взять такую крепость? Это нужно в десять раз больше войск, чем у осажденных, — подумав, отвечал князь муромский. — Где тут таким взяться. А с пороками можно беспокоить врага почти постоянно.

— Так тому и быть! — решительно припечатал войт.

Через неделю, когда были сделаны заготовки на два острога, князь, половцы и многие воины Братства ушли. Было бы удобно пойти по реке Вятке, дальше в Каму, Волгу и домой, но булгары… Явно не будут рады, что с севера к ним наведались гости. То, что тут русская крепость, они, наверняка знали. Такие серьезные укрепления были построены, явно не для того, чтобы прятаться от черемисов. Новгородцы опасались более развитых в военном отношении булгар.

Если раньше еще были сомнения у войта, как именно поступить, то когда Богояр начал инспектировать склады городка, полностью забитые пушниной, солью и бочками с селеным мясом, жадность завладела им настолько, что в Воеводино отправилось только половина от всего найденного. А Богояр стал готовиться защищать свои сокровища.

Глава 2

Ну, что сказать про встречу русского посольства? Нас удивляли, нам показывали «цивилизацию». Мол, смотрите, варвары, какие игрушки у нас имеются. Безусловно, все, кроме меня, были шокированы и даже испуганы всякими испускающими дыма и рычащими механическими львами, склоняющими свои сверкающие, отполированным металлом, головы птицами и всем таким удивительным.

Был я как-то в прошлой жизни на выставке «Парк Юрского периода», так там всякие динозавры исполняли рык и двигались куда как интереснее, но и такое зрелище не было удивительным даже для детей. А тут «охи» и «ахи» так и сыпались от нашей делегации. Испанский стыд, вот честно. Ну, был же разговор про то, чтобы вести себя чуть надменно, показывая свое достоинство. Русь же представляем, по нам же судят, какие люди живут там, на севере от империи!

Так формируется отношение к русичам, как к варварам, это дает повод византийцам самоутверждаться за счет других. Нужно сдерживаться, даже если, действительно, удивился. Тем более, что это такая бутафория, пыль в глаза, что недостойно внимания. Что могло бы действительно шокировать или удивить меня, так это войско византийское в тысяч так сто воинов, да чтобы все бойцы были экипированы, с конницей и с механизмами. Но этого у империи нет. А игрушки? Мелко для великой империи.

— Держитесь с честью! — прошипел боярин Иван Гривень, глава, можно так сказать, дипломатического направления посольства.

Ведь русичи плыли в Константинополь с купцами, с невестой, воинами, а дипломатов почти что и не было.

Такие слова Ивана Гривеня меня удивили и заинтересовали, и я стал более тщательно следить за русским дипломатом. Неказистый, худощавый, несколько небрежно, пусть и дорого, одетый, с проплешиной на лбу, он выглядел не то, что не привлекательно, а отталкивающе. Может, поэтому я и не обращал внимания на этого человека. А еще в переходах в империю боярин не проявлял активности, был, как сказали бы в будущем «серой мышью».

Но правильно говорят в народе, что встречают по одежке, а провожают по уму. Правда, пока тут так говорю только я, являя неслыханную для людей философскую мысль, но все же… Гривень оказался очень умным и расчетливым человеком, он все примечал, рассматривал город, стену, словно собирался брать штурмом дворец василевса, не выпячивался, но, как я заметил, воевода Димитр слушает боярина, как отца родного, пусть Иван Гривень и скрывает свое влияние на великокняжеского вояку.

— Убогость, зачем Комнины сменили Константинов дворец на Влахернский? — пробурчал я.

Сил, на самом деле, уже не оставалось, смотреть и слушать, как все восхищаются тем, что на самом деле, не такое уж и произведение архитектурного гения. Ладно бы София, собор был величественным, ипподром еще окутан флером могущества империи, там много украденных шедевров выставлено, даже из Египта, а дворец… Подкачал домик василевса. Петергоф, Царское село, даже дворец в Ораниенбауме, Зимний, Кремль — вот это да, сила, помпезность, мощь. А это… Если только сравнивать с полуземлянками, в которых проживает большинство русичей, тогда можно говорить о богатстве. Мне же было с чем сравнить.

— А вот здесь Пресвятая Богородица спустилась с небес, — объявил сопровождающий нашу делегацию евнух.

Все, как один, русичи, плюхнулись на колени, как были, на мраморный пол. Лишь Евдокии, невесте василевса, подложили подушку под коленки. Начался стихийный молебен. Я несколько задержался с таким проявлением религиозного фанатизма, но, когда понял, что являюсь белой вороной, последовал за своими соплеменниками и стал читать «Символ веры», сразу же переходя на «Отче наш».

Дворец был достроен на месте церкви, где в 910 году якобы произошло явление Богоматери. Кстати, именно это событие является предтечей празднования на Руси праздника Покрова. Возможно, Комнины и правильно поступили, когда сделали святое место частью своей резиденции. Хитрый ход.

Но, вот то, что дворец находился в медвежьем углу Константинополя, не прибавляло значимости императорам. Они выходили некими затворниками. Именно здесь, если история пойдет по тому же сценарию, что и в иной реальности, османы прорвут оборону Константинополя. Так что мы были во дворце, который являлся почти частью крепостной стены Великого города.

— Вам дозволено не падать ниц перед ликом василевса, достаточно преклонить колено и склонить голову, не поднимая своего взора, если на то не будет разрешения повелителя, — инструктировал русскую делегацию все тот же евнух.

Наш сопровождающий отлично говорил на русском языке, да и выглядел, если убрать антураж, который складывался из одежды, стилизованной под тунику, выбритых зачем-то бровей, вполне славянином. Наш это был человек, на крайний случай, болгарин или серб.

Я где только мог изучал правило поведения при дворе. И кого не спрошу, все говорили о том, что Комнины продвинутые, прогрессивные, что-то вроде либералов, которые разрешают слугам и послам не валяться у своих ног, раскидывая конечности «звездочкой» в стороны, а всего лишь можно стоять на коленях, опустив голову. Вот такие здесь демократические веяния.

А в остальном — все правила поведения гостей определяет сам император. Захочет, подымет с колен, захочет, так и слово даст. Я по этому поводу переживал, думал, как выкрутиться из положения. Ну, никак не хотелось мне стоять на коленях перед каким-то мужиком, будь он хоть трижды василевсом. Ну взял когда-то его дед в ходе дворцового переворота власть в свои руки, так что, теперь ползать червем перед внуком удачливого авантюриста?

Однако, поиск решения, как поступить иначе, не увенчался успехом. Приходилось делать так, как и остальные. Вот только я узнал от «своего евнуха», что европейские графы или бароны, даже именитые рыцари, если они принимаются при дворе, то могут становиться только на одно колено, облокачиваясь руками на другое и держать голову опущенной до тех пор, пока не заговорит император. Не когда позволят поднять голову, а когда начнется разговор!

Так что, когда нас завели в приемный зал, где опять же зарычали механические львы… явный перебор с ними… я поступил, как мог сделать граф или знатный рыцарь. Встал только на одно колено, и уперся руками о другое, пряча голову в такой вот конструкции.

Выражение лица императора я не видел, оценить его отношение к такому моему поведению, не берусь, но достаточно долго василевс не начинал разговора. Я слышал, распознавал действия императора.

Вот он поднялся со своего трона. Уверенно, достаточно быстро, что говорило в пользу того, что он не тучный человек и не чурается физических нагрузок, василевс спустился с высокой лестницы. Ступеней двадцать было, не успел посчитать. После, в тишине, почти не нарушаемой даже дыханием людей, василевс подошел к Евдокии, которая была во втором ряду по центру нашей делегации. Император сделал два круга, обходя девушку и, наверняка, рассматривая ее.

— Встань, прекрасная дама! –сказал он на греческом языке, а после продублировал свои слова на латыни.

Я знал, что с Евдокией плотно работали и в направлении изучения языков, латинского, особенно, греческого. Она и до того была образованной девушкой, а тут все насели на княжну. Интенсивное обучение невесты императора не прекращалось даже в пути. Армянин Арсаки тот приложил свою руку к ликвидации безграмотности княжны, и поправлял знания Евдокии в области принятого в Византии этикета. Хорошо, что этикет в этом времени не настолько еще развит, как, к примеру, был в иной реальности во Франции, скажем, в восемнадцатом веке до революции. Но и того, что я знал, хватало, чтобы сделать вывод: у восточных ромеев немало условностей и требований, и за столом, и вне его. Всяко больше, чем у русичей.

С первыми словами василевса я поднял голову, что не прошло незамеченным. Император посмотрел на своих вельмож, среди которых был… Никофор, сука! Не император меня сейчас интересовал, а эта гадина, которая травила меня в Киеве.

Кровь закипала, адреналин стал обильно поступать в кровь. Я держался. Стиснул зубы и, не моргая, смотрел на византийского посла, который так опрометчиво для себя решил стать моим врагом. Наверное, у меня был столь отчетливый и недвусмысленный взгляд, что Никифор поежился, его будто током ударило.

Только сейчас я заметил, что недалеко, в числе восьми человек, стоящих по стороны от императорского трона, был и Геркул. Тот самый, мой бывший соратник или нынешний, если он как-то продвинул работу по обретению Братством новых покровителей и спонсоров. Но, вот что важно: он стоял недалеко от Никифора, и Геркула, этот факт не смущал!

— Можете встать, главы посольства и воевода Братства! — сказал евнух, который ранее нас инспектировал и проводил экскурсию по императорскому дворцу.

Поднялся я, Димитр и Иван Гривень. Остальные, в том числе и сопровождающие меня Стоян с Ефремом, остались стоять на коленях и не поднимали голов. Не сказал я им, чтобы меньше раболепствовали и делали тоже, что и я, лишь с задержкой, будто повторяя за своим господином. Ну да ладно, всех нюансов предусмотреть нельзя. Тут бы еще совладать с желанием убивать.

— Я рад случившемуся! — сказал император, несколько комично взбегая обратно на свой трон. — Позволяю преподнести дары!

Похоже, что все неплохо. Евнух Андроник говорил, что при негативном варианте развития событий на приеме, подарки все равно придется дарить, но сам василевс уйдет из зала и принимать дары будут его придворные. Значит, сейчас вариант позитивный.

— Подарки! — прошептал я, но ни Стоян, ни Ефрем не покачнулись. — Несите подарки, олухи!

Вот не оскорбишь, «волшебного пинка» не дашь, так и не начнут работать. Почему так всегда и во все времена?

У каждого были свои дары. Конечно же, от Братства должно было быть свое, да еще и какое, мне нужно запомниться.

Я дарил императору доспех, отполированный и частично выкрашенный в золотой цвет. Тут таких элементов еще не использовали. Так, мало того, что сам по себе панцирь — это уже надежная защита, доспех василевса был с отдельными наколенниками, шлемом с забралом, чего пока я ни у кого не встречал, не забыли и про гульфик, чтобы его императорское достояние не повредить, а то наследников еще делать. Даровалась и накидка с вышитым Андреевским флагом в пурпурном цвете. Ну, и пурпурные же с золотым отливом перья, которые были приторочены к седлу. В комплекте шла броня для коня.

А также я дарил шубу из горностаев. Этот зверек столь редкий, что стоит в Византии не дорого, а баснословно дорого. Горностай уже сейчас считался королевским мехом, им всего-то приторачивали шубы, но не делали полностью верхнюю одежду из этого пушистик. По мне, так соболь лучше. А еще я дарил императору стеклянную посуду: тарелки, вазу, кубки.

Я не особо всматривался, что прислал в дар василевсу великий князь Киевский. Тут и оружие было, много, очень много, мехов, знаю, что коней Изяслав Мстиславович дарит, что не удивительно, сколько многоих набрали в степи. Было в приданном и банальное серебро. Но, наверное, так нужно. Это дело Изяслава, как продавать свою дочь, приплачивая еще купцу. По мне, так это император Мануил должен был платить за красавицу и умницу Евдокию.

Подарки рассматривались вельможами и они открыто, вот хоть бы постеснялись, говорили, что хорошо, а что не достаточно великолепно. На моем доспехе зависли.

Понятно, что уж! Как можно оценить то, о чем имеешь только предположение. Вот насколько плетение и заклепки в панцире лучше, чем при изготовлении простой кольчуги? Это нужны эксперименты. Но то, что доспех блестел, был эстетически пригоден, точно. Я уверен, что такие брони достойны императора, а для реального боя, они излишне яркие и привлекают много внимания. Перед дамами покрасоваться — самое то, тем более, что гульфик такого размера, что почти любой мужик комплексовать станет, глядя на «достоинство» своего сюзерена.

— Я доволен дарами. Не думал, что Русь такое оружие может производить. Нужно опробовать, но выглядит достойно императора, — сказал Манулил, акцентируя внимание на моих дарах.

А я заслужил неодобрительный взгляд со стороны и Димитра, и армянского вельможи. Наверное, они не ожидали, что я могу так заинтересовать своими изделиями императора, что переплюну и великокняжеские дары. Но моих подарков мало, а вот княжеские… Да лучше бы он столько даровал Братству, так мы еще больше развернулись.

Тут средств было достаточных экипировать и обучить тысячи полторы конных. Не было бы войны с Ольговичем, да с половцами с богатой добычей, не смог бы Изяслав столько дарить.

— Василевс оповестит о своем решении! — провозгласил евнух сперва на греческом языке, продублировал тоже самое на латыни, а после снизошел сказать и по-русски.

Все! На этом закончилась аудиенция и нас всех попросили уйти.

Можно было возмущаться сколько угодно, и я слышал, как некоторые бурчали о том, что можно было бы поговорить, спросить о здоровье великого князя и все такое, но, нет. На самом деле, протокольные мероприятия не могут иметь формат общения. Увиделись, подарили подарки, — свободны. Вот, если бы после не случились встречи и того же Ивана Гривня не пригласили бы на беседу во дворец, вот тогда и стоило кричать «караул».

Выйдя из дворца, я, во главе конного отряда «ангелов» в три десятка воинов, отправился к себе в дом, который был предоставлен всему посольству, кроме невесты и ее ближайшей свиты. Это была своего рода коммунальная квартира, что уже неплохо, так как я был хозяином отдельной комнаты. Было бы хорошо, чтобы и туалет с ванной были хотя бы на этаже. Но таких гостиниц пока нигде в мире не предусмотрено.

Придя условно домой, я сразу же послал за Андроником. Он сам должен был меня встречать и рассказать, как именно прошла встреча вол дворце. Впитать все слухи, домыслы, и рассказать мне. Я понимал, что многое упускаю, недопонимаю. Может быть, все сложилось так, что император вовсе перехочет жениться. Это весьма возможно. По сути же, сегодня состоялись смотрины невесты. Как бы не описывали Мануилу дочь киевского князя, сам не посмотришь, не поймешь, хороша ли она.

А эта бестия была чудо, как прелестна. Наряд, который выбрала Евдокия был одновременно и скромен, но и явно очень дорогостоящий. Порча или что это за материал, были украшены чуть заметной, не вычурной, золотой вышивкой с серебряными обводами.

Фасон одеяний невесты, походил на женскую тунику, выгодно подчеркивал изгибы женского тела, при этом умудряясь соблюсти целомудрие и большую долю недосказанности. Уверен, что в этом мире или же в ином, крайне мало мужчин, которые не отметили бы красоту девушки. А волосы… В них был заплетен жемчуг. И это, оказывается, так красиво, что глаз не отвести.

Нельзя… Вот вообще мне нельзя думать об этом… Опасно и неправильно. Может посетить дом с доступными гречанками? И завтра на первой полосе «Константинопольских ведомостей» «Порочный воевода перепробовал всех девиц в бордели». И пусть газет еще не придумали, но слухи в городе разлетаются быстрее, чем сигнал по проводам.

— Говори! — потребовал я, когда евнух Андроник, прикрепленный ко мне сопровождающий, зашел в небольшую комнату, но хорошо, что только мою, со всеми удобствами и шикарным ночным горшком.

— Тебя интересует, как все прошло? — усмехнулся евнух, а я кивнул. — Усильте охрану к девице! В городе есть разные шпионы, мало ли. Могут и германцы действовать и сельджуки. Она императору сильно приглянулась, он распорядился готовить свадьбу в течение месяца. Не слыхано!

— Что может ей угрожать? — подобрался я.

— Все знают, что император строгий, справедливый и рассудительный только тогда, когда принимает решения не под влиянием сильных чувств. Здесь же всем разумным людям уже понятно, что молодая жена может уговорить василевса на что угодно. А это очень, очень серьезно, — сказал Андроник, а я покорил себя за то, что избегал Евдокию.

Понятно, что через постель может вершиться политика. Народная мудрость гласит, что ночная кукушка всегда дневную перекукует. Может, это и не совсем правильно, но через Евдокию можно было бы продвигать идею Православного Ордена. Она же могла стать и главным меценатом Братства, по крайней мере, в империи.

— Это понятно, а что по мне, по Братству? — спросил я.

— Твои доспехи будут испытываться. Одни говорят, что они тяжелы и неловки, иные, что это новый шаг на пути становления оружейного дела. Так что не все сразу. А вот шуба, тут… Много чего в ней, ненужное, чрезмерное богатство. Мануил любит роскошь, но умеренную, — объяснял мне евнух.

Я бы применил здесь такую идиому, как «масло масленое». Но цель была в том, чтобы показать: на Руси не лыком шиты, имеют кое-что дорогое, что и другим не по карману.

— По твоим встречам… — Андроник замялся.

— Что? Говори! — потребовал я.

— Нобилиссим Никифор с тобой хочет встретиться. Очень хочет, — быстро произнеся последние слова, Андроник отшатнулся, как будто я сейчас его ударю.

Нет, не ударю. Напротив, у меня немного прошел тот гнев, что бушевал на приеме у императора. Я все еще хотел убить Никифора, но не сгоряча это сделать, а расчетливо, да так, чтобы на меня никто не подумал. И как ни ломал голову по пути из императорского дворца, я пока не придумал, что можно это сделать. Все способы убийства моего отравителя либо прямо указывают на меня, а тот же армянин Арсак предостерегал не трогать Никифора, он все поймет, либо способы мести столь сложны в исполнении, что могу не осилить без месячной подготовки к акции.

А что насчет послушать Никифора? Я и не против, о чем сказал Андронику. Мне было бы приятно, если бы Никифор оправдывался, а еще лучше, чтобы вымаливал себе жизнь. При этом, чтобы я был непреклонен, но поступил по-византийски, а именно: взял бы деньги, пообещал прощение, использовал бы Никифора, но все равно убил бы. Как эти хитрованы поступили с нашим князем Святославом чуть больше ста пятидесяти лет назад. Вот и оправдание для моей лжи и коварства.

— Геркул? Я говорил ему о тебе. Что скажешь о нем, знают ли этого человека? — спросил я. — Я так и не понял, что сделано для Братства в Византии.

Вроде бы, как представитель Братства в империи, мой подчиненный, он так и не вышел на связь. Что это означает, я не знаю. С иной стороны уже понятно, что православное Братство в Константинополе не такая уже и безызвестная организация. Мало того, я сам, когда направлялся во дворец, видел пятерку воинов-всадников, которые были в накидках с Андреевским стягом. Подражатели? Пока незнакомые мне братья? Так без моего одобрения, по крайней мере, «списком», они не в Братстве, они — никто. А параллельную структуру я терпеть не стану. Наше имя — оно только наше! Могу в противном случае и на прямой конфликт пойти.

— Геркул примкнул к синим, там же и Никифор, их же поддерживает и знакомый тебе Арсак с многочисленной армянской диаспорой. Именно синие поставили одну из своих ставок на Русь, — выдал мне политические расклады Андроник.

— Геркул синий? Абы только не голубой, — усмехнулся я, но мой юмор не был понят.

Куда там евнуху вообще задумываться о бренности сексуального бытия!

Синие и зеленые — это партии. Исторически так сложилось, что ипподром — место политических интриг и противостояний. Раньше было больше партий, но остались две. Я бы сравнил синих и зеленых, как команды в Формуле 1: Феррари и Макларен, в определенный период существования гонки. Здесь тоже покупаются лучшие лошади, усовершенствуются колесницы, четверки состязаются на ипподроме, порой, со смертельным исходом.

Но, что важнее, вся элита разделилась и относит себя либо к одной партии, либо к другой. Беспартийных не так, чтобы и много. Такая получается «двухпартийная система». Все мои знакомые византийцы — это синие, они против засилья венецианцев, как и всех других европейцев. Вроде бы за возрождение империи, хотя я пока не понял, в чем это должно проявляться. Вот и выходит, что с помощью Руси, синие надеются как-то продвинуть свою повестку.

— И еще… — опять Андроник замялся.

— Я синий, я знаю, что ты можешь повлиять на будущую императрицу, а еще твое Братство хорошо вписывается в нашу борьбу за чистоту православия и против латинян. Каждая услуга оплачивается. Послушай Никифора, он вхож к императору. Чтобы не произошло ранее, сейчас ты ему нужен, а он нужен тебе, — сказал евнух, и я отстранился, рассматривая недомужика более пристальнее.

Я подумал, что купил его? А получается, что некая политическая группировка решила меня использовать в своих целях. И Андроник оказался рядом со мной не случайно. Можно было обойтись без подарков и его подкупа. Все равно, либо в доску расшибется, но сделает все нужное, это при условии моей лояльности к синим, либо же палец об палец не ударит, возьми я сторону зеленых. Ласковое теля двух маток сосет. Вот и вопрос у меня возникает: получится ли? А еще есть такая народная мудрость: нехрен бабе было чего делать, так взяла себе поросёнка. Нужно мне было сюда ехать, чтобы в таких играх участвовать?

Да, правы те, кто говорил о Византии, как о квинтэссенции интриг и лжи. Здесь такая политическая жизнь, что Руси до нее очень далеко. Что ж… может, и у меня найдется, чем удивить ромеев!

Глава 3

— Гой еси, гости дорогие? — театрально ухмыляясь, спросил я.

Ответа не последовало. То ли гости не желали отвечать мне о своем житии-бытии, то ли их смущал напиток, который я протягивал испить.

— Что же вы? Это русская традиция! Ну, не могу же я начинать разговор без того, чтобы угостить своих гостей сладким медом? — продолжал я спектакль.

А это приятно, когда играешь на эмоциях людей. Вон, стоят, переглядываются, а в глазах так и играет истинный неподдельный страх. Нет в мире ни одного адекватного существа, в котором не было бы заложено инстинкта самосохранения, формирующего страх. Может быть, такие создания появлялись когда-то, сложно сказать, потому как без животного страха перед смертью безрассудное существо погибало первым, прекращая существование не только собственное, но и всего своего бесстрашного вида. Люди в схватке за жизнь победили иных представителей животного мира, люди выжили, они боятся. И страх, не только свой, но и чужой, пьянит. Как бы не прорвался изнутри меня маньячина.

— Воевода-брат, давай сперва поговорим, а после пить станем! — скорее просил, может, и умолял Геркул.

— Сперва выпить! — жестко припечатал я. — Какой разговор может быть, если не соблюсти традиции гостеприимства? Так ведь, нобилиссим Никифор? Нужно чтить традиции того места, где ты гость?

Никифор старался выглядеть невозмутимым, но и его потряхивало. Вся ситуация говорила, что прямо сейчас я могу отравить прибывших гостей. Я играл роль сумасшедшего обиженного человека, целиком войдя в образ персонажа. Дайте Оскар! Нет, несите сразу два!

И без того я уверен, что слава обо мне, как о решительном и, порой, непредсказуемом человеке, имеет место быть. Так что угроза прибывшим на переговоры гостям вполне реальна. Я же не просто подаю напиток, я намекаю, что он отравлен. Вместе с тем, очевидно, что все присутствующие знают, какую пакость мне сотворил Никифор. Долг платежом красен, я еще отплачу, вот только чувствую, что дело, с которым пришли гости, очень серьезное, требующее отодвинуть по срокам месть Никифору.

— Все должны выпить из одного кубка? — спросил командир катафрактариев Арсак, знакомый мне армянин.

— Так уж повелось. Таковы обычаи, — картинно развел я руками, немного проливая напиток, которым был наполнен красивый, отдававший синевой стеклянный кубок.

— И ты понимаешь всю ответственность за свои действия? Что в случае отравления будешь казнен, а еще потерпит неудачу все русское посольство? Мы, смею заметить, далеко не последние люди в империи, — взывал к моему разуму Арсак.

— Ну, кто же говорит о том, что вас нужно травить?.. Всех… сразу… — продолжал куражиться я.

На самом деле, я жаждал хоть таким образом слегка отыграться и потешить свое самолюбие, напугать, обескуражить, заставить проявить слабость всех пришедших на переговоры людей. Ну, или почти всех. Армянина я травить не собирался, даже издеваться над ним не планировал, как и над еще одним персонажем, вновь евнухом, незнакомым мне. Но, коли они уже пришли до кучи, так ничего не поделать. Не отменять же представление?

— Я выпью! — набравшись решительности, подошел ко мне Никифор, выхватил кубок с медом и… замялся.

А неплохой я актер, если получилось качественно сыграть злорадную ухмылку не совсем адекватного человека.

Зачем все это? Кроме того, чтобы поиздеваться над своим врагом и над Геркулом, чья роль до конца не ясна, были некоторые более практические причины. Витязь Братства вновь рядом с моим убийцей, что может только говорить о недостаточном просчете той ситуации, когда была совершена попытка моего отравления. Таким вот спектаклем я выбивал землю из-под ног у своих, возможно, оппонентов. Всегда лучше вести переговоры, когда противоположная сторона нервничает и не способна сконцентрироваться. А то, что переговоры будут важными, я уже не сомневался, слишком представительная делегация прибыла ко мне.

Не совсем ко мне. Принимать будь-кого в коммунальной квартире я не собирался. Там, на самом деле, весьма комфортно только спать, а вот дела решать — не очень. Все на виду: кто во сколько пришел, как ушел. Мне же не хотелось, чтобы Иван Гривень или воевода Димитр вовсе не замечали мою активность. Поэтому я целиком снял, пока на две недели, целый трактир с тремя просторными комнатами, а еще и складами.

Там частью разместились мои десятники, а во дворе в шатрах — воины. Так что, пожелай меня здесь взять силой, будет много крови, и не только русской. Однако, гостиный двор был лишь рабочим местом, я планировал всегда возвращаться в тот дом, что был предоставлен русской делегации для проживания.

И все же Никифор выпил, чем не восхитил меня, нет, но я всегда уважал врагов, способных на поступки. Чем сильнее твои враги, тем сильнее ты сам, а будешь слабым, тебя просто прибьют, как комара.

— Ну? Вкусен ли мед, гость мой? — с издевкой в голосе, спросил я.

— Вкусен, воевода! — сказал Никифор с задумчивым видом.

Он прислушивался к своему организму, наверное, хотел понять, начались ли какие неотвратимые последствия приема яда.

— Ха! Ха! Ха! — рассмеялся Арсак, хлопая в ладоши.

Что ж состоялся спектакль, имеются и благодарные зрители, окунувшие меня, главного актера представления, в овации, так что пора и занавес подавать.

— Пейте! Или не пейте! Не важно, но мед не отравлен, конечно же. Я не столь безумен, чтобы убивать вас ЗДЕСЬ, — на последнем слове я сделал акцент и пристально посмотрел на Никифора.

Нобилиссим тяжело дышал, не от отравы, от пережитого. Видимо, переступил через себя, поверил, что ему подают яд и все равно выпил. Даже интересно стало, чего же от меня такого хотят эти люди, что готовы умереть за свои идеалы.

— В дом, — без особой любезности, включая тон делового человека, сказал я и указал рукой направление.

Внутри гостиного двора, собственно, в трактире, как я называл это питейное заведение, были только мои воины. Хозяев выпроводили. Важно, чтобы ничего из того, что здесь будет произнесено, не покинуло здания. Уверен, что интерес к моим встречам будет, если в империи не совсем все беспечно. Но, одно дело знать, что встреча состоялась, другое — услышать, о чем на ней говорилось.

Из разговора с Варисом-Андроником, моим сопровождающим и по совместительству представителем партии «синих», я приблизительно понял, о чем будет идти речь. Мало того, я даже составил некоторое свое отношение к происходящему и к тому, что может произойти с моим участием.

— Ешьте! Ничего не отравлено, я чту законы гостеприимства, — сказал я и сам присел во главе стола.

Я хозяин, ко мне пришли, а не я бегаю по встречам, а еще я могу считать себя равным своим гостям или даже выше их по статусу. Так что чуточку, но я возвышался над столом. И дело не столько в моих габаритах, ставших уже поистине громадными, а в том, что стул, на котором я восседал, был с чуть удлиненными ножками, специально искали.

Сперва аккуратно, а после уже не стесняясь, гости стали набивать себе животы. Этикет? Правила поведения за столом? Нет, не слышали.

На столе уже стояло сразу же шесть разных блюд, в том числе из Руси-матушки. Например, имелась квашенная капуста и штук двадцать соленых огурцов. Кроме солений, на самом деле, было что употребить и посерьезнее. Для меня сало, подкопченное, с травками и чесноком — произведение искусства. Еще икра была, и красная, и черная, копченая рыба, вполне сносные лепешки, хотя в Константинополе и лучше можно купить. Муку из дома я также вез. Ну, и гречневая каша, переперченная, в знак благосостояния и богатства.

Я не хотел так уж сильно удивлять гостей едой. Они даже не оценили по достоинству жареных кур, которые, между прочим, мариновались в сделанном мной майонезе. Было важно, чтобы меня воспринимали, как человека с понятиями, не варвара, а тем, кто все правильно сделает, привычно для «цивилизационного» человека. По крайней мере, если византийцы поймут, что я не наивный русский парень, мы быстрее перейдем к сути разговора, а не будем пляски с бубном отплясывать, окручивая друг друга витиеватыми фразами и намеками.

— Перейдем к делу? — спросил я, когда гости несколько пресытились, но явно не наелись.

Если собеседник распробует еду, но отложит ее поедание, оппонент также будет несколько теряться, думать, как бы еще кусочек урвать, а не о том, чтобы давить на меня своим авторитетом.

— Сразу скажу тебе, Никифор, что прощать твой поступок не намерен. Какие предложения по вире за отравление ты предложишь? — решил я несколько разъяснить вопрос своей вражды с нобилиссимом.

— Готов серебром откупиться. И скажу лишь одно, что действую и действовал только в угоду империи. Сейчас ты нам нужен, тогда я видел в тебе угрозу женитьбы василевса. Разве Евдокия в тебя не… — под пристальным взглядом евнуха и Арсака Никифор замолчал.

Может, и правильно, что не договорил. Оскорблений в отношении княжны и себя я больше терпеть не стал бы. Разговор на этом бы и закончился.

— Восемьсот марок серебром! — озвучил я сумму выкупа.

Хорошо, что больше никто не ел, так как после озвученной цены можно было и поперхнуться. По сути, марка представляла собой гривну серебром. Много, но для меня не критичная сумма. Я прибыл в Константинополь с двумя тысячами гривен, да еще с товарами, выгреб все деньги, что были. Но никогда не помешает еще заработать.

Интересным было видеть то, что, когда встал вопрос о деньгах, взгляды гостей обратились к евнуху Дионису. Он, видимо, тут главный денежный мешок. Это можно было предположить по одежде и перстням, что украшали все без исключения пальцы недомужика.

— Деньги привезут сюда завтра же в полдень. Встретить нужно. Сумма большая, — сказал Дионис, а я кивнул, более не комментируя вопрос виры.

Нет, я не простил Никифора, но то, что его проступок принес мне немалую прибыль, факт. Больше смогу подарить Софийскому собору свечей, бумаги и ладана, можно чуть меньше оставлять этого товара на продажу. А это узнаваемость, благосклонность патриарха, что только в плюс.

— Я слушаю сперва Геркула, прошу простить меня, но дела Братства на первом месте, — я пристально посмотрел на витязя и сказал, уже обращаясь только к нему. — Ты еще в Братстве? Почему в Константинополе ходят люди с символами Братства Андрея Первозванного?

Геркул не стушевался. Он несколько терялся в компании таких знатных византийцев, как Никифор, Дионис, Арсак, но в отношении меня не показывал ни страха, ни жеманности. Вел себя так, как ведут люди, точно зная, что не только ни в чем не виноваты, но и достойны похвалы.

Уверен, что Геркулу удалось проделать большой объем работы не без помощи партии «синих», к которой он примкнул. Например, база византийского филиала Братства сейчас расположена в тренировочном лагере катафрактариев Арсака. Там они тренируются, временно получив коней и все обмундирование. Армянин не прост, смолчал о таком факте, ни разу не обмолвился ранее, что он делает для моей организации.

— Набрано три сотни конных и четыре сотни пеших. Можно было бы больше, но… — докладывал Геркул, однако, его перебил Дионис.

— Но… деньги любят счет. И кормить, одевать, содержать такое количество воинов — это много серебра. Я готов и далее это делать, даже оплатить такой же набор воинов, но нужно согласие твое, воевода, участвовать в делах наших. Иначе, имею одни убытки, которые я хотел бы стребовать с тебя, — сказал евнух.

— Ты, Дионис, чьи интересы представляешь? Генуя, Пиза, византийские купцы? — немного уже понимая расклады, спрашивал я.

Тон евнуха мне не понравился. Стребовать он деньги хочет? Так договора мы не подписывали и по рукам не ударили, чтобы я принял на себя обязательства. А так… Спасибо, но дальше сами. Средства на дальнейшую подготовку бойцов есть. Вопрос только возникает, насколько я могу такими воинами распоряжаться. Мне нужно лишь безусловное подчинение, когда эти бойцы отправятся на Русь и составят конкуренцию иным воинам, например, бродникам. Только так, с ротацией и в здоровой соревновательной атмосфере, можно несколько снизить опасность бунтов и неповиновений. Всегда одна сила может покрыть другую. Но и работать над тем, чтобы все братья таковыми и являлись, пусть это и сложно.

— Тебе нужны люди и средства, чтобы их готовить. Мы уже дали часть из того, что может получить Братство, будет помощь нам тут, в Константинополе, будет еще больше денег и воинов, — уходя от ответа на предыдущий вопрос, обтекаемо говорил Арсак.

— Позиция василевса какая? — спросил я.

Это очень важно. Может быть так, что император против всех начинаний этих «синих», и тогда я могу стать тем, кого просто подставляют под удар. Понятно, что Братство считают разменной монетой в большой игре, ноне всегда нужно отказываться от такой роли. Ведь важен еще курс размена.

— Колеблется, — сказал Геркул, а Никифор с неудовлетворением на него посмотрел. — Он хочет избавиться, но связан договорами, обещаниями. А вот, если народ, жители Константинополя и других городов…

Пару очков в карму Геркулу, что все-таки сдает инсайдерскую информацию. Вероятно, он все же играет на моей стороне.

— И вы хотите создать общественное мнение? — догадался я. — Помочь сформировать свою позицию императору, чтобы он решился на поступок?

Переговорщики стали пересматриваться друг с другом.

— Я говорил, что он мудр и смотрит на многие вещи не как варвар, — с нотками торжества в голосе сказал армянин.

— Что я с этого имею и какие гарантии того, что мои люди не станут единственными, кто будет участвовать в погромах? — задал я очередной вопрос, повергая всех в состояние удивления и задумчивости.

Составлять общую картину из разрозненных данных, собранных во многих источниках, — это та способность, без которой офицером во всех смысловых понятиях этого слова не стать. Я, смею надеяться, был в иной жизни офицером. В любом случае, думать умею.

Евнух Андроник говорил о настроениях в Константинополе. Тут все очень сложно, но наметилась тенденция объединения общин против единого врага. Венецианцы перехватывают торговые пути, устанавливают цены в Великом городе, как и в других городах империи. Понятно, что цены высокие. Они стали кем-то, кем стали евреи для европейского общества в девятнадцатом и в начале двадцатого века. Их ненавидят, пусть ненависть зиждется на пустоте и домыслах. Если в акведуке нет воды, значит, выпили… венецианцы. Если в акведуке есть вода, значит… венецианец помочился туда. Вот, примерно, как относится толпа к этим купцам.

Европейцев в городе не просто много, их очень много. Более шестидесяти тысяч человек. Почти так же, как в самой Венеции. И это не только и не столько ремесленники, нет, это — военные, торговцы, ростовщики, чиновники венецианской республики. Уже вся торговля под Венецией, все порты под ними. Греки, армяне, еще сто лет назад богатевшие на торговых операциях, сейчас не имеют с этого ничего.

— Мне это интересно с нескольких позиций, — после продолжительного эмоционального рассказа гостей я стал медленно и вдумчиво говорить. — Первое, именно засилье европейцев делает невозможной торговлю с Русью. Мало того, что она на фоне торга с мусульманами и с крестоносными государствами Русь не интересна, так из Днепра не выпускают. Второе, они не хотят женитьбы императора на русской княжне, а это уже серьезная причина, чтобы и мне вмешаться.

Византия хиреет и чахнет не только под нажимом турок или по причине внутренних своих дрязг, она не торгует. Все на откупе Венеции, крошки с этого стола подбирают Генуя с Пизой. А Византии — ничего. Уже и политику государства начинают диктовать венецианцы, по крайней мере, в области экономики точно. Да вся экономическая система империи — это Венеция. И скинуть ее просто так нельзя.

— Все понятно, что вы хотите сделать: уничтожить монополию Венеции, захватить их ресурсы, — продолжал я свой монолог. — Теперь о последствиях…

Надвигался Крестовый поход, который уже скоро, может, и прямо сейчас идет через юг венгерских земель, на секундочку, пока что вассала Византии. Это проблема такого масштаба, что само существование империи под угрозой. Что будет, когда европейцы, накрученные религиозным фанатизмом, узнают, как убивали и брали в рабство их единоверцев? Тем более, что Венеция молчать не станет и любые деньги даст для того, чтобы покарать и вернуть все торговые привилегии. Пусть венецианцев будут ненавидеть и в Европе, но это же, как сказал классик из иной реальности: «Он сукин сын, но он НАШ сукин сын!»

Эти вопросы были мной озвучены, но ответа внятного я не получил.

— Не думаете же вы, что Братство сможет остановить крестоносцев, уберечь от начала разграбления болгарские и сербские земли, а после и греческие? — уже повышая голос, спрашивал я. — А что дальше? Венецианский флот начинает пиратствовать в Эгейском море, рассекая на две части Византию и давая возможность туркам активизироваться? Они не упустят момента.

— Ты против? — не выдержал накала моего спича Дионисий и с раздражением в голосе спросил.

— Нет, — ответил спокойно я, чем вновь поверг всех в шок.

Кричал, доказывал, что это невозможно, что все будет только плохо, что торговля станет, а после не отказался участвовать в авантюре. Но я действую не ради империи, она только инструмент, мне Русь поднимать нужно. А ссора Византии и Венеции, если только торговцы-остравитяне не решатся на штурм Константинополя, только на пользу. За неимением гербовой бумаги, пишем на простой. Так, не имея многих торговых партнеров, Византия посмотрит на Русь и будет покупать все, что мы предложим. И по хорошим ценам. Может быть, даже разрешит вывоз своего серебра.

— Тогда как? — видимо, запутавшись в моих словах, воскликнул Дионисий.

— Первое, нужно перегородить Дарданеллы. Там узко, достаточно будет поставить препятствия в виде цепей, по берегам катапульты с греческим огнем и камнями. Не пройдет венецианский флот, так и не возьмет Константинополь. Крестоносцам с земли взять город куда сложнее. Далее, это готовить склады с питанием и даже бордели на пути следования крестоносцев, готовить баржи, чтобы переправлять их через проливы. Причем, сразу без промедлений и целыми отрядами. Когда часть войска будет на другом берегу, они меньше будут думать о нападении. Дать им еще и денег. А где не понимают, так бить сильно и нещадно, — я вновь распылялся.

Да, много из меня лезло эмоций, но я понимал, что это исторический шанс для Руси, для Братства. В такой мутной водичке можно столько добра поиметь, что в последствии под копье поставить десятки тысяч рекрутов, иметь стабильную экономику, развивать города. Это импульс для Руси.

Меня слушали. Было понятно, что присутствующие до конца не понимают опасность от крестоносцев, впрочем, как и от Венеции. Я знал, то, что хотят сделать «синие» в Константинополе, в иной реальности случилось. Я читал, чем это все обернулось.

Да, Венецию выгнали, но застопорили торговлю почти полностью. А от крестоносцев была реальная угроза захвата Константинополя и Мануил, этот же, ныне правящий василевс, стягивал войска к столице, всерьез думая о том, что город будут брать. Может, и не брали только по той причине, что деятельному императору удалось стянуть серьезные силы, даже оголяя границу с турками. А еще он заплатил жалование варяжской страже и пятнадцать тысяч отличных воинов остались в Константинополе.

— Три таланта золота и полное обеспечение, доля в добычи, — прикидывал я стоимость своих услуг. — Братство выступит, как союзники, но и наемники.

Я вновь шокировал я гостей. Почти восемьдесят килограммов золота — это, если условными бюджетами мерить, больше половины от всех доходов Руси, всех княжеств. А тут еще и обеспечение, долю в награбленном. Очень много я запросил, следуя правилу просить всегда больше, чтобы дали то, на что ты рассчитываешь.

— А чем ты существенно помочь сможешь? — спросил Арсак. — За такие деньги нужна очень большая работа. Императору вся варяжская стража дешевле обходится.

— Я вызову своих братьев и послушников. Это три тысячи воинов, еще запрошу своего зятя хана Аепуприслать тысячу своих лучших воинов Степи. Учитывая то, что в империи уже восемьсот послушников Братства, а следует еще набрать до тысячи, то считайте, сколько воинов будет здесь, — сказал я, после строго окинул всех своим взглядом и продолжил. — Но империя должна объявить Русь своим стратегическим союзником, указать булгарам, например, чтобы в течение года никто не смел нападать на русские земли, связаться с великим князем и обязать его дать слово, что, если что, он защитит мои земли и моих людей.

— Шесть тысяч воинов, если набрать тысячу? — недоуменно сказал Дионисий, будто не услышав моих требований.

— Это конные? В доспехах? — уточнял Арсак.

— Часть пешцы в бронях. Но можете расспросить Геркула, как они дрались тогда на Холме, а нынче мы их усиливаем, — я встал, показывая, что встреча завершена. — Мы договорились. Когда будет выполнена часть условий, можно планировать атаку.

Все гости встали и пошли на выход, пребывая в недоумении. Но это именно они задумали великое дело, весьма прибыльное для меня. Не я предложил, я могу и в стороне постоять, посмотреть, как станут развиваться события. Как бы не подставляли Братство, если у меня будет два таланта золотом, да еще и пограблю знатно, то… Нельзя в этом времени заработать серьезный капитал без войны и грабежа, так что будем делать то, что нужно.

Талант — это двадцать шесть килограммов золота. А я сторговался на двух талантах. То, что Братство станет одномоментно богаче, чем все великое княжество Киевское, факт. Но я собираюсь дать Изяславу целевые средства. Скажем, на строительство новой засечной черты. Будем двигать степь дальше, на юг.

Опасно снимать много своих войск, но еще более опасным является то, когда воины не при деле, а только сидят по домам, да иногда тренируются. Уже должны были заработать две оружейные мастерские, производство панцирей возрастет до пяти штук в день. Должны были вскрыть и две селитряные ямы. Найдем, чем воевать. Эх, какие перспективы открываются!

Глава 4

Я наблюдал, как одна колесница, запряженная четверкой необычайно красивых и мощных коней, обходила другую свою товарку. Разница между двумя «болидами» была только в цвете, который доминировал в украшательстве колесниц. Сейчас зеленая обходила синюю.

В неистовстве бушевала толпа, собранная на лавках величественного ипподрома Великого города. Накал страстей был столь очевиден, что меня обуревали сомнения в возможностях охраны сдержать людей и не дать буйству эмоций перерасти в побоище между болельщиками и стражей.

Сидящие, скорее все же, стоящие, по разные стороны ипподрома, фанаты или синих, или зеленых, слали проклятия друг другу. Одиночные выкрики вряд ли могли услышать оппоненты, все же их разделяло большое пространство гоночной трассы, а так же убранства в виде статуй и обелисков посередине величественного развлекательно-спортивного комплекса, но все знали, что там, в шагах двухстах, враги. Правда, кричалки с проклятиями и обзывательствами, которые массово подхватывала толпа, сливались в единый хор, и были слышны даже далеко за пределами ипподрома.

Голые задницы, задранные одежды с демонстрацией своих детородных органов — все это было столь массовым, что не понятно, зачем именно люди пришли на ипподром: или поболеть за свою команду, или же продемонстрировать свои «хозяйства». Были и те, кто мочился прямо тут, на спортивном объекте. Тут же пили вино, ели, периодически дрались.

Что сказать? Нам, варварам не понять глубинную сущность происходящего в колыбели цивилизации. Может обнаженная ягодица — это некий тайный знак, система «свой-чужой», ну чтобы вдруг в компанию к цивилизованным людям не попали варвары, по-дикарскистеснявшиеся показывать свои интимные места прилюдно?

Не скажу, что русичи все такие интеллигенты воспитанные, нет, перед битвой показать свой член или задницу считают важным многие воины. Но в этом случае, хотя бы есть объяснение: воины и сами «жгут мосты», настраиваются на битву без мыслей о сдаче, ибо оскорбляют противника; а так же очень важно позлить врага для того, чтобы сделать из вражеской армии вооруженную неуправляемую толпу, стремящуюся быстрее покарать обидчиков.

В чем глубинный смысл сейчас показать свои задницы с передницами? Я, как человек намного больше понимающий во многих аспектах человеческого бытия, чем кто-либо из присутствующих, мог объяснить что есть такое ипподром для Константинополя. Это место психологической разгрузки. Тут люди расслабляются, превращаются в животных. Они свободны в проявлениях самых низменных своих качеств. Здесь письку покажут, так, может быть, но далеко не факт, не станут творить непотребство в иных местах.

Думаю, что императоры прекрасно понимали, когда вводили массовые представления в жизнь города, что не случись выплеска эмоций на ипподроме, эмоции захлестнут улицы города. Те правители в Риме, которые тратили огромные средства на строительство амфитеатров, как и главного — Колизея, понимали, зачем они это делают. Хлеба и зрелищ требует толпа. Они это получают.

Между тем, возница зеленой колесницы, когда увидел, что на шестом круге синий начинает вырываться, взял камень, который был приготовлен и находился в мешочке, притороченном к борту колесницы, ну и кинул вначале в своего оппонента, а, промахнувшись, другой камень запустил в коня соперника. Толпа в неистовстве взревела и даже нашлись те, кто рванул в сторону трассы, наверное, чтобы покарать нечестного возницу, но бунтари были сразу же взяты под руки стражниками и уведены прочь. Кстати, а неплохо тут стража работает.

— Как тебе, Иван, гонка? И твое мнение, воевода Владислав, мне так же интересно, — наконец-таки соизволил к нам с Гривнем обратиться василевс.

И я и глава русского посольства Иван, сидящий по правую руку от императора, выразили ту позицию, которую от нас ждут. Мы должны были восхититься? Конечно! Должны понять размах мероприятия и благодарить василевса за самые яркие впечатления в своей жизни? Это и было высказано.

— А какие забавы у вас на Руси? — поинтересовался император.

Говорить о языческих праздниках, которые являются главной составляющей всех развлечений русского человека, не приходится. Сжигать соломенных баб, прыгать через костер и мять после этого девок в лесу — не самое благочестивое занятие, хотя весьма увлекательное. И я думал, что ответить, пока Иван Гривень скучно рассказывал о том, что для истинного русского христианина главным развлечением является поход в церковь и молитва.

— Кулачный бой — вот одно из наших развлечений. А еще у нас есть что-то похожее на рыцарский турнир, — нашелся я что именно сказать.

Лучше пусть думает о русичах, как о воинственных людях. Как бы не кичилась империя, но память о варварах, которые надавали ей пинков, стала уже частью менталитета византийцев. Мануил прекрасно понимал, что есть такое христианство, но знал и о существовании другой сферы жизни, может на нынешнее время, более глубинной. Человек, сколько он не верь в Бога, часто ведомый жаждой наживы и стремлением к выживанию. И я сейчас сказал, что русский человек — это боец по своей философской доктрине.

Приглашение прибыть на внеочередные гонки, посвященные решению императора жениться, пришло еще неделю назад. Я же знал, что готовятся игры и раздача хлеба уже через три дня после того, как русская делегация была представлена императору. Это они пять дней обсуждали формат праздника и кто с кем рядом сидеть будет.

Ипподром — это не только психологический клапан разгрузки горожан Константинополя, это еще и место политических решений, разговоров, заключения союзов и объявления политическим оппонентам войны. Тут сердце Византии. Так что не только мой статус сработал на то, что я оказался по левую сторону от василевса, но и мои временные союзники из партии «синих» подсуетились.

Получалось, что почти два часа я и Иван Гривень будем сидеть рядом с Мануилом. Это время, когда можно задавать вопросы василевсу, просить, жаловаться, да что угодно. Император все услышит, но не на все отреагирует. То же удобно. Если проблема сложная и василевс не хочет участвовать в ее решении, так просто сделает вид, что увлекся зрелищем, в ином случае, соизволит обсудить.

Мануил был умен, это уже понятно. Но интересно было, какой он еще и внешне. Я не смог рассмотреть императора при первой встрече, так как он большую часть времени просидел на троне сильно выше прямого взгляда, а голову подымать нельзя. Зато вот такая демократическая форма общения на ипподроме позволяла более детально понять, какой «фрукт» достается Евдокии Изяславовоне.

Ясно, конечно, что будь Мануил трижды уродом, княжна выходила замуж, скорее за империю, чем за императора. Но мне все-таки было важно, чтобы Евдокия не получила сложную, многострадальную судьбу. Для женщины вся судьба — это ее замужество. И было у меня некоторое чувство ответственности за эту девчонку, которая, при иных обстоятельствах, могла стать моей женой.

Что ж… Евдокии повезло. Ее муж был красив, что даже я, для которого понятие «мужская красота» почти что и не существует, должен признать — он должен был привлекать своей внешностью женщин. Светловолосый негр. Именно так, и темная пигментация кожи единственное, что могло бы смутить женщину.

Мануил высокий, хорошо сложенный физически и весьма недурно образованный человек, он умел улыбаться, «играть лицом», меняя мимику. Император умел нравиться, быть привлекательным и располагал к себе при близком общении. Выращенная в условиях, когда одним из главных развлечений княжны было наблюдать за тренировками воинов, Евдокия должна была увлечься своим мужем, которому не чужды занятия с мечом и на коне. Конечно, статями я превосходил Мануила, может и внешне был привлекательнее, но брак Евдокии должен быть не самым тягостным для русской княжны.

— Я люблю рыцарские турниры. После свадьбы, обязательно устрою. Нужно будет разослать приглашения славным европейским рыцарям, — говорил василевс, будто отрешенно, а после он повернулся ко мне и серьезно, почти шепотом, сказал. — Не так давно ты спрашивал знакомых тебе людей, как я отношусь к некоторым событиям в Константинополе, что уже были и что будут… Я знаю все и обо всех, не сомневайся, воевода!

Это был не намек, это прямое доказательство тому, что Мануил знает о готовящемся погроме венецианцев. Хочет, наверняка, оставаться несколько в стороне, чтобы иметь возможность отыграть назад, если что-то пойдет не так, но именно император стоит на острие ножа, который должен поразить засилье Венеции в империи.

Что ж… я уже дал свое согласие, уже отправлены через Венгрию люди, которые должны в самые сжатые сроки доставить сведения моим людям. Через два месяца я рассчитываю, что войско Братства будет на подходе к границам империи. Если большой обоз не брать, а пехотусадить на телеги, что и предписано в бумагах, что я послал Никифору, можно вполне быстро добраться до империи.

— Скажи, Иван, — теперь Мануил развернулся уже к послу. — А ты послал к своему правителю просьбу, чтобы он прислал мне пять сотен воинов, как и лучших своих рыцарей для участия в турнире?

— Да, василевс. Корабли с грамотами уже ушли. Там лучшие гребцы, они быстро достигнут Киева, — отвечал Иван Гривень.

Я задумался, как это корабли прибудут к Киев, если еще месяца полтора, если не два, Днепр будет покрыт льдом. Но это вопросы уже посла, пусть думает. Я же рассчитываю на сухопутные пути через Галич на Венгрию.

— Я слышал, что ты даровал много даров патриарху Косме? — вновь обратился ко мне император.

Тон василевса звучал несколько угрожающе. И я понимал почему. Император крайне недоволен патриархом Космой II Аттиком. Дело в том, что глава православной церкви принимал у себя в доме еретика и бунтаря Нифона, сидел с ним за одним столом, а еще Косма сам же об этом факте рассказал общественности. Это был вызов. Нифон — еретик, был таковым признан официально. Так что патриарх, можно сказать, идет против самого императора, пусть прямо об этом и не заявляет.

— Василевс, я даровал не Косме, а храму нашей общей, христианской, святыни — Софийскому собору. А что до патриарха… Прости за дерзость, великий правитель, но я не вижу в патриархе той силы и святости, которые дарует Господь своим ставленникам на Земле. В тебе ее больше, — сказал я и состроил такую огорченную, смиренную мину на лице, что Мануил не мог не проникнуться.

Нужно же чуточку и польстить императору. Мне не сложно, если только для собственного блага.

— Ха! Ха! — рассмеялся император. — Ты хорошо стал ориентироваться в делах моей империи. Плут, но мне это нравится. Ты не ромей случаем? Может, я чего-то не знаю?

— Нет, василевс, я лишь дальний потомок правителя Польши, — отвечал я, все еще играя смиренного человека, ждущего гнева правителя.

— Вот как? Интересно. Ты, наверняка, дитя грехопадения. Не опасайся меня, я честность люблю. А мудрость, тем паче. Ты правильно оценил обстановку и принял мою сторону в споре с патриархом, — лицо Мануила резко стало серьезным, даже с оттенком злобы. — Мне доложили, что ты ранее стремился быть с моей будущей женой. Так ли это?

Вот я уже и в центре политических интриг. Меня предупреждали о том, что слухи о порочности невесты императора весьма полезны для зеленых, но еще больше нужны европейцам, которые планировали женить Мануила на ком-нибудь из Европы.

— Выбрали самого статного из русов, меня, молодого, и решили играть чувствами твоими, император, ну и моими тоже. Я обагрил бы свою саблю кровью сплетников. Где я? Как могу быть соперником великого василевса? Или где мой разум, чтобы даже думать об этом? — сказал я, причем нарочито громко, чтобы слышали те, кто толпился за троном императора в попытках расслышать наш разговор.

— Иван, а ты что скажешь? — задал вопрос русскому послу Мануил.

— Княжна не хотела ехать никуда из Руси, она не знала, насколько величественная империя и сколь прекрасен василевс. Вот и придумывала шальная девчонка причины, подставляя воеводу, без ведома его самого, вот только зашла с выдумками далеко, — отвечал Иван.

— Да, я заметил, что она умна и может интриговать. Передай, посол, моей будущей жене, что ее роль — поддерживать мои начинания, но никогда свои собственные, — сказал император, а Иван Гривень заверил его, что все передаст, но и сама княжна понимает место женщины рядом с таким сильным мужчиной, которым является василевс.

Далее разговор вновь прервался, так как зеленая колесница, наконец, пересекла черту последнего круга гонки, выйдя вперед. Сейчас готовилась вторая пара возниц, а распорядитель кричал в медную трубу о том, какие прекрасные колесницы начнут гонку и сколько у кого побед.

Я уже многое успел сделать в городе. В отличие от многих людей в этом времени, никуда не спешащих и могущих посвятить два-три дня отдыху по прибытию на место, внутри меня бурлила жажда деятельности. Если случалась минутка бездействия, то приходили разные мысли и тревоги за жену и свои поселения, не уместные сейчас. Нет телефона, чтобы позвонить и узнать, как дела, значит нечего себя накручивать.

Собору я подарил две сотни хороших, была возможность сравнить с тем, что были в Святой Софии, свечей. Думал дарить ли ладан. Уж где-где, но в главно соборе его должно было быть много. Нет, не много. Причем, тут либо не знали, как можно производить ладан из подручных смол, либо не наладили такое производство. Так что даровал и ладан. Понятно, что это не то вещество, что нужно, но как заменитель в другие храмы, сойдет.

А еще я подарил икону. Вот так! ИКОНУ! Дело в том, что я все держал в тайне того самого художника, который расписывал стены в доме убитого Степана Кучки. Он оказался гением, но владеющим очень спорным искусством. Опасным было вовсе начинать иконопись, на это нужно столько санкций заиметь, что сложно представить. Даже волей митрополита не прикрыться. Но монаху, если еще и адекватный митрополит на Руси, можно, особенно во время проблем с Церковью в Византии. Приняв постриг и став иноком Феофаном, первый русский иконописец «набил руку» копированием ликов с других, византийских, икон.

А после выдал… По канону, хотя Феофан умеет куда как лучше рисовать, писать, чем разрешает Церковь. Но лик Христа на его иконе был, словно говорящий с тем, кому посчастливиться лицезреть образ. Сложно было решиться на то, чтобы отдавать такой шедевр, но на кону стояло намного больше.

— Вы оба должны знать, что я не поддержу решение пока еще патриарха Космы даровать Томас Русской Православной церкви. Ваш митрополит не станет патриархом, — после продолжительной паузы, сказал василевс.

Он был решителен, даже сжал кулаки в знаке непреклонности в данном вопросе.

Что ж, я и сам предполагал, что легкой прогулки на пути становления Русской Патриархии не случится. Однако, Слово уже прозвучало. И это Слово — дарование русским собственной Церкви. Косма, понимая, что дни его патриаршества уже сочтены, будто мстил василевсу, накидывая проблем Мануилу в политической плосксти. Мол, хотят русичи своего патриарха? Так пусть так и будет! А после… И как тебе такое, Мануил Комнин? Станешь ссориться к родственниками своей жены?

— Крестоносцы будут на границе империи меньше чем через месяц. Может только немного их задержит распутица в полях. Ты, воевода, предсказывал проблемы для империи. Я склонен не верить, а знаю, что так оно и будет. Такую массу воинов сложно заставить вести себя благонадежно, — говорил император, быстро переключаясь от темы с патриаршеством. — Формирование складов, сопровождение, стягивание войск к столице — это здравые решения. Все это уже началось и ударит бременем для империи. Ускорься и ты.

А после император, под удивленные «ахи» вельмож, бывших на императорском балконе ипподрома, василевс максимально склонился ко мне и шепнул на ухо:

— Я рассчитываю на тебя, но держись подальше от Евдокии.

После этого разговора я больше не видел императора, хотя Иван Гривень хаживал к нему, как на работу. Впрочем, это и была его работа. Вопросы о свадебной церемонии были важными. Даже выбор имени священника, который будет венчать Евдокию и василевса, стал дискуссионным. Отчего-то Иван настаивал на том, чтобы это был пока еще действующий патриарх, но император оставался против.

Я же решал свои вопросы. Были встречи с генуэзцами. Уж коль скоро должны убивать венецианцев, приходилось искать иные рынки сбыта своей продукции.

Предложить Генуе было что. Та же моя бумага оказывалась куда как лучшего качества, чем жалкие попытки ее создать в Европе. Мы отбеливали листы, основывались на материале из льна или даже льняной ткани, делая лишь минимальные добавки крапивы.

Стекло генуэзцев так же заинтересовало. Мало того, я намекнул, что не против создать совместное производство зеркал, если мне предоставят лучших стекольных мастеров. Во Владово попытки создать зеркала были, даже более-менее удачные. Надували пузыри из стекла, разрезали их, покрывали одну сторону серебром. Но все равно не выходили изделия хорошего качества. Чего-то не хватало, может быть еще одного взгляда на технологию со стороны. Кстати, раскатывать стекло так же не получалось, но все это с приставкой «пока».

Конечно, производство должно было быть в моих землях без права мастеров покидать их в течении пятнадцати лет.

Знал бы император, что я такими договорами еще и способствую политике Византии, может, наградил бы чем. Ведь присутствие Генуи на русском рынке — это прямое стравливание ее с Венецией, по крайней мере, локально. Из Крыма нужно выбить венецианцев, и пока там может обосноваться Генуя, рядом с русскими факториями, конечно, ну и с Тьмутараканскимкняжеством, восстановлением которого нужно будет заняться сразу же по окончанию миссии в Константинополе.

В любом случае, есть уже купцы: и греки, и армяне, генуэзцы, которые готовы плыть на Русь и торговать, а это, на фоне войны в Степи и отвоевания Приднепровья, очень большое дело. Неужели все-таки проекту «Торговый путь „Из варяг в греки 2.0“» быть? Нужно ускорить производства разных товаров, чтобы не только за медом ездили торговцы, а то, как перезапустим торговый проект, так он и задохнет. Стыда не оберусь, столько сделать и получить пшик.

Глава 5

Интерлюдия

Боброк прибыл в Кокшаров, городок, что был захвачен союзным войском под началом Муромского князя Глеба Ростиславовича. Вот только основное войскоушло с частью добычи, оставляя в городке лишь войта-управляющего и необходимое для обороны число ратников. Ранее Боброк был в войске младшего воеводы Никифора, и они так же знатно пограбили черемисов, приводя их к покорности. Но это было южнее Кокшарова.

Причиной визита одного из приближенных к воеводе сотника, было то, что Никифор послал молодого витязя-брата организовать сообщение между двумя фортпостами Братства на чухонской земле. Но была иная, тайная миссия прибытия Боброка. Он должен был проинспектировать Богояра, ставшего войтом Кокшарова. Никифор узнал, что много из захваченного добра, Богояром не было отправлено в Воеводино.

Что это? Новая измена отца воеводы Братства? Сам Владислав Богоярович не особо доверял своему родителю, просил присмотреть за его поведением. Вот и присматривали.

И что увидел Боброк, когда прибыл в городок? А то, что тут, под флагом Андрея Первозванного творится сущий вертеп. Воины набрали по две, а то и три наложницы из местных родов, пользуют девок чуть ли нена улицах городка. Брага и мед настолько часто употреблялись, что запах напитков не успевал выветриваться из помещений и щипал глаза, входя в горницы.

В сам городок Боброка и полусотню, с которой он прибыл, пустили без особых проблем, хотя было видно, что радушного приема не будет. Витязь входил в город, будто к врагу в гости, а не к своим братьям. Богояр же не соизволил даже выйти из своего терема, когда прибыл более статусный человек в Братстве. Все же Боброк — витязь, а Богояра окрестили иноком-воином, пусть и войтом города Кокшаров.

— Чего явился? — спросил Богояр, с порога проявляя недружественную встречу.

Тон войта был настолько уничижительным, что витязь чуть было не выхватил свою саблю, которую, следуя примеру воеводы Владислава, стал предпочитать мечу.

— Как ты меня принимаешь, войт? — стараясь все же сдерживаться, спросил Боброк.

— А мне что, еще дорожку песочком посыпать тебе, отрок? Али в пояс кланяться? — усмехнулся Богояр.

Боброк растерялся от такой наглости и презрительности в свою сторону. Витязь судорожно продумывал варианты развития событий, вернее как именно уйти из города с наименьшими потерями. Было понятно, что его провоцируют на агрессивные действия. Возможно, Богояр рассчитывал после обвинить именно Боброка в неадекватном поведении.

Оглядевшись вокруг, обведя просторную горницу взглядом, витязь насчитал сразу восемь ратников, в то время, как за дверью витязя дожидались только трое бойцов его ближнего десятка. И даже такие цифры не испугали бы Боброка, случись нужда вступить в бой.

В последнее время витязь сильно поднаторел в воинском искусстве, а используемая, удивительно удобная, конструкция сабли, даже предполагала небольшое преимущество перед мечом, вот только Богояр… Войт был сильным бойцом, очень сильным, техничным и опытным. Не факт, что Боброк смог бы справиться с одним только войтом.

Хотя, какой он нынче войт? Все поведение Богояра говорило о том, что отец воеводы Влада предал Братство.

— Скажи, войт, а почему ты предал вновь? — напрямую спросил Боброк, пытаясь прощупать настроение присутствующих бойцов.

Нет, они не пошевелились, их не смутило то, что Богояр вероятный предатель, значит воины осознанно тут и не станут колебаться, если встанет вопрос о выборе стороны. Нет, не Братство они станут защищать, эти ратники прибыли когда-то с Богояром, ему лично преданы. Но смущало то, что стяг организации реет над теремом. Так что это? Флаг Братства на месте, но войт свою политику решил проводить?

— Что, витязь-брат? — Богояр усмехнулся. — Свои возможности оцениваешь? У волчат зубки режутся, на волков смотрят с вызовом?

— Просто отпусти меня и все, — решил Боброк попробовать договориться.

— А я и не держу тебя, — Богояр развел руками. — Иди!

Что-то тут было не так. Просто отпускать? Но Боброк по-любому расскажет все, не понимать этого войт не мог. Или же Богояр решил уничтожить всю полусотню на выходе, чтобы никто не знал в городе о случившемся?Значит, тут есть лояльные Братству люди. Потому и флаг не снят.

— Почему, Богояр? Владислав же твой сын? — чуть пятясь назад, спросил Боброк.

— Сын? — встав с лавки, будто разбуженный буйный медведь-шатун, кричал Богояр. — Думаешь, что я не знал своего сына? Сердце мое не знало сына? Он не мой сын! Он бесовской, али еще кто, но не Влад! Мой сын иначе ходил, иначе думал, поступал, Бога и меня боялся. Такое в одночасье не проходит. Он не мой сын!

Боброк аж пошатнулся, причем не понять от чего больше: от того, что и сам замечал во Владиславе Богояровиче много несоответствий в повелении, сравнительно обычного, или даже необычного, мужа, или от того, какой напор и энергетика шла от Богояра. Отец знает своего сына, может только чуть меньше, чем могла бы знать мать.

Разум витязя помутился. А не служит ли он Лукавому? Может так быть, что сам Нечестивый опутал разум Боброка и многих других людей? Все может быть.

Витязь потряс головой, приходя в себя. Нет, не может быть! Нечестивцу нет доступа в храм, а воевода постоянно там бывает, молитвы знает, осеняет себя крестом. Нет, Влад если и необычный, то прислан Богом. И не ему, Боброку, сомневаться в решениях Господа.

— Значит так, витязь-брат, — в этот раз чин Боброка прозвучал особенно уничижительно. — Он не мой сын, я не его отец. Я остаюсь здесь и пусть выстраивает свои отношения со мной, как с чужаком. Крепость не сдам ему. Бойни мне не нужно, тут есть те, кого ты заберешь с собой.

— Значит, все же отпустишь? — удивился Боброк.

— Да. И мехами стану торговать по совести. Оплатой будут брони, они у вас знатные, а еще оружием и зерном. Тот Влад, который нынче тобой повелевает, он оценит предложение. Присылать сюда войско не нужно, встречу сурово. Камнеметы, горящая вода, всего у меня хватает, а будет еще больше, — Богояр усмехнулся.

То, что этот Влад не похож на того, кого он знал, Богояр понял давно. Но отец искал черты характера, проявления особенного поведения сына в новом человеке. Нет, тщетно. Более всего злило, раздражало, унижало Богояра, что он, как отец, не только потерял свою власть над собственным сыном, но и был унижен, казалось бы, наследником.

Послать сюда, в эту глушь, показывать всем и самому Богояру, насколько сын не доверяет отцу? Разве есть на Руси такой человек, что станет позволять с собой подобным образом поступать? Богояр не мог позволить. Однако, будучи человеком не глупым, мужчина выжидал. Сперва он искренне надеялся на то, что Влад одумается, примет власть отца. Пусть это не была бы должность воеводы, даже витязя, все эти названия ничего не значат, но Богояр хотел быть рядом с сыном и шептать ему в ухо решения.

Он ушел бы из Братства, когда уже окончательно разуверился подняться в этой организации, вот только в Галиче, где у Богояра была и земля и солеварни, сменилась власть. Все стало принадлежать Ивану Ростиславовичу Берладнику. И за это еще злился Богояр, что его имущество стало разменной монетой между Владом и Иваном Ростиславовичем. Да, Богояр хотел оставить сыну все, но это было бы решение его, отца, а не сына.

И все равно, предавать в очередной раз было сложно. Богояр разбивал костяшки пальцев в кровь, ударяя в стену, он кричал, он заливался брагой до потери сознания, но не мог найти выход из положения. Унижение, при обостренном чувстве собственной значимости — это страшная сила, способная менять отношение даже к ранее важным делам. Может быть, и поэтому Богояр убедил себя, что не предает сына, что не сын это вовсе, а бес, вселившийся в тело умершего Влада.

— Ты заберешь тех мужей, что не захотели быть со мной, хотя я даровал им и женщин и мед и сытную жизнь. Бери их, такие в Братстве пригодятся. Но и с двумя сотнями я защищу город, ты это понимаешь. Мало того, уже скоро тут будет построены еще две крепостицы. Я отдам тебе розмысла, что выдумал такие укрепления, он строптивый, не захотел работать со мной, но крепости я и сам построю. Тысяча воинов станет тут находится, не нужно сюда приходить, — сказал Богояр.

Потом были слова о том, что торговля возможна, что он не враг Братству. Из всего сказанного, Боброк понял еще одно — Богояр не один, за ним стоит серьезная сила, иначе было бы никак не удержать город, и Братство уже через полгода взяло бы обратно крепость.

Боброк, покидая город не солоно хлебавши, сильно переживал и корил себя за нерешительность. На самом деле, из почти что четырех сотен воинов Братства, предателями оказались меньше половины, остальные были готовы уйти, ну или биться с отступниками, ядро которых составляли люди, лично преданные Богояру.

Можно было дать бой. И пусть это было бы кровавое побоище, но с большими шансами на успех. Успокаивало только то, что решение уйти было продиктовано в том числе важными обстоятельствами: после любого исхода усобицы, местные взбунтовались бы и крепость было бы просто некем защищать. Так что уход, все же, наиболее верное решение. А дальше… Боброк пообещал, что еще вернется и обагрит кровью Богояра свою саблю.

Сам же Богояр, ждал новгородцев, которые обещали прислать не менее трех сотен воинов в крепость. Мало того, там, в Великом Новгороде, решается вопрос о том, чтобы воспользоваться ситуацией и встать над всеми черемисами, выгоняя Братство с региона. Чухонцы разбиты, они уже не способны собрать большое войско, а водное сообщение черемисов с Булгарией прервано строящимися крепостями, так что самая сложная и грязная работа сделана, можно нагло воспользоваться ее плодами.

Те новгородцы, что были доставлены пред светлые очи войта на следующий день после взятия крепости, онии сделали очень заманчивые предложения. По сути, промысловики-купцы обещали Богояру стать удельным князем этих земель, отправляя лишь часть дани в Новгород.

А он, мнивший себя князем, решил пойти дальше. Богояр многое увидел в Братстве. Например, систему обучения, казалось вообще необучаемых людей. Так что можно создать свое войско, чтобы стать вовсе самостоятельным. Тут хорошо бы торговать с Братством и он сделает все возможное, чтобы торг шел за оружие и броню.

* * *

— Нельзя, Алексей, сам не понимаешь? Нам здесьнужны все силы, — усталым голосом объяснял младший воевода Никифор.

— Это предательство! — выкрикнул Алексей и встал с лавки, чуть было не опрокинув массивный дубовый стол.

Мебель зашаталась, встретившись с мощной фигурой родственника воеводы Братства. А вот стоявший на столе стеклянный кубок упал, покатился на пол и разбился. Никифор осуждающе покачал головой.

— Сядь! — отринув вид уставшего человека, жестко сказал младший воевода. — Ты понимаешь, что без воинов мы, и Владислав Богоярович с нами вместе, потеряем все, вообще все. Давай лучше обсудим, что делать дальше, выставлять ли воинов сейчас, на Выксу и Муром или занимать оборону.

Алексей взял себя в руки и обратно сел за стол. Воин демонстративно громко и резко пододвинул к себе горшок с гречкой с тушенным мясом, после стал молча есть.

Алексей понимал, что частью, может даже и большей, младший воевода Никифор прав. Но эмоции требовали исполнения даже безумных приказов Владислава Богоярович. Вокруг одно предательство. Коварство Богояра, сведения о котором пришли три дня назад, сильно выбило из себя Алексея. Ему даже стало жалко своего племянника, которого вновь предал отец. Алексей и сам чуть не поверил в то, что Богояр изменился. Но люди не меняются, меняются только обстоятельства.

Большое войско мордвы выдвинулось в направлении Рязани и Пронска уже как две недели назад. На помощь союзникам уже тогда были посланы пять сотен воинов Братства. И все бы хорошо, против шеститысячного войска мордвы, Рязань с Муромом смогли выставить сразу же две тысячи воинов, да еще и началась мобилизация. Некоторые воины были отпущены для устройства своих земель, вот их и возвращали.

Учитывая помощь от Братства, а еще и более качественную экипировку, опыт и выучку, православное воинство должно бить мордву. И вообще было непонятным, на что рассчитывали мордвины. Одно дело, если бы такой большой набег случился осенью, так хоть урожай можно было отобрать у крестьян. А так… Города же выстоят, а после Русь соберется и пойдет наказывать, жестоко наказывать.

Все стало понятным и ясным, когда сегодня утром пришла еще одна новость, ставившая все на свои места и доказывающая, что враг далеко не всегда глупец, а чаще, так и наоборот. Пятитысячное булгарское войско осадило Новгород на Волге. Волжским мусульманам не удалось сходу взять эту, уже в основном достроенную, русскую крепость, но в Новгороде защитников не более четырех сотен. А еще булгары увели в полон почти половину мастеров-строителей, которые не успели спрятаться за стены города.

Так что получалось, что на юго-восточную Русь шла комбинированная атака и можно ожидать чего угодно, хоть бы и восстания черемисов, или же приход обиженных половцев. Воины Братству нужны тут! Свои земли нужно же защищать прежде, чем захватывать иные.

— Убери чувства, Алексей, и согласись с тем, что только мы здесь и сейчас можем решить проблему, нельзя уходить. Если падет Муром, мордва придет к нам, в сердце Братства. А еще падет Выкса, — уже спокойным голосом объяснял Никифор.

— Ты послал вестовых в Курск? Именно там нынче войско великого князя, — спрашивал Алексей.

— Киевляне не могут взять Курс и Брянск, там отчаянно бьются последние бояре Ольговичей. Сильно Изяслав Мстиславович не поможет. Ему добивать нужно Давидовичей. Но я послал и к хану Аепе и князю Андрею Юрьевичу во Владимир, — отвечал Никифор.

— Андрей тоже не придет. У него замятня с Новгородом Великим. Владимирский князь уже в Торжке должен быть, ну или брать его силой, — несколько обреченно говорил Алексей.

— Ты сам на все вопросы отвечаешь. Когда мы разобьем булгар, убежит и мордва зализывать раны, вот тогда можно и немедля отправляться по повелению воеводы Владислава Богояровича, — сказал Никифор и так же, как Алексей ранее, придвинул к себе порцию еды.

— Как все вокруг навалилось. Мы что, Господа прогневили? — разведя руками, недоуменно спрашивал Алексей.

Никифор не стал комментировать такое высказывание, по мнению младшего воеводы, оно на грани богохульства. Опытный, уже поживший на этом свете, воин он прекрасно знал, что пути Его неисповедимы и порой вообще не понять, куда могут вывести проблемы и тяготы, может быть к новой ступеньке к силе, а, может, и наоборот случиться, и ступень будет вести не вверх, но вниз.

В горницу терема воеводы, где и общались два, на данный момент, главных лица Братства на Руси, влетела растревоженная Марта. Молодая женщина была ключницей у воеводы, а еще и личной помощницей жены воеводы, Марии, хозяйки терема. Теса-Мария, чей беременный живот уже немного просматривался, милостиво дала временный кров Алексею и его жене, Улите. Дочь убитого боярина Кучки приехала к своему мужу, наверное, чтобы отчитать того за недостаток внимания к семье.

— Там! Там! — задыхаясь от отдышки, пыталась сказать Марта, указывая в сторону женской половины терема.

— Ну же, что там? — спросил Никифор.

— Там служанка боярыни Тесы-Марии с пеною у рта корчится от боли в животе, — выпалила ключница.

— Что с Марией? — в унисон выкрикнули два мужчины.

— Рвет ее сильно! — сообщила Марта.

Никифор решительно встал из-за стола, подошел к распахнутой двери в горницу и во все горло закричал:

— Никого не выпускать, кто выходил сегодня за пределы города, изловить!

Никифор замолчал, задумался. А после решительно подошел к Алексею.

— Сдай свой меч, Алексей! — потребовал Никифор.

— Ты ополоумел? — выкрикнул воин, жестко посмотрев на младшего воеводу.

— Ты не подчиняешься моему приказу? –не менее решительно спросил Никифор.

— Да объясни, почему я? Ты думаешь, что Марию отравили, и это я? — удивленно, несколько сбавив тон, спросил Алексей.

— Не ты, но…уж прости, я подозреваю среди прочих жену твою, Улиту Степановну. И ты можешь из-за нее натворить глупостей, — сказал Никифор.

* * *

Вот мне интересно, а много ли таких людей, которые могут похвастаться, что провели собеседования с тысячей человек меньше чем за неделю? Думаю, что подобных кадровиков в далеком будущем не так много. И что говорить про нынешнее суровое средневековье? А я… ладно, пусть мы… это сделали.

Я принял решение, что буду лично, на худой конец, прибегая к помощи тех братьев, кому доверяю, разговаривать и тестировать кандидатов на вступление в Братство. Цели такого мероприятия разные. Так, мне не нужны откровенно криминальные элементы, которых можно заподозрить в связях с теневым миром большого города. Пусть отправляются к черту и те, кто посчитал главной целью вступления в Братство наживу. Нет, материальный вопрос, он всегда важен, но в такой организации, как мой православный Орден, кроме денег, должна быть идеологическая надстройка, основанная на религии.

А еще я пытался выявить явных шпионов, которых, как оказалось, десятками засылали в мою организацию, в Константинопольский филиал Братства. Это были и представители партии «зеленых», начавших действовать и вокруг меня, по крайней мере, пытались устроить какие-то делишки, установили слежку, Шпионить хотели и европейцы. Я выявил четыре скрытых католика.

Кстати, комично выявил. Все кандидаты читали «Символ веры». Каково же было мое изумление, какименно некоторые кандидаты в послушники прочитали молитву, в которой святой дух исходит из Бога-отца, а ещё и от Иисуса. Это католическое филиокле. А после, когда нужно было осенить себя крестом, у таких вот ряженных «православных» рука дергалась, хотела перекреститься обычным образом, как привыкла.

Так что работа эта была очень важная, и с ней мне помогал Стоян. Его думаю ставить на внутреннюю службу безопасности. Уже понятно, что при выходе на европейский и византийский простор, Братству нужна бдительность, чтобы выявлять шпионов, да и просто неблагонадежных. Вот никогда я не любил «особистов», но ведь без них никуда.

— Ну, что скажешь? — спросил я Стояна, когда счетпрошедших собеседование кандидатов на вступление в Братство перевалил за восемьдесят, и я решил взять паузу.

— Из тысячи двухсот пятнадцати человек, оставить меньше тысячи, а еще и половины не просмотрели людей — это какой-то гнев Божий. Легче под стрелами стоять, чем вот это все… душу у людей выворачивать, — с раздражением говорил Стоян.

— А ты привыкай, витязь-брат, скоро только тебе этим заниматься. Не досуг мне, воеводе, разбираться в душах тысяч воинов, — сказал я, протягивая руку к чаю.

Нет, конечно, это не был классический чай, а лишь какой-то травяной сбор, но вполне сносный, с кусочками сушеных фруктов, дорогой напиток, между прочим. Но меня обуревала такая тоска по чаепитию, или по кофепитию, хоть бы и по какао, что не важен сам напиток, важнее некая церемония, мысли и философское состояние, когда вкушаешь ароматный горячий напиток. И почему-то сбитнем, или квасом, взваром, я не могу покрыть эту потребность, а вот заваренным сбором,получается.

— Я не стану тебе говорить, воевода, насколько не хочу этим заниматься, ты и сам все знаешь. Я просто сделаю, как надо. Тем более… Ты уже меня витязем нарек? Так? Али мне почудилось? — последние слова Стоян спрашивал с хитрым прищуром.

— Не почудилось, — с улыбкой отвечал я. — Кстати, будь немного осторожен, армяне — народ весьма замкнутый и строгий к жизни. А ты бегаешь к одной… Мне ссоры с армянской общиной не нужны.

— Я понял, воевода, я решу это проблему, — решительно, не без обиды в голосе, видимо за то, что я влез в его личную жизнь, сказал Стоян.

— Еще, мне тут птички принесли сведения, — подражая тому, как в известном сериале говорил евнух Варис, сказал я. — Венецианцам стало известно о том, что их скоро будут убивать. Нужно организовать охрану всех наших складов и приставь свой десяток, ненавязчиво только, охранять, ну или следить за княжной. Знаю, что ее охраняют, но эти охранники мне кажутся слабоватыми.

— Будет сделано, — сказал Стоян.

— Ладно, послезавтра свадьба, нужно выспаться. Давай… — я не договорил.

Где-то на грани слышимости я распознал звуки боя. Удар металла об металл, выкрики, топот копыт по мощенным камнями дорогам.

— Быстро узнать, что происходит! — приказал я, вставая со своего стула и направляясь в угол комнаты.

Стоян со скоростью пули выбежал из моего временного жилища. Когда он раскрыл дверь, направляясь по лестнице на улицу, звуки боя стали еще немного отчетливее. Можно было вырвать бычий пузырь, который тут служил окном, тогда возможно понял, откуда звук, но я спешно облачался в свои доспехи, брал тул с арбалетными болтами и после спешно взводил все три тетивы на своем скорострельном арбалете, сделать который удалось только тут, в Константинополе. Все же мастера в Византии пока что отличные, вот с такими мне бы поработать.

Я выбегал на улицу, только лишь на пару метров опережая воеводу Димитра.

— Откуда звуки боя? — на ходу спросил я.

— Усадьба княжны и Ивана Гривня, — сказал великокняжеский воевода.

Я выругался. Почему оттянул отдать приказ обдополнительной охране Евдокии Изяславовны? Но не время для рефлексии.

— Отправляй всех своих конными к европейскому кварталу, пусть перегораживают дороги и костьми ложатся, но не пускают венецианцев к себе. Там они закроются и станут требовать с императора за его невесту невесть чего. Мануил может и пожертвовать невестой. Быстро! — кричал я на Димитра.

— А ты чего тут раскомандовался? — не так, чтобы решительно спросил великокняжеский воевода.

— А ты взаправду решил, что время выяснять отношения? — кричал я.

Выбежав во двор, и я и Димитр стали сыпать приказами. Все же деятельный он командир. Воевода казался уверенным, строгим и требовательным, ратники великого князя, та их часть, что была рядом с гостиным домом, где проживала русская делегация, спешно отправлялись в сторону венецианского квартала. Мои воины так же подняты по тревоге и часть из них, дежурные два десятка, уже ускакали, чтобы перегородить всего-то две дороги, которые вели к компактному проживанию европейцев в Константинополе.

— Не успели! — с досадой выкрикнул я, когда увидел, как усадьба, где отдельно проживала княжна Евдокия, стала разгораться.

Я рванул к усадьбе, только лишь отдав приказ найти моего цезаря, нового фаворита среди коней, необычайного, выносливого, казалось, что разумного, как человек. Подбегая к усадьбе, я окинул взглядом окрестности. Ворота были настежь раскрыты, а возле них лежало не менее десяти тел охранников невесты императора. Уже зазвенели церковные колокола, начинался сущий хаос на улицах, а я, ударяя своего коня по бокам шпорами, летел в сторону Венецианского квартала. Никто не смеет обижать русскую княжну!

Взбегая по лестнице, опережая иных воинов, рванувших вслед за мной, я думал: а что, если уже поздно и ее убили? Тогда я буду зубами глотки грызть исполнителям и всем заказчикам, успокоюсь только когда увижу лужу крови венецианского дожа.

Становилось сложно дышать, угарный газ быстро заполнял все помещения каменно-деревянного дома, даже те, где пока не было огня.

— Сюда! — выкрикнул я, заметив в одной из горниц лежащего Ивана Гривня.

У русского посла была разбита голова, но он дышал, вдыхая дымы. Сколько так мог прожить? Пять минут? А после угореть? Бойцы быстро взяли Ивана и понесли его во двор. Он очнулся и начал бормотать: «Они забрали княжну!»

Понятно было, что Евдокии тут нет, но я все равно оббегал все комнаты, доверив такое занятие другим воинам, но на другом крыле здания. Минута, не больше, времени все займет, как раз хватит, чтобы как-то сориентироваться ратникам, и привести моего коня к усадьбе.

— Ты кто? — удивленно спросил я, когда зашел в одну из дальних горниц и увидел там мужика.

— А-а-а! — заорал мужик и рванул на меня с мечом, конструкции, похожей, как я видел у венецианцев. — Фанкуло!

А вот маты на итальянском, как и немного сам язык, я знал. Бросив взгляд на массивный сундук с серебряными гривнами, изделиями из серебра и золота, я даже успел удивиться, насколько же велика человеческая алчность, как она может полностью поглотить сознание, притупляя чувство самосохранения и даже страх перед смертью. Этот явно был в числе тех, что украли Евдокию, но, завидев богатство, решил забрать его. Вот только тяжела ноша оказалась, и преступник пихал драгоценности себе за пазуху и в штаны, не имея возможности унести весь сундук.

Этот фактор и сыграл главную роль в моей быстрой победе. Противник оказался неподвижным и сабля в моих руках рассекла дымок, устремляясь к голове мородера.Есть, убит.

Не теряя времени, я побежал вниз, чтобы теперь уж точно сесть в седло и спешить на поиски Евдокии. Жаль, что она не спряталась где-то в доме, я проверил все или почти все, не убита, так как не увидел я мертвого красивого женского тела. Значит, все-таки увезли. Нужно было проверить дом, а теперь необходимо мчаться быстрее ветра, но догнать похитителей, или убить всех в Венецианском квартале, если я опаздаю.

Глава 6

Я выжимал из своего мощного коня все, на что способно животное, но и этого казалось мало. Примерно полторы версты оставалось до Венецианского квартала. С попутным ветром выветрились и все сомнения, что именно туда направились подлецы, взявшие в заложники Евдокию Изяславовну. Я ощущал ненависть к тем людям, которые решились на преступление против девчонки.

Как не давил в себе любые эмоции, связанные с Евдокией, все же просачивались чувства, не идеальная у меня ментальная защита. Особенно сейчас это стало актуально, когда ощущается, будто душу «оцарапали». Маша… она простит, она просто ничего не узнает, я закрою в себе остаток эмоций, а время и расстояние расставят свои точки и дадут правильные ответы. Это будет позже, а сейчас задача одна — спасти княжну, не допустить, чтобы ей было больно. Защитник внутри меня полностью захватил разум. Умру, но защищу!

— Нагоняем! — выкрикнул Димитр, скачущий чуть позади меня.

Уж не знаю, как он определил, что мы близко с похитителями, или это только лишь логическое умозаключение, но лучше бы воевода оказался прав. Не прощу себе, что допустил такую ситуацию. Ну почему раньше не настоять, не приставить к Евдокии десяток Стояна, или Ефрема, эти мужики не допустили бы похищения.

Что же мы за люди такие! Нужно обязательно ошибиться, недоработать, чтобы после героически, преодолевая невозможное, решить все проблемы!

Узкие улочки Константинополя — это не то место, где можно было бы действовать тяжелой конницей. Максимум четыре метра в ширину, по таким дорогам сложно даже двум всадникам в ряд скакать, если учитывать скорость передвижения, да извилистость улиц. И это еще, как я знаю, нормальная планировка, системная, не то, что было раньше в Риме, к примеру.

Но мне в некотором роде повезло. Мало того, что конь был мощным и одновременно быстрым, так еще и сообразительным, я бы сказал «с понятием». Жеребец-пятилетка, будто гончая, взял след и успевал повернуть в нужную сторону быстрее, прежде чем я начинал реагировать. Оттого мы и отрывались от основного отряда, собранного из менее двух десятков моих и великокняжеских людей. Не было времени для формирования отряда, всех, или почти всех воинов, отправляли в обход прямой дороги к Венецианскому кварталу в надежде перекрыть путь похитителям.

И я уже не только надеялся, я верил, что шансы перерезать дорогу европейским преступникам были. На улицах города уже появилось множество зевак, которые выходили посмотреть, в чем причина суеты, звонов колоколов, криков вокруг. Похитителям, наверняка, приходилось чуть ли не с боями расчищать себе дорогу, прорываясь через людские потоки, как ледокол через льдины. Это обстоятельство не могло не замедлять венецианцев.

Я скакал по дороге, которая до того была уже очищена от обывателей. Кто-то валялся на обочине с разбитой головой, иные чуть ли не вжимались в стены зданий, располагавшихся обе стороны от дороги. Быстро научили похитители расторопности византийцев, реагировать на приближающихся конных и пропускать их, не взирая на свой статус и положение в городском обществе.

Выскочив из очередного поворота, я увидел уходящий отряд, который определил вражеским. Часть похитителей уже скрылась за очередным поворотом, но другие оставались. Здесь располагалась небольшая площадь, может, в полторы тысячи квадратных метров. Видимо, похитители решили поставить заслон, понимая, что их настигают.

Я немного сбавил ход, чтобы другие мои соратники смогли догнать, сам в левую руку взял арбалет, а в правой оставалась пика, я лишь ее приподнял и выровнял. Спасибо Господу Богу, что наделил меня силушкой, получалось держать на вытянутой руке арбалет и в сжатой длинное древковое оружие и при этом не сильно напрягаться.

— Иду на прорыв, отсекайте от меня врага! — скомандовал я.

Пятеро моих воинов были уже рядом, среди них по правую руку мчался Ефрем.

— Вжух, — пролетел первый болт. Мимо!

Не я стрелял, это в меня летели подарки. Сидя в седлах, похитители девушек спускали тетивы своих арбалетов. Не все болты промазали, в Ефрема попали, но панцирь с наклепанными сверху пластинами и умбоном, выдержали удар, правда, всадник покачнулся и чуть выбился из строя.

— Вжух! Вжух! Вжух! — три болта, три ответных от меня подарочка, устремились во врага.

Я не смотрел куда они попали, и попали ли вообще. Я уже нацелился своим копьем в одного всадника, который запоздало пришпорил своего коня и хотел устремиться на меня. В схватке, где один рыцарь статичный, а другой в разгоне, побеждает, если только скачущий всадник не полный идиот, тот, что в движении.

Так и произошло. Один венецианец, сметенный с коня, будто пушинка, выбывает из боя… из жизни. Пика застревает в теле врага, и я оставляю оружие, срочно выхватывая саблю. Слева и справа вступили в свое противостояние мои воины.

Взмах саблей, и клинок обрушивается на одного из похитителей княжны. Звон железа, от удара сабли о шлем высекается искра, доспех венецианца держит. Но люди не из железа, они из плоти с очень сложной системой внутренних органов. Самым загадочным является мозг, который, судя по всему, у моего оппонента сотрясся сильно. Вражеский всадник падает с коня, открывая мне дорогу.

Позади еще слышен звук боя, команды Димитра, а я уже лечу вперед, сокращая расстояние до украденной княжны. Не получается приторочить арбалет к седлу, и я бросаю оружие, ни капли не сомневаясь. Он сейчас не помощник, он только мешает.

Трое, их остается всего лишь трое. Я вижу переброшенную, связанную по рукам и ногам княжну. Дежавю… Похожие ощущения я испытывал, когда смотрел, как половец увозит Рахиль. Такие? Да не такие! Сейчас, эмоции казались сильнее, ярче. Может, дело в адреналине и сражении с погоней?

Я уверенно нагонял преступников. У них ноша, она тянет, замедляет. Уже должны были понять, что не уйти. Несмотря на то, что до Венецианского квартала остается шагов пятьсот, может, и меньше, но нет, не успеть им спрятаться у соплеменников. У меня и конь резвее, и мотивирован я куда сильнее.

Тридцать шагов, двадцать шагов… Вдруг один из похитителей приостанавливается, разворачивается и даже успевает, прищурив один глаз, прицелиться, прежде чем выжать спусковой крюк на своем арбалете.

— Дзын! — ударился бол в панцирь, все же разрывая его плетение, но застревая в стеганке.

— Врешь! Не уйдешь! — кричу я, не обращая внимания на боль в боку, куда прилетел болт.

Путь мне преграждает арбалетчик на коне. Он просто собой мешает мне скакать дальше! Можно было бы уважать врага за такой поступок и самоотверженность, но почему-то желание убить у меня оказалось сильнее. Отвожу руку с саблей в сторону и резко бью клинком по врагу. На миг удивляюсь своей проворности и точности. Я рубанул аккурат под шлем с широкими краями, по шее. Тело врага заваливается на мощенную дорогу Константинополя.

Врагов двое, их осталось мало, но расстояние между нами увеличилось. Пришлось чуть сбавить ход из-за действий третьего, безголового, во всех смыслах, венецианца. Это нужно было додуматься, украсть и взять в заложники княжну!

Десять шагов, я уже заношу саблю для повторения удара, который только что красочно практически отрубил голову врагу, но тут…

Венецианец, что придерживал Евдокию, скидывает ее, невеста императора кулем сваливается на дорогу, прямо передо мной. Инерция моего движения не позволяет резко сбавить ход, мало того, я понимаю, что, оставаясь столь же быстрым, есть больше шансов не наступить на девушку. Чудом, но копыта моего коня не коснулись княжны. Сердце ушло в пятки, кольнуло и приостановилось, когда я, на полном скаку, преодолел препятствие, которым стала для моего коня невеста императора. А могла быть уже моей женой!

— Слава тебе, Господи! — выкрикнул я, когда, обернувшись, увидел, что связанная девушка, словно змея, извивается на камнях.

«Мычит еще что-то!» — с умилением посмотрел я на княжну.

— М-м-м! — с кляпом во рту пыталась воззвать к моему разуму Евдокия.

Я подошел, не спешно, улыбаясь, словно мартовский кот, завидевший кошку, всю обмазанную сметаной. Так бы и облизал! И почему после боя так хочется секса? Вроде бы устал, эмоционально и физически истощен, а на тебе, «хотимы» проснулись.

— Почему так долго? Почему допустили? Почему… — начала сыпать вопросами и претензиями Евдокия.

Эта «почемучка», видимо, забыла, что меня, как и моих людей, отстранили от охраны невесты императора. Но она права, я мог настаивать, быть назойливым и ходить за ней по пятам, следить. Но я не стал что-то доказывать и искать виновных. Сейчас самое то — выговориться, накричать на кого-то. Кому-кому, но Евдокии я это позволяю.

— Почему ты? Почему не он? — уже со слезами на глазах спрашивала княжна.

— Он занят, у него проблемы, а ты, как почти жена, должна опорой быть. Не додумайся упрекать василевса, — тоном всезнающего профессора, наставлял я.

— Почему не ты? — всхлипывая, повторила свой вопрос девушка.

Может, я не совсем правильно понял, о чем именно спрашивала княжна?

— Княжна! Здорова ли? — подскакал Димитр и лихо для своих лет спрыгнул с коня.

— Воевода, а ты где был, когда меня, как?.. — Евдокия замялась, то ли не могла найти образ, как именно ее крали, то ли сравнения были непроизносимыми в виду хорошего воспитания девушки.

— Димитр, княжна на тебе! И ты прости меня, воевода, что я командовал, привык управлять боем, а тут такие дела, — повинился я.

— Привык он! Когда успел-то привыкнуть, сам еще отрок, хоть и детина великая, — бурчал воевода, словно заботливый отец, разглаживая платье на княжне, которая стала поправлять свои волосы.

Женщина! Только что ее крали, ее жизнь весела на волоске, но только развязали руки, как начала прихорашиваться.

— Воевода! — выкрикнул Ефрем, мы с Димитром одновременно обернулись. — Эм… Владислав Богоярович, я к тебе с вопросом. Далее скачем?

— Ты ранен? — спросил я, заметив, что на руке сотника разорван панцирь вместе со стеганной курткой под ним, и кровь сочиться, капая с пальцев.

— К лекарю и быстро! Боец, ити е мать? Заражений не хватает еще! Скакать он собрался! — отчитал я «героя».

Хотя, на самом деле не прав, не нужно сарказма в слове «герой». Ефрем в очередной раз показал, что стал достойным воином. Он учится, он смел, он исполнителен и, пусть пока на полусотне, а чаще, так и при мне состоит, но в будущем и тысячей командовать сможет. Было бы это будущее!

— И не сметь при мне сквернословить! — выкрикнула Евдокия, когда я уже запрыгнул в седло и, не перенапрягая коня, рысью пошел вперед.

— В роль уже входит, императрица, ити е мать! — пробурчал я.

Вынырнув из-за очередного поворота, я увидел своих «ангелов». Выстроенные в две линии, почти что сотня бойцов, направляла пики в сторону Венецианского квартала. Здесь вновь располагалась маленькая площадь, но и она не подходила для строевого боя, значит, бойцы просто обозначают себя и перекрывают дороги. За площадью и был проход в тот самый квартал Константинополя, где проживали латиняне, в основном, венецианцы.

У правого фланга построения, за воинами, в углу, заметил Стояна, он возвышался над лежащим венецианцем, доспехи которого я узнаю теперь, хоть ночью разбуди и спроси. Это был один из похитителей Евдокии, тот, кто и вез княжну.

— Воевода! — первым поздоровался, обозначив мое присутствие, Стоян.

— Что-то важное говорит? — спросил я, указывая на венецианца.

— А я знаю? — деланно пожал плечами Стоян. — По-гречески он говорить не желает. А «по-ихнему», я не разумею.

— Кто ты? — спросил я на латыни, и венецианец вздрогнул, правда, быстро взял себя в руки.

— Но капиши, — замахал одной рукой тать, вторая, будто лишняя, на скотч приклеенная, деталь, безжизненно болталась.

— Мердо, я говорю на твоем языке, — с уверенностью сказал я.

Хотя полной уверенности не было, что итальянский из будущего и тот вульгаризированный латинский нынешний, во всем похожи. Нет, все же схожесть есть, меня поняли, что стало очевидно по реакции венецианца.

— Меня зовут Франческо и не не бедный человек, у меня доля в одном из больших кораблей. Я дам выкуп за себя и за Давиде, сеньор, мы же только исполнители и мы защищались. Вы, возможно, не знаете, но послезавтра всех нас с нашими семьями собирались убивать. Мы только хотели уйти из Константинополя, взяв заложников. Так, в чем вина наша? Что жить хотим и сохранить свое имущество? — на греческом языке говорил венецианец.

Понял, подлец, что языковой барьер будет прорван в любом случае и решил сменить модель поведения. Нет, я, конечно, понимаю, что жить хочется, что, скорее всего, гавань уже перекрыта и цепью, и византийскими кораблями, но даже это не дает объяснения тому, чтобы брать заложников. Для меня такие действия — это последние, на что можно решиться. Учитывая, что на предпоследнем месте — просто застрелиться, то брать в заложники девушек, выходит, еще хуже смерти, и я никогда не стал бы так поступать. Ну, вот такой у меня психологический триггер, определение грани между вынужденной жестокостью и военной хитростью, преступлением, терроризмом.

— А теперь вдумчиво, не спеша, с подробностями, рассказывай! Ты же знаешь, что смерть смерти рознь. Умереть можно быстро, умирать можно и неделями. А боль… она разная, я умею ее доставлять, — пугал я венецианца.

— Я не боюсь боли. У меня семья здесь: жена гречанка, двое детей. Я выжить хочу, я хочу, чтобы они жили! — чуть ли не кричал воин.

И все-таки уважение к противнику должно быть. Это не значит, что убивать нельзя, или нужно жалеть и дружбу заводить. Но уважение может выражаться и в другом.

— Ты совершил преступление. По факту, это вы, латиняне, начали войну. Пусть тут, лишь в городе, но это война. Я не могу тебе обещать, что спасу твою семью, но если от меня будет зависеть их жизнь, они выживут, — сказал я.

— Что тебя интересует? — после некоторой паузы спросил венецианец.

Меня интересовало многое, но то, что я узнал, прежде всего, — заставило задуматься и пересмотреть очередность вопросов. Оказывается, что княжна была неединственной похищенной, может и главной, более ценнной, но одной из многих. Франческо точно знал, что представители восьми византийских семей уже находятся в заложниках. И это не рядовые горожане, которых можно хоть десять тысяч брать в плен, а толку не будет. Это сплошь семьи нобилиссимов или других приближенных к трону людей.

Ставка венецианцев была не так уж и беспечна, по современным понятиям, точно не глупа. Если они берут в заложники семьи многих вельмож Византии, а еще и невесту василевса, то императору ничего не останется, кроме как отпустить европейцев восвояси. А, может, еще и денег вдогонку дать.

Во все времена императора делала свита. Лишившись в одночасье подданных, богатых, держащих в своих руках многие рычаги власти, даже армию, Мануил окажется в таком положении, что остается только ждать государственного переворота. Аристократия не простит ни того, что василевс проявит строгость и принципиальность, подставляя под удар женщин и детейиз самых знатных семейств. Не простят ему и то, если Мануил покажет слабость и пойдет на все уступки шантажистов-террористов. Как в шахматах похожая ситуация называется? Вилка?

Да, именно свержением с трона могла обернуться преступная акция венецианцев. В империи свергать императоров — это древняя забава, забыть о которой еще не успели. Даже если трон молодого Комнина и не сильно расшатается, он все равно будет вынужден пойти на уступки Венеции, ее представителям, которые обосновались в Константинополе. В противном случае, василевс просто не сможет править и опять же — это дело времени, когда его заменят.

— Откуда у вас воины? И сколько их? — прозвучал мой очередной вопрос, адресован венецианцу.

— У нас многие — воины. Ходить по морю в мусульманские страны или даже в Италию опасно. У нас много врагов, часто приходится сражаться. Редко, но даже купец вынужден лично защищать свою жизнь, — отвечал венецианец, становясь все более словоохотливым.

Это же только начать нужно сдавать своих, переступить ту черту, которая расчерчивает время: до предательства, и после него. Ну, а когда все красные линии, все Рубиконы и черты пересечены, мало что сдерживает допрашиваемого, порой, он становится даже увлекающим своими рассказами, болтуном.

Итак, в Венецианском квартале минимум шестьтысяч человек, которые могут считаться воинами, и еще столько же тех мужчин, которые худо-бедно умеют владеть копьем и арбалетом, вряд ли иным оружием, требующим больше навыков и тренировок при освоении.

Но и это много. Две дороги можно перекрыть баррикадами, выставить копейщиков, на крыши домов и за укрытиями, посадить арбалетчиков. И вот такая тактика обороны может императору стоить уже не нервов, а рек крови, пожара, разрушения и потери репутации.

Думать нужно, когда принимаешь у себя, да еще и беспошлинно, купеческие караваны, необходимо проверять наличие оружие и боевых коней. При такой системе, воинов, подобных Франческо, было бы в разы меньше. Может, тогда и сами венецианцы вели бы себя скромнее? Не было бы таких противоречий, которые остается решать только силой.

— Вы согласовали свои действия с войском крестоносцев? — последовал вопрос от меня.

— Мы послали к ним гонцов. Да, мы рассчитывали в случае полного краха переговоров, держать оборону более месяца, а после ударить по городу изнутри, — отвечал Франческо, наверное, даже не предполагая, какую страшную информацию он сейчас предоставлял.

Или понимал? Ведь, если захлебнется, к примеру, первый штурм Венецианского квартала, то с латинянами начнут переговоры, убоявшись того, что враг уже за стенами Великого города.

Оставалось только ударить крестоносцам, да хоть бы и в лоб, в стену, чтобы отвлечь внимание императора. А в это время венецианцы бьют изнутри и прорываются в город. Как итог — всеобщая паника, потеря управления войсками и все… Четвертый Крестовый поход, который в иной реальности разрушил и разграбил Константинополь через пятьдесят восемь лет, не понадобится. Разграбление и почти что уничтожение Константинополя состоится намного раньше.

— Я услышал тебя, — сказал я, уточнил еще пару вопросов, например, где держат заложников и где найти семью Франческо и…

Быстро, не допуская мучений венецианцу, всадил ему нож в сердце, пристукнув по рукояти кулаком, чтобы лезвие гарантированно проникло в жизненно важный орган.

— Что делать будем? — спросил Стоян, никак не отреагировавший на то, что только что я убил человека.

— Пока точно не знаю, но в сторонке стоять будем только в одном случае, если нас об этом сильно попросят, а еще заплатят за бездействие, — отвечал я. — Пусть бойцы еще постоят здесь с часок, а после императорские силы их должны сменить. А мы пойдем поговорим с начальником варяжской стражи. Они ребята отчаянные, может, вместе что-нибудь придумаем. Но… Все только за деньги! За большие деньги!

Я опасался, что денежные мешки Константинополя, тот же Дионис, откажутся платить обещанный презренный металл. Задаток в один талант золотом я уже взял и отдавать не стану, но я рассчитывал получить намного больше.

Глава 7

Константинополь бурлил и фонтанировал эмоциями. Не было в Великом городе равнодушных людей, всех в той или иной степени зацепили происходящие события. Как это обычно бывает, при кризисе власти, а он имеет место быть сейчас, всплывает огромная масса старых проблем. Заскорузлые обиды, затаенная ненависть, ранее душимая внутри себя, все это требует выхода, когда обстановка накалена и бушуют эмоции.

Кто-то тайно завидовал, тихонечко, в закрытой комнате, ненавидел своего соседа, вынужденный улыбаться при встрече и лгать и себе и тому самому ненавистному человеку. И сейчас платина пробивалась, застоялая вода приходила в буйство и становилась неуправляемым потоком, стремящимся уничтожить все вокруг. Иные были обижены властью, так же готовые использовать момент. Нет ни одного государство, нет и не будет, чтобы там всем и всегда жилось счастливо и ощущалась справедливость, которая имеет свойство занимать чью-то сторону, обращаясь спиной к другому.

Много проблем было в Византии, их не могло не быть, так как и государство не сказать, что было на большом подъеме, и основной идеологической платформы было, наряду с православием, память о великом прошлом, а не вера в великое будущее.

Династия Комнинов старалась и многое сделала, чтобы чуточку приблизиться к показателям былой мощи Восточной Римской империи. Они остановили наступление турков-сельджуков, несколько восстановили торговые связи, укрепили сельское хозяйство и занялись обустройством городов. Но все это — оборона, а империя никогда не сможет долго жить, если она не наступает, а обороняется.

Успехи крестоносцев, пусть они после падения латинской Эдессы и усиления Дамаска, уже были несколько сомнительны, иначе не понадобился бы Второй поход, но и это наступление латинского мира на мусульман вызывали зависть у византийцев. «Почему мы так не смогли, а какие-то потомки варваров могут?» — спрашивали ромеи, при этом убегая от службы и занимаясь чревоугодием, если не развратом.

Так что Венеция, ранее казавшаяся, да и официально так и было, провинцией Византии, смогла, почти ничего не делая, пошатнуть устои императора и всей империи. Хотя почему это ничего? Заложников венецианцы набрали хоть на подбор. Что не женщина, то жена или дочь знатнейшего вельможи империи, что не мальчик, так чей-то наследник.

Признаться, такой прыти от европейцев, я не ожидал. Провернутая ими операция, после получения мной дополнительных сведений, казалась более детально проработанной, чем та, которую планировалось осуществить против самих же европейцев. Последствия, если в ближайшее время не купировать кризис, могут быть еще страшнее, ну или сопоставимые с теми, что могли бы произойти в 1204 году, когда крестоносцы захватили-таки Константинополь, разграбили его и создали марионетку в руках Венеции и других торговых корпораций, назвав ее «Латинской империей». И это я так своими действиями поспособствовал изменению будущего Византии? Или чего-то в истории я не доучил и все это случалось?

Мануил не был из тех императоров, которые закроются во дворце и будут лишь ждать, что проблема сама собой рассосется. Напротив, как я узнал уже на утро после начала всех событий, император решил действовать решительно и даже без оглядки на то, что какие-то там заложники имеются, или даже доходы империи и византийской аристократии под угрозой.

Да, кстати, венецианцы, где получалось, еще и пограбили дома знатных византийцев. Я такого грабителя убил в доме, где проживала княжна, но остальные, как и допрошенный мной, а после убитый, Франческо, оказались умнее, сбежали, только чуточку прихватили золота у княжны. Это император уже стал одаривать свою будущую жену золотишком, у самой Евдокии отродясь не было таких богатств.

Император взял в руки меч, а вот его свита резко разделилась даже не на два, а на три лагеря, в связи с чем несколько поколебав решительность василевса. Вдруг, все забыли, или почти забыли, что есть партии, политические убеждения. Нет, теперь первопричиной ухода в один из трех образующихся лагерей противостояния, стали личные цели и видение решения кризиса.

Если члены семьи дороги и они в плену — один лагерь, который ратовал исключительно за освобождение заложников путем уступок Византии. Вторым лагерем были те, кто стремился во что бы то ни стало уничтожить это осиное гнездо, дерзнувшее стать против воли императора. Вторая партия состояла частью из военных, что характерно, не самых высших, частью из тех, кто считал уход Комнинов трагедией для себя, кто кормился прямо с императорских рук, чье благосостояние зависело от правящей династии и кто своим происхождением не вытягивал оставаться аристократом без Комнинов.

Отдельную, третью сторону, даже не сторону, группировку, которую меньше всего беспокоило происходящее, составил немалый корпус евнухов. Да, эти «безчленистые» стремились заниматься своей работой. Они понимали, что при любых исходах кризиса, если сейчас не обезопасить державу экономически и социально, то взрыв будет сумасшедшим, даже не чета происходящему. Хотя, обывателю было бы не понять, куда еще может быть хуже.

Евнухи занимались доставкой зерна в город, используя при этом, кстати, и военные методы. Строго было запрещено придумывать отговорки и не исполнять контракты на поставку продовольствия в город. Перехватывались контракты, ранее заключенные с венецианцами, фрахтовались корабли в разных районах империи.

Я несколько восхитился именно этими «недомужиками», у которых физиологически яиц нет, а вот метафизически, они имеются. Пока остальные бегают «с саблей наголо», большой корпус евнухов работает, именно они тушат пожар. Пусть пока безуспешно, но, как по мне, чиновники среднего звена делают больше, чем император и все его приближение. Может мне на землях Братства кастрировать войтов-управляющих, а вместе с ними всех старост деревень? В этом ключ к успеху, чтобы не отвлекаться на женщин, а работать? Шутка, конечно, я не покушаюсь на святая святых — размножение и стремление к оному.

Венецианцы уже выдвинули требования. И, судя по ним, я понимаю, что не только византийцы, часть из них, несколько оторвались от действительности, но и латиняне не смогли реально смотреть на происходящее и поумерить свою алчность. Они затребовали, кроме возможности уйти, еще и десять талантов золота. Не сказать, что для империи это неподъемная сумма, но у Франции бюджет, ну или что-то похожее на него, меньше.

И вот в таких условиях и был созван Императорский Совет, которому предшествовало собрание Сената. Сенаторы переругались и ни к чему не пришли. Большая часть, между тем, готова была идти на уступки венецианцам. Но, но как заплатить десять талантов, а это двести шестьдесят килограммов, золота? Никто не сказал. Только императорская казна может такую сумму выделить и то с большим ущербом для всей империи. Нет, сенаторы могли скинуться и тогда проблем не было бы, деньги нашлись бы, в империи аристократы не нищенствуют. Вот только скидываться не захотел никто.

В зал, в котором ранее принималось русское посольство, воинственно, в сверкающих доспехах, вошел император. Я не мог сказать: позолота это на василевсе, или золото, но если доспех из золота, то даже мне, с уникальной силушкой богатырской, было бы несносно такое на себе таскать. Видимо, все же бутафория, золоченая краска. Но смотрелось величественно. Не воинственно, а церемониально. Хотя, всем сразу стала понятна позиция темнокожего блондина. Он настроен показать волю и силу Комнинов. Молод еще, не проиграл свои главные битвы. А небитый, значит, менее осторожный.

— Император приветствует вас! — провозгласил глава корпусов евнухов.

— Я сам! — сказал василевс и сел во главе поставленного посреди зала стола из темного мрамора.

Многие из присутствующих на Совете ахнули и удивились. Мануил не занял трон, а восседал вместе со всеми. И это еще больше обескуражило, чем сам факт сидеть в присутствии императора.

— Я за себя скажу, как говорил и мой славный дед, когда по закону и по чести взял трон. И всем вам скажу… — василевс обвел глазами своих приближенных. — Я не из тех, кто прогибается. Мою волю не сломить и я не стану прятаться за женщину.

Все поняли, на что именно намекает василевс. Некогда, больше чем полтысячелетия назад, император Юстиниан Великий во время бунта в Константинополе, прятался за волю и решительность своей жены, в прошлом проститутки, Феодоры. Сравнивая себя с этим предком, считавшимся великим, Мануил совершал посыл всем аристократам, что готов драться, будь с кем.

Тон молодого и выглядящего мужественно императора, пусть и доспех явно не был не для боя, был решительным и жестким. Наверное, в сложившейся обстановки такое поведение оправдано, но у присутствующих на Совете скепсиса на лицах было немало.

На Совет меня пригласили, как «героя, который сослужил службу империи и не допустил пленения невесты василевса». Но я предполагал, что подоплека была и в ином. Как бы то ни было, но Братство сейчас даже в Византии сила, если учитывать те подразделения, что формировались на базе катафрактариев в пригороде Константинополя.

А еще, Братство — это та сила, которая не императорская. Я понимаю, что идея использовать меня, как наемника вполне еще может появиться в умах ромеев. Я и не против. Есть, конечно, некоторое опасение, что в отместку на Русь навалятся латиняне и возьмутся за нее всерьез. Но, волков бояться, в лес не ходить. А я люблю, знаете ли, хаживать по лесу с ружьем, чтобы и грибочки собрать и волков пострелять.

— Высказывайтесь! — повелел Мануил и плюхнулся на большой стул.

В доспехах провернуть такой маневр с усаживанием своей венценосной тушки было сложнее. По мне, так лучше уже снимать железо, иначе василевсу придется больше думать о своем дискомфорте, чем о деле.

Первым встал нобилиссим Фока. Статный мужик, с явным боевым прошлым. Такой… качек на пенсии. Понятно, что раньше был грозой с молнией, а нынче уже только гром: кричать и требовать может, но разить не получается. Это был глава партии «зеленых» и как раз-таки он отвечал за международную повестку, связанную с сельджуками и венецианцами.

Начавшийся гул Мануил пресек ударом кулака по столешнице. Хорошо, что снял кольчужную перчатку, а то и стол мог проломить.

— Говори, Фока! — грозно сказал Мануил и осмотрел всех пронзительным, не сулящим ничего хорошего, взглядом.

И Фока сказал, не убоялся пойти против позиции императора, на которую Мануил так намекал своим поведением и облачением.

— Я готов дать на выкуп полталанта золотом! — последнюю фразу Фока сказал таким тоном, будто только что объявлял о поражении всех реальных и потенциальных врагов Византии.

— Я услышал тебя, нобилиссим Фока, не разделяю твоего мнения, но ты услышан, — сказал император.

Мне, человеку с опытом многих поколений, увлекающемуся историей и политикой, стало понятно: Мануил демонстрирует свою воинственность, что готов пойти до конца, но василевс не столь узколоб. Император оставляет приоткрытыми разные двери, в том числе и за которыми унижение выкупом и другими уступками венецианцами.

— Дозволь и мне сказать, василевс! — это уже подал голос знакомый мне армянин Арсак.

Его мнение, на самом деле, очень даже важно. Армянская диаспора весьма организована, мало того, именно армяне составляют основу такого важного рода войск, как катафрактарии, по сути, рыцарей. Вот только в империи несколько иная система комплектации тяжелой конницы и сами воины не факт, что владетели земли, или даже высокого статуса. Между тем, это сила.

Арсак высказывал противоположное мнение, заочно споря с молчащим и отрешённо взирающим на свои пальцы Фокой. У него, что наманикюренный ноготь сломался? Или это демонстрация неуважения к Арсаку?

Главное, на что упирал Арсак, это слабость империи, вернее, что ее могут счесть слабой. Если вот так можно всего-то захватить заложников и получить выкуп, то, может быть стоит захватывать всех знатных византийцев, во всех городах? Там много родственников вельмож, нынче сидящих на Совете, они служат градоправителями, региональными чиновниками. Крестоносцы точно станут брать заложников. А еще они попробуют разграбить города Византии, даже если и не пойдут на Константинополь.

Арсак говорил долго, вымученно. Я уже знал, что его жена и младшая дочь в руках похитителей. И все равно, он на стороне силового решения и мало того, так и предлагает выступать навстречу крестоносцам и вести с ними переговоры, демонстрируя силу и присутствие византийского войска.

Мне, как человеку все же больше склоняющемуся к «Огню», чем к «Слову», к войне, чем к слабой дипломатии, Арсак был понятен и близок по мировоззрению. Но я поставил на его место себя. Что, если Машу, сейчас уже должную ходить с округлившимся животиком, похитят? Буду я готов рисковать ими и вступать в прямое противостояние с похитителями? Нет, не готов… к прямому противостоянию. А вот на продуманный штурм и отбитие заложников — готов! Да я уже похожее делал, когда Евдокию спасал. Княжну могли в любой момент пырнуть ножом и дело с концом, так что риск есть всегда, но бездействие — самый большой риск, оно порождает безнаказанность, и, как правило, кратное увеличение проблем в будущем.

Разве Венеция простит? Нет, они не простят уже потому, что жить без приобретенных рынков и высокого уровня торговли не смогут. Так заложено в любом государстве: растут доходы, увеличиваются траты. Это и демография и войско, флот.

А тут, бац!.. И нет сверхприбыли. Что делать тогда? Чем кормить людей, обеспечивать обороноспособность, поддерживать привычный уровень жизни? За что ремонтировать и строить флот и куда эти корабли будут ходить? На самом деле, в Европе не так, что развита торговля, и потеря такого рынка, как Византия — это крах для Венеции, ну или ее сильное ослабление. Чем закончилась похожая история в иной реальности, я знаю — Венеция спровоцировала захват Константинополя и участвовала в этом деле самым активнейшим образом.

— Воевода Владислав! — обратился ко мне император.

Я уже был полностью в своих мыслях, считая, что до меня очередь не дойдет. Плюс-минус все высказывались одинаково, используя аргументы той или иной точки зрения. И все же больше присутствующих хотели мирным путем решать проблему, опасаясь, что крестоносцы рядом и они могут стать важным, но непредсказуемым фактором. Да и вообще, я не подданный Мануила, чего это мне высказываться!

— Василевс! — я встал, со скрипом дерева о мрамор, отодвинул стул, и поклонился так же, не глубже, как это делали все остальные.

— Я доволен тем, что ты спас мою невесту. Жаль, конечно, что свадьбу стоит отложить, так как обстоятельства вынуждают, — Мануил задумался. — Может быть Господь против того, чтобы я женился и готовит моей империи страшное будущее?.. Впрочем, я хочу узнать твое мнение. Ты же не только спас невесту, но и правильно оценил обстановку, сделал многое, чтобы ситуация не была еще хуже.

На самом деле, император не преувеличивает мой вклад в события. Когда отряды Братства перегородили все дороги, ведущие в Венецианский квартал, у нас были даже мелкие стычки с разрозненными группами вооруженных латинян. Тогда еще не все заложники были доставлены в квартал, становившейся внутригородской цитаделью. Некоторые банды прибывали со своей добычей, но не могли проникнуть во внутрь. Мы договаривались. Да! Я — тот, кто за силовой вариант, но договаривался! Нужно же из ситуации максимум выжать. Тут же как? Один денек с такими событиями, при правильном коммерческом подходе, может год кормить русский городок.

Так что я, как и Стоян, Ефрем, после, так и присоединившийся к нам Геркул, вызволяли тех заложников, кого не успели доставить во внутрь европейского анклава. При этом, конечно, забирали себе и награбленное венецианцами, но сохраняли им жизни и пропускали в квартал.

После, по-христиански, конечно же освобождали пленников и отпускали их домой. Вот только, Братство просило у родственников освобожденных чуточку деньжат «на каменный храм на Руси». И ведь не лгали, каменные храмы, действительно, собираемся строить, уже и кирпичи обжигаем, даже вон, и цемент «изобрели», хиленький, но уже Цемент. Мы еще так отстроимся…

Бывших пленников родственникам выдавали только когда будет это самое пожертвование «на русский храм» ведь одно «христианское» дело должно краситься платежом другого «христианского дела». И пусть в сущности все выглядело так, что мы просто крали товар у похитителей, а после его же и продавали, но тут ситуация такова, что бесплатно Братство ничего делать не будет!

Мне претило заниматься всеми этими выкупами, я бы и так отпустил людей, если бы не дождался умеренных выплат, но за работу Братства нужно было заплатить. А те, кто этого не хотел делать… Мне не было чего предоставить, кроме того, чтобы обвинить в неблагодарности и в том, что родственники не готовы за членов семей пожертвовать на храм. Бог же покарает! Не мы освобождали, а нашими руками Господь, так что дай на храм!

Не много, но суммарно получилось собрать почти тысячу марок только «пожертвованиями». Не много, так как любой выкуп обошелся в десятки раз большими потерями для родственников. Но и нельзя было создавать такой ситуации, когда Братство обвинят в «плясках на костях». И так на грани этого ходили.

— Если бы от моего мнения зависел исход дела, я бы предложил приступ, но лукавый. Начать переговоры, даже начать что-то делать для этого, например, отпустить один корабль латинян в знак доброй воли. Далее нужно посмотреть на состояние заложников, увидеть их, ну и после… думать нужно, — сказал я, посмотрев на командира варяжской стражи Ивара Бьернссона.

С Иваром мы нашли общий язык. И дело не в том, что мы оба сносно общались на греческом, а в том, что имеем похожие подходы к решению проблемы. Скандинав, условно православный, но по сути, язычник, принявший восточное христианство, чтобы только быть угодным императору, оказался очень даже воинственным. Он не питал, по крайней мере мне так показалось, особого пиетета перед европейскими королями, или же перед церковью. Только честный найм и честное исполнение своих обязанностей.

Там, у Венецианского квартала, именно его воины стали сменять мои отряды и сразу же выстраивать оборону, выставляя телеги и громоздя баррикады. Там же нам получилось и поговорить. Вся варяжская стража, состоявшая из многих скандинавских, что удивительно, и нескольких русских, отрядов, была пехотой. Вот только тут попробуй назови этих вояк уничижительно «пешцы». Во многом, именно отдельные отряды были сплочёнными коллективами и сработавшимися группами бойцов.

Такие отряды и нужны будут в нашей общей с Иваром задумке. Конечно, именно я больше предлагал, имел опыт контртеррористической работы, но Ивару все было понятно и вполне дельные замечания шли и от него.

— Василевс, дозволь позже показать тебе наш план! — без разрешения императора, но крайне вовремя, встал со своего места Бьернссон и стал говорить.

Он понял, почему я замялся и уходил от прямых вопросов. Нельзя прямо здесь озвучивать суть придуманного нами плана. Венецианцев не просто предупредили о том, что должен состояться погром их квартала и флота, им существенно и дельно помогали. Как можно спланировать похищения, да еще привязать их по времени, чтобы взять столько много заложников? Только если четко знать, что император со всей своей свитой будет на ночном бдении в Софийском соборе, что является обязательной частью церемонии перед венчанием.

Я, например, не знал, когда это бдение будет и где. Предполагалось, что на следующую ночь бдение состоится в дворцовой церкви. И вот, когда многих глав семейств не было дома, когда охрана вельмож и самого императора сконцентрировалась у Святой Софии и в целом в историческом центре города, на набережной у Золотого Рога, и случилось то, что случилось.

Тот, кто разрабатывал план, владел информацией, как сказали бы в будущем, «инсайдерской». И я даже догадываюсь, от кого именно исходило предательства. Я чувствую подвох… вот хочется сказать, что в нобилиссиме Никифоре, которого все еще считаю своим врагом, но Дионис… В нем еще больше червоточин.

— Я выслушаю вас после Совета, — сказал император, обращаясь сразу и ко мне и к моему… подельнику Ивару.

Я стал еще раз прокручивать в голове план действия, а василевс продолжил собрание, уже не обращая внимание ни на меня, ни на командира варяжской дружины.

Глава 8

* * *

— Я тебя прошу, младший воевода Никифор, не делай того, что должно! — нерешительно, даже с нотками мольбы, говорил Алексей.

— Да все я понимаю, но как на это реагировать? Это же жена воеводы, на нее покушалась…- обычно остававшийся спокойным при любых обстоятельствах, сейчас Никифор чуть ли не кричал.

Да! Это была Улита. Именно она совершила попытку вытравить ребенка из Марии-Тесы, жены воеводы Братства. И что теперь с этим делать, ни муж Улиты Степановны, Алексей, ни младший воевода, не знали. Мужчины больше разбирались в военной стратегии, тактике, а тут такое…

— Смерть на ней есть — служанка. Это близкая к Марии женщина. И вот еще, Алексей, ты должен понимать, что я все равно стою за Братство и чистоту помыслов и деяний. Так что ты не найдешь во мне соратника, если станешь простить все скрыть от воеводы, я не стану покрывать преступление. С Марией и с ее ребенком только Божьим промыслом ничего не случилось, — сказал Никифор и строго посмотрел на Алексея. — Ты мне брат, но Улиту следует казнить, уж больно злое преступление она совершила, а измыслила еще большую скверну.

Марии на самом деле повезло, если можно назвать везением жуткие токсикозы, что ее мучают уже как месяц. Вот и тогда она не съела отравленную кашу, а, только завидев блюдо, Марию начало рвать. На фоне того, что служанка умирала, рвота жены воеводы была воспринята, как проявление отравления.

— Я не дам ее казнить! — жестко припечатал Алексей. — Она мое дитя носит и я люблю ее.

Двое мужчин жестко и бескомпромиссно смотрели друг другу в глаза и никто не хотел уступать.

— А мы и не будем казнить Улиту Степановну, — в горницу вошел отец Спиридон, прерывая своим визитом безмолвное противостояние.

— Ты прости меня, настоятель, но тут решать, не тебе. Я поставлен над Братством в отсутствие Владислава Богояровича, — сказал Никифор.

— Это так, но уже загублена одна душа, а можно загубить еще две: Улиты, да того дитя, что у нее под сердцем. А еще и вы рассоритесь. Не допущу! — последние слова отец Спиридон выкрикнул и ударил о пол своим массивным посохом, который в последнее время носил.

— Так как же, отче, поступить-то? — сказал Алексей и развел руками.

— А то не Улита Степановна сделала, а бесы, которые в нее вселились. Это они хотели извести не Марию, а сына воеводы нашего. И родится отрок Владиславовичем нареченный и станет он грозой для людей, пришедших из Степи и захвативших уже полмира, и восторжествует Свет над Тьмой… — Спиридон выдавал пророчество, а оба мужчины встали на колени и неистово крестились.

«Рано, сильно рано… А, вдруг, дочь родится, а не сын?» — промелькнула мысль в голове Спирки, ставшего уважаемым отцом Спиридоном.

Некоторые «пророчества» были подготовлены заранее, причем, составлены таким образом, чтобы, если и не попасть в самую цель, то быть в своих предсказаниях где-то рядом с вероятными будущими событиями. Вот, например, сейчас Спирка предрекал, что сын воеводы, особенно его внук станут чуть ли не спасителями Руси от нашествия каких-то там непонятных степняков. Вроде бы половцев разбили, они сейчас неорганизованные и, напротив, ищут в своем большинстве союз с Русью, но нет, еще кто-то придет, намного злее.

Зачем это все? Спирка до конца и сам не понимал, но одна из причин была очевидной — Владислав заранее готовит обоснование для высокого статуса своего сына и всего рода. Ну, кто же будет сомневаться в праве быть среди первых на Руси человеком, которому предписано сыграть важную роль в деле выживаемости русских земель, или даже их возвышении.

— И станет ему помощником тот, что из чрева Улиты выйдет, — закончил свое «предсказание» Спиридон.

Алексей и Никифор стояли и мутными взглядами взирали на Спиридона. Религиозный экстаз поглотил двух мужчин, особенно истово верующего младшего воеводу. Увлекся и Спиридон. Он так заказывал глаза, что почти не было видно зрачков, только белок, что придавало происходящему еще больший мистический антураж.

— Так что с женой моей будет? — спросил Алексей, уже запутавшийся в том, что твориться вокруг его и внутри его.

— Пусть скажет боярыня Мария! — сказал Спиридон.

С женой воеводы, прибывший для разбирательств произошедшего, Спиридон поговорил. Это прежде всего было сделано. Женщина, ребенка которого хотели вытравить, сперва жаждала смерти отравительнице. Улита еще и не рассчитала количество яда и была убита служанка и няня Тесы, которую девушка знала с детства.

Спиридону пришлось долго и настойчиво объяснять, к каким последствиям может привести казнь Улиты, тем более, что виру за служанку Алексей выдал в тройном размере — целых двести сорок гривен, учитывая незнатное происхождение половецкой служанки, сумма выглядела запредельной.

Мария поняла, что своей настойчивостью и желанием убить Улиту, она только навредит своему мужу, то есть, сделает то, чего не хочет, чего не может допустить. Муж — он ее любимый, он ей дарован Богом. Так что жалко было служанку, но предложенный вариант как именно поступить, озвученный Спиридоном, женщина приняла.

Спиридон опередил жену воеводы, которой нужно было перед выходом привести себя в порядок, но уже через минуту после «пророчества», Мария отчитывала всех собравшихся мужчин, а они терпели это, не перебивали.

— Ты, Алексей, более остальных должен был следить за женой своей. И подумай о том, что она на чужих мужей заглядывается. В чем причина ненависти ко мне? Думаю, понимаешь — любит она Владислава. Но он мой! Дальше, ты, Никифор… Не тебе ли была поручена моя охрана? Не справляешься, так я брату своему пошлю, чтобы прислал добрых воинов из Орды… — не громко, но жестко, проникновенно, говорила Мария-Теса.

На самом деле, Мария позволила Спиридону себя уговорить. Она понимала, что казнь Улиты сильно помешает ее мужу. Мало того, это помешает и ей. Она слышала, что народ, причем и местные племена черемисов и русичи, все недолюбливают кипчаков. Еще не хватало, чтобы люди говорили, что кипчатская дочь убивает местную женщину, ну, или что-то в этом духе.

— Она родит, но сразу же отправится в монастырь женский, — вынесла приговор Мария. — В Суздаль, в Покровский.

Там, под Суздалем, всего в тридцати верстах от Воеводино начали строить монастырь. Пока большей частью деревянный, но часовенка, из которой и родиться монастырь, будет из кирпича, который обжигается во Владино. Как раз получится так, что как Улита родит, монастырь уже сможет принимать «невест Христа». Улита, как пока что самая знатная из потенциальных монахинь, могла бы стать игуменьей.

— Это твое решение, боярыня? — спросил Никифор.

— Мое, но и Якима Степановича, брата Улиты, — сказала Мария.

Алексей был ни жив, ни мертв. Он понимал, что решение с монастырем — это очень правильно, лучшее из того, что могло быть. Вот только тоска съедала мужчину. Потеряв одну семью, он, получается, что теряет и другую.

— Не кручинься, брат, Господь видит твои тревоги, он вознаградит, — Никифор попытался поддержать Алексея.

— Все готово к выходу? — резко спросил Алексей, встал с лавки и стал ходить по горнице, будто убегая от сложных мыслей. — Нужно спешить к воеводе, а у нас здесь еще дела.

— Все готово. Завтра по утру можем уже посылать передовую полутысячу, а самим выходить послезавтра, — несколько обрадовано отвечал Никифор.

Младший воевода был рад, что Алексей пожелал забыться от семейных проблем и о том, какой поступок сделала его жена. Лучше так, отдать всего себя войне, службе, там времени на переживания нет, там свои переживания и более всего поглощает стремление убить и жажда выжить.

Уже было принято решение, что делать, как именно поступать Братству в сложившейся очень сложной обстановке. Долгие споры, что и как делать вылились в то, что Никифор с Алексеем решили прорываться в Византию окольными путями, через земли морды. Командующие хотели таким ходом «убить двух зайцев»: с одной стороны, помочь рязанско-муромским князьям выбить булгар и мордву с их земель, с другой, — завернуть после на Запад и двигаться через кочевья союзных половцев, после через Причерноморье уже направиться в империю.

План рискованный и содержит в себе много разных спорных решений. Например, планировалось пополниться припасами у союзных половцев Орды хана Аепы, к которому обязательно нужно заходить, чтобы соединиться с тем обрядом, что выделяет хан. При этом, все равно проблема припасов не исчезает, нужно заниматься охотой в рязанско-муромских лесах, а также без захвата хоть части обозов булгар или мордвы войско Братства будет голодать. Планировалась и помощь от бродников, как и закупка продовольствия в византийско-венецианских городах Крыма.

— Так что все сложно, но, как говорил Владислав Богоярович: «Если от тебя такого не ожидают, но ты делаешь, ты уже побеждаешь». От нас такого похода не ожидают, мы выдюжим и разом решим все задачи, — заключил Никифор, когда срочно перевел тему разговора на подготовку похода.

— Князь Андрей Юрьевич покинул Торжок, оставив там много своих воинов, а сам с малой дружиной идет к Новгороду на Волге, — сообщил очень важную информацию Спиридон.

У настоятеля храма во Владово уже появились свои осведомители в разных городах Владимирского княжества, как и в отстраивающейся столице — самом Владимире. Оттуда и новости, причем разные. Спиридон был сейчас может самым осведомленным человеком в княжестве.

Алексей и Никифор переглянулись. Впервые за последние дни у обоих мужчин появились улыбки на лицах. Может, еще и удастся отстоять Нижний Новгород, ну, а с дружиной Андрея Владимировича можно думать и о разгроме булгар с мордвой.

* * *

Как бы люди не были возбуждены, какие бы эмоции не бушевали в Константинополе, спать нужно всем. Сутки-двое бодрствования, не больше, а потом все заботы уходят на второй план, если только не поспать. Так что через пять дней ситуация немного подуспокоилась и даже начали работать рынки.

Конечно, наэлектризованность городской атмосферы была существенной, но общая обстановка — выжидательной. Все ждали, причем, и венецианцы, что же предпримет император Мануил. Император же согласился на переговоры, сроки по которым уже дважды отодвигал.

Среди латинян, закрывшихся в своем квартале, сейчас сильно перенаселенном, не было серьезных политиков, которые могли бы видеть всю политическую подоплеку происходящего. Мнение было единое: пусть нас выпустят, заплатят побольше денег за, так сказать, моральный ущерб, ну и все. Не будут приняты требования, так венецианцы решили стоять до последнего и ждать крестоносцев.

Не понимали венецианцы: крестоносцы также разобщены, они могут не пойти на выручку своим единоверцам. Тем более, что крестоносцы и православных считали почти своими, несколько отступниками, но не настолько, чтобы крестовые походы против них устраивать. Да, аппетит приходит во время еды, если получится разграбить несколько византийских городов, а еще понять, что армия империи ромеев слаба, то и Константинополь пойдет под нож, не такой уж он и неприступный. Вот только специально и целенаправленно двигать войско к Великому городу никто не станет.

Император принял наше с Иваром решение. Оно было спорным, казалось сложным в исполнении, но идти на уступки Мануил не хотел. Между тем, понимал, что смерти членов аристократических семей ударят по трону очень сильно, но не настолько, если всю грязную работу на себя примем мы, по сути, наемники. И как же, видимо, для императора было хорошо, что гнев должен пасть не только, а, может, и не столько на него, как на Братство и Варяжскую гвардию. Персонально на меня и на Ивара.

Так что, в случае, если операция провалится, меня… надеюсь просто вышлют, а не казнят, а с Иваром разорвут соглашение и просто заменят командующего Варяжской стражей. Вот, и виновные будут, и сочувствие от императора, который кинется «компенсировать» моральный ущерб потерявшим родственникам вельможам, например, теми деньгами, которые были обещаны за удачную операцию мне и Ивару.

Все ставки были понятны, игра началась и нельзя просто встать и выйти из-за игрального стола. Это было бы мало того, что бесчестно и трусливо, так и крайне невыгодно в политическом и финансовом плане. Так что играем!

Операция была назначена на ночь следующего дня, но не отдыхать пошли войны, даже не молиться, а все оставались на месте, в доме, который временно использовался в качестве штаба. Мы вновь корпели над картой.

Приколоченное гвоздями к большому столу, светло-серое льняное полотно уже не было девственно чистым. Сейчас на всей площади отреза ткани, размером примерно два метра на полтора, были вычерчены схемы расположения зданий и сооружений Венецианского квартала. Мы уже знали если не все, то почти все: главное, это где располагались заложники, а также, где именно базируются основные вооруженные силы латинян, как пройти к тому или ному пункту и даже сколько воинов мы можем встретить на своем пути. Знали мы и о том, с чем и с кем нам придется встретится. К примеру, у венецианцев есть серьезный отряд мечников, которых все «языки» напропалую хвалят, как отличных фехтовальщиков.

Обнаружился еще один важный политический аспект: венецианцы скооперировались со всеми остальными латинянами, кроме генуэзцев и пизанцев, так же имеющих свои фактории в Венецианском большом квартале, но, как видно, эти соседи Венеции имели иные взгляды на происходящее. По сути, получалась какая-то «матрешка»: вот он — Константинополь, внутри его Венецианский квартал, как закрытая зона, а уже в этом квартале с пяток домов и столько же складов — это заперлись конкуренты Венеции.

Уверен, если бы была возможность связаться с генуэзцами, то можно договориться о совместных планах. К примеру, они так же могли ударить по своим конкурентам, чтобы себе жизнь выторговать, ну и в дальнейшем можно ориентироваться на увеличение доли Генуи и Пизы в византийской торговле. Но связаться не получалось.

— Если мы пойдем сюда, — Ивар указал пальцем в край полотна, на котором углем была нарисована карта Венецианского квартала. — Нам ударят в бок.

— Это дома генуэзцев, — покачал я головой в отрицании. — Ты сам говорил, что у них война с Венецией.

— Война в море, на земле — торговля! Да, они недолюбливают друг друга, но… одной веры, сейчас в одном положении, — выражал сомнения Ивар.

— Да, одной веры, и это вере в деньги, — философски заметил я. — Не хотел я такого, но придется. Нам нужно послать к генуэзцам своих людей. Если используем еще и них, шансы на успех кратно возрастут.

— У нас и так шансов много. Я так понимаю, что ты, воевода, хочешь послать своего Стояна? — прашивал варяжский командир.

— Прости, командующий стражей, но он лучший, — констатировал я, задевая за живое Ивара.

Дело в том, что двум группам, посланным Иваром и всего одной от Братства, которую возглавлял Стоян, была поставлена одна и та же задача. Бойцам нужно было проникнуть внутрь квартала и разузнать лучшие подходы или проходы, чтобы минуть латинянскую стражу. По сути, мы проводили выпускной квалификационный экзамен диверсантам, чтобы понимать их возможности в сложившейся ситуации.

Как уже стало понятно, Стоян сработал лучше всего. Мало того, что ему и его пятерке удалось по крышам зданий пройти незамеченным и углубиться в Венецианский квартал, так он приволок цельного рыцаря Ордена Святого Марка. От этого деятеля мы много чего интересного узнали и стали корректировать многое в плане операции: и силу ударов, и их направление. Но, что еще важно — мы теперь почти наверняка знали, где какой склад и что там находится. Главной платой нам с Иваром будет возможность грабежа венецианцев.

Себастиано Дзиани, так звали рыцаря, прибыл в Константинополь с инспекцией венецианских торговцев. То ли они перестали какие-то налоги уплачивать, то ли еще что. Однако, миссия была больше для отвода глаз. На самом деле, Дзиани занимался банальным шпионажем и готовил доклад о состоянии дел в Византии. Он же стал одним из инициаторов операции по похищению людей.

А попался очень даже просто и, может быть, комично. Рыцарь стал требовать уважения к себе и колено преклонения. Он требовал с нашего бойца, который, ряженным под местных, ходил по укреплениями венецианцев и запоминал их расположение. Итог… удар кистеня с мешочком песка на конце, а рыцаря решили доставить в качестве трофея, ну и для получения информации. Стоян поджег один из домов в стороне, отвлек венецианцев и прошмыгнул на нашу территорию.

— Итак, горящая стрела, пущенная из дома, где содержатся заложники, — это сигнал к началу. Все должны понимать, что времени мало, что там, в центре квартала сейчас умирают наши люди, — давал я последние наставления перед штурмом.

— Зачем ты сам идешь? — спросил Ивар, когда я проходил группу, которую решил самостоятельно вести.

— Если сегодня не получится, то очень многое из моих начинаний не будет иметь смысла, — отвечал я.

— Я тоже поведу отряд, — подбоченившись, сказал Ивар.

Я только с укоризной посмотрел на датчанина. Мы уже говорили о том, кто может идти на такое сложное и специфическое задание. Тут нужно уметь тихо ходить, убивать по-особому, чтобы жертва не успевала или не могла проронить ни звука. Как минимум, опыт подобных операций нужно иметь. И я показал Ивару то, что умею и чему обучены мои люди. Он же показал, что лучше «танков», это если говорить по аналогии с компьютерными играми будущего, чем ближайший к командиру Варяжской страже отряд, нет. Они бьются громко, и так жестко и умело, что сложно придумать кто в пешем строю сравниться.

— Ты, мой друг, прорви оборону венецианцев вовремя и не дай мне умереть. А если что… — я похлопал по плечу скандинава, приложил указательный палец к своим губам, в знаке «молчать». — Встретимся с тобой на пиру у Одина, в Вальхалле.

— Удивительный воевода в православном Ордене, Одина поминает, пить пиво хочет в небесных чертогах, — громоподобно рассмеялся Ивар.

— Какой есть, — усмехнулся я, после, уже громче, для своего отряда, скомандовал. — С нами Бог! Выходим!

Глава 9

— Дзынь, — почти в полной тишине сорвавшийся камушек, падающий на каменную мостовую с высоты второго этажа, издал столь пронзительный звук, что я невольно поморщился.

Обидно будет, если сейчас нас обнаружат. Уже пройдено около ста шагов вглубь Венецианского квартала, осталось меньше половины и резко закончатся и баррикады, и воины, спящие прямо на мостовых или даже бодрствующие. Мы не стали прорываться боем, это было бы убийственным решением. Нужно действовать нелинейно. Поэтому в одном из домов, из тех, что служили, словно крепостные стены, была просто открыта задняя дверь.

То, что может показаться «простым», в ходе данной операции, конечно же, вовсе не легко осуществить. Нужно было зачистить дом, сделать этокрайне быстро и бесшумно, что уже нетривиальная задача, но, учитывая заснувшего вражеского наблюдателя, все вышло более-менее без проблем. Это если не считать ушибленную ногу одного бойца моей группы. Его пришлось оставить на месте.

Следующей проблемой было выйти из дома, для чего пришлось взять под контроль крышу. А там пятеро вражин, из которых двое не спали. Сработали, хотя и нашумели. Один из венецианцев кулем скатился с крыши после того, как был сражен арбалетным болтом. Шумно получилось, но, учитывая, что все остальные вражеские бойцы нейтрализованы, допустимо. На этом участке нет тех, кто мог бы всполошиться. Иные враги в соседних зданиях.

Контроль над крышей давал возможность оценить обстановку внутри Венецианского квартала. Да, мы можем просто выйти через дверь и окажемся внутри периметра условного вражеского лагеря. Однако, чтобы это сделать, нужно знать о наличии врага рядом с домом.

Когда уже настроился на движение, когда в крови бурлит адреналин, худшей пыткой является ожидание. Нетерпеливо, переминаясь с ноги на ногу, я ждал, когда придут сведения с крыши. И какое же было разочарование, что за домом все чисто и лишь пятеро бойцов, укрывшись своими плащами, спят. Почему-то хотелось убить еще больше венецианцев.

Узнав о том, что они также стали причиной угасания русской торговли, я стал их ненавидеть. Правда, до сих пор не понял, что раньше произошло: Русь перестала создавать те продукты, что нужны были Византии, или же Руси перекрыли торговлю и она перестала производить, может так статься, что во всем виноваты викинги, закончившие ограбления Европы. И пусть рациональным мышлением понимаю, что слишком много было процессов из-за которых угасла торговля на Руси, но вот захотел найти виноватого, чтобы без сомнений с ним воевать, нашел — Венеция.

«Час волка» — самое сладкое для сна время. Так что эти «храпуны», спящие сразу же за дверьми сыграли за нас. Во-первых, они так храпели, что шум передвигающихся бойцов тонул в громком храпе. Во-вторых, замыкающие незатейливо перерезали им глотки, уменьшая количество врагов.

Дальше — проще. Делай то, чего от тебя не ожидают, и тогда все должно получиться. Полверсты, если не больше, мы двигались почти строем. Отряд в три десятка бойцов в накидках с крестами не вызывали особого недоумения. Ну, идут союзники, пусть себе идут. Мало того, на мне было облачение рыцаря Дзиани. И я, словно таран, пробивал дорогу для остального отряда, воины которого мало внешне отличались от венецианцев. В полутьме не понять, кто именно идет. С рассветом вопросов у венецианцев было бы куда больше, так как светлые лица явно русской наружности отличались от смугловатых южноевропейских типажей.

— Стой! Сеньор рыцарь, вам туда нельзя! — в ста метрах от компактно расположенных зданий, где, судя по оперативной информации, находились заложники, наше продвижение остановили.

— Вы не узнаете меня? — надменным голосом, стараясь говорить без акцента на итальянском языке, спросил я.

Наступила пауза. Лицо офицера, преградившего дорогу, стало меняться от озадаченного вида к проявлению страха. Что-то я сделал не так. Акцент выдал? Или может быть этот командир хорошо знаком с Дзиани? Причина того, почему венецианец стал пятиться назад, понятна. Он распознал подставу.

«Эх, а так все шло гладко!» — подумал я и рванул на венецианца с ножом.

Хотелось и здесь сделать все тихо, без звона стали и долгого боя, но не вышло. Трое сопровождающих вражеского командира отреагировали быстро. Они, прежде чем попытаться извлечь свои мечи или же вскинуть заряженные арбалеты, стали кричать во все горло.

— Аюто, периколо! — закричали трое воинов прежде,чем быть сраженными арбалетными болтами.

У меня не вышло сразу убить командира заставы, но, пока я извлекал свою саблю, он оказался утыканным болтами.

— Прицельно стрелять! — вызверился я на своих бойцов.

Треть арбалетов были разряжены, а впереди бой.

Срочно были взяты нужные вещи из наплечных мешков, что были у каждого воина свои. Чуть в стороне также послышались звуки сражения. Наверняка, это Стоян начал действовать открыто, скорее всего, расценив обстановку, когда мой отряд обнаружен. Теперь вперед, быстро!

— Самострелы на взвод и делай как я! — выкрикнул я и быстро побежал в сторону расположения заложников.

Отступать точно нельзя. Многие спят и есть шанс успешного штурма здания.

— Тзынь, — арбалетный болт ударил меня в живот, но отскочил, оставив только неприятные ощущения, будто палкой боднули.

Держит панцирь, отличная все же броня. И пусть очень жарко и я изливаюсь потом, так как стеганка под панцирем очень теплая, но это я переживу. Уже пережил. Не будь на мне хороших доспехов, уже корчился от боли, умирая, так как шить кишки или запаивать их, никто тут не умеет, тут вовсе полевой хирургии практически нет. Если только не в моем войске, но и я не смог сильно продвинуться в этом направлении.

— На десять часов! — закричал Ефрем, не отстающий от меня ни на шаг.

Выучил своих по часам ориентировать. Часов нет, а ориентация есть.

Я повернул голову влево и увидел не меньше полусотни вражеских бойцов, бегущих на нас. Накидки на этих воинах говорили о том, что нам придется столкнуться с элитными мечниками, которыми пугали все пленники. Было бы интересно сразиться с кем-нибудь изних. Может, это, действительно, мастера искусства, предшествующего «испанской дестрезе», но не сейчас.

— Уходим направо, Мирон, поджигай порох! — выкрикнул я и вся группа стала удаляться в противоположную сторону от спешащих убить нас мечников.

Получалось, что мы передвигаемся параллельно зданиям с заложниками. И сейчас только выигрываем время для себя и для контратаки. Мирон должен справиться, он тренировался на ходу поджигать промасленную тряпку с бочонком пороха. У него есть и четверо подчиненных, которые также обучались работать с порохом. Не долго обучались, даже без взрывов, с наполненными бочонками с песком, но тут важно былоумудриться на ходу поджечь условный фитиль. Пусть кресала у бойцов проверенные, хорошо высекающие искру, но ситуация, мягко сказать, нервная, нестандартная.

— Есть три! — выкрикнул Мирон, сообщая, что три бочонка уже готовы к использованию.

— Движение сто шагов и всем стоять! — приказал я.

Бочонки были просто брошены на дорогу, по которой мы и убегали. Рассчитать, чтобы они взорвались по приближению противника было невозможно, тут только надеяться. Между тем, расчет был не столько на поражающие свойства заряда, это пойдет как бонус и там есть камни, которые должны разлетаться метров на тридцать, если судить по единственным испытаниям. Я думал ошеломить, контузить звуком, удивить и устрашить противника. А после добрая сталь поможет уничтожить преследователей и, как я понял, главных охранников заложников.

— Бух-бу-бух! — Константинополь познал впервые грохот пороха.

Звук был столь громким, что и у меня частичнозаложило уши. А мы были в метрах ста двадцати от эпицентра взрывов. Три последовательных «бабаха» ошеломили и противника, и моих воинов, но русичизнали, пусть и примерно, чего ожидать, а вот противник нет. Помножим все это на религиозный экстаз и…

— Разворот! — закричал я. — Бей их!

Я был впереди своего отряда, оказался позади его. Не смог всего разглядеть, но, когда подбежал к противнику и все же обагрил свою саблю венецианской кровью, понял… Я создал страшное оружие. Для местных реалий — это… Как бы не объявили пособником дьявола. Ладно, если это сделают враги, так и свои могут запросто окрестить.

Вокруг валялись тела убитых, даже на первый взгляд,натренированных, вражеских воинов. В честной схватке мой отряд, численно уступающий противнику, был бы уничтожен, пусть и мы бы половину венецианских мечников извели, от этого мало утешения. А вот использовали три небольших, скорее, малых, бочонка с порохом, и результат ошеломляющий.

Мечники частично были ранеными, частичнооглушенными и растерянными, когда на них, разрядив оставшиеся арбалеты, навалился мой отряд. Убивать человека, который держится за уши и даже не слышит о твоем приближении, а от дыма не видит тебя, легко. Это не поединок, это убийство. И пусть мы убийцы, пусть нас осудят «честные» бойцы, но на войне все средства хороши.

Минута и все, нет больше элитной полусотни мечников. Четырех бойцов потерял и я, все же не все враги окончательно растерялись в сложившейся обстановке и некоторые успели поразить и воинов Братства. Но такой размен был приемлем. Это война, здесь умирают.

Взрывы возымели дополнительный эффект. Те разрозненные группы венецианцев, которые поспешили в нашу сторону, стали разбегаться, устрашаясь непонятных, а оттого еще более ужасающих, взрывов.

— Ефрем, мне нужно знать, как дела у Стояна! — выкрикнул я, когда была выломана дверь в первое здание с заложниками и уничтожены еще десять охранников.

Задачей Стояна было взять соседнее здание под свой контроль. Там также были заложники. И, судя по тому, что я слышал ранее звуки боя, сотник приблизился к цели. А вот чем закончился этот бой, я не знал. Теперь с той стороны тишина.

— Все целы? — выкрикнул я на греческом языке.

Обращение было в темноту, где явно расположились битком набитые в комнате люди. Глаза не привыкли к такой тьме и я мало чего различал. Если бы тут схоронились охранники, они могли бы больше нанести нам урона.

— Кто ты? — ко мне, кряхтя и чуть передвигаясь, даже с помощью посоха, подошел старик.

— Воевода Братства Православного Андрея Первозванного, — отвечал я горделиво, нарочито громко, чтобы услышали все присутствующие.

— Мой род тебя отблагодарит, — сказал старик, а я стал рассматривать людей.

— Факелы зажечь! — выкрикнул я своим бойцам.

Темнота расступилась, как только был зажжен первый факел. В большой комнате, скорее, я бы ее назвал «залом», расположилось много людей. До тридцати человек точно. Тут воняло экскрементами и мочой, хрипло кричали дети, которые, видимо, сорвали голосакриками, стонали женщины. На тех людях, что были рядом со мной и которых я мог рассмотреть, были следы насилия. У некоторых женщин были порваны платья. Учитывая, что эта часть женщин была наиболее привлекательной, можно было сделать однозначные выводы, что их здесь насиловали. Причем, вполне возможно, что прямо здесь, чтобы иные видели «подвиги» террористов. Только так — террористов!

— У вас еда есть? — спросил тот же старик.

— Нет… почти нет, — отвечал я.

На самом деле у каждого бойца был кусок солонины и несколько сухарей, этого пайка должно было хватить на сутки интенсивной боевой работы. Делиться пайком? Сложный, на самом деле, вопрос. Ослабевший воин — это смерть для всех. Но, с другой стороны, как же не помочь детям. Взрослые обойдутся, а вот дети…

— Немного мяса и сухарей дам, но только детям. Потерпите еще немного. Если все пойдет по плану, уже должен начинаться приступ квартала, — сказал я и отдал необходимые распоряжения ближайшим воинам.

Со мной внутри здания были только пять человек, вот они, а также и я сам, отдали весь свой паек. У меня в суме были еще финики, так что детям еще и сладеньким полакомиться получится.

— Стоян занял соседнее здание. У него пятнадцать человек минус, четыре заложника минус. Один венецианский акаем резать стал людей, когда понял, что здание захвачено, — доложил через минут десять Ефрем.

Плохо, в группе Стояна было пять десятков человек и они должны были идти разными маршрутами. Может быть, что какая-то группа не вышла в назначенное время. Или потери при штурме такие? Не уточнил, и нет времени для анализа нюансов. После разбирать операцию будем.

Мои воины занимали оборону, заряжались арбалеты, в том числе и которые трофеились с убитых нами венецианцев. Любят они это оружие, хотя и тисовые луки попадались. У нас же еще было пять сложных луков, которые удалось пронести под плащами. Так что было,чем отбиваться и без оставшихся бочонков пороха.

Первый штурм уже наших домов начался через двадцать минут после того, как мы заняли здания с заложниками. Уже слышался перезвон колоколов, звуки боев на входах в Венецианский квартал, значит, все идет по плану и нужно лишь продержаться пару часов. Это сложно, но есть козыри.

Мы подпустили врага поближе, а после с крыши, с окон, похожих, скорее, на бойницы, со всех мест полетели во врага стрелы, болты. Такой отпор показался для штурмовиков избыточным, и они откатили.

Через пять минут стало понятно, что предыдущий штурм был разведкой-боем. Выставив вперед себя и над головами щиты, венецианцы пошли на приступ. Теперь оставалось доставать козыри. У меня — это порох, у Стояна — это амфоры с горючей смесью.

Три взрыва вновь ошеломили наступающих. Были среди них те, кто получил ранения, но опять же, многих контузило. Щиты были сброшены и теперь нападавшие получали стрелы и болты в свои часто плохо защищённыетела.

А после всем стало не до нас, остававшихся почти в центре Венецианского квартала без компании самих венецианцев. Не сказать, что я по ним сильно скучал.

Операция вступила в следующую свою стадию. Венецианский квартал подвергался штурму. Теперь не нужно было стесняться, заложники, как, наверняка, думал тот же Ивар, либо убиты, либо под защитой. Все равно нужно спешить.

— Воевода, наши корабли подходят, с ними греческие, — сообщил Ефрем, который сбегал на крышу и рассмотрел в уже алеющем рассвете обстановку.

— Дай Бог, что получиться кораблями разжиться, — прокомментировал я новость.

* * *

Рано утром, или еще даже ночью, делегация венецианцев прибыла на окраину квартала, прозванного Латинским или Венецианским. Европейцы настаивали на том, чтобы переговоры состоялись на их территории, и могли бы на это рассчитывать, если бы не одно обстоятельство: сам Мануил, порфирородный василевс, решил вести переговоры. Конечно же, предлагать императору свою территорию нельзя, если он уже от такого предложения отказался.

Так что, впечатленные тем, что сам василевс будет с ними разговаривать, венецианцы быстро выбрали делегацию из пяти наиболее знатных представителей и отправились на переговоры. Прежде всего, что хотели требовать латиняне, так, в знак доброй воли, чтобы был освобожден рыцарь Ордена Святого Марка.

Но никакие требования озвучить не получилось. Как только делегация оказалась в зоне действия варяжских стрелков, ее отсекли от Венецианского квартала и уничтожили. Одновременно с этим внутри квартала раздались три взрыва, заставившие некоторых посмотреть на небо в поисках кучевых облаков и молний, а других перекреститься.

Придя в себя после грома, венецианцы срочно отправили отряд для ликвидации большей части заложников. Это была бы плата за вероломство византийцев. Тела убитых пленников планировалось забросить за периметр, чтобы больше не было таких обманов. Убивать же всех заложников нельзя, иначе венецианцев начнут штурмовать.

Когда отряд прибыл к одному из домов с заложниками, венецианцы еще больше послали проклятий в сторону вероломных и лживых византийцев. В самом центре Венецианского квартала были какие-то воины, что захватили дома с заложниками.

Два штурма не привели к нужному результату, а снимать воинов с периметра было нельзя, там свое сражение разгоралось. Кроме того, вновь прозвучали взрывы дьявольского оружия и много смертей после этого. Было принято решение сконцентрировать больше отрядов у этих домов, а после начать их закидывать камнями из трех катапульт, которые удалось собрать венецианцам. Но сделать это только когда купируется опасность прорыва обороны.

Планы нарушил начавшийся штурм квартала. Огонь, горящие люди, паника и безжалостные воины, прозываемые варангами, или варягами. Нужно было спасаться. Но… в гавань вошел русский флот. Пусть это были ладьи, но на них много воинов, а еще на венецианских кораблях оставалось мало защитников.

* * *

Простая, но действенная конструкция уперлась в баррикаду и изнутри «двигающегося дома», словно открыв дверцу, из него высыпали воины, чтобы расчистить проход. Это оказалось неожиданным для венецианских бойцов, сосредоточивших огонь на варягах, которые стремились пробраться в один из домов по периметру. А еще венецианские арбалетчики и лучники, засевшие на крышах, ждали, когда им принесут факелы. Нужно было поджечь деревянную конструкцию, которая пока спасала варягов от стрел и болтов.

Разгрести завалы быстро не получалось, и Варяжская стража стала терять людей. Однако, даже под градом из стрел и болтов, работа не прекращалась. И скоро завал был разобран достаточно, чтобы протиснуться дальше.

Варягов уже ждали. На всех участках, через которые можно пробовать прорываться внутрь Венецианского квартала, стояли отряды копейщиков, сзади которых размещались лучники и немного арбалетчиков. Стрелять из арбалета навесом сложно и непродуктивно, а луки могли хоть чем-то помочь.

— Оттягивай! — закричал Ивар, самолично ведущий в бой своих воинов на одном из участков.

«Дом» откатился назад, ощетинился копьями, которые просунули в небольшие отверстия спереди. А после сразу двадцать сильных мужчин с криками и натужно стали толкать конструкцию в направлении строя копейщиков, постепенно разгоняясь.

Звуки сломанных копий, крики людей, которых снесло тараном конструкции. Но не это было важным. Главная задача маневра — это расстроить ряды копейщиков, а еще…

Предложение воеводы Влада использовать «Греческий огонь» в городе сперва было встречено с большой долей скепсиса и опаски. В городе распылять огонь? Но после предложенных мер предосторожности и решения использовать огонь только лишь для прорыва линии обороны, власти дали добро.

Два агрегата с медными трубами были сняты с кораблей. И теперь их установили на платформы из больших телег и одна такая конструкция ждала своего часа позади варягов, которые спешно отступали от своего’дома'. С помощью первой конструкции венецианцев оттеснили, с помощью другой, извергающей огонь, предполагалось их уничтожение.

— Давай! — скомандовал капитан греческого корабля, который хорошо знал, как именно использовать огнемет.

Как только варяги отступили, а воодушевленные первой победой, венецианцы хлынули вперед, стремясь забрать ранее оставленные позиции, струя огня устремилась на вооруженных людей. Латиняне горели, передавали пламя друг другу, как по эстафете. Началась паника. Ничего так больше человек не боится, как огня.

— Обливайся! — выкрикнул Ивар, и его воины стали опрокидывать на себя кади с водой.

А потом, натянув на лица смоченные тряпицы, варяги пошли на штурм. Мало кто мог сравниться в ближнем бою с этими воинами. Они не были отличными всадниками, многие из них не очень хорошо владели искусством стрельбы из лука, но что не отнять, так то, как варяги работали боевыми топорами и реже мечами. Делали это так эффективно, как никто пока.

Это против строя копейщиков сложно проломиться, хотя и такую задачу воины Ивара могли выполнить. Ну, а когда строй врага нарушен и внутри бушует паника, разить врага самое то. Тем более, что здесь не так много было венецианцев, которые специализировались на ближнем бое. Или были? Все же бой на корабле имеет свою специфику. Но варяги не задумывались о том, какие мастера им противостоят, они просто убивали своих противников.

Десять минут и оборона была прорвана на одном участке, где командовал сам Ивар. Чуть позже прорыв случился на еще одном участке. Враг бежал к порту, видимо, руководствуясь командой «спасайся, кто может!» Внутрь периметра хлынули не менее десяти тысяч варягов, а еще и три сотни конных воинов Братства, среди которых были переодетые под русичей сотня катафрактариев Арсака. До сих пор официально император не лез в разборки, византийские войны только безучастно взирали, как за них воюют.

Началось избиение, уничтожение. Насилие захлестнуло квартал. Ивару на силу удалось отсечь своих же бойцов от домов генуэзцев. Пусть они и не вышли, и не ударили в спину венецианцам, однако, не согласились помогать своим конкурентам. Так что жизни им будут сохранены, но выкуп должен быть. Нельзя быть чуточку своим и оказаться нейтральным в сложившейся ситуации. Тут или с нами, или против нас. Ну, а хочешь руководствоваться принципом: «ни нашим, ни вашим», так плати!

В порту так же шел бой. Русичи, поддержанные некоторым количеством варягов, хотели не допустить сожжения венецианских кораблей. Теперь стоял уже вопрос не о том, чтобы победить, а чтобы сохранить больше добычи, даже самих венецианцев, которых можно очень даже удачно продать в рабство тем же туркам-сельджукам.

Еще бы не рассориться между собой от полученных женщин и добычи. Но то, что варяги окажутся довольны замятней, точно. Были уже разговоры об уходе со службы, так как василевс задерживал выплаты. А сейчас и выплаты есть, и добыча… Ивар даже подумывал над тем, чтобы послать на родину и запросить дополнительные отряды.

Глава 10

Что сложнее, начать войну, или ее закончить? Выиграть сражение, или правильно распорядится победой? Казалось бы, весьма тривиальные вопросы. Ответ напрашивается сам собой, что важнее всего победа. Вот только, когда сталкиваешься с тем грузом, той работой, что нужно провернуть после успешного завершения сражения, все становится не таким однозначным.

Мы победили и теперь, уже считай, что и не существует такого квартала Константинополя, как Венецианский. Нет, две третьих зданий и сооружений вполном порядке, но населять, почти что четвертую часть Великого города, будут явно не венецианцы.

Константинополь вновь бурлил, веселясь и высказывая хвалу своему императору. Правду говорят, что от любви до ненависти лишь один шаг. Вчера императора не любили, ждали от него явно ошибочных действий, сегодня же мало было тех, кто проклинал василевса, пожалуй, только пару семей и осталось. Это те, чьи родственники все же погибли в плену. Но их стенания и плачь заглушались гулом счастливой толпы.

Константинополь перенаселенный город, в котором проживало больше шестисот тысяч людей. Для города из будущего — это так, вполне себе город-середнячок. Вот только зданий выше четвертого этажа тут было мало, а большинство населения ютилось в таких малых комнатушках, советская коммуналка показалась бы раем и вершиной комфорта. Да и размер города определялся его стенами, лишь немногие решались жить за пределами стен, абсолютно спокойных времен у Византии, пожалуй, что и не было. Так что в тесноте приходится жить, но за могучими стенами.

А теперь целый квартал, где проживало около шестидесяти тысяч европейцев, резко освобождался. Народ ждал справедливого распределения жилплощади. А справедливость это что? Правильно, это когда мне дадут, а соседа обделяют. Не существует справедливости абсолютной, есть только то, когда одним хорошо, а другим в это время не очень. Я знал, что в будущем могут появиться те, кто назовет себя коммунистами и станет строить справедливый мир. Но все ли у них получится? К сожалению, далеко не все.

А какая может быть справедливость по отношению к побежденным? Горе им! Точно, больше двадцати тысяч венецианцев были убиты в ходе операции. И это не только воины, к сожалению. Все же я имею понятие о гражданском населении, но тут моей воли оказалось недостаточно. Почуявших кровь, воинов-варягов, да и мои далеко не ушли от этого, сложно остановить, и я не предпринимал особых усилий. Невозможно бороться со стихией, иногда только можно ее возглавить!

Важно было действовать на контрасте: с одной стороны насилие и смерть, с другой, перспективы жизни, пусть и в далекой Руси. Мои люди старались быстро выяснять, где живет тот, или иной мастер и брали его под охрану. Выживали те, кто был ремесленником. Особенно я напирал на стекольщиков, оружейников и корабелов. Вот они, когда такие находились, сразу же грузились на наши корабли и уходили в море, с глаз долой. Поживут пока в таких условиях, да и сбежать, когда находишься в двух-трех верстах от берега, не выйдет.

И все-таки Мануил совершил моими руками, ну и лапищами Ивара, ошибку. Это стало понятным после того, как началась гонка за ремесленниками. Пожалуй, что до трети всего производства в Константинополе обеспечивали именно европейцы. И стекольное производство, тех же браслетов, бусин, все это венецианцы. Вот, наверное, откуда и пошли мурановские стеклоделы [остров Мурано — центр венецианского стекольного производства, где изготавливали и зеркала].

Я еще сложно себе представлял, как именно распорядится главным активом, который оказался нужен только мне, — людьми. Где селить, чем кормить. Никаких отдельных «кварталов» в своих землях я допускать не хотел. Нужно ассимилировать людей, делать их православными. Но добраться еще нужно до дома. В любом случае, ремесленники мне нужны — это, как я надеюсь, качественный рывок во многих производствах.

Хочу домой, но понимаю, что не меньше месяца я тут еще провожусь.

Добыча с Венецианского квартала была очень серьезной. Это совсем иной уровень трофеев. Тканей просто огромное количество. Мне хватит взятого, чтобы одеть в шелка половину, или даже больше, женщин, проживающих на моих землях. И не только шелк, были парча, шерстяные ткани. Много было и предметов: серебряная посуда, ремесленные принадлежности.

Две тысячи арбалетов досталось нам. Варяги не очень уважали это оружие, они забирали себе тисовые луки. Мечей нам досталось не много, но больше сотни. А еще кольчуги, пусть и мало их, шлемы, копья, иного вооружения, кони. Обувь — в этом мире это ценный товар, и вот его набрали много. Пусть это что-то вроде мокасинов, но и тапки из грубой шкуры — это ценное приобретение.

Золотишка и серебра получилось взять так же немало, хотя тут варяги отхватили львиную долю. Расчет добычи шел треть на Братство, и две трети на варягов, только по тем трофеям, что не нужны были Ивару и его людям, не было споров.

Сложная ситуация сложилась с людьми. Варяги так же хотели себе заиметь ремесленников. Они на рабских рынках у сельджуков ценились очень даже, в три, а то и в пять раз дороже даже самой красивой женщины. Но я настаивал, отдавая многих иных венецианцев на откуп варягам.

Все эти споры и дележка шла без хоть какого участия властей империи. Мануил довольный тем, как разрешилась ситуация, испросил только один корабль венецианцев и то, обещал за него выкуп. А корабль был нужен для того, чтобы скопировать. Венеция уже сейчас несколько вперед ушла в кораблестроении. Это громадина всего рода являлась десантным судном, способным перевозить до пятидесяти коней и еще вместе с ними много груза и людей.

Сам же Мануил вел переговоры с генуэзцами и пизанцами. Соврал я, все же, влез василевс в процесс дележки добычи — он запретил брать, будь какой, выкуп с генуэзцев и пизанцев, а потребовал предоставить им максимальную охрану.

Понятно было, что император, правильно расценив силы своей империи, хочет предложить похожие, что были у Венеции, условия для торговли, но чтобы флоты Генуи и Пизы защитили Византию от обязательных атак со стороны Венеции. Грамотно, но дальновиднее было бы все же строить свой флот и самим включаться в торговлю. Все условия для этого есть, кроме волевого решения и грамотного исполнения.

— Венчается раба Божья… — громоподобно вещал «Мудазвон».

Господи прости! Конечно же, Музалон, но не могу я удержаться, чтобы не назвать будущего патриарха именно так. Николай Музалон прибыл с Кипра уже относительно давно и смог расположить к себе императора, который был сильно недовольным патриархом Космой. Так что понятно, что тот, кто венчает Мануила и Евдокию, и займет в скором времени патриаршую кафедру.

Я пока еще не провел переговоров с будущим патриархом, но постепенно двигать идею о признании Русской Патриархии, намерен. Думаю, что при сильном Братстве, при поддержке великого князя Изяслава Мстиславовича, будет что именно Руси предложить в обмен на признании Русской Православной Церкви. Если станем такими сильными, что сможем помочь разбить сельджуков, так василевс лично в Киев приедет и Томас на патриаршество привезет с собой.

Евдокия была прекрасна. Какая-то аура чистоты, даже святости, прости Господи, от нее исходили. Платье не было белым, как того ждало мое подсознание, оно было нежно-голубым с окантовкой из белого жемчуга.Голову, с заплетенными в замысловатую прическу волосами, украшала золотая диадема.

И не я один умилялся красоте и изяществу императрицы, слова и возгласы восхищения звучали отовсюду. Империя получала поистине красивую и, я в этом уверен, умную и добродетельную императрицу. Мануилу в этой реальности сильно больше повезло, так как Евдокия лучше, чем Берта, которая и в годах была и не сказать, что оставила серьезный след в истории. Евдокия оставит, она еще может и переплюнуть Феодору… Не дай Бог, конечно, если превратится в такую, как и упомянутая «простигосподи», но это по моральным качествам, а по деловым, так Феодора была куда как мудрее и решительнее своего мужа, Юстиниана Великого.

Венчание состоялось через неделю после того, как решился вопрос с венецианцами. Император спешил с женитьбой. Что было тому причиной, сложно понять. Может быть, даже банальная увлеченность молодого императора своей невестой. Хотя мне показалось, что он хотел быстрее избавиться от нас, русичей. Ведь после свадьбы, должно отправляться восвояси и посольство. Увидел угрозу империи? Если и так, то зря. На этом этапе развития Руси, сильная Византия нам нужна. Еще сколачивать в будущем коалицию против монголов. Да и торговля, опять же.

Вот только тут не вязалось мое отбытие домой. Задача по помощи в деле сдерживания крестоносцев, стояла остро.

Само празднование венчания было достаточно банальным. Церковь, подарки от императора толпе в виде бесплатной кормежки в течении трех дней, скачки на ипподроме с выдачей хлеба и вина. Ну и застолье. Причем на пиру императорская чета лишь появилась, собрала похвалу и ушла. Наверное, маленьких «василевсиков» строгать. Что ж, это нужное дело. Еще бы не девки рождались у Мануила, как в иной реальности, а был наследник. Зависть — жалкое дело, так что выкинуть нужно все из головы и напиться.

— Не любят нас тут, друг мой, Влад! — пробасил изрядно подпивший Ивар. — Вот сидим за вторым столом, но не за первым.

Варяг силой ударил своим серебряным кубком о столешницу, к слову, деревянную, а не из мрамора, каким был главный стол.

— Приходи, мой друг на службу ко мне, я более достойно тебя встречу, — так же несколько захмелев, сказал я не без обиды за ситуацию.

Посадить тех, кто, по сути, спас империю за второстепенный стол — это было тем, что я посчитал несправедливым. Что хотел показать этим жестом распорядитель? То, что наши заслуги не столь важны? Что это воля и мудрость императора купировала серьезную проблему с венецианцами?

Понятно, что в сложившейся ситуации личность императора все равно должна стоять на первом месте, Но что, если варяги взбунтуются? Ладно, я собирался уходить из Константинополя в ближайшее время. Ранее дал обещание василевсу поучаствовать в операции по сдерживанию крестоносцев, вот и пойду пробовать сделать это. Мало того, все мои трофейные корабли, а это пять больших венецианских транспорта и десять малых, все они, как предполагается, будут участвовать в процессе переброске крестоносного войска. Так что я еще ой как нужен империи, оттого обидно сидеть за вторым столом.

Пиршество проходило в нервозной обстановке и было не совсем приятно, что византийские вельможи, будто чурались нас с Иваром. Мол, мы грязные варвары, которые устроили побоище, а они, византийцы, так и не причем. Вот поэтому еще хотелось уйти из города.

Это такая закономерность в развитии империй, когда не закате перестают цениться решительные действия? Как можно было в начале двадцатого века ссылать убийц чиновников в Сибирь? Сатрапы! Деспоты! Да к стенке тех, кто нарушает закон. Только так поступали на заре империй. В Риме это было: и жесткие законы, суровые нравы, они двигали римлян дальше покорять народы. А после… Тьфу! Стали наемников нанимать на защиту границ. Вот и нет нынче Рима, а Византия только Божьим промыслом и устояла, сильно потеряв в могуществе.

И глядя на этих вельмож, я понимал: Византия идет к упадку. Слащавые они, ручки свои боятся замарать в крови. Смотрят на нас с Иваром, как на зверей каких-то.

Но, не смотря на то, что все шло к пьяной драки, ее удалось избежать. Наверное, все же византийцы сдали назад и в какой-то момент, когда мы стали заводится, особенно Ивар, хозяева пошли на попятную. Они извинились, предложили хорошего вина и выпить примирительную чашу, келих колу, когда все пьют с одной посудины.

Я был пьян. Накопилось, не железный. Но все равно, нужно было ехать домой. И какое же было удивление, когда один из евнухов предложил остаться во дворце и переночевать. Ничего опасного для себя не найдя, а почувствовав, что ноги отказываются слушаться, я поплелся в ту комнату, что была мне предложена.

Скинув свое нарядное верхнее одеяние, я застрял на сапогах. Ну не выходило ловко их снять. Упал даже на пол и рассмеялся. В таком состоянии я себя не помню ни в этой жизни, ни в прошлой. И раньше напивался, но всегда было так: пью, как не в себя, при этом все адекватно воспринимаю, и даже язык не заплетается, а поле плюхаюсь в кровать и сплю, как убитый. А в этой жизни несколько иначе. Плохо, в таком состоянии можно и глупостей натворить.

— Дозволь я помогу тебе, — звонкий голосок, вещавший на русском языке, заставил вздрогнуть и даже несколько протрезветь.

— Императрица? Я так нынче должен к тебе обращаться? — спросил я, всматриваясь в темный угол комнаты, где можно было рассмотреть лишь очертание женской фигуры.

— Я тут, как женщина, но не девица. Как та, что хочет исполнить заветное, без чего жить не хочу, — сказала Евдокия, выходя из тени.

Я опешил. Признаться, так и что-то похожее на оторопь стало захватывать мое сознание. И опасался я не за свою шкуру, а за то, что лишь прихоть девчонки, ну или уже женщины, может перечеркнуть все то, чего я уже добился. Выбился из отрока без кола и двора в главу одной из самых могущественных организаций Европы. Да, без ложной скромности, именно так, ибо те же тамплиеры сейчас не могут собрать войско в десять тысяч, а я, если напрячься, могу. Пусть там больше половины и будет половцев, но все же. И вот сделать столько и поставить все на кон? Ведь понятно, что именно удумала Евдокия.

— Ты совершаешь ошибку и подвергаешь меня и себя опасности, — сказал я, пытаясь прийти в норму.

В голове туманы и не понять о чего больше: или от хмельного вина и пива и меда и… Или все же так пьянит ситуация. Опасность, обладание красивой женщиной, императрицей! Чувство самосохранения уходило на второй план, уступая место животному инстинкту размножения.

— Почему? — с трудом выдавил я из себя.

— Потому что люблю тебя. И потому что хочу этого! Одна ночь, одно наваждение и я буду верной и богобоязненной женой. А пока… богиня Жива меня ведет к тебе, я не могу сопротивляться, — шептала Евдокия, принимаясь снимать с меня сапоги.

На миг пришло просветление, что портянки не такие уж чистые должны быть, но вновь накатило наваждение, когда, откинув прочь сапоги, Евдокия встала и скинула с себя темный плащ, в который была одета. А под ним… Юное, красивое, манящее к себе, женское тело. Если есть тот мужчина, который может устоять перед такими соблазнами, то у меня к нему вопрос: а мужчина ли он? Нет, не о том, думать нужно головой, но кровь от мозга уходит, перекочевывая в иную часть моего тела.

— Один раз, — шептала Евдокия, в перерывах между неумелыми поцелуями.

— Где василевс? — спросил я.

Самое глупое спрашивать женщину в такой момент об иных мужчинах, но тут на кону жизни, репутация, будущее страны. И это осознание, что именно является ставкой, еще больше возбуждало. Адреналин потоком, будто в бою, поступал в кровь, создавая непередаваемый каскад эмоций.

— Мануил спит пьяным. Он сделал свое дело еще вчера, я должна понимать, что можно от супружества чувствовать. И он… — Евдокия прервалась, ее упругие груди уперлись мне в живот.

Я понял, что больше всего на свете сейчас хочу, чтобы она продолжала.

— Он был сегодня утром сперва со мной, а потом отправился к наложнице. Я только сейчас осознала, что меня ждет здесь, — сказала со злобой Евдокия.

— Тогда отомсти ему! — сказал я, переворачивая женщину на спину.

И кто безгрешен? Пусть бросит в меня камень! Я не святой.

Сколько длилось наваждение, было не понять. Время стало тягучим, после его восприятие и вовсе испарилось. Все то, вся сексуальная энергия, что копилась во мне не один месяц с момента отъезда из дома, все выплеснулось наружу. С трудом удавалось оставаться беззвучными. При этом и Евдокия сдерживалась, прикусывая губу до крови. И такая страсть, понимание, что женщине со мной хорошо, еще больше возбуждала.

— Это может быть приятно, даже очень, — сказала императрица, после продолжительного марафона страсти.

— Я запомню эту ночь на всю свою жизнь, — сказал я.

— А я очень надеюсь, что появиться тот, кто будет мне напоминать о тебе, — сказала Евдокия, облокачиваясь мне на грудь.

Я поглаживал женское тело, опасаясь даже обсуждать эту тему. В порыве страсти Евдокия шептала мне, что пришла не только для того, чтобы сотворить грехопадение, но чтобы зачать именно от меня. Я не хотел думать, почему она не может зачать от мужа, какие хитрости и уловки использовала для этого Евдокия. Я просто принял, как данность, не осознавая последствий.

И вообще… а разве мало в истории было монархов, которые явно были рождены от измены? Уверен, что много. Вот как объяснить, что у князя литовского Ягайло, ставшего польским королем Владиславом, семьдесят три года не было детей от четырех жен, а после взял четырнадцатилетнюю девчонку и она через девять месяцев понесла? К черту Ягайло!

— И кому ты доверилась, что получилось прийти ко мне? — спросил я.

— Нобилиссиму Никифору, — сказала Евдокия.

— Что? Ему? — я даже оттолкнул обнаженную женщину.

— Не кричи! — строго повелела императрица.

Я удивился этим властным ноткам в голосе. И откуда все берется?

— Ты понимаешь, что я Никифора считаю своим врагом? Это он меня травил, — сказал я.

— Да и заплатил виру за это, причем большую, а еще он готов заплатить за то, что его семью именно ты спас, — жестко отвечала Евдокия, а после уже более мягким голосом добавила. — Пойми, мне нужно на кого-то опираться и в этом отношении Никифор очень подходит. Он понимает, что ты не оставляешь своих врагов безнаказанными и хитер на выдумки, как провернуть безнадежное дело. Помогая мне и благодаря тому, что он будет знать наш секрет, Никифор обезопасит себя. Ты же не станешь пробовать наказывать того, кто может навредить мне и нашему ребенку?

— Ты еще не беременна, — удивленно сказал я.

Внутри боролись противоречивые чувства: с одной стороны, мне не понравилось, что некоторым образом меня использовали, пусть и сделали это настолько приятно, что я и после частичного отрезвления ни о чем не жалею. С иной стороны, мне нравится подход Евдокии, которая уже стала осваиваться в роли императрицы и формировать свою команду.

Никифор? Придется отложить месть. Сперва вира, теперь вот обезопасил себя через императрицу. Хитрый жук, но, видимо, полезный.

— Ты не ответил! Ты же не станешь чинить ему обиды? А он, как и я, станем помогать Братству. Поверь, возможности на это я сыщу. Взамен возьму с тебя обещания, — Евдокия сделала паузу и посмотрела на меня, ожидая закономерного вопроса.

— Какие? — спросил я о том, о чем и должен.

— Ты всегда придешь на помощь моему… нашему сыну… — начала было говорить Евдокия, но я перебил ее.

— Да с чего ты решила, что будет сын, и вообще понесешь от меня? — спросил я.

— Я так хочу, я об этом молила Бога и богиню Живу. Все будет, как я просила. Но ты не перебивай меня. Итак: помощь нашему сыну, и помощь моему отцу. Обещай! — потребовала императрица.

Первым порывом было отказаться, ибо нечего на меня давить. Но после, когда отринул эмоции, понял, что и то, и другое не противоречит моим планам, так что…

— Обещаю! — сказал я.

Евдокия улыбнулась, после «включила» жаждущую страсти женщину и лукаво сказала:

— А теперь учи меня любить мужа! Кроме тебя, такую науку и преподнести некому. А ты, как я убедилась, молод, но шустер.

Что же, воля императрицы — закон!

Глава 11

* * *

Военный Совет проходил в нервной обстановке. Андрей Юрьевич был раздражен и раздосадован тем, что происходит вокруг него и почему пришлось срочно бросать свои основные силы в Торжке и скакать в Рязань. Экономическая, скорее, продовольственная, блокада Новгорода Великого дает свои плоды. Город уже на грани голода, скоро либо вечевой колокол погонит прочь своего князя, по недоразумению близкого родственника, брата Андрея, да еще и старшего, либо начнет активные боевые действия против Владимирского княжества, что так же устраивало Андрея Юрьевича, рассчитывающего на полную победу.

Брат… вот же заноза! Он сел в Новгороде и полностью ушел в подчинение к новгородцам. Тем веревки вьют с братца, настропалили на прямое противостояние с Владимиром.

Именно эта проблема для владимирского князя в приоритете. А тут булгары! Ну чего же им не иметься? Неужели не понимают, что после решения вопроса с Новгородом Великим, настанет очередь для вдумчивой мести Булгарии? Или считают, что русские князья нынче не в силе? Ошибаются! Даже Андрей Юрьевич, в не самые для него легкие времена, смог увеличить в полтора раза дружину, в сравнении с той, что была у его отца, Юрия Владимировича.

Рязань встретила владимирского князя на удивление приветливо. Еще недавно казалось, что Ростов и Рязань враждебны друг другу, но нет. Андрей Юрьевич был несколько удивлен увиденным в городе. Отстраиваемый им Владимир — это строгий город, где каждое здание подчинено общей системе, ничего лишнего, почти никакого украшательства. Рязань — иное. Резные ворота и заборы усадеб, всевозможные украшательства домов — вот, что бросалось в глаза. И не сказать, что владимирскому князю такое было не по нраву.

А вот Ростислав Ярославович, князь Рязани, встретил владимирского владетеля не так, чтобы ласково. Нет, сама встреча была со всеми почестями: гостю подали сбитень, причем еще до крыльца княжеского терема, ему представили жену, проводили в дом, накормили, напоили, мыльню с девкой предложили. Но когда Ростислав Рязанский узнал, что те владимирские войны, что прибыли с Андреем Юрьевичем, это все, больше войска нет, хозяин расстроился.

И теперь Андрей Юрьевич восседал во главе большого стола в княжеской палате Ростислава Рязанского. Удельный князь, несмотря на то, что Андрей Владимирский никакой не великий князь, уступал первенство своему северному соседу. На Руси все более-менее четко устроилось и все князья приняли власть Изяслава Мстиславовича, но киевский князь назвал своим младшим братом Андрея Юрьевича.

Так что второй человек на Руси должен возглавлять Совет.

— Так что, други мои, у вас нет сил отбиться от мордвы и булгар? — спросил Андрей Юрьевич, спрашивая с муромского князя и с младшего воеводы Братства Андрея Первозванного. — Пастух нужен?

— Мы уже и отбились, Андрей Юрьевич, но давать бой в поле без твоей дружины не выйдет, — отвечал оскорбленный Ростислав. — И пастухов мне не нужно, у нас у двоих один старший — Изяслав.

Муромский князь обиделся на слова владимирского владетеля. Андрей привел под Муром всего четыре сотни своей ближней дружины, а мог бы и две тысячи, даже больше, привести. В последнее время дружина Андрея Юрьевича разрослась до серьезного войска, и такими силами можно было бить булгар, а не думать о переговорах. И теперь владимирский князь упрекает Рязанского, что он не смог одолеть впятеро превышающего врага?

— Почему Братство не привело половцев? — с властными нотками спросил Андрей у младшего воеводы Никифора.

— А должно, князь? Хан Аепа нынче так же занят, он объединяет под своей рукой разбитые орды. Нами разбитые, — на последних словах Никифор сделал акцент. — Окромя того, Аепа слушает воеводу Владислава Богояровича, я ему не указ.

— Моя дружина участвовала в той войне с Ольговичами! Так что не только Братство стойко стояло и билось! — выкрикнул Андрей.

Обстановка еще больше накалилась. Молодой владимирский князь не научился, а, может, и не считал нужным сдерживаться. У него была своя правда. Сосредоточившись на осуществлении экономической блокады Новгорода Великого, он потерял Новгород на Волге. Или почти что потерял.

На самом деле, крепость держалась, уже три штурма булгар закончились неудачно. В последний раз волжанам удалось даже взойти на крепостную стену на одном из участков обороны. Защитники, ценой большого количества убитых и раненных, смогли скинуть булгар. Однако, все стало понятным, что один, максимум, два, штурма и все, крепость падет.

Булгары сделали предложение, на которое, скорее всего, Андрей Юрьевич, как хозяин крепости, вынужден пойти, что его и нервирует. Из Новгорода на Волге выходят все оставшиеся люди, они могут даже увезти с собой свои пожитки. Ну а саму крепость булгары уничтожают с тем, чтобы больше на этом месте русские ничего не строили.

Булгарский эмир в своем обращении, которое уже дошло до Андрея Юрьевича, заверял, что не имеет никакой воинственности в отношении Руси и готов даже несколько приоткрыть торговлю, допуская фиксированное количество русских ладей на Волгу.

Дипломатия булгар оказалась вполне разумной и взвешенной. Может, на них так повлияло начало консолидации русских сил для отпора, или же страх перед русскими крепостями, взять которые оказалось не так легко. В любом случае, кроме требований, булгары сразу же сделали уступки. Хитрые волжане понимали, что нужно дать владимирскому князю шанс сохранить лицо, а такое соглашение можно повернуть и в свою пользу, заявив, что проигрыша не случилось.

— Князь Андрей, ты у меня дома, я давал клятву великому киевскому князю, но принимаю тебя, как старшего. Не кричи здесь! — жестко отвечал Ростислав Рязанский. — Мой сын держит оборону в Муроме, не пускает мордву дальше, на твои земли, и на земли, дарованные твоим отцом Братству. Ты знаешь, что мордва уже уходила грабить на север, но мой сын, Глеб Ростиславович произвел вылазку и заставил их вернуться? В той сече много славных воинов сложили головы.

— Знаю, брат мой младший, — понурив голову, отвечал Андрей. — Понимаю, что ты думаешь, что мало войск привел. Но не могу больше. Более того, я тут находится не могу. Новгородцы… будь они неладны. Я ж рассчитывал на то, что и Братство придет ко мне на помощь, и ты пришлешь своих воинов. А оно воно как!

— А что Ростислав Смоленский? Отказал ли тебе в помощи? — спросил Никифор, которого такие расклады, чтобы идти на Новгород, ну никак не устраивали.

— Не просил, — буркнул Андрей.

Было понятно, что молодой, да горячий владимирский князь посчитал за слабость просить о помощи того, с кем вольно или невольно, но соревновался в звании «Второго князя на Руси». Смоленск нынче в силе, торговля идет, корабли многие купцы заказали именно на верфях этого города. Если все пойдет, как и предполагается, то только на торговле и постройке ладей Смоленск получит большие прибыли.

Многие купцы оживились, когда прознали, что русское посольство без проблем прошло весь путь по Днепру «в греки». Земля слухами полнится, порой не понять, как до людей доходит информация, но заинтересованные люди знают о том, что происходит в Степи.

И в Киеве и в иных городах знают, что все разбитые русичами половецкие орды разделились на неравные части. Меньшая часть ушла на службу к булгарам, еще меньше, пошли под власть хана Башкорда и откочевали на Восток, в направлении Венгрии, к Берладе. Последних, может, было бы и больше, но кочевий там становится мало, слишком большая Орда у самого Башкорда, а степи мало. Тут и берладники, и Галич с севера, да и русские отряды сильно стали щипать степняков почти во всех тех местах.

Так что большинство кипчаков, чтобы иметь шансы выжить, примыкает к хану Аепе, молодому, но сильному правителю, который в союзе с Братством и клялся в верности великому князю во время последней войны с Ольговичами. Тем самым, степь по Днепру почти что и безопасна и больших отрядов степняков не встретишь, а от малых можно отбиться и нанятой в складчину между купцами охраной.

Так и это не все. Бродники стали некоторой силой, которая может способствовать безопасности торгового пути. Они живут и промышляют в самых сложных для навигации районах и способны помочь преодолеть волоками пороги. Вот когда разлетелась новость, что бродники вступили в Братство и уже не только сами не будут грабить купцов, но и могут за плату охранять их, посыпались заказы на строительство кораблей.

Пусть на Руси пока мало товаров, но есть мед, есть деготь, есть воск, особенно — пушнина. Такие товары не принесут сверхприбыль, если ими торговать в Византии, но и в накладе купец не останется. А вот закупиться у греков и привезти на Русь то, что тут более всего цениться, например, оливковое масло — очень выгодно.

Может так быть, что на Ближнем Востоке начнется новая замятня, и там замрет торговля, а для Руси откроется Волжский путь, так еще и воспрянет экономика. Европа привыкла к восточным товарам, если Русь их предоставить будь с каком количестве, все выгода русским купцам.

— Я обращусь к Ростиславу Смоленскому. Коли мы все заедино, так не будет это зазорным, — после долгой паузы, принял решение Андрей Юрьевич. — Но мы, други мои, должны продумать то, как стать сильно на Волге. Если открыли путь «в греки», нужно открывать путь в «в персы», в Харезм. Там издревле ценили и наш лен и меха, ну а мы сможем вино и шерсть покупать у грузин, а специи у персов.

— Вот это дельно ты говоришь, мой старший брат, — обрадовался Ростислав Рязанский. — Ростов твой некогда рос с Волжского пути. И булгар нужно унять, коли некогда предок наш общий, Святослав Игоревич не завершил с ними дело.

Ростислав Ярославович говорил весело и громко. Скорее, хозяин Рязани больше был рад тому, что удалось не допустить раздора и ссоры с Андреем. И вместе, если усобиц больше не чинить, можно подомнуть даже Волгу под себя.

Пусть мордва пришла, пусть булгары решили показать, что у них все еще есть воины. Вот только, все складывается так, что Русь может нынче решить все эти проблемы. Застрял Изяслав под Курском, там последние приверженцы Давидовичей зло сопротивляются, но Курск падет, а от него до Рязани не так и далеко, до мордвы также близко. Если все правильно сорганизовать, что выйдет сила, что накажет булгарского эмира.

— Князья, вы не забыли, что мы решаем? — спросил младший воевода Братства Никифор. — Мордву бить идем, али как?

— Идем! — в унисон ответили два князя и рассмеялись.

Уже через три дня состоялось подписание договора с булгарами. Первый русский документ такого значения, написанный на бумаге. Князь Андрей поставил печать на грамоте, булгарский воевода так же приложил свою печать. По этому договору ежемесячно, пока вода на Волге не станет, Русь может отправлять пять своих кораблей на торговлю в Булгар или Биляр беспошлинно, и с пошлиной сильно больше того числа. А один раз в год караван из десяти ладей может отправиться в Харезмчерез булгарские земли, снова без оплаты.

Это немного для полноценной торговли, но владимирский князь уже видел себя на стене столицы волжан города Биляра. Вот только разберется со своим братцем, так и начнет собирать воинов, да приглашать иных русских князей порезвиться.

О Новгороде на Волге Андрей Юрьевич старался вообще не думать. Город, в который было вложено столько средств и сил, который отстроен в рекордный срок, переставал существовать. Этот удар по самолюбию, владимирский князь спускать не был намерен. Но и показывать свое горе и униженность, не станет.

На переговорах ничего не было сказано про мордву. Булгары, желая и дальше использовать своих данников для всякого рода операций, чтобы только не от своего имени, чтобы русичи не обвинили в злодействах, сделали вид, что не знают никаких мордвинов, мол, это они сами вздумали шалить и вам с ними решать.

Крепость разобрали за два дня, разрушая стены и бросая бревна в Волгу, а после, согласно договоренностям, булгары ушли. Они знали, что оставляют мордву, но тех сильно много в этот раз. Даже для Булгарии было несколько полезным немного сократить число сильных воинов у своих данников. Иначе, если войско у мордвы будет расти, то данники могут прийти с вопросами к тому, кому они платят выход. А это уже поражение Слова, дипломатии и хитрости, тогда вступает в дело Огонь, избежать которого булгары стремятся всеми силами.

Удар по мордве русскими войсками был сокрушительным. Вся злость, вся ненависть, что накопились у русичей во время унизительных переговоров, все это требовало выхода. Поэтому конная лавина из двух тысяч тяжеловооруженных всадников выглядела всесокрушающей силой. Особенно пугало мордвинских воинов та группа конных, которые казались, а некоторые так в это и поверили, человекоподобными птицами, что оседлали лошадей. Перья за спиной всадников сливались с воинами в единое целое, будто это и есть ангелы.

Понадеявшись на то, что их больше, мордва стала использовать степную тактику ведения боя, тем более, что в их войске оказались и отряды половцев. Рой стрел устремился на русских воинов. Казалось, что эта туча смертоносных орудий, затмившая на десяток секунд ярко светящее солнце, снесет всех всадников.

Уже изготовились мордвинские конные отряды с копьями и саблями. Они предвкушали, как обрушатся на врага, который будет почти что уничтоженным от потока стрел. Две с половиной тысячи относительно неплохо экипированных мордвин, в основном, мокшей, были уверены, что и сами справились бы с меньшим по количеству воинов противником, но лучше так, когда не сражаться, а лишь добивать подранков.

Волны вздохов разочарования прокалились по линиями изготовившихся к бою конных отрядов лучших воинов мордвинских родов. Их соплеменники, казалось, выпустили тьму стрел, продолжали это делать, но лавина русских не останавливалась, лишь некоторые воины отставали. Стало понятно, что обстрел не причиняет русским серьезного урона.

— Алла! — закричали в центре построения уже несколько деморализованных воинов мордвы.

— Алла! — без должного рвения, вразнобой, но поддержали бойцы призыв.

Медленно, словно нехотя, конные отряды мордвы стали набирать скорость для сшибки с русичами. И без того упавший боевой дух, еще больше покатился к отрицательным отметкам. Конные стрелки стали спешно отходить и от Мурома и от поля битвы. Выходившие на бой соплеменники видели отход большинства войска мордвы, что не могло внушать веру в победу.

Но все же конные воины, ранее почувствовавшие, что русичи их боятся и вообще не имеют сил, чтобы противостоять племенному войску, устремились на своего врага. Они не были трусами, но многие из них не были и профессиональными воинами. Сильными? Да! Смелыми? Чаще, да! Умелыми — в меньшей степени! не может быть профессиональным воин, если он большую часть своего времени либо охотник, но чаще землепашец.

Пуская коней в каскад, еще двадцать секунд назад хотя бы выглядящее стройным, большая часть русской тяжелой боярской конницы толпой приближалась к такой же толпе противника. Лишь выученная дисциплине и слаженной работе в построениях, конница Братства, на ходу перестроилась в по два воина в ряд. Пусть такие маневры несколько замедлили крылатых братьев, они чуть отстали от остальных союзников, но именно «ангелы» нанесли тот сокрушающий удар, который опрокинул левый фланг войска противника.

Ломались русские пики, столь сложные в производстве, летели арбалетные болты, ронялись сами конные арбалеты, чтобы не мешали работать русичам уже саблями. Мордвы хватило меньше, чем на минуту такого бескомпромиссного боя, чтобы в том месте, куда ударило Братство, началась паника.

В бою важно, чтобы никто не побежал. Воин не лишен страха, если только не стал адреналиновым наркоманом. Каждый смотрит на товарища и видит: он стоит, должен и я. Но, когда побежал один, следом десяток, тогда начинается паника и прочь, спасая свою жизнь, бежит и тот воин, который намеривался стоять до конца. Это непреложные законы толпы, против которых могут идти только люди с особым боевым духом.

Но даже не начавшаяся паника на левом фланге мордвы стала причиной краха всего войска противника, а то, что конные стрелки-мордвины, убегая, вышли на уже выстроившихся пикенеров Братства. Их доставили туда телегами, совершая большой крюк вокруг Мурома. Русские арбалеты, луки, делали свое дело, брони чаще всего защищали пехоту от стрел конных лучников. Пешцы смогли отразить бессмысленную и кровавую для противника атаку конных лучников на тяжелую пехоту. Вот тогда захватчики и превратились окончательно в дичь.

Еще вчера считавшая себя победителем, мордва побежала. Их настигали русичи, кололи, рубили, кто-то решил поработать кистенем, чтобы взять пленных. За каждого раба из иноверцев в Братстве платили по четыре куны.

Да! В Братстве стали привлекать рабов из иноверцев. Они занимались заготовкой дерева, переработкой рыбы и мяса, использовались в качестве грузчиков, при уборке навоза и выпаривании селитры. Ели попадались умельцы, то их приспосабливали для более квалифицированной работы.

Рабов во Владово или в Воеводино пока немного, но, видимо сильно прибавится. Чтобы перестать быть рабом достаточно принять православие, при этом отец Даниил или Спиридон определят степень лояльности нового адепта христианства. Приток людей с южных княжеств прекратился, мало того, так часть и вовсе ушла обратно к Переславлю или Киеву. После разгрома Ольговичей и половцев те земли стали безопасными. Так что нехватка рабочих рук в условиях постоянного расширения производства становилась проблемой, которую решали и такими вот способами.

К вечеру отдельные отряды русичей, гнавшие более четырех часов разбегающихся неудачливых захватчиков, стали возвращаться. Мало было воинов, что не вели с собой меньше чем трех коней и одного пленника. Уже это было серьезнейшей добычей. Ну и вооружение… Плохенькое, это если сравнивать с тем, в которое переодевалось все больше иноков и послушников в Братстве, но с худой овцы, хоть шерсти клок.

— Ну, братья, порезвились мы на славу! — впервые показавший, что умеет радоваться, воскликнул Андрей Юрьевич. — Как делить будем? Мне нынче оружие нужно.

Уже не трое, а четверо мужчин, сидели за богатым столом. Глеб Ростиславович в статусе хозяина, принимал гостей: своего отца, владимирского князя, ну и младшего воеводу Никифора. Глеб Муромский мало того, что достал запасы еды, которые предполагалось употреблять в условиях осады, так и обоз был взят богатый, что отражалось в изобилии предлагаемой еды.

К сожалению для рязанского и муромского князей, больше половины всех припасов, что были у мордвы отняты — это то, что награблено с их земель, забрано у их селян. Но были припасы и явно, привезенные с родных мест вассалов Булгарии.

— Тебе оружие нужно, а мне более остального припасы съестные и от коней не откажусь. Что ты скажешь, младший воевода Братства? — сказал Ростислав Рязанский.

— Кони нужны, припасы нужны, — подумав, Никифор добавил. — Люди нужны, телеги нужны, от оружия Братство никогда не отказывается, больше воинов станем воспитывать.

— Ха-ха-ха! — трое князей дружно рассмеялись.

— Братству все нужно! — смеясь, сказал Андрей Юрьевич. — И все вам мало!

Никифор, улыбаясь, развел руками, мол «такие мы, ничего не поделать».

— Думаю, что не обидим и Братство, — сказал Андрей Владимирский, похлопав Никифора по плечу, а после, пристально посмотрев на него серьезным взглядом, обратился к младшему воеводе. — Пошли со мной на Новгород, Никифор! Пока Владислав Богоярович пребывает в Царьграде, сослужи добрую службу Руси. В накладе не останешься. Возьмем Новгород Великий, потрясем за мошну купчишек ихних.

— Мое предложение иное, славный младший воевода. Пошли со мной на мордву. За скверну отплатить нужно, разорим их селища, так же в накладе не останешься, — отпив из кубка меда, сделал свое предложение Ростислав Рязанский.

Никифор подумал, что оба предложения очень даже хороши и сулят для Братства новые доходы, славу, опыт. Новгородцы, как был уверен истово верующий Никифор, погрязли в ереси, нужно вразумить этих чуть ли не латинян, как правильно относится к немцам. Хотя туда он меньше всего хотел идти, заблудшие души, но наши.

С другой стороны, мордва после такого разгрома, лишилась больше половины своих воинов и ослабла. Булгария напрямую вряд ли отважится вступаться за вассалов, учитывая, что только что подписан договор, а Русь в своем праве ответить.

— Не могу, князья, ждет меня в империи ромеев воевода. Писал он, что в Константинополе нынче многое для Братства и для Руси решается. Так что… — Никифор повинился, разводя руками.

— Все хватит об этом! Выпьем, други мои, за победу нашу и за то, что едины в помыслах покарать булгар, — сказал Андрей Юрьевич и первым осушил свой кубок.

На следующий день, большое войско Братства отправилось в сторону кочевий союзной Орды Аепы, чтобы оттуда спешить в Византию. Лишь только три сотни воинов вынуждены были сопровождать в Воеводино большой обоз с добычей, что досталась Братству после боя с мордвой.

При наилучших раскладах три недели пути и можно войти в пределы Византийской империи. Это, если пехоту на телегах перевозить и правильно организовывать переходы.

Глава 12

Императорский дворец был похож на муравейник. Все куда-то бежали, что-то несли, команды раздавались по многочисленным закоулками витиеватых зданий, которые были соединены в единое и названы «дворцом». Все же прежний дворец был более величественным, да и располагался в живописном месте бухты Золотого Рога. Однако, этот, новый, построенный на месте явления Богородицы, более идеологически и религиозно выверенный.

Готовилась встреча василевса с дедом Евдокии, королем Германии, Конрадом III. Немцы опередили французов и быстрее вышли к предместьям Константинополя, чтобы дальше переправиться в Азию.

Мануил не любил подобную суету, он от нее прятался за государственными делами, но чаще за тренировками. Две недели император не брал в руки оружие и соскучился по этому привычному занятию. С самого утра Мануил скакал на коне, боролся и оттачивал мастерство владения мечом. А после, когда пришли сведения, что немцы встречались с «ангелами», как не сложно догадаться, с отрядами Братства Андрея Первозванного, император решил поговорить о воеводе этой организации.

Василевс уже много собрал информации о Владиславе, но так и не сложил окончательно своего мнения и в отношении этого молодого мужа и в Братства, в целом.

— Что ты скажешь о воеводе Владиславе? — спросил император Мануил у евнуха Андроника.

Чиновник средней руки, понимая, какой ему выпал шанс — взобраться на самую вершину политического Олимпа, не спешил в ответами. В таком разговоре с самим василевсом, да еще не лежа на холодном полу, а имея дозволение говорить стоя, нужно продумывать все ответы. Одно слово может или возвысить, или навсегда перечеркнуть дорогу на вершину власти. Между тем, для Андроника не было ничего слаще, чем власть. Радость близости с женщиной, счастье иметь семью, у него отобрали, а внутренняя потребность для самореализации осталась.

— Молод, но ему в пору носить серебряные старческие волосы, ибо мудр, словно старец. Его поступки и слова, будто опытного мужа, словно все то, с чем он сталкивается, уже испытал ранее, или же он от кого-то узнал о такой истории… — начал свой рассказ евнух.

Андроник приставлен к воеводе Братства лишь по той причине, чтобы следить за действиями этого до крайности странного юноши. Противоречивые и странные сведения об этом человеке привезли послы Византии на Руси. Никифор, так тот и вовсе боялся мести. Как? Нобилиссим Никифор в Константинополе входит в десятку влиятельнейших людей! И он боится странного русского юноши, который еще и гость тут, а не хозяин?

Мануил не мог заподозрить Никифора в трусости, как и не было никакого смысла не верить армянину Арсаку, который многое из сказанного Никифором, подтвердил. И все, более существенных сведений о воеводе Братства не было, если только не спросить евнуха, приставленного к Владу. Так что роль Андроника возросла и с ним стали разговаривать сильные мира сего.

Евнух не стал скрывать то, что русский воевода вербовал его и что Андроник согласился. Этот факт был доведен до императорских ушей и Мануил оценил «византийство» чиновника.

Так что еще больше выросла роль евнуха, с которым удосужился заговорить даже император. А теперь, когда Владислав стал архитектором уничтожения венецианского засилья в Константинополе, когда этот юноша грамотно, а еще удивительно цепко, стал хвататься за добычу и ее распределение, стало окончательно понятно, что воевода– это некий уникум, ну или того хуже для Византии — богоизбранный человек. Хуже? Так он не ромей все-таки, а русич, понятно, что будет больше угождать своей родине.

— Что произошло в пандидактионе перед отъездом братского воеводы? Мне докладывали, но я хочу, чтобы и ты рассказал о реакции, эмоциях ученых людей, поделился своими наблюдениями. Долго ли готовился к этой встрече Владислав? — последовали очередные вопросы василевса.

Андроник вновь взял паузу, вспоминая собственные эмоции, когда присутствовал на беседе воеводы с ведущими философами, географами и математиками Византии. Евнух уже понял, а частью, так и почувствовал, что императору нравится слушать описание событий именно с точки зрения эмоционального восприятия Андроника.

— Были у него с собой три листа бумаги, нещадно свернутые в пять раз, на них написано… Я пока плохо читаю по-славянски, а там вовсе написано малопонятной скорописью. Вроде бы текст и легче читается, но привыкнуть нужно, многих букв нет, — с задумчивым видом, рассказывал евнух.

— Что написано было? — проявлял нетерпение император. — Упоминалось ли про мою жену? Или про меня?

— Не все прочитал… э… было написано «Открыть Пиндосию». Эта надпись была подчеркнута и рядом знаки были нарисованы вот такие, — Андроник прочертил в воздухе вопросительный знак.

— Пиндосия? — задумчиво переспросил император. — Похоже на название страны, или края. Но я такого не знаю. Может далеко за рекой Итиль и уральскими горами есть такая страна?

Андронику не было чего ответить, он не знал, хотя некогда был прилежным учеником и географию учил.

Евнух, действительно, нашел возможность и покопался в личных вещах Владислава. Андроник считал это не предательством самого воеводы, служить которому обещал, пусть и за плату. Так, любопытство во благо себя и империи. Клятву верности воеводе же не давал, а слова… они лишь слова. Ну взял деньги и меха, так отплатил же за это.

Воевода рано или поздно, а, судя по тому, что знает евнух, так рано, уедет к себе. В то же время Андроникуехать некуда. Так что подыгрывать нужно было, прежде всего, своей родной Византии.

Много из той очень даже полезной информации, что предоставлял Андроник воеводе — это не его заслуга, евнуху конкретно указывали, что именно говорить русичу, как и когда это делать. Так что евнух становился все более богатым человеком, потому что воевода не обделял Андроника и стабильно платил за информацию, а другие платили за то, что евнух ее передавал. Это, прежде всего, Арсак и Никифор. Чем больше событий крутилось вокруг воеводы Братства, тем чаще фигура Андроника мелькала во дворце.

Но Андроник не тот человек, кто будет действовать лишь по чьей-то указке, евнух понял, что для него открылось окно возможностей, потому начал действовать, искать и находить свои козыри для собственной игры.

«Знал бы ты, васелевс, что знаю я!» — подумал Андроник, когда вычерчивал по феноменальной, как сказали бы в будущем, фотографической, памяти, все черточки и литеры, которые увидел на листах бумаги у Владислава.

Андроник знал, что нобилиссим Никифор содействовал измене жены императора. Достаточно было использовать тайну, что молодая императрица уже на третий день после венчания, спит с другими мужчинами. Пусть и всего-то с одним воеводой. Но евнух умел ценить информацию и пользоваться ею. Для него важнее знать, что в таком преступном деле, как супружеская неверность императрицы Евдокии, замешан нобилиссим Никифор. Есть чем шантажировать.

— Отнесешь это почитать ученым, после запишешься на доклад ко мне и расскажешь, что они скажут, — отдавая назад лист пергамента, на котором енухпо памяти написал многое из того, что видел у Влада, говорил император. — Ну, а теперь рассказывай, что же такого рассказал ученым воевода Братства!

— Перво-наперво он начертил карту мира… Сказал, что не всю, но и это было больше, чем знали наши географы. Даже Европа и твоя империя, василевс, были до мелочи вычерчены, — не без красок, с изменчивой интонацией, стал рассказывать Андроник.

Для Мануила рассказ превратился, в чуть ли, не в театральное представление. У евнуха был талант трепать языком и достаточно ума, чтобы знать, когда это можно делать. Порой он верил своим чувствам, предчувствиям. Сейчас был именно такой случай — император захотел красок в рассказе, чтобы были описаны даже удивленные лица многих, лично знакомых василевсу, ученых. Особенно Мануил заливался смехом, когда евнух описал лица двух из пяти бывших наставников василевса.

Владислав посетил пандидактион, высшее учебное заведение Византийской империи, ядро всей научной или околонаучной мысли восточных ромеев. И не только их. Что там с университетами в Европе? Один какой-нибудь открыли? Были учебные заведения, но пока еще не оформившиеся в нечто системное. Так, лишь корпорация неглупых людей. Как ремесленники объединялись в цеха, купцы в гильдии, ученые решили собраться в свою корпорацию, что и стало началом строительства системы высшего образования в Европе.

Нынче пандидактион — наиболее уважаемое в Европе учреждение образования и науки, нет достойных конкурентов. Об этом знали и ученые мужи Византии, среди которых были и европейцы и даже арабы.

И тут приходит внешне огромный, особенно в сравнении с физически нетренированными, толстыми или тщедушными, учеными, и разделывает их, как мясо для тушения, на мелкие кусочки. И что же оружием служит в этой схватке? Знания!

Первым делом Владислав начертал карту Евразии с обозначениями государств, островов, гор и рек с названиями как византийскими, так и неизвестными ромеям. Когда Влад это делал, ученые обступили его и заворожено, стараясь не дышать, наблюдали за откровением. Сперва было трое ученых, после их количество росло.

Тот, кто считал себя знатоком географии, был готов вступить в спор, так как имел собственные представления о том, где заканчивается Евразия, как выглядит Индия, что за ней нет ничего. А тут еще Африка…

— Там не может быть пролива! — воскликнул главный светила научной мысли Византии, Евфстафий Солунский. — И что это за линии?

— Это меридианы, я смогу пояснить, для чего их нарисовал, — невозмутимо отвечал Владислав.

Ставший свидетелем спора одного из самых ярких умов современной Византии и молодого русича, Андроник животрепещуще рассказывал, как спокойно и очень убедительно стал доказывать свою правоту Влад.

— Как же спорил с самим Евфстафием? — будто ребенок удивился Мануил.

— Он даже не столько спорил, василевс, Владислав научал, будто Евфстафий ученик, а воевода наставник, — вторя эмоциям императора, с некоторой веселостью отвечал евнух. — А после Влад сказал, что иные земли столь обильны и богаты, что он не хочет за просто так рассказывать о них. Они далеки, но сделают любую державу великой, если этой державе удастся достичь берегов тех земель.

— Вот даже как? А не врет он? — василевс даже забыл о том, как подобает ему вести себя, сбросив маску надменности и величественности, он не сдерживаясь выказывал свою заинтересованность.

— Этого я сказать не могу, но воевода говорил, что на наших кораблях, или на венецианских, совершить такое путешествие крайне сложно, или вовсе невозможно. Но он знает, какие корабли можно строить, чтобы они шли под парусом даже против ветра, — прозвучала новая порция небылиц.

— Под парусом? Без гребцов? Против ветра? — василевс рассмеялся, но быстро посерьезнел. — Думаешь, Андроник, что такое возможно? Это же преимущество в большом море!

Евнуху польстило то, что василевс, назвал его по имени, потому чиновнику и властолюбцу сильно захотелось оставаться нужным, интересным, приносящим новости о чудесах.

— Да, василевс, такое возможно! — с чувством собственной значимости уверенно сказал евнух.

— Дальше! — потребовал император. — Нет, погоди!

Василевс хлопнул в ладоши и, будто из-под земли, материализовался слуга.

— Вина и фруктов. Финики не забудь! — повелел правитель и вновь обратился к Андронику. — Продолжай!

И евнух продолжил. Он рассказал, что видел книгу, что написана была Владом. Там было много цифири. Воевода сам лично пролистывал каждую страницу и объяснял, что к чему. Первое, наверное, самое главное, что Влад использовал арабские цифры, причем несколько видоизмененные. Он несколько часов доказывал, что именно такие цифры могут продвигать математику, что латинскими сложно углубляться в исследования.

— Этот спор уже был и продолжается. Русич смог что-то изменить и убедил использовать арабскую цифирь? — не теряя интереса, спрашивал император.

— Он предложил решить несколько уравнений, написанных латинскими цифрами и арабскими. Влад решил очень быстро и ловко. Как он сказал?.. А! «Теорема Виета», — чуть закатывая глаза, рассказывал Андроник.

— Не знаю такого… Виета. Впрочем понятно, что этот Влад и тут силен и разумен. Если отринуть все домыслы, что он благословлен, или, напротив, что служит дьяволу, а принять во внимание хитрость и ум самого Влада… — отставив золотой кубок с вином и кинув косточку от сладкого финика на пол, Мануил вновь явил взгляд властителя. — Зачем ему это? Думай, евнух! У меня уже сложилось впечатление, что многое, что он делает, не зря, за этим стоит хитрость. Как тогда с венецианцами…

Император замолчал, ему было неприятно понимать, что он, великий василевс, подставился под не самый сложный трюк. Мануил хотел, чтобы в разборках в венецианском квартале участвовали только наемники и члены русского Братства. В таком случае, василевс мог бы откатить ситуацию назад. Между тем, его уговорили пригласить венецианцев на переговоры. Парламентеров заманили в ловушку и всех перебили, чем «замазали» императора в грязи. Теперь уже не так правдиво звучат слова Мануила, что он не причем в том, что случилось с венецианцами.

Так что, отправленный навстречу крестоносцам, Владислав Богоярович та фигура, от которой василевс продолжал ждать подвоха. Знал бы он, какой 'подвох’подмахнул молодой воевода! Андроник знает. Но тайну соития Евдокии и воеводы Братства нужно не сейчас разыгрывать, а ждать удачного момента.

— Я думал, василевс, над тем, зачем и почему так поступает воевода. Тут у меня есть несколько ответов. Первое, он хочет привлечь к себе на Русь молодых ученых. Старики не поедут, а молодым, тем, кто еще учится, воевода уже сделал предложение. Обещает деньги и новые знания, получив которые от отработают у него, а после, через семь лет, могут вернуться в империю, — высказывал свои суждения евнух, но был перебит императором.

— Для молодых, с теми знаниями, что они имеют и могут получить, крайне сложно добиться высот, а вот получив что-то новое, чего у нас еще не знают, молодые через семь лет затмят стариков и получат статус и деньги. На это расчет? — император усмехнулся. — Знает Владислав на какие болевые точки нажимать. Не все, но найдутся те, кто поедет с ним, чтобы хоть что-то получить новое. К арабам ездят, так что, на Русь не пойдут? Для того и демонстрация в пандидактионе знаний. Это могло быть полезно и для империи, когда наши ученые станут мудрее. Что еще? Ты сказал — первое!

— Второе, василевс, он постоянно говорит о какой-то «Пиндосии» или о «Пиндостане». Как-то проговорился, что открытие этих земель перевернет мир. Ему нужны ученые мужи, как и корабелы, чтобы создать корабли, новые, совершенные. Говорил, что чертежи кораблей есть, но там еще много дорабатывать нужно, что один он многоне понимает, — сказал Андроник и, видя, что император хочет что-то спросить, сделал паузу.

— Странное название «Пиндостан»… Варварством от него веет. Но как выйти, к примеру, из Медитерранского моря, если мусульмане контролируют Геркулесовы столбы? Хотя… — император просиял. — Норманны же дважды недавно разбили мусульманских пиратов. И я знаю одного норманна, жаждущего морских открытий…

— Вы думаете «скормить» эту информацию Роджеру Сицилийскому? Чтобы он послал свой флот не к вашим Афинам, или острову Корфу, а туда? Куда мы еще и не знаем? Польстился на призрачные богатства? — евнух понял задумку императора.

Мануил встал со стула, властно посмотрел на, ставшего мгновенно коленопреклоненным, евнуха и строго сказал:

— Ты слишком умен, Андроник, понял замысел, раньше того, как он созрел у меня в голове. Достаточно ли ты умен, чтобы молчать там, где это нужно?

— Мой василевс, я нем, словно рыба, — быстро отвечал евнух.

— Тогда тебе и готовить эту интригу. Пусть думают, что у нас не получается собрать сильный флот, дабы прорваться через Геркулесовы столбы к бесконечному океану. Но следует пустить слух, что есть земли намного богаче и моей империи и арабов. Золото кружит голову и Венеция польститься на такое, или же Сицилия, не важно. Нам нужно готовить свой флот, но сперва посмотреть на тех, кто достигнет той самой «Пиндосии», а после включаться самим. Может, никакой земли и нет, — раскрыл суть своей задумки император.

— Я оправдаю, василевс, твои надежды, все сделаю! — заверил императора евнух.

— Сделаешь, у тебя выбора нет. Или получится, или ты умрешь. Но ответь мне, евнух, есть ли третье, чего хочет добиться Владислав? Кроме банальной торговли? — спросил Мануил.

— Кроме денег, которые он рассчитывать иметь с твоей империи, это люди, ему нужно много людей. Нам полезно, чтобы всякие неблагонадежные, воинственные, люди, или даже разбойники покидали Византию, уходили в Братствло. Нужно, чтобы и тут оставалась часть Братства, а у тебя были те, кто сможет выполнять грязную работу, будто и не ты велел им. Пусть Братство имеет своих людей здесь, в империи, как нынче. Геркул остается и командует ими, — увлекшись ответами, выглядящими указаниями к действию, Андроник вызвал недоумение, если не гнев, василевса.

— Ты уже поучаешь меня, слуга? Может бытьзабылся? — с металлом в голосе говорил Мануил.

Андроник упал на пол и распластался на нем «звездочкой», вызывая у императора одобрительную ухмылку.

Не подымая евнуха, обходя его, лежащего, кругами, Мануил сказал:

— Тебе заниматься этим делом. Справишься со всем, я повышу тебя до личного помощника. Не упусти возможности!

Андроник еще лежал, болезненно ударившись подбородком о мрамор, а император покинул комнату, направляясь в тронный зал. Сегодня он принимает своего родственника, это германский король Конрад. Судя по всему, немец все же чувствует родство со своей внучкой, императрицей Евдокией, или же ему дипломатически выгодно признавать подобный факт. В любом случае, завтра Конрад прибудет в Константинополь и предполагается помпезная встреча короля.

Германские войска оказались чуть более организованными, чем те же французские, польские, генуэзские. Конрад III вел с собой отряды в основном наиболее верных и управляемых вассалов, иные, как саксонцы, оставались дома и намеривались начать войну со славянами. Но не обошлось без эксцессов и немцы уже видели «ангелов» и бежали от них, когда те летели на конях и издавали громоподобный грохот.

Глава 13

Передо мной сидел рыцарь и зло, ненавидяще смотрел чуть в сторону, будто я не достоин его внимания. Губы гордеца были разбиты в кровь, передние зубы выбиты и вообще выглядел он помятым. Все потому, что маркиза знатно так помяли.

Гийом Шато Моран маркиз де Жюси хулиганил в районе города Видина и южнее у города Сердика. Его более чем тысячный отряд только и занимался тем, что грабил, да насиловал. И делалось это «именем Божьим». Попытки вразумить «героя» не привели ни к чему, кроме как к поротому Ефрему. Именно так! Моего посла, а по совместительству, товарища, чуть ли не друга, но явно очень полезного человека Братства, выпороли!

Задел не сам факт того, что Ефрем получил три удара плетью по спине, так себе, физического урона никакого. Но вот репутационные потери!.. Так что, за такое нужно воевать, иначе не только вот такие маркизы с раздутыми армиями уважать не станут, свои не поймут. Мир суров, в нем две основных роли: ты или хищник, загоняющийдичь, или дичь, которая готова на любое унижение, лишь бы сохранить себе жизнь.

Я — хищник! Мне никак нельзя иначе. Так что жесткий ответ на акт порки посла был сокрушительным, но не молниеносным, даже хитрым и продуманным, чтобы без последствий. Все равно нужно было учитывать силу Слова, дипломатии, прежде чем разжигать Огонь войны.

Вот я и использовал рыцарские предубеждения и некоторые особенные правила, которые, конечно, нарушаются, но не тогда, когда это становится доступным общественности. Если противник готов себя ограничивать, загонять в рамки, то этим нужно пользоваться.

Я вызвал своего обидчика на дуэль. При этом весьма странную и массовую. Я предложил сразиться ему, как сказали бы в девяностых годах двадцатого века, «бригада на бригаду». Тысяча воинов Братства на тысячу маркиза. Ставки при этом были очень серьезными, но все больше с моей стороны. Мало того, что Гийом Шато Моран маркиз де Жюси получал в случае своей победы все трофеи с моего войска, как и обоз, я еще поставил на кон четыре таланта золотом. Это, чтобы понимать… как, если бы в будущем один делает ставку ценой в неплохой мобильный телефон, а другой акции завода, который выпускает эти мобилы.

И это не все. Я устроил спектакль, когда принимал своего рода секундантов маркиза и посланника короля Людовика VII, которого я просил стать арбитром спора. Было опасение, что клиент сорвется, а я знал, что могу его наказать, ну и получить прибыль.

Сколько же труда составило собрать самое плохое воинское облачение, самых дурных коней, чтобы показать именно такую вот «тысячу воинов» посланникам! А вот обоз секундантам я показал, наоборот, как богатый, груженный под завязку. Пусть в мешках частью был песок или вовсе не понять, что именно лежало на телегах скрытое от глаз тряпицей. Все равно обоз должен был показаться богатым. Золото так же пришлось показать. У меня с собой столько не было, но и у послов не было весов, чтобы взвесить. Да и кто бы им дал взвешивать. Я бы стал возмущаться и не позволил.

Король через своих посредников, как и маркиз, дали свое слово, но я попросил все зафиксировать на бумаге, мол, нам же не нужно ссориться, а василевс, который стянул к своим городам, особенно к столице, более ста тысяч воинов не должен нервничать и думать, что на его людей нападают. То, что я не настолько человек императора, не уточнял.

После подписания такой бумаги, которая станет достоянием общественности, случись что не так, гарантий того, что все пройдет хорошо, прибавилось. Я даже делал услугу французскому королю, как и многим его вассалам.

В каждом войске есть отряды, которые «именем Христа» мародерствуют, грабят, насилуют. И король на это не дает свою санкцию, часто и против, но поделать ничего не может без принятия репрессивных мер. В принципе, почти все войско крестоносцев такое, может, за исключением тамплиеров, да личных дружин-гвардии королей и вассалов. Любая средневековая армия, будь то своя или чужая, проходя по землям, грабит их. Своя — меньше, чужая — больше, но бывало и наоборот.

Король решил воспользоваться ситуацией, спровоцировал то, что в отряд маркиза, должный участвовать в странной дуэли, влились наиболее неуправляемые группы мародеров. Получалось, что против нас уже не тысяча, а на три сотни воинов больше. Король в связи с этим был готов еще и мне «выделить кредит» в виде таких же неуправляемых воинов, мол, чтобы поровну было. Конечно же, я отказался. Мне еще «пятой колоны» не хватало.

Вместе с тем, я одобрил принятие правил боя, в котором правил никаких, собственно, и не было. Использовать можно было все, что угодно: брать в плен, после решать судьбу пленников, нападать хоть втроем на одного, хоть бы и огонь использовать. Любые хитрости, как в бою. По сути, это и был бой.

Рисковал ли я? Безусловно, пусть и были козыри в рукаве. Между тем, я уже знал и о силе собственного отряда и о его возможностях, уровне управляемости. Все говорило в пользу того, что мы сможем уничтожить врага. И сдавать назад было никак нельзя. Да и не хотелось.

Таким шагом, веселым, необычным, честным, рыцарским я уменьшал вероятность грабежей и даже под сомнение ставил возможность взятия крестоносцами какого-нибудь из городов. Все будут знать, что поблизости есть тысячный отряд, способный дать по зубам, а за скобками держать те цифры, которые беззастенчиво я называл. Если верить моим рассказам, то армия Византии ну просто на две головы сильнее крестоносной, по крайней мере, если брать ту половину воинства, которой управлял Людовик Французский.

Немцы-то, возглавляемые королем Конрадом III, прошли уже славянские земли, и должны быть под Константинополем, но они оказались то ли мирными, то ли дисциплинированными, грабили, но мало, так… развлечения ради.

И вот, настало то время, когда две силы начали готовиться к сражению. Место было определено, арбитры также на месте. Главными судьями, хотя в них и не было никакой нужды, стали: с одной стороны, французский король, с иной — князь Лазарь Милович, подданный византийского императора, но имеющий почти тритысячи собственного войска, вроде бы серб, хотя он называл себя ромеем.

Милович привел отряды, в принципе, для того, для чего это сделал и я. Правда, у него воины — это одно название. Складывалось впечатление, что князь шел по дороге и по обочинам собирал мужчин, вручая каждому копье, убеждая того, что отныне он воин. Очень разношерстная публика, но собственная дружина Лазаря из сотни конных выглядела вполне прилично, даже несколько грозно, пусть всего-то в кольчугах.

Король, но, что интересно, еще и королева со своими «амазонками», а вместе с ними Лазарь Миловоч, расположились на одном из холмов. Им подавали напитки, там играла музыка. Светский раут, итить е мать. Сейчас больше двух тысяч мужиков будут убивать друг друга, а они кушают и веселятся. Хотели шоу? Они его получили.

Поле было большим, достаточным и для конной сшибки, и для маневров, и для того, чтобы использовать механизмы. Мало того, так удалось и немного пристреляться. Я и не скрывал от противника, что собираюсь задействовать катапульты, пришлось сделать несколько выстрелов, чтобы понять уровень натяжения и дальность полета снарядов. Стреляли с минимальным натяжением, лишь один раз, нужно было наметить отметки на канате, чтобы они соответствовали дальности полета снарядов в сто метров.

Перед сражением-дуэлью крестоносцы выкатили большой крест и стали молиться. Древняя забава есть у мужчин, меряться у кого больше. В данном случае речь идет о крестах. Братство также возило с собой большой, более трех метров в высоту, Андреевский Крест. Около часа длился молебен, а после была дана отмашка на сражение. Король Людовик VII достал свой меч и провозгласил начало кровавого шоу.

Клиноподобное построение Братства выглядело куда грациознее и одновременно профессиональнее, чем трехрядное противника. Внутри клина были всадники, которые на первом этапе боя должны были пустить стрелы по противнику. Композитные луки посылали свои снаряды на более, чем триста метров навесом, так что еще до столкновения я рассчитывал несколько подсократить численность врага. Если не сравнять их по числу, то, по крайне мере, расстроить построение.

Но не это было главным козырем в битве. Какие бы низкие в морально-этическом отношении, грабительские цели, не преследовал противник, крестоносцы были суеверны и большей частью истово фанатично верующие. Так что в самом начале боя я собирался выиграть идеологически.

— Поджигай! — приказал я, когда увидел, что противник пришел в движение.

Воины стали чиркать кресалами, поджигая сосуды с порохом. Тряпка догорает за тридцать секунд, в полете процесс горения почти выходит из-под контроля, но секунд пятнадцать до взрыва остается. Так что, когда последовала команда «бей», десять снарядов устремились прочь, а выученные порожники — так себе название для артиллеристов-катапультистов, но не мной придумано — спешно заряжали уже керамические сосуды с греческим огнем.

— Бах-ба-ба… бах! — с разницей секунд в десять, разрывались снаряды с порохом, посылая камушки в разные стороны и разя противника.

Красочно, феерично, разорвались два из десяти снарядов в воздухе, что обеспечило еще большую площадь поражения врага. Но далеко не это главное. Важнее то, какой психологический урон был нанесен по неприятелю.

Кони, не привыкшие к таким громким звукам, сходили с ума, стремясь срочно, несмотря на потуги наездников, покинуть поле боя. Иные люди или животные получали ранения и также из воинов превращались, скорее, в удобные мишени. Люди были ошеломлены. Это как… вот, наверное, если бы во время какого боя в будущем рокот пулеметов был заглушен выстрелами из плазматического оружия или лазеров. Не сказать, что катастрофа, но уверенности, что у противника с плазматическим оружием можно выиграть бой уже не было. Когда у противника такое продвинутое фантастическое оружие, быстро иссякает желание с ним сражаться. Стихию победить невозможно.

— Вперед! Лучники товсь! — командовал я, находясь на острие атаки.

Мы медленнее, чем могли, набирали скорость. Важно было дать возможность тремстам лучникам произвести выстрелы, но при этом не зацепить своих. Это получилось, и противник понес дополнительный урон.

Острие клина составляли лучшие воины Братства, которые прибыли со мной в Византию первоначально, следом расположились те новоиспеченные братья, которых можно было выделить за имеющиеся навыки ведения конного боя, это еще чуть меньше сотни. Далее приданные мне, якобы мои, воины-катафрактарии, ну, и после все остальные.

Выбор построения клином был обусловлен, в том числе разной боевой подготовкой воинов. Половина из моих нынешних бойцов слабовата в своих навыках. За месяц хорошим воином может стать только тот, кто месяц назад был почти хорошим воином. Так что, впереди лучшие, к коим я причислял и себя. Да и управлять массовой конницей удобнее в месте, откуда тебя заметят.

Я не знаю, что именно повлияло на то, что противник был в полном расстройстве, но мы, казалось, били детей, взявших оружие. Понятно, что взрывы пороха и первые потери еще до начала честного боя, после греческий огонь, потом стрелы конных лучников, а против нас были и те, кто не очень-то защищен, некоторые только в стеганках и вышли на бой. А еще — ангелы!

Вот не думал, что подражание польским гусарам столько много преимуществ дает. Я предполагал, что крылья в седле — это против арканов степняков-людоловов. Наверное, так оно и есть, но мы пока мало встречались с арканами, половцы их применяли, но только когда побеждали. Или же крылья дают шум, пугающий коней, так нет, этот шелест-свист больше психологически давит людей, что также неплохо.

Но важнее всего было то, что крылья ассоциировались с ангелами. Были те противники, кто просто бежал прочь, завидев «ангелов», даже понимая критическим разумом, что это всего лишь люди с притороченными крыльями к седлу, иррациональность, взращенная религиозными установками, требовала бежать прочь.

Как можно бить в крылья, кои будто ангельские? Вот и во время сражения я заметил, как некоторые противники ловили ступор и, в лучшем случае, действовали нерешительно, но чаще и вовсе старались избегать действий. Взрывы, огонь, напуганные животные… ангелы, а в голове француза всплывают грехи, как насиловал, как убивал, веря в то, что участием в Крестовом походе все спишется. Нет, вот оно возмездие!

Выпустив в полет арбалетный болт, за метров шестьдесят до противника, я выкинул сам арбалет. Жалко, конечно, даже такого, самого простого оружия, но не было времени его приторочить, даже на крюк повесить. Оставалась опаска не успеть перехватить удобнее пику, а я еще в своей манере встаю на стременах и подаюсь вперед, увеличивая длину и глубину поражения своим древковым оружием. Ничего, либо подберу после боя, либо еще настрогают в константинопольских мастерских. Важнее сделать, пусть и один, но выстрел, выигрывая у противника и нивелируя еще больше численное преимущество врага.

В этот раз при сшибке мне удалось поразить трех противников, прежде чем потерять пику. Минус четыре в начале боя! Это сильно, я расту! Вообще острие клина сработало удивительно профессионально. Мы пробили строй противника, отдельные схватки случились только тогда, как в бой вступили воины, бывшие в конце клина. Но там помогали лучники, которые продолжали стрелять, но уже прицельно.

Сыграла свою роль и броня. Я пропустил три удара мечом, но в самом неприятном случае останется три синяка. Доспех держал удар намного лучше, чем у противника.

Через двадцать минут крестоносцы Гийома Шато Морана маркиза де Жюси стали сдаваться. Сам же маркиз бился, этого не отнять, как лев. Он убил трех моих людей, пока я не решил вызвать маркиза на поединок.

Бесчестно, на самом деле, я поступил. Маркиз был ранен в правую руку и в левую ногу. Я же относительно здоров и даже сильно не устал. Так что был не бой, случилось избиение.

— Это было бессчетно, — разбитыми губами, шепелявя, говорил Гийом Шато Моран.

— Маркиз, у тебя было на триста воинов больше. Мы договорились использовать все возможные возможности, я использовал… даже не все. Прими поражение с честью, — сказал я.

— Какой выкуп ты хочешь? — голос пленника стал опустошенным, обреченным.

— Талант золотом, — усмехнулся я, понимая, что таких денег у маркиза нет и быть не может.

По условиям устроенного представления, одной из ставок был обоз. Я забирал все телеги, коней, все имущество, которое с собой тащил маркиз, причем, и награбленное им тоже. Так что речи о выкупе быть не может, если только мне не продать пленника, да хоть бы и какому купцу византийскому. В таком случае, в течение года, может, и двух уже купец договорится с семьей маркиза, и те вышлют деньги, или откажутся от родства с родственником-неудачником. Но стоит ли подобным марать руки? Может, и стоило бы, но выкуп ничто — имидж все. Порой поступок, кажущийся легкомысленным и глупым, может принести свои дивиденды.

— Отчего вы замолчали? — спросил я, переходя на вежливую форму обращения во множественном числе.

Зря, такое не принято, лишь королю польстить можно.

— Не будет выкупа, ты вправе убить меня, — замогильным голосом сказал пленник.

Не хочет умирать? Или так огорчен поражением? А что делать с остальными, более чем пяти сотнями пленных?

— Воевода, к нам скачет отряд… эм… бабы, — в мой шатер забежал Ефрем. — И… э… позволь плетью отходить этого франка!

— Ефрем, ты и так отомщен, а насчет баб… — тут я и сам замялся, но встрепенулся и приказал. — Нарвите, причем быстро, цветов, лучшее вино подай, оливки, финики, а еще икры.

Я понял, кто именно решил прибыть ко мне и аж сердце забилось. Понятно, что я загулялся, пошел в разнос. С императрицей того… сего… Но, при всем моем уважении ко всем женщинам, которых я имел радость познать, Алианора Аквитанская — легенда.

Считавшаяся самой красивой женщиной своего времени, своенравная, любвеобильная, но позволяющая себя любить лишь серьезным мужикам, о ней говорили, ею восхищались. Это же из-за нее, вернее ее наследства, начнется Столетняя война. Дамочка будет властной мамой Ричарда Львиное Сердце, жена двух королей и любовница еще одного, иерусалимского. Ну? И как тут быть спокойным? Для меня такой персонаж весьма интересен.

— Кто тут главный? — спрашивал звонкий, даже визгливый женский голос.

Вот интересно, а если бы я не знал французского, то, как бы понял эту девицу в кольчуге? Благо, что отрабатывал крайние контракты во франкоязычных странах, в том же Мали. А, когда возвращался, так даже работал с репетитором. Она, репетиторша, была молодой и привлекательной дамой, пусть и замужней и с ребенком… Не хорошо это, но мы общались только пару месяцев в году и точно не каждый день. И я не настаивал, мало того, так и платил по тройному тарифу за уроки, которые, действительно, между делом, проводили. Так что французский я знал, не тот, что нынче в обиходе, но общаться получалось.

— Я требую ответа! — взвизгнула девица, корча воинственную рожицу.

Ну, не к лицу женщине, особенно в этом времени, быть воительницей. По крайней мере, не такой бабе, что я сейчас видел. Это была не тренированная дева-воин, а пигалица, натянувшая на себя боевое облачение. Наверняка, и кольчугу выбирала не по принципу частоты колец или их прочности, а потому, как сидит броня, как она огибает женское тело, выделяя округлости вторичных половых признаков, ну, или по тому, насколько блестит.

— Я тут главный, — не найдя более достойного или остроумного ответа, признался я.

— Прими, как подобает королеву Франции! — то ли пропищала, то ли простонала дамочка.

— Пусть заходит! — ухмыльнулся я, предвкушая общение, может быть, с самой красивой женщиной современности.

И она зашла… Рыжая, стройная, с яркими голубыми, удивительно глубокими глазами. Женщина обладала какой-то энергетикой, заполнила собой все пространство моего большого шатра. Алиенора улыбнулась, будто ментальное оружие применила, или гипноз.

— Людям склонно преувеличивать, — взяв себя в руки, говорил я. — Но вас они описывали неправильно.

Женщина стояла и моргала. Вроде бы я ее оскорбляю, и она готовится проявить какой-нибудь из своих капризов.

— Неправильно мне говорили, что ты, королева, красива. Невежды те, кто это утверждал, нет таких слов, чтобы описывать божественную красоту. Врали люди, когда говорили, что нет женщины, которая может сравниться с тобой по красоте. Они не имели право сравнивать с ныне живущими. Эта красота может сравниваться только лишь с ангельской, — говорил я, а в это время Ефрем принес цветы, вино, фрукты.

— А ты занятный, командор Ордена… — проворковала Алиенора, пристально рассматривая меня.

Пусть рассматривает, мне есть что показать, но я бы еще и сам посмотрел. Прости Теса, ты мне жена, но… Приеду домой епитимью попрошу у Спиридона.

Глава 14

Рыжеволосая бестия лежала на расстеленном матрасе, набитым соломой, и стеклянными глазами смотрела на сероватую ткань потолка шатра. Мне было неинтересно смотреть на шерстяную ткань, я рассматривал женщину. Люблю, знаете ли, изучить женское тело после того, как в нем побывал.

Красива, да, но… Первоначальный флер, что окружал Алианору, слетел и теперь я видел не одну из самых знаменитых женщин в истории, а, всего лишь, женщину. Хороша, да, но полнушка. Яркая, безусловно, но в большинстве благодаря, приковывающим взгляд, рыжим волосам и глубоким глазам. А так… есть избыток жирка, по мне, так сильно мягкая, хотя для современных мужчин, именно такой типаж — самое то.

Теперь я могу сравнивать француженку, или, скорее, аквитанку, с теми женщинами, что у меня были.

И… она проигрывает даже Рахиль, чье тело красивее, изящнее, грудь упругая, а не такая… Евдокия? У нас с ней была страсть, сродни с той, что влекла меня в тот момент, как я начал раздевать и одновременно покрывать поцелуями рыжую королеву. Обладать императрицей, королевой, вот что влекло больше остального!.. Разве есть мужики, что не захотят, хотя бы разок с королевой, а с императрицей, тем более, что они хорошенькие?

А вот Теса-Мария… Она моя, родная, она лучше всех их. Стройна, можно сказать, спортивна, страстная, не менее, чем Евдокия и Рахиль; умна не менее, чем Евдокия; властна, не меньше, чем Алианора Аквитанская, но менее сумасбродна, чем рыжая королева.

А я… я чувствовал себя проститутом. Как там продажные мужики называются, те, которые с женщинами? Конечно, у других есть название, которое на «пи» начинается, на «дары» заканчивается.

— Проси! Теперь проси, все, что хочешь! Я… я такого не ощущала еще ни разу, — будто летая в облаках, то ли проговорила, то ли простонала Алианора.

Вот, значит как! Отработал своим молодым телом, используя сексуальные наработки из прошлой жизни, отпахал над рыжеволосой королевой за Русь-матушку, за веру нашу православную… Господи, прости меня, грешного! Но ощущения именно такие. И я не знаю, как правильно к такому относится.

— Что я прошу от ангела с золотыми волосами? Любви! — солгал я.

Меня одарили поцелуем, после Алианора прижалась плотнее своим пышным телом, и положила голову мне на грудь.

— Мне ничего не нужно, только чтобы войска твоего мужа перебрались в Азию и стали делать то, для чего вы сюда и пришли, отстаивать Гроб Господен, — сказал я в то время, как мою грудь покрывали королевскими слюнями.

— Людовика побуждают отомстить за единоверцев венецианцев, — призналась рыжая, привставая с нашего «ложе».

— Ты прекрасна, — продолжал я сыпать комплиментами. — И разве ты не повлияешь на Людовика, чтобы он отказался от идеи мести? Германцы уже переправились в Азию, помощи от них не будет. У василевса войска более ста тысяч, еще пятнадцать тысяч варангов, и я… Пойми, моя любовь, я скован цепями, это мой долг. Мое войско в десять тысяч идет через Венгрию и уже скоро, через неделю, или раньше, у меня будет одиннадцать тысяч, вместе с сербами Лазаря и гарнизоном Видина, так и вовсе… Но я убью любого, кто только посмеет посмотреть на тебя.

— Ты льешь в мои уши столько нектара, что я таю. Ты сможешь еще раз полюбить меня? Так страстно, как до этого? — спросила рыжая-бестыжая и встала в позу, которую я когда-то называл «позой собирания картошки».

Эх, работа! Снова к станку, снова полировать…

Я был мегакрут. Пот лился ручьем, но тренированное тело позволяло продолжать с высокой интенсивностью корпеть над телом женщины. Не посрамим славянство! Пусть знают наших! Удивительно, но именно это, желание не подвести всех мужиков русских, мотивировало больше всего. Я хотел и добивался того, чтобы Алианора, познав иных мужиков после, того же короля иерусалимского, из-за измены с которым Людовик и начнет бракоразводный, долгий, процесс, рыжая будет думать только обо мне.

А я что? Два таланта золотом уплатить вперед, и на вечер я у рыжей. Шутка, конечно. Я не стану торговать телом. Тут по обоюдному согласию. Мне с ней так же очень даже неплохо, местами, так и хорошо. И этим «местам» я уделял особенное внимание.

— Я счастлива. Смогу ли теперь возлечь с Людовиком? А, нужно же, так господь прописал, — размышляла рыжая. — Кстати, он упился вусмерть, так расстроился из-за поражения своего вассала. Ты отдашь маркиза мне? Это будет очень хорошо для твоих планов. Людовик даст слово следить за грабежами, чтобы их не было. А за людей пленных даст по одной марке, это немало.

Когда я говорил о том, что не хочу иметь дело со сложным и неоднозначным процессом взимания выкупа за маркиза, упоминал, что собираюсь сделать некий неоднозначный поступок, знак «доброй воли». Так вот, я имел ввиду нечто подобное: отдать королевского вассала просто так, ну а за иных пленников взять символическую плату. Королева что? Не поняла, что я ее подвел к таким мыслям, что она сейчас озвучивает? Значит, я очень неплох.

Но не всех пленников я собирался отдавать обратно в доблестное крестоносное войско. Я уже отдал приказ узнать, кто их пленных владеет какими ремеслами, и сделать это до того момента, как они узнают, что выкуплены. Понятно, что тут больше одноконных рыцарей, или тех, кто ими называется, но и среди рыцарей могли быть люди, у которых с правильного места растут руки, да и всякие оруженосцы, слуги из обоза — они-то и могут быть теми, кого я переселил бы, скажем в междуречье Днепра и Дона. Под надзором, конечно. Пусть развивают ремесла, пашут землю. Сейчас время такое, что земли много есть, особенно после побед над половцами, а пахать ее и некому. Да и нечем, по сути, но эта проблема во Владово и Воеводина решается.

— Мне нужно уходить. Итак задержалась, но ни о чем не жалею и буду вспоминать, когда стану грехи отмаливать. — рыжая встала и криком, напоминающим чайку, не очень приятным, позвала прислугу.

— Ты не додумайся рассказать на исповеди о нас, — всполошился я.

— Я красивая, но не полная дура, — сказала Алианора, а после усмехнулась. — Если бы Людовик обо всем знал, то уже на коленях молил бы папу Римского позволить взять другую жену.

Две воительницы вошли в шатер, а с ними два моих охранника. По уставу они должны проводить гостей, убедиться, что со мной все в порядке, и после моего разрешения, удалиться. Двое мужиков и две молоденьких женщины по-разному удивились, завидев меня и королеву голыми, но четыре пар глаз оказались выпученными, а мужики, так и вовсе превратились в изваяния, пускающими слюни.

Чего мне стесняться? Все у меня более чем нормально. А вот Алианора зарделась, засмущалась. Пришедшие в себя девы-воительницы своими телами закрыли от мужских глаз госпожу.

— Уйдите! — не сумев сдержать смех, повелел я своим охранникам.

— Благодарю, сударь, — сказала рыжая. — Но я не вижу причин для смеха. Впрочем, когда еще твои воины увидят столь красивую женщину, как я.

А самооценка у мадам еще та! Но мне с ней детей не рожать. Как-то это прозвучало несколько напряжно. Я не особо сдерживался во время наших взрослых игр. Да, нет же!

— Тебя оставить, госпожа? — спросил я с почтением, даже обозначил поклон.

— Нет… — лукаво улыбнулась Алианора, посмотрев на прислугу.

Ну не предлагать же она будет мне своих служанок? Это уже какой-то вертеп образовывается, между прочим, в стане воеводы христианского Братства. Кто должен своим примером задавать тон моральной устойчивости.

— У меня нет секретов от подруг своих, — сообщила мне королева, после обратилась к девчонкам. — Вот он — лучший из любовников, обольститель и покоритель. Я буду помнить о нем.

А, приятно же, черт побери!

Рыжая королева одевалась, а ее служанки, названные «подругами», видимо, скорее, фрейлинами, все посматривали на меня. Я же не спешил окутывать свое тело одеждой, а присел за маленький столик и, поедая финики, запивая их вином, наблюдал, как приводили в порядок Алианору Аквитанскую. Все же в одеждах, которые скрывают явные, для меня явные, погрешности в строении женского тела, она кажется более привлекательной. Не такая полная, нигде ничего не подвисает. Все равно, не моя женщина, хотя интересная, чего не отнять.

Королева, страстно поцеловав меня поцелуем, который, как я думаю, теперь может называться не «по-французски», а будет именоваться «русским», ускакала прочь. Я же, пропустив тренировку, проспал до самого утра.

А после пришли две новости и каждая очень даже хороша. Первая, для меня менее важная, это то, что Людовик поспешил к Константинополю. Судя по всему, он устремился не захватывать Великий город, а все-таки пересечь Босфор, ну или Дарданеллы, и попасть на азиатскую часть Византийской империи.

Я всегда верил в силу женского Слова, ну или не столько слова, как тела в качестве аргумента. Алианора убедила супруга, что нужно поспешать бить сарацинов и добывать славу и богатства. Может также дуэль более чем двух тысяч мужчин повлияла на решение французского короля, но все крестоносное войско, со всеми обозами и передвижными борделями, рвануло прочь с европейской части империи. Важнейшая проблема для Византии была нивелирована и я могу брать свой приз и так же идти домой. Да, они не убрались прочь, но все же никаких намерений грабить или попробовать «на зуб» империю, не высказывалось.

Из этого вытекает и вторая новость, хорошая, бесспорно, но кричащая о том, что я недостаточно хорошо планирую и анализирую обстановку. Семь тысяч войска Братства приближалось к границам Византийской империи. Вот зачем они мне тут сейчас?

Нет, конечно нужны. Важно показать силу, даже красоту моего воинства, так как до тысячи бойцов должны уже быть в «ангельском» облачении, а иные экипированы по последним достижениям европейской воинской науки, не нашей, русской, которая ушла уже вперед со своими панцирями и почти что бахтерцами, но все равно это сильно. Ну и половцы, их прибывает традиционно численно больше в моем войске, чем самих братьев и послушников. Хан Аепа, тесть мой, также имел возможность одеть своих воинов в лучшее. Все же трофеев мы набрали ранее очень много, и доля половцев в них была немалой.

Но вот кроме как демонстрировать силу и моду, мне все Братство тут уже не нужно. Оправдания найдутся, конечно, зачем шли воины через более чем тысячу верст. Но была бы возможность позвонить, или отстучать телеграмму, так все и устроилось наилучшим образом, остались воины тогда дома, но чего нет, того еще очень долго не будет. Не уверен, что проживи я и сто лет, то дойдем до производства проводов и телефонов. Хотя оптический телеграф… Можно подумать. Там же просто нужно видеть передающего. Если такое сделать, например между Выксой, Воеводино, Нижним Новгородом, Владимиром, то и отлично выйдет.

Ах, да, совсем об этом не хочется думать — Новгорода на Волге уже нет. Скребет по сердцу гвоздь от этого поражения Руси. Еще не знаю подробностей тех событий, так как получилось перехватить только один отряд Братства с вестовыми, а они несли новости о приближении войска, да и только.

Но одно я усвоил: в этом мире нужно жить несколько иными категориями, пора уже выбросить напрочь такое подсознательное мнение, что в то место, где рвется, то есть, где нависает опасность, можно быстро перебросить войска. Нельзя! В Ил-76 не загрузишься и с парашютом не прыгнешь прямо на голову негодяям. Хотя… Вот была бы потеха! Если «ангелы» на лошадях ввергают в ступор нынешнюю публику, то что будет от спускающихся с небес воинов⁈ Да ничего не будет: ни воли у противника, ни будь какого сопротивления. Рухнут на колени, бери их, пока теплые.

— Жалко, что ты венчаный, друг мой! — пьяным голосом, при этом делая поползновения обнять, говорил Лазарь Милович.

Был бы в будущем, так агрессивно отреагировал на то, что после вопроса о венчании, ко мне лезет обниматься бородатый подпитый мужик. Но я в мире, где содомия — грех. И это одно из явлений, за что мне все больше нравится этот мир.

— Есть у меня племянница… Нет, дочка! Ей правда еще только четыре года, но красавица, что не чета этой рыжей королеве, — сватал меня сербский князек.

Да, победу нужно было праздновать. Уход из условно сербских земель крестоносцев — это безусловная победа. Получилось использовать и Слово и Огонь. Синергия этих явлений, мягкой силы и военной, приносит чаще всего больше, чем использовать только что-то одно.

— Я глубоко женат, — сказал я чуть отстраняясь от объятий.

Лазарь несколько «завис». Ему понадобилось до полуминуты, чтобы понять, что значит «глубоко» женат.

— Плохо. Мог бы получится добрый союз. Мы же словене, да и веры одной, — раздосадовано сказал сербский товарищ.

Я не из тех людей, кто кричит повсеместно фразу «Все есть Россия, кроме Косово, Косово — это Сербия». Ситуация в мире, да и между народами, в том числе и славянскими, намного сложнее. Людям свойственно все упрощать, кидаться громкими заявлениями. Я же предпочитаю думать.

Сербское государство уже было на политической карте средневековой Европы, было, да сплыло. В иной реальности уже случилось, а в этой весьма вероятно, что в конце этого века, сербы воспользуются слабостью Византии и вновь провозгласят себя независимыми, еще больше ослабляя империю.

И тогда вопрос: а что Руси нужно больше? Слабая Сербия, которая будет способна решать только региональные задачи, да и то не все, или же сильная империя, в союзе с которой можно выходить на европейский, да и на азиатский, политические театры?

Мне кажется, что второй вариант перспективнее. Когда придут монголы, а они придут, чтобы степняков остановить, нужны будут союзы с сильными. Сербы не пришлют на помощь Руси и двадцати тысяч воинов, не смогут они помочь и припасами, кораблями, конями. А Византия, сильная, конечно, все это сможет сделать.

Основа под будущий союз уже заложена, если наладить торгово-экономическое сотрудничество, да еще и попробовать «открыть» Америку, хотя бы для того, чтобы обеспечить продуктовый обмен, то с империей все срастется. Территориально с Византией нам почти что и нечего делить. Крым, если что. Но, как известно «Крымнаш». И переговоров по этому поводу быть не может! Это я выяснил еще в прошлой жизни. Но на полуострове может оставаться византийская фактория, тот же Корсунь-Херсон, из которой следовало бы сознать свободную экономическую зону. Всем от этого будет только хорошо, даже не нужны тогда отмены таможенных пошлин.

— У меня есть предложение к тебе, мой друг, — чуть поразмыслив, сказал я. — Присылай своих воинов ко мне в Братство послушниками. Пусть они отбудут наем, скажем — семь лет. За это я их одену в добрые брони, дам коней, обучу.

Задумался и Лазарь. С его подходом, который ранее уже озвучил серб, мое предложение более чем соотносится. Он хочет создавать войско? Но нету чем кормить этих воинов, обучать, экипировать, коней нет в достатке. У меня же все это есть, или будет куплено.

С теми деньгами, что уже получилось заработать, Братство становится одной из богатейших организаций этого мира. Сколько там нынче в казне тамплиеров, или ассасинов, я не знаю, но предполагаю, что основные заработки у храмовников должны начаться позже. У меня же только награбленного в Венецианском квартале больше, чем весь бюджет какого-нибудь Переславльского княжества, с Туровским в придачу.

Есть иные перспективные способы заработать деньги и пропитание. Развитое сельское хозяйство, производства — всего хватает, можно даже думать о том, чтобы создавать собственное государство. Но это не мой путь. Нельзя усложнять и без того непростую обстановку на Руси.

— Зачем тебе это? Я же понимаю, знаю, что твое Братство будет существовать и в империи. Тут найдется много желающих в него вступить на тех условиях, что ты только что озвучил. Так зачем? — спрашивал Лазарь.

Вид мужчины был серьезный, он даже отставил кубок с вином в сторону.

— Я не хочу засилья ромеев в Братстве. Сам я буду находится далеко, не знаю когда и приеду вновь в Византию. Может, через два года, или три. Не хочу, чтобы тут находились за мой счет не мои люди. Если в Братстве будет много сербов, еще немного болгар, русичи, то ромеям сложно приручить Братство. Да, будут ротации, это когда я стану менять воинов живущих здесь на иных, а здешних забирать на Русь, но лучше перестраховываться во всем и всегда. Так что скажешь? — выдал я монолог.

— Я не вижу причин отказываться. Бери на семь лет хоть бы и тысячу воинов, которые не могут купить себе добрые брони, одевай их, используй всяко, но только поцелуй крест, что никогда не станешь направлять против меня свой меч, — последние слова Лазарь произнес жестко, бескомпромиссно.

Но для меня всегда есть компромисс. Я могу просто не брать сербов, да и все.

— Ты не станешь с меня что-то требовать! Есть цели у Братства, если на пути их достижения встанет хоть бы кто, то я буду драться и с тем, кого называл своим другом. Пусть слезы будут течь из моих глаз от горечи, но я буду драться, — с пафосом отвечал я.

Наступила пауза. Лазарю вновь потребовалось время, чтобы осмыслить то, что только что прозвучало.

— Но воины вернуться ко мне? Уже одетые и с конями? — уточнял Лазарь.

— У тебя останутся их семьи, ты можешь каждого убедить вернуться. Но не начинай войну с империей, она мне нужна сильной. После… Не при твоей жизни и не при моей, мои потомки, я оставлю им завещание помочь твоему народу обрести независимость, — сказал я.

— Вот что ты за человек такой? Я уже соглашаюсь, а тут опять условия, — сетовал серб.

Можно было наобещать в три короба, а после найти отговорки, почему все вышло не так, а этак. Но я не хочу без меры лгать. Так можно полностью потерять доверие. Но и не лгать не могу, ибо такой важный инструмент достижения цели нельзя игнорировать. Я придерживаюсь философии еще нерожденного Фридниха Ницше: достижение цели любой ценой. Но я бы чуть изменил слова философа и подставил одно слово «почти» любой ценой.

— Хорошо, — согласился все же Лазарь.

По сути, куда ему деться? Воины, которых собрал местный князек по требованию василевса, никудышние. Я не про их боевые качества. Это мы проверим чуть позже, устроив, в некотором роде, турнир. Я про снаряжение. Копья? Серьезно? Нет, это отличное оружие, но когда в войске лишь разрозненные отряды пехотинцев-копейщиков в стеганках?.. Мда. Или я, так сказать, зажрался?

Выпили, подрались, женщин только не было. А так, словно на Руси оказался. И даже не в этой, что нынче, а в том, собранном у меня в голове, образе, где питие — есть великая забава на Руси. Сейчас почти что и нет такой забавы. Но подраться русские люди любят, нет в них ни грамма рабского, покорного.

Три дня пробыли еще на месте, немного потренировались, после Лазарь передал мне сразу же восемь сотен воинов. Спешил князек избавится от части своих бойцов, не так у него хорошо с продовольствием, а крестоносцы еще раньше распугали в округе всего зверя, да выловили рыбу. Так что отряды охотников приходили чаще всего ни с чем. Даже Ярл, мой сокол тут с голоду помер бы, ну или каких мышей грыз. Вот этих гадов полно.

На четвертый день я увидел, как передовые отряды легкой конницы из половцев, начали разведку. Меня разведывали мои же отряды.

— Я рад видеть вас, братья, — сказал я и обнял Никифора с Алексеем. — Как там моя жена? Небось живот уже огроменный?

— Все живы и здоровы были, когда мы уходили. Но мне есть в чем перед тобой повиниться и за что принять наказание, — сказал Алексей, понурив голову.

Глава 15

Нужно было уходить, но… Не успел. Необходимость заставила меня заехать в Константинополь, чтобы отдать последние распоряжения, проследить за тем, чтобы Братство получило свои помещения, как жилые, так и складские, нанять строительные артели, чтобы строить военный городок для Братства Андрея Первозванного. Место базирования я выбрал в сербских землях.

Лучше все же держаться чуть подальше от столичных интриг. Мало того, была надежда, что скоро Братство начнет все больше использовать порох. И не столько важно, чтобы видели само оружие, сколько потенциальные противники были готовы к нашему применению тех же пушек на поле боя.

Создать пушку, самую примитивную, из бронзы ли, или из чугуна, если станем его производить, вполне под силу. Колокольных дел мастеров я везу на Русь. Не с первого раза, с десятого, но сделаем. Если изобретатель знает, как в конечном итоге будет выглядеть его изделие, он, можно сказать, уже изобрел. Если только в производстве не задействованы технологии, которых еще не существует. У нас существует все, что нужно для первой пушки, есть понимание, как она должна выглядеть. Так почему бы не сделать?

Вопрос другой: когда начинать демонстрировать такое оружие? Но и тут вполне себе современность позволяет почти сразу показывать изделие. Годы пройдут, пока скопируют, а мы уже, с Божьей помощью, придумаем иное. Мало того, я же имею представление о тактиках применения огнестрельного оружия, исторические знания мне в пику. Ну и еще один довод в пользу того, чтобы не скрывать оружие долго. Греческий огонь много кто скопировал в мире? Я не знаю таких, европейцы точно не используют даже в своих морских баталиях. Так почему они скопируют пушки, да еще быстро научатся создавать порох? И это со сложностями с селитрой?

По возвращении в Константинополь я с некоторой досадой увидел, что значительная часть крестоносного войска все еще находилась на европейской части Византийской империи. Воинов с крестами почти непрерывно переправляли на другой берег, но этот процесс был плохо организован и осуществлялся без задействования трофейных венецианских кораблей.

Ранее я отдал приказ отвести весь флот Братства, а сейчас это три огромных венецианских судна, десять поменьше, в том числе два из них выкуплены у варягов, ну и семь ладей. Все корабли были опасно груженными, даже венецианские гиганты погрузились под тяжестью в воду до критических отметок. Однако, в Византии нельзя ничего оставлять из того, что нужно на Руси, особенно людей.

В итоге без всех трофеев и товаров, которые пусть и подсчитаны, но еще я не могу осознать их ценность, на Русь плыло пятьсот семь человек, не считая тех, кто пойдет пешим путем. Очень много, если учитывать тот факт, что плыли лишь ремесленники, пусть и с семьями, да ученые, без семей, так как слишком молоды. Ни одного именитого ученого переманить не удалось, несмотря на то, что я сделал фурор в университете. Да, мне удобнее именно так называть высшее учебное заведение Византии. Пусть локти кусают, а мы учится станем.

Кстати, чтобы меньше было пересудов с церковью, я везу патриаршее, письменное, благословление на создание двух Затворов-университетов. Один в Ростове для подготовки священников, другой в Воеводино, или еще где, не решил окончательно, для подготовки научных кадров. Везу я и благословленный трактат, мной написанный, между прочим, пусть и с привлечением патриарха, в научном труде обосновывается познание природы, как непротиворечащее христианству. Насколько это позволит мирно сосуществовать науке и религии, посмотрим, но митрополит Руси Климент должен не чинить препятствий, тем более когда на горизонте замаячила перспектива Русского Патриаршего стола. Ну а мне за все плюшки нужно будет отгружать в Константинополь «пожертвование» в виде тысячи свечей ежегодно.

Счастливые те начальники, которые могут отдать свое мудрое, или не очень, повеление, а подчиненные все выполнят. И горе тем руководителям, которым приходится или же тщательным образом контролировать своих исполнителей, или исполнять собственные поручения самостоятельно.

Есть, ну или будет, на Руси такая поговорка: «хочешь что-то сделать хорошо, сделай сам!» Жаль, но это верно. Уже должные отправиться домой, два каравана, сформированные, не могут никак выдвинуться. При этом василевс гарантирует охрану и отправляет три сотни своих воинов, а так же тысячу варягов, срок службы которых заканчивается. Люди Мануила едут в Киев, в качестве ответного визита. Пять сотен русичей прибыли недавно от великого князя Изяслава Мстиславовича, вот император отправляет в Киев своих воинов. Что-то вроде того, как в будущем представители разных союзных стран устраивали совместные учения.

Логично, что задержка могла быть не из-за Братства, но, как раз мои люди не сработали. Все банально, от того и злюсь, так как проблема не шибко и сложная, когда есть деньги. Нам не хватает телег, ощущается так же недостаток лошадей, которых можно в эти телеги запрячь, при этом на Русь перегоняется с обозами порядком трехтысяч коней. Это без тех, что будут заводными у воинов. Это ремесленников, да ученых, я собирался везти на кораблях, но были и переселенцы на Русь, где им обещана защита и земля. Вот их планировалось отправлять в сухопутных караванах. С ними же и возникали проблемы, так как голы, босы, без телег и хоть какой провизии.

И вот появляюсь я! И все начинает работать, все спешат решить свои вопросы, поспособствовать решению общих задач. Не хочу… Отказываюсь думать, что люди не могут оставаться организованными без пастуха. Но… Разве не так в будущем? Если руководитель собирается проверить какой-то отдел, сотрудники узнают об этом. Начинают ли они работать? Как никогда ранее! Мне стоило только распространить слухи, что я во гневе и собираюсь искать виновных, почему до сих пор не отправлены обозы, как на следующий же день была назначена дата отхода караванов, а телеги и упряжные кони чудесным образом стали появляться. Это я потом узнал, кто так нам помог. При этом два каравана сливались в один, не было смысла идти раздельно.

Две тысячи сто сорок три телеги, большая охрана, купленный в Византии скот, — все это растянулось на двадцать верст, или больше. Великое переселение народов, да и только. Долго караван будет идти на Русь, но когда дойдет, то это даст импульс к развитию не только Братства, но и всего русского государства от которого я себя не отделяю.

Сложности в покупке телег и коней были связаны в том числе и вполне объективными причинами. Резко взлетели цены на такие товары, как и на самые захудалые шатры, без которых долгие переходы осуществить сложно. Людовик, французский король, Конрад, король Германии, ну и как же без любителя европейской моды на рыцарство, василевса Мануила, решили устроить турнир.

Как я понял, споров и по поводу венецианцев, и по отказу Византии участвовать в Крестовом походе, было много. Но сыграла связка Конрад-Мануил, которые смогли договориться и выступить единым фронтом, примеряя Людовика VII и его вассалов. Французы, прознав, что случилось в Константинополе пылали «праведным» гневом.

Как я понял, василевс договорился с дедом императрицы Евдокии о каких-то совместных действиях в будущем. Может ту же Венецию решили пощипать. Конкретики никто не знал, мой осведомитель, евнух Андроник, попавший во дворец, разводил руками, мол, не в курсе. Врал, скотина, очевидно, что договоренности были. И этот фактор повлиял на то, чтобы французы не оказались в меньшинстве и вообще не расстроился крестоносный союз.

Вероятно, что было еще что-то. Мы, мужчины, действительно, считаем, что владеем миром. Но многие из нас не замечают, как нами, через похоть, страсть, владеют женщины. Алианора владела умом французского монарха, держала его за причинное место. Она хотела уже быстрее попасть в Иерусалим, вот и напирала на мужа.

Может быть на то, что получилось избежать серьезного конфликта Византии и французской части крестоносного движения повлияла и предложенная мной политика, назвать которую можно «отдай добровольно малое, чтобы не защищать с оружием многое».

На протяжении пути крестоносцев, они встречали обозы с едой и кормом для лошадей. Там было и вино, были и… женщины. В империи дело проституции поставлено на высокий уровень. Так что скоро французов, чуть меньше немцев, пристрастили к таким подаркам от василевса и войско с крестами более-менее спокойно шло к своей цели. Естественно, если встречалась деревушка, она подвергалась грабежу и сжигалась, но многие населенные пункты, после нескольких инцидентов, оставлялись жителями, чтобы позже вернуться, когда угроза минет. Ну и недалеко находилось мое войско, как сдерживающий фактор.

Но не были бы мужчины-воины таковыми, если бы не желали померяться… «харизами», назовем это так. То есть, выяснить кто круче и унизить потенциального противника. Для таких целей более чем подходил турнир. Тем более, что Мануил обожал подобные мероприятия, а тут, считай что цвет европейского рыцарства прибыл. На самом деле, нет, те, кто специализировался на турнирах, оставались в Европе.

Я уже одной ногой стоял на корабле, чтобы отправиться домой, где вот-вот начнутся события, участие в которых обязательно, когда пришли сведения о решении организовать турнир. Так что отъезд сочли бы за бегство. А я не бегают от драки.

Сперва мне казалось, что это ловушка. Вот выманят императора из-за стен Константинополя, да нападут на него. Но погрузка воинов-крестоносцев на корабли и переправа их на азиатский берег продолжалась, войско крестоносное располагалось сразу в нескольких местах и не приходило в движение, не объединялось, не было никаких признаков, что будет не турнир, а покушение на василевса.

Мало того, все мое войско стояло недалеко от места, где собирался народ для турнира. Пусть катафрактарии ушли от меня, но суммарно воинство насчитывало более восьми тысяч ратных, это с голодранцами-сербами. Василевс так же подвел под Константинополь более тридцати тысяч воинов без учета гарнизона. Не сто тысяч, которыми я пугал французов, но все равно больше, чем сейчас на европейской части империи, имели крестоносцы.

Так что я наблюдал, как из Константинополя шли вереницы телег, брели люди, обыватели и торговцы прибывали на турнир не только из столицы, но и других городов. Уже скоро не менее чем шестьдесят квадратных километров было заполнено шатрами, лавками торговцев, площадками, где жонглеры и театралы развлекали толпы людей.

Понятно, почему церковь была против таких мероприятий, хотя и смирилась с гонками на ипподроме. Все творящееся напоминало массовое празднование какого-нибудь языческого праздника. В то время, как сами поединки можно сравнивать с тризной, или гладиаторскими боями, и то и другое — язычество.

Нельзя было не участвовать в турнире. Конечно, отговориться вполне возможно, прикрыться религиозностью Братства, или еще чем. Но подобное сочтут за трусость и даже обиду, так как католики-крестоносцы участвуют в деле, а православные братья, нет. Что они хуже нас — русичей? Я считаю, что да, но это мое субъективное мнение, которое явно не совпадает с мнением европейских рыцарей.

Вот мы и решали, кому отправляться защищать честь Братства. Троих человек, не больше, следовало отобрать. Дело не в том, что нечем платить вступительный взнос, который, к слову, пятьдесят марок серебром, просто не нужна массовость, нужно точечно показать себя, не проиграв в первой же схватке. Ну и мы будем участвовать в групповых соревнованиях, когда соревнуются отряды.

— Воевода, ну куда мне? Ладно, что уже не молод, но никогда я не тренировался к конным поединкам. Возьми Алексея! — отказывался участвовать Никифор.

— Могу ли я ему доверять? Что стало с Улитой? Она жива? После того, что жена Алексея покушалась на мою суженную? — взъярился я.

На самом деле, я злился в большей степени на себя. Знал же, что за птица эта Улита. Хотел избавиться от нее, отдал замуж за своего дядю в надежде что тот ее обрюхатит боярышню, и она успокоится. Нет, не вышло. И беременная Улита остается желчной тварью.

— Поговори с ним, — попросил младший воевода Никифор.

— Что-то много в последнее время вокруг меня много Никифоров и ни одного не могу вразумить, — бросил в сердцах я.

Нобилиссим Никифор, мой враг, стал… нет не другом, но он столько сделал для меня, как по мелочи, так и в серьезных делах, что вызвал внутреннюю ломку. Я хотел его убить, но уже не мог. Убивать того, кто помог отстоять для Братства венецианские корабли, на которые претендовала империя? Или того, кто за незначительную плату смог обеспечить почти полтысячи телег для моих обозов, кто… владеет нашей с Евдокией тайной? За последнее можно было бы убить, но Никифор становится тем, на кого может опереться императрица, а ей я желаю только лучшего.

И другой Никифор — младший воевода, который прекрасно понимал, что дела, творящиеся дома важнее, чем те, какие могут быть в империи, но привел людей. Знал бы я про мокшу и эрзя, это два основных племени мордвы, про булгар, так отменил бы приказ идти войску в Византию. Но они здесь, а еще и выгадали добычу в того конфликта на Рязанско-Муромской земле.

Оба этих человека полезны, вот только хочется их нахрен послать, да нельзя, не за что.

Я согласился поговорить с Алексеем. И сделал это. Все то, что предполагалось, дядя озвучил. Понятно, что Алексей смерти Улите не хочет. Однако, на Руси не так, чтобы давно, после 988 года появилась замечательная возможность «праведным» способом избавляться от людей, не прибегая к их убийству. Монастырь — вот выход из положения. Там мозги вправят, заставят отречься от желания убивать.

— Дядя, и ты меня прости! — повинился я. — Змеюку тебе подложил.

— Не говори так! — взбеленился Алексей.

— Мы построим монастырь и она там может стать игуменьей. Это все спишет и грехи и обиды. А дите, что родит Улита, воспитаем должно. Так что? Победим в турнире? — сказал я, усмехаясь.

— Повинны, — усмехнулся Алексей.

В нем вины не было, но Улита… Или монастырь, или смерть. Если монастырь, то только с постригом, чтобы не сбежала. А, если и сбежит, то станет вне закона, не найдет себе приюта нигде.

В каждом турнире должен быть зачинщик, тот, кто делает вызов. Этот поединок должен быть центральным, с него может турнир начаться, или же этим закончится все мероприятие. Вызвали меня! Гийом Шато Моран маркиз де Жюси, оправившийся от своих травм, униженный и оскорбленный решил вернуть свою, поруганную пленом и поражением, честь.

Такое стечение обстоятельств не сильно устроило толпу, которая жаждала увидеть главный поединок, где участниками были бы венценосные особы. Как известно, Мануил был воином, считался очень опытным и умелым, несмотря на свой не такой уж и зрелый возраст. А вот я… Да, слава о Братстве уже прошлась по всем ушам, заняла свое место в головах ромеев и иных жителей империи, но все же… Какой-то маркиз, не знакомый византийской публике и юнец, коим я все еще являлся. Двадцать лет для воина еще нормальный возраст, а до двадцати не воин, скорее, новик.

Тут же возник вопрос с моей знатностью. Негласное правило, пока еще негласное, провозглашало, что втурнире может принять участие только рыцарь, который сумеет доказать свое благородное родство в пятом колене. Не знаю, как маркиз доказывал это, не верится, что он возит с собой какие-то документы, но мне доказывать нечем.

Не прав я оказался. Есть чем доказывать. Короткое расследование о том, кто я такой по происхождению закончилось тем, что нобилиссим Никифор… опять он… рассказал, что видел меня, сидящем за одним столом с великим князем, титул которого равен, в понимании европейцев, знатному герцогу. Ну и то, что имею землю, свой лен, сыграло роль. Доказательством было и слово уже императрицы. Так что я получаюсь не менее знатным, чем Гийом Шато Моран маркиз де Жюси. Можно было послать всех к Ящеру и утверждать, что я целый воевода, руководитель, мощной организации, но все вопросы с выяснением моей знатности, как-то прошли без моего участия.

Прозвучало и то, что я потомок польских королей Пястов. Последнее было опасным. Не много рыцарей прибыло из Польши, но и такие отряды были, может до полутысячи воинов. Как бы не получилось, что они посчитают меня угрозой для своего правителя. Но слово сказано, Алексей и я поклялись на Книге и на Кресте, что не врем. Этого достаточно.

— Потомок польских князей, Владислав, магистр Ордена Андрея Первозванного, принявший вызов доблестного Гийома Шато Морана маркиз де Жюси, готов к поединку! — кричал горластый…

Хотелось бы назвать разодетого арлекина герольдом. Почему-то я раньше думал, что именно они «ведущие шоу» и призваны развлекать толпу и знать. Нет! Геральды — это судьи, секунданты, они не кричали, а выносили решение, горло надрывали другие. И я двоих судей должен был выбрать под себя, чтобы честность поединка соблюсти. Мой противник был в таком же положении. Что ж, выбрал: это нобилиссим Никифор и князь Лазарь Милоч, так же прибывший на турнир.

Мощный конь фыркал и бил копытом. Воспитанное животное. Не в том отношении, что говорит при встрече «здрасте», а в том, что не реагирует на внешние раздражители. Немало коней, что были в поле моего зрения, волновались, нервничали, брыкались. Все потому, что толпа орала, можно сказать, что неистовствовала. А я настраивался на поединок, прокручивая его сценарий у себя в голове.

Удивительно быстро построенная арена была метров в сто в длину, по ее центру были что-то вроде перил, разграничивающие полосы для разбегов противников. По две стороны от ристалищ, а их было два: одно для конных, другое для поединков на мечах и групповых поединков, возвышались трибуны в четыре ряда. Центральная ложа была занята монаршими особами, по бокам от них располагали еще две ложи, в каждой по отдельности восседали европейцы и византийцы.

И вот я должен теперь не ударить в грязь лицом. Этот бой нужно выигрывать.

Отмашка от распорядителя и я пришпориваю коня, тот становится на дыбы, но уже через пару секунд начинает разгон. Противник так же спешит на встречу. Наши копья без наконечников, но от этого не так уж и спокойнее. Травма, а то и смерть, весьма вероятны, потому сердце отстукивает дробь не меньше, чем в реальном бою, а даже больше. Внимание сотен глаз, особенно монарших персон, нагнетало волнение, подавить которое было крайне сложно.

Перехожу в каскад, в своей манере держу копье дальше от того места, где должен быть наконечник. Еще и пристаю, сгибаюсь и максимально подаюсь вперед увеличивая в общем не менее, чем на метр копье. Это, как сказали бы игроманы из будущего, — читерство. Конь умница, несет меня плавно, словно летим, сзади чуть свистят крылья, впрямь ангелом можно себя возомнить. Но вот остается десять шагов, пять…

Удар!!! Копье ломается, чуть выворачивается кисть, но не критично. Важнее — результат, а боль в кисти можно пережить.

— Уа-а-а! — орет толпа.

Гийом Шато Моран маркиз де Жюси остается в седле, но покачивается из стороны в сторону, того и гляди, что упадет. Победа. Если бы противник был в нормальном состоянии, при этом удержался в седле, то можно продолжать. Вместе с тем, я имею право подскакать и толкнуть копьем противника, увеличивая шансы на то, что он все-таки свалится. Но у меня поломанное копье, через перегородку оно не достанет до маркиза. Слезать с коня и бежать к сопернику считаю не правильным.

Так что нужно быстрее скакать за вторым копьем и заканчивать этот бой. Быстро добравшись до Ефрема, который выполнял функции моего оруженосца, я взял второе копье, но…

— Дамскую милость дарует дама рыцарю Гийому Шато Морану маркизу де Жюси, — прокричал распорядитель, а к моему противнику уже устремлялся всадник, на конце копья которого был то ли шарф, то ли платок с вышитой лилией.

Алианора спасает моего противника. Теперь я не имею права его добить. Казалось, что это бесчестие — прятаться за юбку женщины, но на турнире такое норма.

И тут вверх взвился Андреевский Стяг, нет их было много, на турнире присутствовали все сотники Братства, у части их них были стяги. Прямо сердце защемило. Не посрамил, выиграл главный поединок, официальный вызов — это очень ответственно. По ходу турнира можно поражение списать на усталость, что господь «устал видеть победы одного и того же рыцаря», еще на что-нибудь. Когда много схваток, считается, что нельзя постоянно выигрывать, что поединок конных рыцарей это часто даже лотерея. А вот главный бой — это и мастерство и Божья воля, Суд Господа. Так что важно было показать, что Господь с Братством.

Улыбаясь от радости, причем не стесняясь, во все свои тридцать зубов, к сожалению, два зуба выбили раньше, я ехал к стойлу, где разденусь, сниму шлем с забралом, благодаря которому, то, что меня не видят, имею возможность выплеснуть эмоции. Там же ополоснусь от конского и своего пота, и пойду смотреть с трибуны за тем, как мужики друг-друга мутузят. Мои бои на сегодня закончились. Начинался что-то вроде квалификационный предтурнир.

Сейчас толпу развлекали жонглеры, танцоры, но уже готовились рыцари для поединков. Что ж, развлечемся, а после домой. Если получится, даст Бог уже не будет неожиданностей. Нужно выбить еще венецианцев из Херсонеса, чтобы запустить проект «Из варяг в греки 2.0», а тоска по дому все больше захватывает. Я не успеваю к рождению своего первенца, а это неправильно. Нет, все же нужно успеть, да и роды самому принять. Может и не пойду воевать Херсонес.

Глава 16

Я стоял на флагмане моего флота и впервые терялся. Я сухопутный! Вот так я оправдывался перед самим собой. Напротив моего флота выстроились корабли венецианцев и вместе с ними византийские. И без оптических приборов было отчетливо видно, что бойцы условного противника готовятся к сражению. Готовились и мы. И не то, чтобы я опасался этого боя. По численности, так сказать, вымпелов, нас больше, как и по числу воинов, но, как именно нужно командовать боем в море, я понятия не имел.

Рядом были люди, которые понятие о таких баталиях иметь обязаны. Но, тогда я лишний? А вот это не нравилось. Да и опыта ведения морских сражений почти никто из членов команд не имел, кроме тех греческих и армянских матросов, которых пришлось нанять.

— Воевода, отчего кручинишься? Али не веришь, что одолеем? — вечный оптимист заряжал и меня своим позитивом, но все равно мыслей дурных хватало.

— Победим, это да. Огнем жечь будем, гранаты кинем. Но потеряем свои корабли и людей, — отвечал я. — Но ты прав, бегать не станем, это точно.

— Воевода, они и сами понимают, что не выдюжат. Может, поговоришь с ними? Пусть пропустят! — предложил адмирал Братства.

— Говорить можно, наверное, нужно, — с сожалением сказал я. — Сперва я рассчитывал, что они пропустят такой большой флот, а оно воно как. Готовятся в бою!

Да уж! Неприятно, когда обстоятельства складываются, что лучше договориться, чем прорываться.

— Без потерь не выйдет? Кучно стоят, почти один к одному. Можно лодку с порохом на скопление направить, выйдет? — спрашивал я у Вторуши, но, на самом деле, и сам видел, что не получится.

Вторуша все то время, что мы находились в Византии, учился. Я оплатил его обучение на одном из военных кораблей ромеев. При этом заплатил так, чтобы этот византийский корабль почти постоянно находился в море и маневрировал, как в бою. Уже в пути я вновь рассказывал адмиралу-дуке о том, что сам видел в иной жизни. Понятно, что в художественных фильмах не особо наберешься понимания о тактиках морских сражений, но все же кое-что в теории знал и я. К примеру против ветра на парусах можно ходить не только зигзагами, но и петлять.

Основными причинами, почему я не хотел сражения, были люди, сами корабли, более чем ценные для Руси и для Братства, ну и огромное количество ресурсов, которые погружены на суда. Мы перегружены, маломаневренные, а на каждом корабле есть немало гражданских. Они станут только своим присутствием мешать воинам, кроме того, терять даже десяток ценных ремесленников никак нельзя. А узнают те же венецианцы, что у нас практически в рабстве их соплеменники, так вовсе озвереют, будут биться до последнего. Мотивированного противника мне не нужно.

Ну и ресурсы. На кораблях мы перевозим самое ценное. Да тут золота только десять с половиной талантов, а это больше двухсот семидесяти килограмм. Серебра везу восемь тысяч марок — более тысячи шестьсот килограммов в металле. Я собираюсь начать чеканку монеты для улучшения товаро-денежного оборота на Руси, и не хочу, чтобы необязательное сражение перечеркнуло всю ту работу, что была проведена и обесценило те жизни, которые были отданы во время решения «венецианского» вопроса и дуэли с маркизом — двух наиболее прибыльных мероприятия, если не считать весьма выгодную торговлю.

— Давай, Вторуша, делай, что там у вас, морских, нужно, чтобы вызвать на переговоры, — я окончательно решил использовать Слово, то есть дипломатию.

Огонь будет, но позже. Жаль, с этим придется повременить. Используя более ранние и не конкретные сведения, я планировал сходу взять Херсонес. Войска Братства должно было хватить для решения этой задачи. Но… не учел я один фактор — половцев, те Орды, которые перешли за Крымский перешеек и тут, по меркам степи, набились, как шпроты в банке. Оказывается, что часть непримиримых борцов с Русью переправилась сюда. Я думал, что все к хану Башкорду проследовали, но, нет, в Крым ушли, паразиты.

Сковырнуть, по самым малым подсчетам, до двадцати тысяч половцев-воинов — не такая тривиальная задача и уж точно потерь будет очень много, да и самапобеда призрачна. Тут бы заявиться с русским воинством, да всех подчинить себе в двух-трех сражениях. Только южная Русь способна уже выставить до тридцати тысяч бойцов без союзных половцев, а с ними, так и больше. И захват бывшего Тмутараканского княжества — дело не только Братства, тем более, что я здесь хотел бы иметь лишь базу и немного землицы, но не владеть Крымом. Пусть Изяслав «закругляет» государство.

— Согласны на переговоры, будут скоро сами, — обрадовано сообщил мне Вторуша. — Они предлагали к ним тебе, воевода, отправится, но нас больше, мы же все равно победим, так что согласились прибыть.

— Сюда? Или на другой корабль? — уточнил я.

— Да, сюда! — несколько недоуменно отвечал морской «волчонок», мол, «а где еще?»

— Это хорошо, у нас тут венецианцев нет, только ромеи, — вслух размышлял я.

Как только стало понятно, что переговоры состоятся, весь психологический ком, так и норовящий материализоваться и подкатить к горлу, бесследно исчез. Если переговоры будут, то они закончатся успешно. Максимум — денег дам. А еще, когда переговоры стали уже реальностью, я подумал, что и в случае принятия решения об атаке, нужно было обязательно поговорить с противником. Можно же попытаться рассорить херсонесских византийцев и венецианцев. Шепнуть вторым, что в Константинополе побили соплеменников первых. Пусть после решают, кто за кого.

Я улыбнулся. В более спокойной обстановке вновь нахлынули такие яркие воспоминания.

Вот я, занявший второе место на турнире весь такой красивый, купающийся в овациях. Вернее, не так. Занял-то я первое место, всех победил, кроме василевса Мануила. Император решил сразиться с победителем, а я не имел шансов отказаться. По политическим причинам, признаться, так и не только из-за них, я с честью проиграл.

Три раза мы сходились, и счет по успешным ударам копьем был один-один. Мануил был высок, что несколько нивелировало мое читерство. Но, что определило исход поединка так то, что василевс оказался опытнее, а я в достаточной степени оставался сообразительным, чтобы не пробовать схитрить и победить императора.

Третья сшибка также окончательно не выяснила победителя. Тогда мы сошлись на мечах. Василевс был более мастеровитым, но я и в этой схватке держался. И…проиграл.

Обидно было проигрывать, пусть даже в поединке с самим императором. Но нельзя строить свою мощнейшую организацию, помогать сплотиться Руси, а при этом не использовать хитрую дипломатию. Если поражение ведет к более значимой победе, то это гамбит: пожертвовать своим самолюбием ради того, чтобы получить намного больше и материальных выгод, и политических, и торгово-экономических преференций.

Как же радовался василевс! Таким, откровенно юношей с пылающим сердцем и яркой улыбкой на темнокожем лице, правителя, пока еще мощнейшего европейского государства, я не видел. В подобном состоянии чаще всего победитель особенно уязвим, так как готов еще больше подчеркнуть величие своей победы. Когда монарх столь вдохновлен, возвышен, счастлив, опытный вельможа всегда стребует себе очень многое.

Я же «немного» попросил, на самом деле, так, размером в добрую дружину среднего на Руси княжества — три сотни катафрактариев, и то в аренду на годик. А еще троих архитекторов стребовал и две артели строителей. На самом деле, многое просил, понимал это, поэтому в разговоре поспешил добавить денежный аргумент, что заплачу услуги и самих мастеров в обиду не дам.

Конечно же, Мануил подумал, что я собираюсь начать массовое церковное строительство, так что отрядил специалистов-строителей храмов. Культовое строительство и без архитекторов из Византии уже идет, и после моего отъезда, прекращаться не должно. Храм в Воеводино и участие Братства в строительстве монастыря в Суздале, имеют место быть. Но мне нужно иное — я хочу создать типовую крепость быстрого возведения, при этом не острог, а цитадель на прочном фундаменте, с минимальным использованием дерева.

Мне Степь покорять, там лучше кирпич, да цемент с бетоном использовать. Мало победить половцев, нужно еще удержать победу. Тем более, что мы разбили лишь часть этого большого народа. На юге Урала, Сибири — там еще хватает степняков, которые готовы рвануть, по их мнению, на свободные кочевья. Не одно десятилетие еще придется отбиваться от Степи, что осуществить без крепостей просто невозможно. Безусловно, нужна Засечная черта. И ее возводить будем, но, чтобы эта черта стала серьезным укреплением, нужно лет десять. Это же пока повалить деревья, насадить кусты, образовать заросли, выстроить сотни верст рвов, частоколов и всего прочего. А начинать все это нужно с создания сети крепостей.

А если говорить о катафракатриях, то их я просил в качестве инструкторов. Почему именно их? Так система обучения тяжелого конного в Византии очень даже эффективна. Они же «с нуля» готовят воина, который на равных может противостоять европейскому рыцарю, которого воинскому искусству учат с рождения.

Мы так же сейчас учим почти «с нуля», и я уверен, что имеется немало чего ценного в программе подготовки, основанной на моем видении проблемы. Но у меня не хватает мощных наставников. Очень много в Братстве молодых воинов, и тут проблема не в том даже, чтомолодой не может учить зрелого мужа. Хотя и такое довлеет на наставников. Но проблема в опыте преподавания. Хороший наставник не всегда может быть отличным бойцом, но он будет знать, как преподать науку таким образом, чтобы его ученики стали лучше своего учителя.

Поэтому обучать новых рекрутов будут армянские конные. Тем более, что впереди не только сражения с европейцами, но и с мусульманами. Те же булгары во-многом в своих тактиках и поведении похожи на турков-сельджуков, ну, а кто более византийцев знает своих противников? С русскими сведениями, с византийскими знаниями, можно говорить о правильной подготовке к войне с Булгарией. А она будет, после последних событий, иных вариантов нет.

Интересно, но судьи турнира разрешили и мне выбрать даму-королеву турнира. Получалось, что поединок с василевсом был вне турнира, который, по сути, я выиграл. Ну и василевс, когда отойдет от празднования победы поймет, что немало кто из присутствующих определил абсолютным победителем меня, предполагая, что я специально проиграл василевсу.

Наверное, было бы весело, если бы императрица Евдокия, выглядящая величественно и своим поистине императорским поведением удивляющая подданных, получила сразу два признания: от меня и от своего мужа, Мануила Комнина. Подставлять ту, с которой мне было хорошо, я не хотел, поэтому отдал «свое сердце» той, с кем мне было менее хорошо, но, в целом, неплохо. Своей дамой сердца я выбрал Алианору Аквитанскую.

Эта стерва того и ждала, причем, как я понял, не только от меня хотела признания, но и от императора Византии. Ну, да пусть живет теперь с этим, а я — ни-ни, больше не хотел стращать судьбу. Рыжая прислала свою служанку, вновь одну из ряженых амазонок. Королева хотела видеть меня в своей постели, а я… Короче, служанка ушла от меня без ответа, но с туманной улыбкой. Наверняка, Алианора распознает причины глупых улыбок своей служанки, а мне плевать… После боя отчего-то сильно хочется какую-нибудь нимфу осчастливить.

— Я, Федор Палеолог, племянник Михаила Палеолога. Знаешь ли дядю моего? — не успев поздороваться, не удосужившись даже переместиться на мой флагман, кричал из лодки мужик в богатых одеяниях.

Это прибыли переговорщики. Уже то, что они прибыли, а не я отправился разговаривать на их территорию, говорило о том, кому больше нужно мирное решение проблемы.

А что касается Михаила Палеолога, то я, конечно же был с ним знаком, несмотря на то, что по военным делам больше держал связь через Арсака, командующего катафрактариями. Никакого негатива не могу вспомнить о Михаиле Палеологе, ничего величественного, даже памятного, о чем можно было бы говорить и что бы привлекало бы внимание, также не было.

Все это говорит о Михаиле, как о посредственном человеке и служащим. Военный не может быть «не рыба, не мясо», особенно в этом времени, когда военачальник впереди своих воинов. Военачальник — это яркая личность, иначе у меня не укладывается в голове, зачем он нужен, как вести людей в бой, если ты серая мышь? То, что должность командующего всеми войсками все еще остается у Палеологов, говорит за то, что они имеют серьезный политический вес.

— Твоего дядю я знаю, — отвечал я и обратился ко второму переговорщику на итальянском языке.

— Сеньор, кто я, вы знаете, кто вы? — выдал я немудренную фразу.

Смотрящий с презрением, словно он и был главным человеком на моем флагмане, головном корабле, не сразу ответил. Низкорослый, даже со скидкой на эпоху, в которой средний рост был метр шестьдесят, взирал на «меря» с низу вверх, как может смотреть муравей на большого шмеля. Вот она — добыча муравьиная, можно съесть и только некоторое недоразумение не позволяет это сделать. Шмель, то есть я, — живой, и может позволить себе не замечать такую мелочь, как муравей.

— Я Витале Конторини, мой род один из знатнейших в Венеции, — горделиво заявил венецианец на греческом языке.

— Садитесь, сеньоры! — сказал я так же на греческом, указывая на небольшой столик в центре большой палубы одного из венецианского гиганта, ставшего моим флагманом.

На столике лежало аккуратно нарезанное мясо, в будущем имевшее название «пршут», а пока просто «мясо», вино, финики, белый хлеб. Для морского путешествия, в котором и самые знатные аристократы лишают себя роскоши богато питаться, — вполне нормальное кушание.

Но не есть же я собираюсь. Так, дань вежливости. Я собираюсь вести переговоры, наверное, сложные. Нельзя было не заметить того, с какой чуть сдерживаемой злостью, венецианец рассматривал корабль, на котором сейчас находился.

— Мы знаем, какое вероломство произошло в Константинополе. Ты, юный командор Ордена смеешь принимать меня на корабле, хозяина которого я знал лично? — взбеленился Виталька.

— Достопочтенный Федор семьи Палеологов, — предельно учтиво, пока не обращая внимания на оскал венецианца, обратился я к подданному василевса. — Правильно ли я понимаю, что ты предаешь своего императора?

— Да как ты смеешь? — выкрикнул Федор, резко встал и выхватил свой меч, тоже самое сделал венецианец и еще пять воинов, сопровождающих их.

Я не дернулся, проявил максимальную сдержанность, мало того, так с внешне невозмутимым видом, еще и отпил вина. А вот моя команда… дюжина арбалетов в миг была направлена в сторону гостей, десяток Ефрема, заточенный на охрану, встал по бокам от меня.

— Опустите оружие! — обратился я к своим воинам. — Мои гости не такие глупцы, чтобы дать нам возможность убить их или взять в заложники. Они успокоятся и вложат клинки в ножны. Если же взять в плен, — это же так же может сработать? Я пообещаю освободить вас после бояили после того, как зайду в Борисфен, хотя мне более близко название реки Днепр.

— Но ты убийца! — выкрикнул дерзкий венецианский малыш.

В смелости ему не откажешь. Даже в невыгодной ситуации гнет свою линию. Но гибче нужно быть. Мне ли, русичу такие прописные истины дипломатии озвучивать для венецианца и византийца, представителей народа, о вероломстве которого легенды ходили и в будущем.

— И все же, присядьте! — с металлом в голосе, сказал я. — Еще одного предложения о благоразумии не будет. Сами понимаете, что мы разобьем вас, а вы без чести умрете.

— Но при этом и вы потеряете самое малое — три-четыре корабля. Да и у нас есть шансы на победу, — более спокойно, чем его венецианский приятель, говорил Палеолог.

— И византийский флот атакует нобилиссимаВизантии? — выкрикнул я.

Думал, что на переговорщиков озвучивание моего титула возымеет шокирующий эффект, но, нет, они выглядели чуть недоуменно и крутили по сторонам головами. Не сразу я понял, что они ищут того самого нобилиссима.

— Ах, да! Я не уточнил, а вы и не поняли. Перед отбытием из Константинополя, василевс Мануил Комнин даровал мне этот титул. Вот пергамент с дарованием мне права именоваться родственником императора, — я занес правую руку себе за плечо, и в ладонь сразу же вложили увесистую грамоту о даровании мне титула нобилиссима.

Я передал документ в руки Федора Палеолога. Если бы только в единичном варианте была грамота, то, конечно, ничего не давал бы марать пальцами, но у меня оставалась еще одна копия.

На самом деле, это весьма хитрый ход Мануила, и не только его, но и целой группы придворных. Они подобным образом вроде бы как делали меня подданным императора. И такое положение дел было обязательным, если я хотел бы иметь филиал Братства на территории Византии.

Вот она изуверская хитрость! Я уже нанял артели строителей и проплатил их услуги. На сербской земле строилась большая база Братства. Были наняты крестьяне-арендаторы, которые должны были обрабатывать землю вокруг базы, не для того, чтобы прокормиться полностью, а чтобы хоть немного снизить зависимость от нестабильных поставок продовольствия. Были собраны воины, произошла ротация, когда я оставлял полторы сотни русичей, нанимал пятьдесят катафрактариев для обучения, а с собой забирал часть сербов, греков, армян.

То есть, все было налажено, сделано, эти формирующиеся отряды уже становились частью моего планирования, как… «Последняя мелочь, воевода, мы не можем допустить, чтобы кто-то, кроме подданного василевса, стал иметь свое войско на территории империи, » — сказали мне, за день до отбытия из империи.

Можно было психануть и забрать всех своих людей, разрушить уже построенное, продать материалы для строительства и все такое, чтобы ничего от Братства не оставалось в империи, но я не порол горячку. Я предложил сделать меня нобилиссимом. В шутку, подразумевая, что этого не произойдет. Но, нет, пожалуйста, не жалко, будь им! С такой логикой отнеслись к моей дерзости.

Я знал, что при Комнинах сильно обесцениваются одни титулы, возникают другие, но, чтобы так… Византийство было проявлено в особых условиях ношения мной титула. Нобилиссимом я могу быть везде, кроме… вуаля… Византийской империи. А на территории Византии я — примикирий — глава императорского военного сопровождения. Этот титул позволяет мне иметь свой стяг, то есть флаг и иную символику Братства, земли и резиденцию в Константинополе. То есть, Братство получает юридическое обоснование владеть тем, чем уже владеет на территории Византии.

— Ты, выходит, что старше меня титулом, воевода… нобилиссим, — растерянно говорил Федор Палеолог.

— Получается. И я имею право отдать тебе приказ сопровождать меня и охранять. Так что, приказ выполнишь? — говорил я, усмехаясь.

— Я… я не знаю, — мямлил Федор.

Вот на такую реакцию я и надеялся, вопреки тому, что обстановка не предполагала верности представителя империи в Херсонесе своему императору. То, что произошло в Константинополе, тут уже известно. Но все равно венецианцы стоят бок-о-бок с византийцами и не пропускают именно византийцев, целого нобилиссима в моем лице.

— Хвьедар, ты клялся в дружбе со мной! — с нотками испуга напоминал о себе Витале Конторини.

— Решай, Палеолог. Уверен, что предательство не будет одобрено главой твоего рода Михаилом, — напирал я на византийца.

— Я не могу… я… жениться… я, — мямлил византиец, а после, так и вообще, расплакался.

Палеолог, предок, вероятного в будущем императора Византии, если история окончательно не свернет в другую сторону, он плакал, как может только женщина. Нет ничего более брезгливого для меня, как слезы мужчины, который опоясан мечом. Слабый характером? Паши землю, работай приказчиком у купца, да много чего можно делать, но нельзя опоясываться мечом.

— С тобой говорю, Витале, просто пропусти нас. Отведите корабли. Я делаю последнее предложение — четыре сотни марок серебром. Так вы сохраните честь и даже больше, сообщите о своей победе, — сказал я, борясь с внутренним протестом. — Я даю вам право заявить о своей победе при этом не жечь мосты, а пробовать договариваться с императором.

— В чем подвох? Все, что я знаю о тебе, говорит, что ты не идешь на попятную. Половцы рассказывали о боях на Холме, где все пылало, замерзало, камни сами летали, боги языческие спускались, чтобы помочь тебе. Так почему ты не атакуешь? — уже присев, с не меньшей брезгливостью посмотрев на своего компаньона, спрашивал меня венецианец.

— Я не хочу и не могу потерять хотя бы корабль, — признался я. — Но я предлагаю тебе взглянуть на то, как буду топить твои корабли.

Я махнул рукой и лодку с бочонком пороха спустили на воду. Два гребца отбуксировали ее подальше от корабля, другая лодка, следовавшая следом, подобрала воинов. Через полторы минуты прогремел взрыв.

— Убирай, Витале Конторини, корабли! — сказал я жестко.

— Уберу! — сказал венецианец, впечатленный представлением.

А я подумал, что уже через два месяца, не позже, нужно подготовить флот и все-таки дать бой венецианцам, или византийцам-бунтовщикам. Но, кроме того, что нужна морская победа, в планах было воссоздать город Ольвию, чтобы была у нас база на выходе из Буга и Днепра. Вот уж не понимаю, почему после того, как город был разрушен гуннами, его не восстановили. Важнейшее же место! Ничего, недоработку исправим.

И эта была одной из причин, почему я не ввязываюсь в сражение. Все ресурсы, что имею, все должно быть употреблено на развитие. И в Ольвию отдельный караван будет готов ровно тогда, как будут разбиты крымские половцы.

Глава 17

* * *

Арон чувствовал себя не то что не в своей тарелке, а будто в некоем мифе, легенде, где рассказывается о славных, не сильно умных воинах. Сын народа Израиля, пусть внешне и предавший свое родство, ценил в людях более остального ум, хитрость. А сила — она, в понимании торговца, ставшего еще и дипломатом, последний аргумент, когда не сработали все остальные.

А вот мужчины, которые сидели напротив него, думали иначе. Они сами восхваляли лишь силу, а все поражения, которые прослеживаются в преданиях народа, связаны с тем, что героя обдурили, или боги отвернулись. Герой всегда молодец, а вот те, кто обманул его, те плохие.

И теперь Арон говорит, а они не верят. Он убеждает, а они убеждаться не хотят.

Прибыв на земли бодричей еще три недели назад, Арон никак не мог встретится со славянскими вождями. Наиболее сильные и знатные из них, Ратибор, Яромир и Никлот, были заняты как раз войной, которая началась еще до прихода Арона. Так что приходилось ждать и несколько терпеть неудобства. И то, Ратибор не смог прибыть на переговоры.

Полоцко-братскую миссию не впускали на славянские городища, или города… Что-то среднее между этими понятиями видел Арон и представитель Полоцкого княжества Вячеслав Святославович. Именно он, представитель полоцкой княжеской ветви представлял интересы не столько Полоцка, сколько всей Руси, так как лидерство Изяслава Киевского «Рогволодовыми внуками», или Изявлавовичами, так называлась полоцкая династия признано и клятвы произнесены.

Ожидание переговоров потребовало серьезных трат, прежде всего денег Братства. Бодричи задирали цены на продукты до безумия. За три недели ожидания Арону пришлось, чуть ли не со слезами на глазах, выделить двести семь полноценных серебряных гривен и не только для того, чтобы прокормить все три сотни человек, состоящих в миссии, а лишь на мелкие расходы, коня подковать, или досок прикупить. Продукты старались экономить и употреблять свои, иначе и серебра не хватит.

Славяне-бодричи оказались менее гостеприимны, чем даже балтские племена ливов и латгалов, через чьи земли Арону пришлось пройти. Торговец был уверен, что без двух с половиной сотен ратников, русскую миссию убили бы и разграбили еще при входе в земли вождя бодричей Никлота. Чужаков тут неохотно принимали

— Ну, все, хватит молчать. Я дозволяю тебе говорить, русич… Или ты не русич, но говорящий за них, — пробасил почти что полностью седовласый, с широченными плечами и грозным взглядом из-под нахмуренных бровей, вождь бодричей Никлот.

— Говори, Арон, я уже понял, чего ты хочешь, нужно, чтобы Никлот это осознал, — сказал Яромир, вождь руян.

— Это ты меня так слабоумным назвал, червь морской? — взбеленился Никлот и выхватил свою секиру.

Арон в отчаянии качал головой. Уже третья ссора между вождями. И не понять чего тут больше: реальной или наигранной. Торговец понимал, что воевода Владислав Богоярович несколько ошибся со своими выводами. Эти люди пока просто не понимают, какая опасность над ними нависла. И дело даже не столько в вероисповедании, разница в нем лишь позволяет оправдывать истинные цели. Датчане, саксонцы, другие германцы — все они стремятся заполучить более лучшие экономические выгоды.

Датчанам, к примеру, руяне, как кость в горле, не нужны они и германским торговым городам, которые уже готовы более тесно организовываться в торговый союз. Но руяне — это очень даже умелые и смелые корабелы, они не уступают ни в технологиях кораблестроения, ни в выучке и решительности в бою. Руянское пиратство — это бич Балтийского моря, многими все еще зовущееся Варяжским. Вот если убрать руян, взять их корабли, освоить их базы, так и Дания станет еще сильнее.

А для саксонского пфальцграфа важнее были земли, как, впрочем, и для остальных игроков. Это для церкви более нужнее новая паства, новые доходы, расширение влияния.

По сути, набирающая обороты война — это за то, чтобы контролировать Балтику и иметь возможность двигаться дальше, уже на земли балтов и восточных славян. Не закончится столетие, как авантюрист, называвшийся епископом Альбертом, создаст миссию в устье Двины, а уже в первый год следующего столетия на этом месте, как бы вдруг, появится мощнейшая крепость Рига.

Так придут крестоносцы, которые после сильно много крови попьют из Руси, и без того ослабленной усобицами.

Арон выждал минут десять, пока два драчливых воина не потолкаются, оскорбят друг друга и не обнимутся, вновь присаживаясь за стол. Такая вот у них манера общения, не понятная для торговца.

— Продолжай! — потребовал Никлот.

— Я представляю христианское православное Братство Андрея Первозванного, — начал было Арон, но его перебили.

— Если такие задохлики представляют рыцарский Орден, то какие же там рыцари? — сказал Никлот и все присутствующие рассмеялись.

В большом шатре, где Арон принимал вождей, находилось двенадцать гостей, сам торговец-дипломат, князь Вячеслав Святославович и двенадцать братьев, возглавляемых сотником Лисом, зятем Арона. Торговец инструктировал мужа своей дочери, чтобы он ни к коем случае не вмешивался в переговоры, но прозвучало оскорбление в сторону Братства. Такое смолчать было нельзя. Просто закончатся переговоры и суровые славянские воины с насмешками покинут шатер и потребуют убираться вон.

— Ты ли вождь, или кто иной, хочет спытать силу воинов нашего братства? — спросил Лис.

Сотник посмотрел на своего тестя, но тот только с огорчением вздохнул. Арон понял, что без того, чтобы побряцать оружием, не обойдется. Перед ним те мужи, которые не ценят переговоры, но уважают силу. И хорошо, что такой поворот был предусмотрен.

— А ты ли можешь встать против моего воина? — с усмешкой спросил Никлот.

— Могу я, может и мой воин, — спокойно отвечал Лис.

Никлот задумался, посмотрел на вождя племени руян, Яромир, более пристально посмотрел на Лиса.

Дело в том, что Никлот только что вернулся с богатейшей добычей, бодричам удалось взять приступом город Любек и эта победа вселила в головы славян веру, что их боги намного сильнее какого-то там распятого бога. И теперь, если проиграть даже в поединке христианину, то может несколько подорваться идеологическая основа безоговорочного превосходства язычества над христианством.

— Лютобор! — выкрикнул Никлот.

Его зов дублировали снаружи шатра и только через минут десять пришел тот самый Лютобор. И это не был гигант, пусть мужик и обладал ростом выше среднего, но весь вид поджарого, тренированного, с решительным злым взглядом, воина, говорил, что прибыл сильный ратник.

— Справишься? — спросил Лис Первака.

Опытнейший инок-брат Братства, а до того монах-воин, оценил противника и не сразу ответил. Первак видел, что не с грубой силой ему предстоит столкнуться, а с воином, для которого совершенствование мастерства владения мечом — это вся жизнь. Первак, взятый в посольство именно для вот таких случаев, как один из лучших воинов-поединщиков Братства, почуял собрата, единомышленника, фаната холодного оружия.

Что-то спрашивал у своего бойца и Никлот, но Первак с Лютобором сцепились оценивающими взглядами и больше не обращали внимание на внешние раздражители. Воины вышли из шатра и моментально образовался круг, в центре которого расположились два бойца, готовые к схватке.

Началась магия. Два воина, не уступающие друг другу двигались резко, каждое движение выверено, ничего лишнего, они так и продолжали смотреть друг другу в глаза, будто не обращая внимание, как звенят из мечи. Пока оба бойца проводили поочередно атаки, прощупывая противника.

В это время все вокруг кричали, что-то там советовали, если перед началом схватки слышались возгласы в сторону Братства, что они и не воины вовсе, то теперь таких криков не было. До всех дошло то, что христиане выставили очень сильного бойца, а еще, что языческие боги не такие всемогущие, если русич отбил уже три атаки бодрича и мало того, так переходит в наступление.

Первак приучал своего соперника в определенной последовательности движения, постепенно чуточку приподнимая вверх направление атак. Теперь сталь звенела уже над головами поединщиков. Русич видел, что его противник ждет, когда из стандартного поведения, Первак станет действовать не шаблонно. Лютобор не хотел усыплять свою бдительность.

Схватка длилась уже более двух минут, а это для таких поединков очень долго. И вот Первак, намерено совершив небольшую ошибку, позволил противнику захватить инициативу. Лютобор наступал, совершал удары, которые Первак не все парировал, русич отступал, ожидая удобного момента. Какой бы противник не был профессионалом, чуточку, но он провалится в одном из своих выпадов.

Так и произошло, стремясь сократить дистанцию, бодрич подался телом вперед, совершая не глубокий, но выпад. Нога язычника оказалась в неустойчивом положении, чем сразу же воспользовался Первак, подсекая противнику ногу и заставляя того разложиться в шпагате. Лютобор не обладал хорошей растяжкой, что безболезненно выдержать подобное положение.

По сути, бой был закончен, но Первак все равно ударил противника мечом по шлему, после выкрутил руку Лютобора, отобрал оружие и… поклонился своему противнику.

— Я уступал в бою на мечах за последние два года лишь дважды. Ты был близок к тому, чтобы наделить меня третьим поражением. Достойный воин, благодарю тебя за сложный бой, — сказал Первак и подал руку своему противнику.

Толпа только что раздосадованная поражением своего соплеменника взревела, так всем понравился поступок и слова русича. У бодричей принято издеваться над поверженным противником, это своего рода целый жанр народного юмористического творчества. Вот и ожидали что-то похожее от русича. Ожидали, кулаки сжимали, так как готовились принимать унижения и на свой счет. Это же ладно, если между собой устраивать поединки, а после лаяться, а тут столкновение культур, выбор цивилизационного развития, когда любое оскорбление обидно вдвойне.

— Пошли говорить, Арон! Я увидел, что среди вас есть воины, — сказал Никлот и обратился к своему союзнику, вождю руян. — Прав ты был, Яромир, не стоило судить о всех рыцарей русских по тому, как выглядит их представитель. Но, боги всемилостивейшие, мне приятнее говорить вон с тем воином, который одолел моего лучшего мечника, чем с торговцем.

— Пусть даруют тебе твои боги, возможность говорить в будущем с нашим воеводой. Молодым юношей, у него ум старца умудренного, а в бою он будет сильнее того воина, что нынче бился. Это воевода одолел Первака в первый раз, — сказал Арон.

— Вот с ним я бы встретился, — пробасил Никлот.

— По порядку теперь, достопочтенный Арон, рассказывай, что вы предлагаете, что ждете в замен, — сказал Яромир.

— Сперва хотел бы задать вопрос вам, великим воинам, которые получили свои первые победы в этой войне. Не застят ли успехи глаза? Ваши воины плохо одеты… — начал свою речь Арон, но вновь Никлот перебивал его, высказывая негодование, что воины его племен лучшие.

— Друг мой, Никлот, пусть Арон расскажет о предложении. Согласись, что русичи одеты, все их почти три сотни воинов, лучше, чем рыцари, которым мы противостоим, — одернул своего товарища Яромир.

— А ты кто такой, вождь морской, чтобы… — начал было Никлот очередной виток ругани, но Яромир, бывший более хитрым и не отрицал важность обмана в бою, лишь покачал головой, показывая, что не намерен сейчас вступать в перепалку.

— Добро, говори, посол, я после выскажусь, — сказал вождь бодричей и залпом осушил немалый кувшин с медом.

— Сперва, прошу принять дары от друга вашего, моего воеводы, — сказал Арон, подумав, что сейчас самое время дать взятки вождям.

Как торговец, человек, всегда считавший деньги, кроме одного эпизода в жизни, когда пришлось выкупать родную дочь, для Арона дарить подарки в самом начале разговора, было неприемлемо. Для начала, этот самый разговор должен состояться, хотя бы начаться. А так… Будто выкидывает очень даже недешевое добро в реку.

Подарки вождей сильно удивили. Уже только две собольи шубы казались богатством. В этих местах не так много пушного зверя осталось, много его выбили. И мех все больше ценился, а русичи, будто раскидываются им. Еще одним подарком были два отличнейших коня, да, эти кони не так, чтобы подходили для передвижения тяжелого всадника, но красивы были необычайно и бесдоспешный всадник не скакал на таком коне, он летел на нем.

Но главным в дарах было оружие и доспех. Два комплекта броней, которые носит высшее руководство Братства поступали в пользование славянским вождям. Это панцири с пластинами и умбоном в самых уязвимых местах. Шеломы были как «иерихонки», так и с забралом. А еще налокотники, наплечники, наколенники из лат. Таких доспехов в Европе пока еще нет.

Никлот и Яромир понимали ценность доспеха и оружия. В некотором роде, броня, так и вовсе бесценна, так как аналогов нет, а качество явно превышающее все то, чем может в Европе защищать свое тело воин.

Кроме этого, были подарены стеклянные чаши, бумага, немного шелка и специй.

— Почему ты сразу не осыпал нас дарами? — спросил довольный, улыбающийся Никлот.

— Не купить ваш разговор хотел, а говорить с вами, чтобы вы и без даров слушать меня стали, — отвечал Арон, переходя к делу. — Предложения моего воеводы такие…

То, что предлагалось бодричам и руянам, а через них и другим славянским племенам, было, скорее выгодно для самих вендов, такое имя имели все племена на востоке от Германии. Более хитрый Яромир с прищуром слушал то, что предлагает торговец Арон и его спутник, знатный воин полоцких княжеских кровей, успевший повоевать на стороне Византии, Вячеслав Святославович.

Всего предлагалось сотрудничество по трем направлениям. Первое, это морское. Руянам, как известным мореходам и пиратам, предлагалось создать базу флота в устье Двины. Нет, не совсем так, им предлагалось принять участие в создании такой базы. Основные же траты на строительство крепости, обеспечение продуктами, людьми, брали на себя Братство в складчину с Полоцким княжеством.

Полоцкие князья, выразившие полное подчинение центральной, киевской власти, не рисковали более высказывать право на самостоятельное развитие. Так что сотрудничество с Полоцком — это, как сотрудничеством с губернией. Еще Владимир Мономах отослал всех представителей полоцкой династии в Византию, в изгнание. Не так давно часть князей вернулось, но ни сил, ни желания продолжать воевать с Киевом не высказывали. Так что тут Полоцк проводил общерусскую политику.

Создание военно-морской базы на Двине, как и строительство трех-четырех крепостей по этой реке, позволит контролировать большую часть балтских племен, ливов, латгалов, частью эстов, частью ятвягов.

— Так чем вы тогда отличаетесь от носящих на одежде кресты? Поверстать всех в свою веру желаете? Подчинить? — несмотря на обещанние дать русичу высказаться, Никлот все же перебил Арона.

— Кто примет христианство, не станет облагаться дополнительными податями, лишь на церковь. Но, если не подчинить те земли, то кресты придут туда и нам придется воевать уже с крестоносцами, — отвечал за все русское посольство Вячеслав Святославович.

— Выходит, что вы считаете прикрыться нашими телами? — встрял в разговор вождь руян, Яромир. — Остановить их здесь, чтобы не подпустить к вашим землям.

— Да, — бесхитростно ответил Вячеслав, словив на себе осуждающий взгляд Арона.

Была же договоренность о том, что переговоры вести будет именно торговец, как наименее эмоциональный человек. Но слово сказано.

— Ну хоть это понятно, — обрадовано сказал Яромир. — А то я все думаю, отчего же вы столько предлагаете, а взамен, так и ничего не требуете, если вопрос веры не подымать.

— Взамен просим не меньше, чем готовы дать, это справедливо, — сказал Арон. — Но я продолжу говорить о предложениях.

По плану поддержки славян, им предлагалась помощь в снаряжении войск. Одной из функций того нового города в устье Западной Двины, назвать который предлагалось Славянск, будет снабжение руян и бодричей оружием. Платить за это оружие племена могут чем угодно: кораблями, зерном, мясом, рыбой, серебром, людьми…

— И вы приметете нас? С нашей верой предков? — удивился Никлот, которому приходилось часто встречаться с тем, что его единоверцы воспринимаются, как рабы и враги.

— Хотите перейти к наиболее сложному вопросу? — спросил Арон, внутренне напрягаясь. — Давайте! Вам нужно признать себя христианами и подчиниться в вере Христовой русскому митрополиту, через него, Константинопольскому патриарху.

— Друг мой Яромир, — с ухмылкой обратился к вождю руян Никлот. — Я ему отрежу язык, или позволить тебе это сделать, в знак нашей дружбы?

— Я понимаю, как все это выглядит и вы воюете за свою веру. Хотя война идет за ваше выживание и земли. Будь вы христианами, скорее всего, война так же не минула бы вас. Но я не предлагаю поголовное крещение. Только одно — не бить миссионеров, пусть стоят храмы. Если кто захочет, пусть идет к Христу, а нет, так принуждать не станем, — говорил иудей, предавший свою веру, но так и не ставший истинным христианином.

— Христианство — это рабство и засилье иностранцев, — выкрикнул Яромир.

— Да отчего же? — вступил в спор Вячеслав Святославович. — Мы не станем неволить вас. Вы создавайте свою державу, Русь поддержит, если единоверными станем. Торговать будем, сватать ваших дочерей, отдавать за вас наших дочерей. Мы одного говору, мы так же жили до принятия Христа, как вы сейчас. И не было у нас насилия над верой языцех, кто хотел, тот принимал Бога.

Слова представителя полоцкой княжеской ветви были искренними, он был честен перед собой, просто забыл, или не знал, о том, что не везде и не всегда христианство встречалось русичами без насилия. Тот же Новгород силой крестили, а после были восстания волхвов, но в целом, принятие христианства не вызвало сильных катаклизмов. Может быть потому, что и до сих пор в быту двоеверие. Забыл он и о том, что сам никогда не переставал поминать Перуна.

— Ты говоришь открыто, но все равно… — Яромир не поверил.

— Вот! — выкрикнул Вячеслав, расстегивая ворот красочно вышитой рубахи и доставая…

— Это что? Стрела Перуна у тебя? Наш бог Святовит, но есть и те, кто Перуна славит. Так как получается, что и Христу верен и старых богов поминаешь? — недоуменно спрашивал Никлот.

Лис, было дело, хотел встрять, сказать, что в Братстве только Христа принимают, но, будто почувствовав, что зять может сейчас уничтожит лишь забрезжившуюся надежду на приемлемый исход спора, Арон одернул Лиса.

— В моей дружине клянутся Христу и Батьке, Перуну. По четвертым дням, жены вешают ленты на деревьях, как это делают и ваши жены. Но мы христиане, с нами говорят, с нами роднятся латиняне, византийцы, — высказался Вячеслав Святославович.

— Думать нужно, конечно, но вспомни, друг Никлот, о чем мы говорили с вождем поморян, Ратибором, он предложил выставлять кресты у своих поселениях и говорить о принятии Мертвеца, как единого бога, тогда иные христиане неохотно воюют, или вовсе отступают, — задумчиво говорил Яромир.

— Опять эти хитрости… Но платить же десятину нужно на содержание церкви, — было видно, что для Никлота лгать о том, что он христианин, не так уж и претило.

— Это малое, но мы поставляем оружие и готовим твоих воинов, — сказал Арон.

— Как я понял, вы хотите брать наших воинов и обучать их? Зачем? Чтобы вовлекать в веру в Мертвеца? — спросил Яромир.

— Да, нам нужны те воины, кто готов принять Христа. Взамен мы даем коня, оружие, и такие, как и вам дарованные, брони. Эти воины служат у Братства пять лет, после возвращаются, если желают, — повторил предложение Арон.

Никлот встал с лавки, подошел к сундуку, на котором лежал подаренный ему доспех. Вождь и так и этак вертел панцирь, смотрел в отдельности кольца, постучал по умбону в центре брони, покрутил шлем.

— Дорого это стоит. А если еще конь, который может выдержать такого рыцаря, то… Это много серебра, или коров нужно отдать, чтобы такой доспех заиметь, да и не делают германцы таких. Пять лет и воины с моего племени вернуться? Пусть и не все, а частью сгинут? В наем пойдут? — размышлял вслух Никомет, после замолчал и вынес вердикт. — Мне нужны такие доспехи, пусть и через пять лет. А воинов, которые и так уже склонны принять Мертвеца, у меня хватает, думал даже избавиться, послать лес рубить, да землю пахать. Так что дам, тысячу. Две тысячи? Оденете?

— За пять лет оденем. Мы производим уже шесть броней в день, — с гордостью заявил Арон.

Удивились все собравшиеся, даже князь Вячеслав Святославович. В их понятии, такое произведение военного искусства готовит один ремесленник не один месяц. Но о принципах мануфактурного производства в Европе пока еще только догадываются. Между тем, в Воеводино и во Владово чуть менее ста ремесленников и их подсобных рабочих дружно трудятся над одним доспехом. Конвейер работает с самого раннего утра и до позднего вечера, порой, если нужно, так и под лучиной с факелами.

— Сколько ремесленников у вас? — с интересом спросил Яромир.

— Более ста, а будет еще больше, — с гордостью отвечал Арон.

— Ну что же… Давай договариваться в мелочах! — сказал Никлот.

Глава 18

После разрешения вопроса с соединенным флотом венецианцев и византийцев Херсонеса, путь до Хортицы превратился рутинное занятие, когда один день был копией другого, за редким исключением проблем, которые я затрагивал во время путешествия. Может поэтому дорога и казалась чуть более муторной, чем должна быть. Грести, борясь с течением, сложно, а ветер долго не был попутным, чтобы стать помощником и надуть паруса. Между тем, отсутствие событий — это даже хорошо, хуже было бы найти приключения в виде набегов на нас со стороны степи.

Несмотря на рутину, вызывающую порой хандру, к верху пузом я не всегда лежал, нежась под позднеапрельским солнышком, порой и работал. Все то, что можно сделать, находясь на корабле, для чего ограниченное пространство не помеха, старался делать. Так, в течение пяти дней я рассчитывал идеальный вариант типичной русской крепости, строить которые намеривался много где и сразу.

Я склонялся к тому, чтобы начинать строить крепости формой в пятиконечную звезду. Видел такие в исторических книгах. Против кочевников такие укрепления стояли очень прочно, а еще возводились быстро, за пару недель. И я понимаю, что такая форма крепостей вызвана особенностями использования артиллерии. Но, во-первых, я планирую создание пушек; во-вторых, и лучникам с арбалетчиками очень даже удобно бить, загоняя врага в «огневой мешок». А еще и греческий огонь имеется.

Споров по созданию типичного проекта крепости, к моему удивлению, было много. Византийские зодчие все-таки были в плену стереотипов. Для них дерево — это не материал для нормальной крепости, а земля так и вовсе вторична. Только камень, на худой конец кирпич. Ага! Попробовали бы они пробить крепость, где стены из дуба диаметром в полтора метра. И огонь тут не самый лучший помощник, если только не особо горючая смесь.

Да я и не против был использовать кирпич, но со временем, заменяя им отдельные участки крепости. Где же сразу и много взять этого материала? А вот бетон… Пусть примитивный, но ведь можно его сделать. Щебня бы еще, но и собрать по округе камни, да расколоть их — уже нормально будет. С песком нет проблем, а цемент мы уже создали во Владово. С новыми печами я планировал улучшить качество цемента хотя бы до самой плохенькой марки будущего.

И, вот, что мешает смастерить опалубку, да залить ее бетоном? Так и получится мощная пятилучевая крепость. Со временем поставить на каждую лопасть пушку и вуаля… А пока пушку можно заменить стационарными огнеметами. Если стенки волов будут из бетона, так ему огонь нипочём.

Все эти идеи по-отдельности были приняты как возможные. В Византии знали о бетоне, хотя, отчего-то мало его использовали. Думаю, потому что такого качественного бетона, как в Италии, греки создать не могли. На Апеннинском полуострове цементделали из вулканических пород, так что в Восточной Римской империи бетон был из ранга почти забытых достижений прошлого. Но я заверил, что цемент смогу производить качественнее. Ну, а установление греческого огня стационарно вполне решаемо. Так что будем пробовать строить крепости, что еще не знал этот мир. Не то, чтобы они будут непреступными, но трудно берущимися. А еще и быстро возводимыми. Цемента бы только производить больше.

Следующую неделю, как несколько разобрался с зодчими-военными строителями, начертил в подробностях схему крепости с размерами и расчетами материалов, я работал с корабелами. Будучи на самом корабле, на огромном венецианском дромоне, я видел, что и как можно сделать, чтобы улучшить и создать новый вид кораблей по типу каравелл.

Дромон имел два ряда весел, но и парусное оснащение, в виде прямых парусов. Судно, конечно, не для рек и придется оставлять дромон у Люта на Хортице, так как я сомневался, что выше Киева стоило бы соваться с таким гигантом. Придется оставлять сто пятьдесят гребцов у бродников. Нет, триста, так как не один, а два дромона опасливо шли по Днепру, боясь сесть на мель. Дважды уже брюхо усаживали, благо получалось после дернуть другими кораблями.

Общение с корабелами дало понятие тактики ведения морского боя венецианцев. Да, у них не было греческого огня, но имелись весьма интересные методы достижения победы. Например, я долго не мог понять, зачем на дромоне мешки с известью. Мое мышление было направлено на то, что это строительный материал, но тогда известь была мало обожжена и плохо годилась для производства цемента.

Все достаточно просто и хитро: известь посылалась во врага имеющимися на борту катапультами, она распылялась и служила большим неудобством для противника, который задыхался, терял возможность прицельно стрелять. И в целом эта пыль дезорганизовывала неприятеля.

Кроме того, мыло… Когда мне доложили, что на бортах драмонов большое количество мыла, я не сомневался. Ну, понятно же, чтобы мыться. Или же это был товар, который не успели распродать венецианцы, как мы захватили их корабли. Нет! Мыло в определенных пропорциях разбавлялось с водой и опять же посылалось в корабль врага. На палубе становилось скользко, что мешало противнику организовывать сопротивление.

Простые, примитивные тактики, которые, как меня заверяли, в целом делали венецианский флот крайне сложным противником, а некоторые, так и вовсе считали, что Венецию на море не победить.

Я сильно сожалел о том, что некогда, когда еще учился в позднесоветской школе, а после и в начале девяностых, не посещал кружок морского моделирования. Для меня в какой-то момент важнее было с пацанами пойти отстаивать честь района или с девочками зажиматься на танцах, и после них. А ходил бы, так намного больше знал о флоте, чем сейчас. Вместе с тем, некоторые вещи, названия, устройства и технологические решения со временем, но вспоминались. Достаточно было бы уже того, что я знал о штурвале. Его в этом времени нет! Да и фотографическая память позволила нарисовать устройство парусов, как прямых, так и косых. А ведь до этого люди доходили путем проб и ошибок, не за одно десятилетие.

Дважды мы видели небольшие отряды степняков, но те не только не нападали на нас, не пустили в нашу сторону ни одной стрелы, так еще и вроде бы как сопровождали. Почти до самой Хортицы дошли кипчаки, ночевали недалеко от реки и наутро опять же шли рядом. Такое поведение я мог бы принять даже за действия союзников, вот только в этой части Степи союзных половцев быть не должно.

Увидев очертания острова, я подумал, что Лют сможет прояснить мне ситуацию со степняками, которые гуляют рядом с его городом.

— Как живешь, Лют? Все ли в порядке? — спросил я, вступая на только отстроенную пристань города Протолча.

— И да, и нет, воевода. Внутри у нас все добре, нет бунтарей, живем с промыслов и даже с торговли, вот только… — Лют замялся. — Скверну нужно корсуньскуювыжигать. Не пускают они корабли русские на торг в Византию.

— Знаю, сталкивался с ними, — сказал я, вновь пробуждая у себя сомнения.

Может, все-таки нужно было ударить по супостату, а не трястись над своими сокровищами, аки Кощей над златом?

— И куда товары все уходят, что везут с Руси? — спросил я, указывая на явно русские ладьи, что были привязаны к одному из причалов.

— Так у нас здесь и торгуют. Прибыли венецианские купчины, добре, что я успел увезти корабли, что мы когда-то добыли. Сейчас и не знаю, как возвращать те две галеры. А венецианцы скупают все задешево, чтобы продать задорого уже в империи. Я бы и погнал тех гадов, понимаю, что сие дурно пахнет, но нам выгода великая идет. Я вот подготовил взнос тебе на дело Братства, аж шесть сотен гривен, — говорил Лют пока мы шли в его новый терем.

Я лишь усмехнулся количеству взноса в братскую казну.

Протолча быстро строилась, преобразовывалась уже в город, которому скоро станет тесно на острове. Я и не против того, чтобы люди Братства жили хорошо, но я против, чтобы меня принимали за глупца, которому достаточно дать пять-шесть сотен гривен, а я и рад. Видно, что только строительство пристаней, причалов, складов, зданий, стен, лодок — это не одна тысяча гривен.

А то, в чем щеголяют бродники⁈ Шелка, парча, хороший лен, который у них здесь не растет отродясь. Следовательно, еще нужно подумать да подсчитать, кто больше скупает задешево товары, чтобы самим же потреблять: венецианцы или сами бродники. И население Протолчи стало, возможно, и вдвое больше.

— Лют, а мне ведь придется сжечь свой город… Да, я Протолчу считаю своим городом, — сказал я, когда очутился в тереме войта Люта.

— Все с тобой, воевода, не так. Все ты крамолу найти желаешь, — с обидой в голосе сказал Лют. — В этот раз уже что? Чем не угодили? Никого не грабим.

— А ты глаза мне завязывай в следующий раз, чтобы я не видел, в каком богатстве живете, — спокойно отвечал я. — Вот и хотел бы проверить да сверить, сколько кораблей приходило, сколько разгрузили на острове, кто дальше отправился, но заплатил подать за проход. Ты же ведешь книгу учета?

— Веду… И не с того все мы так обросли скарбом. Я взял под временную защиту одну половецкую Орду. Как Орду… там не много людей, менее двухсот тысяч, а воинов осталось и того меньше, не более пяти сотен. А недавно прошло твое войско… Степь увидела много ратных, испугалась, поняла, что к чему. Вот мне и заплатили. Так я все деньги вложил в строительство, покупку кораблей. Люди оделись? Так еще недавно они голыми ходили, — выговаривался Лют.

И почему так тяжело с людьми? Раз обманул, вернее, недорассказал, — второй эпизод похожий случился. Уверен, что и третий будет. Но, что делать? Заменить Люта? Кем? Он здесь свой, за ним идут люди, город строится. И все равно неправильно это.

— Я должен знать обо всем и говори честно. Ты пойми, войт, вольницы полной не дам. Такие соглашения, как брать кого-то под защиту — это серьезный шаг. Есть у нас союзник — Аепа, пусть вокруг себя собирает разрозненных кипчаков, — сказал я, беря финик с богато заставленного едой стола.

Увидев мое удивление наличию такого кушанья, Лют поспешил оправдаться:

— Пребывали купцы армянские из Киликии… я даже не знаю, где это находится, — Лют оправдал наличие фиников на столе.

— Я везу с собой много сушеных фиников, а еще инжир и другие вкусности. Если хочешь, дам тебе немного. Но закончу насчет половццев. Следующий выход с Орды бери не серебром, а шерстью, мясом, конями. И пошли людей, чтобы сообщили хану Аепе об этой Орде. Сам можешь и не выдюжить с защитой, а Братство будет сильно занято в ближайшее время. С тебя жду уже не три, а пять сотен пехоты. Ты же их учишь? Я оставлял с тобой наставников. И за то, что взяли уже выход с Орды, будет тебе дело.

И все равно не хотелось, чтобы каждый мой приезд в Протолчу ассоциировался с проверками и денежными склоками. А чтобы и моя совесть была на месте, и не потерять в бродниках своих людей, я дал поручение.

— Ты хочешь, чтобы мы основали в город при впадении Буга в море? — удивился Лют.

— Да. Сделать это быстро, с большим числом людей. Поставить крепость… Я оставлю при тебе одного молодого зодчего, он подскажет, что и как. Можно договориться с князем Галича Иваном Ростиславовичем, там лес повалить и по Бугу его сплавить. Вот тогда можно брать под контроль торговлю по Днепру и по Бугу, — сказал я.

Лют задумался.

— Это в счет того, как люди в Протолче стали жить лучше? — проявил догадливость главный бродник.

— Скажем так… в том числе. А еще к тебе стеклись все, или почти все бродники, как воронье на… Не нужно здесь столько людей, пусть и место хлебное. А вот там люди нужны. Ну, и не буду же я позволять сидеть здесь и наживаться на торговле, когда у Братства и Руси дел много, — отвечал я.

— Прими в иноки-братьев людей. Я укажу кого. А в остальном… Будем делать, как я ранее и обещал, — отвечал Лют.

Через два дня я уже летел на крыльях любви, подхваченный потоком желания очутиться дома. И не по реке я несся, а по степи, в сторону русских земель. Так всяко быстрее.

Воеводино и Владово — мой дом. По всем подсчетам остается чуть больше месяца до дня, когда я стану отцом. Если плыть до Киева, задерживаться в столице, после переходить до Чернигова, Брянска, на Москву и домой, то может еще пройти месяц. А так, конно, напрямки, достаточно будет и семи-восьми дней и дома, а то и быстрее.

Так что в сопровождении сотни бродников, которых забирал во Владово на ротацию, а также сотни «ангелов», почти что без обоза, я отправился домой. Степь нынче условно безопасная, для конных отрядов тяжеловооруженных ратников, так точно, Курск, мимо которого будем проходить, Изяслав взял, а Рязань — уже союзные, если не дружеские, земли. Можно только нарваться на отряд эрзя, которые могут заходить так далеко от своих земель. Но вряд ли на нас рискнут напасть. Двести конных — это сила.

Говорят, что к роскоши и комфорту люди быстро привыкают, а после уже никак не хотят понижать достигнутый уровень благосостояния. Я в этом отношении выбиваюсь из общей массы. Не люблю долгое время спать на перинках, и чтобы ночные горшки убирала прислуга. Мне нравится ощущать свободу, как минимум, чередовать комфорт с походными условиями.

Наверное, этим я похож на князя Святослава Игоревича, одного из величайших воинов в истории. Этот воитель лишь проездом появлялся в Киеве, где вместо сына правила княгиня Ольга. А большую часть своей жизни князь находился в походах.

Я намеренно обошел по большой дуге Рязань, не хотел останавливаться еще на несколько дней. После нанесу визит князю Ростиславу Ярославовичу. И вот уже родные места.

Чтобы понимать, где твое родное место, нужно временно оставить эти земли. Если есть тоска по дому, если щемит сердце, когда возвращаешься, то это твое место. Нужно думать, как закрепить за собой эти земли. Договор ли какой составить. Надо будет, так и заплачу князю Владимирскому Андрею Юрьевичу.

Или… Он вступил в спор со старшим братом, Ростиславом Юрьевичем, и Андрей имеет поддержку от великого князя Изяслава. Там пока ничего не понятно, по крайней мере, до бродников дошло мало информации по тем событиям. И может такое случиться, что во Владимире на Клязьме появиться новый хозяин. Как тогда сложатся наши земельные отношения?

— Стой! Кто такие? — при выезде на прямую дорогу к Воеводино наш отряд окликнули.

Две сотни тяжеловооруженных воинов остановились.

— А ты кто есть? — усмехнулся я.

— Отвечать на мой вопрос. Самострелы в кустах, могу окликнуть и сотню конную. И… — молодой воин уставился на перья за моей спиной. — Вы из наших, из Братства?

— Это ты из моих! — рассмеялся я в голос. — А воеводу нужно знать в лицо!

— Воевода наш, он другой, он… — парень вновь замялся.

— Отставить, — прокричали из кустов.

На дорогу вышел десятник и низко в пояспоклонился. Как можно было определить десятника, выделяя его от рядового? У всех десятников, или почти всех, доспех панцирный с пластинами сверху. Рядовым такой не положен.

— Ты прости, воевода-батюшка, что сразу не признали. Но порядок — есть порядок, должны были остановить, — сказал ратник.

— И, что? Сражался бы с двумя сотнями ратных? — поинтересовался я, направляя коня по дороге.

— Так я уже отправил сотнику весточку, что идут воины, а самому следовало задержать. Вот, думал стрелять из кустов по коням, — сообщил мне ратник.

Последние слова десятника я почти и не слышал, так как ускорился. Вот он, мой дом, уже виднеется.

— Воевода! Боярин наш возвернулся! — понеслось по городу.

Я уезжал, когда зданий и сооружений было уже немало, а теперь, так такое ощущение, что еще на треть прибавилось и людей, и строений. Не скажу, что нынчеВоеводино стало большим городом, но то, что тут проживает не менее двух тысяч человек, без учета ратных, которые расположены за пределами города, факт. Если взять в расчет всю агломерацию с четырьмя городами и сельскохозяйственной округой, то выйдет маленькое такое, но гордое княжество, которое имеет войско, сравнимое с дружиной великого князя.

Не зазнаться бы, что владею столькими землями, такими возможностями, а еще всеобщая радость от моего возращения. Люди кричали в след, весь город ликовал. Весть неслась быстрее ветра. Не знал бы я сколь короткий путь от любви до ненависти, так мог и прослезиться. Но нельзя обольщаться. Радость и почитание быстро сменятся на ненависть, стоит только раз ошибиться.

— Влад… Влад! — услышал я родной голос на крыльце терема.

— Стой там! Тебе нельзя! — выкрикнул я, быстро спешился и, игнорируя поднесенный у самих ворот в усадьбу мед, побежал к Тесе-Марии.

Какие же противоречивые чувства бурлили внутри. Насколько же сильным может быть раскаяние, таким… вплоть до проявления глупости. Я хотел рассказать, что императрица… королева… Что был с ними, но все равно, люблю ее, что понял это наверняка вот прямо сейчас. Какая же глупость пыталась поселиться в моей голове!

— Люблю тебя! — сказал я, целуя жену.

— А я тебя! — отвечала она мне взаимностью.

Вот так мы и стояли, потеряв ощущение времени и пространства. Оказывается, не обязательно заниматься любовью, чтобы потерять голову. И мне это нравилось. Впервые в своей жизни я попробовал наркотик под названием «любовь». Я стал наркоманом, мне теперь не нужно иных отношений, кроме любви.

Именно так я думал в этот момент, и был искренним перед собой и своей совестью. Вопрос только в другом: что я буду думать завтра, через месяц, годы… Хотелось бы все тоже самое, что и сейчас, хотя в сказки я не верю… Смешно… С переносом сознания — это не сказка, это реальность, с которой я смирился и которую принял. А вот любить человека, делать это всей душой, всем сознанием, — это, значит, сказка!

— Никогда не рассказывай мне, что у тебя было с другими женщинами в походах, — потребовала Маша, когда мы, наконец, нацеловались и наобнимались.

— А ничего и не было, я…- начал говорить я, но жена, к моему удивлению, с нотками властности, перебила.

— Не бывает у мужчин походов без женщин, если это только здоровый мужчина. Ты молодой, здоровый… Как отец говорил, что при долгом отсутствии женщины у мужчины, голова воина перестает думать о нужном. Потому в походе необходимо со всеми… всегда… не лениться… для мыслей, чтобы только о победе думать, — говорила Маша.

Я рассмеялся. А мой покойный тесть был еще тот философ. А насчет Марии, то ее слова отдают какими-то детскими страхами, тревогами. Может, отец бил мать или что-то в этом духе.

— Выбрось дурные мысли из головы! — сказал я и погладил уже изрядно выступающий живот и спросил. — Когда?

— Бабки говорят через три с половиной седмицы уже. Скоро. Потерпи чуток, — ответила Маша.

Я даже не стал больше спрашивать, что именно она имела ввиду, когда говорила «потерпи». Или о рождении ребенка, или о том, чтобы возлечь с ней.

Что-то у моей жены несколько изменился характер. Наверное, в преддверии родов у всех женщин начинается время нервов, философского осмысления жизни, даже подготовка к смерти. В будущем женщины волновались перед тем, как разродиться, но там, скорее, из-за боли, а в суровом средневековье — это ожидание смерти. Примерно каждая четвертая женщина умирает при первых родах, а каждая вторая женская смерть, так или иначе, связана с родами или женскими болезнями.

— Воевода, мне нужно с тобой поговорить! Ты не гневайся, что не даю с женой намиловаться, но так нужно, — раздался голос у крыльца, на котором мы с Машей так и продолжали стоять.

— Яким Степанович? Ты? А разве не должен быть в училище? — спрашивал я.

— Как весть прошла, что ты прибыл, я сбежал. За это понесу свое наказание, но я должен вступиться за сестру. Улита одна у меня из родичей осталась. Что ты думаешь делать с ней? — говорил единственный оставшейся в живых из сыновей мятежного боярина Кучки. — И еще спросить хочу. Как так получилось, что предатель моего отца, тать Угрюм, нынче войтом служит тебе в граде Выксе?

— Много вопросов и сразу, новик, — я намерено называл Якима Кучку по званию, чтобы перенести разговор в плоскость воинской субординации. — За столом можем и обсудить.

— Прости воевода, понимаю я все, чай не дите уже. Понял, для чего я тебе нужен был, может, оттого и жив остался. Улита хотела вытравить дите у жены твоей, в том кается. Но она любит тебя, а ты отдал ее своему дядьке… Все из-за земли, чтобы от отца моего часть наследства перехватить. Все так было? — спрашивал Яким.

И что ответить? Правду? А часто ли знание правды идет во благо?

Глава 19

— Пошли в дом, Яким. Поедим с дороги, а после и поговорим, — сказал я, и, не оставляя возможности для возражения, поспешил внутрь.

Терем… Царский. Снаружи, так и нечего особенного, если только не вычурная резьба по дереву, да цветастая покраска в рязанском стиле, а вот внутри… Все стены пестрели необычайно красивыми узорами из цветов. Красный угол, ранее бывший всего с одной маленькой иконой, превратился в цельный алтарь с иконами, изображениями святых на стенах. Церкви так красочно и детально не расписывают. А тут дом…

— Феофан? — спросил я у Маши.

Она поняла, что речь идет о рисунках и кивнула.

— Правда, красиво? — с гордостью, будто бы сама рисовала, спросила жена.

— Очень. А что говорят на это отцы наши: Спиридон и Даниил? — поинтересовался я непраздным вопросом.

Художественное искусство очень слабо развивалось в христианских странах до начала эпохи Ренисанса, или скорее до того времени, пока не ослабла власть папы Римского. В той же Византии есть школа иконописцев, так там учатся всего пять человек. Не школа, а все лишь мастерская. А больше и нельзя писать — монополия на создание икон. И то, рисовать можно только по кокону и брать на каждое произведение отдельное благословение. Святынь много не должно быть — видимо, именно таким правилом руководствуется церковь.

А тут, у меня дома, очень много рисунков, три немалых иконы, каждая из которых может стоить от тысячи гривен, это если найти где купить. Понимаю, что нельзя оценивать святые вещи в серебре, но… Мне можно, я же еще не выветрил окончательно мировоззрение человека, как оказалось, далекого от регии. Я то считал себя и в прошлой жизни верующим, но, нет, все познается в сравнении.

— Отцы наши благословили. Даниил долго противился, почитай месяц не давал приступить к работам, они со Спиридоном разругались по этому. Но епископ Ануфрий рассудил, дал свое благословение, — рассказала краткую историю становления иконописи на Руси.

Действительно, если я нашел такого мастера, который даже иконописный канон сумел чуть больше оживить, чем пишут в Византии, может выйдет даже создать свою иконописную школу. Не может, а это нужно поставить это в приоритетные задачи. Иконы — это бизнес, да такой, что способен озолотить. А еще это авторитет, дополнительные очки признания и известности, устойчивости Братства. Ну кому в голову должно прийти, из христиан, конечно, чтобы нападать на место, где иконы пишут?

— Яким, не стой в пороге, пошли за стол! — сказал я, подошел к парню и, приобняв его, повел к трапезной.

Такое отношение несколько обескуражило Якима. В этом мире тактильный контакт значит сильно больше, чем в будущем. Но я чувствовал напряженность сына боярина Кучки, и мне это не нравилось. Отчего-то мне хотелось видеть в нем не потенциального врага, заговорщика в будущем, моего противника. Я хотел видеть в нем… Сына? Нет, скорее, племяша. Возможно, во мне взыграли отцовские чувства от предвкушения скорого рождение ребенка, или просто пожалел сироту, которого, если быть откровенным, позабыл и позабросил. Которого, если быть предельно откровенным, сам же и сделал сиротой.

Слуги метались по терему и в трапезной, создавая впечатление броуновского движения, как я это явление понимал из курса школьной физики. Казалось, что нет тут ни порядка, ни системы, что каждая девка только и делает, что бегает то по диагонали трапезной, то вдоль ее или оббегает периметр. Однако, на столе появлялись все новые и новые блюда, кувшины с напитками, столовые приборы, даже в виде так любимых мной вилок. А руководила всем этим процессом, как я не сразу понял, Марта. Пять минут, и богатый стол встречал своего хозяина, то есть, меня.

— Не ждали мы тебя, хоть бы весточку вперед послал за пару дней, так убойную подготовили бы. А то сейчас спешно свиней и быков селяне бьют, — посетовала Маша, когда я усаживался во главу стола.

— Ты решила, что я так много есть стал, что и свиней и коров нужно бить. Коров-то за что? — я попробовал пошутить, но не был понят.

— Для людей праздник нужен. Воевода же вернулся, — озвучила мне прописную истину жена.

Действительно, это же как у собачек Павлова, когда у них начинала выделяться слюна от зажженной лампочки. Приучили животных, что их кормят сразу после мигающего света, вот собаки и ждали. Безусловные рефлексы можно, и нужно, воспитывать у своих людей, и делать это через положительные эмоции. Приехал воевода? Значит, сытно покормят, меда нальют. Следовательно, что? Воевода хороший! Лучший! Это работало в будущем, когда кандидаты в депутаты гречку с водкой раздавали, чтобы за них голосовали, это должно сработать и в этом времени, еще более дремучем.

Рубленные котлеты, фаршированная рыба, как я люблю и как я учил готовить Марту, тушенное мясо, гречка, а еще шашлык из свинины и соленые огурцы. Последнее — деликатес из деликатесов, для Руси, конечно. А еще огурцы, как я надеюсь, в этом году станут хитом продаж. Соли бы, соли побольше!

Изобилие на столе было выше всяких похвал. Когда только успели приготовить? Хотя, после того, как стало известно о моем прибытии прошел час. И все же, сработала Марта отлично.

Странно, конечно, что Маша не решила удалить Марту из терема и подальше от меня. Жена знала, что нынешняя наша ключница была при мне не только стряпухой и уборщицей, но и грела мою постель. Наверное, женщины чувствуют отношение их мужей к другим бабам. К Марте дышу ровнее ровного, рад за то, что она замужем и даже несколько способствовал, чтобы ее муж продвигался по карьерной лестнице, так, он сейчас заведует мастерскими в усадьбе.

— Такой вкусноты я не ел за столом василевса, — усмехнулся я, после посмотрел на задумчивого Якима, и решил с ним выяснить отношения. — Мария, оставь нас, нам нужно серьезно поговорить!

Маша безропотно ушла. Нет не потому, что я устроил «домострой» и являюсь тираном, что женщина должна знать свое не самое приглядное место. Я не собирался в своем доме устанавливать такие правила, напротив, желал открытых и, если не равноправных, то близких к этому, отношений.

В целом, я считаю, что в отношениях нет равноправия. Я вижу жизнь таким образом, что всегда есть ведущий и ведомый, так или иначе, но кто-то в семье будет доминировать. Если такого нет, то эта семья со сплошными скандалами, или неспособная из-за своей инертности к развитию. Если мужчина главный, а свое главенство подтверждает поступками, заработками, — это правильно, когда женщина голова — что-то не так с мужчиной. Мужланский подход, безусловно, но для будущего, и насколько же он либеральный в этом времени!

— Итак, ты меня в чем обвиняешь? Что Улита любит меня? Так ты оправдываешь ее грехопадение? — начал я с жестких вопросов. — Но я не давал ей повода. Если что и было между нами, то Господь уберег от грехопадения.

Лучше начинать разговор даже с таким подростком, как Яким, с нападения, мне и так нужно как-то оправдаться за существование Угрюма.

— Нет ей оправдания, лишь христианская милость спасти может. Она два месяца, более того, томится в неведении, что будет, когда ты приедешь. Уже это испытание. И вот ты прибыл, и я спрашиваю: что намерен сделать с моей сестрой? — решительно говорил юноша.

— И ты считаешь, что имеешь право спрашивать с меня? — удивился я.

— Я имею обязанность защитить единственного родного мне человека, которой скоро рожать моего племянника, — жестко отвечал Яким Степанович.

На этом месте я должен был раздражаться, начинать угрожать и даже претворять свои угрозы в жизнь, проучить мальчишку, поставить его на место, но ничего из этого делать категорически не хотелось. Ломать столь незаурядный характер? Почему я ранее не заметил эту внутреннюю силу Якима? Потому что и не смотрел должным образом в его сторону? Лишь использовал? Но прошло время, он повзрослел и теперь передо мной сильный юноша. Соперник? Да куда там!

— Тебя кто-либо продвигает по службе? За что получил уже десятника над новиками? — спросил я.

Яким выпучил глаза, не к такой моей реакции он готовился. Он ждал гнева, а получал участие в своей жизни.

— Побил всех, все тактики выучил, в грамоте сильнее остальных. Коли бы не возраст, что годами мал, сотника над новиками получил бы. В следующем году, если докажу вновь, что лучший, дадут, — удивленно отвечал сын боярина Кучки.

— Станешь сотником уже завтра. И не потому, что сын славного боярина, а потому, что заслужил. Но сперва я вызову твоего командира и проверю, так ли все, как ты говоришь, — сказал я, а после жестом руки остановил порыв Якима возразить мне. — Всегда проверяй! Даже честный человек может оступиться. Доверяй себе и своему командиру, все, более никому.

— Так, а что с Улитой? — все же вернулся к первоначальной теме разговора Яким, хотя было видно, что вопросы службы его волнуют не меньше.

— Монастырь, сперва послушницей станет, после, как разродится, постриг примет, лучшего для нее придумать не могу. Не наказать не могу, грехопреступление она совершила, — сказал я ровным голосом.

Яким задумался, а после сказал.

— Приемлемо.

Хотелось рассмеяться от такого серьезного тона и вида подростка, но я сдержался.

— А что насчет Угрюма? — задал он вопрос.

— Все, кто полезен Братству, и на меня работают, должны работать. Я удалил его, поставил на сложное направление. Но видишь ли ты, сколько железа стала давать Выкса? — сказал я, пока еще только догадываясь, сколько именно металла выдает этот городок. — Если бы не этот городок, то смогли бы поставить две братских мастерских только бронных, а еще инструментарную, еще и оружейную?

— Но он предатель! — воскликнул Яким.

— Меня не предал. Когда я был у твоего отца, пришел, чтобы не допустить того, что произошло, меня и моих людей полонили. Били, пытали. Так что, Степан Иванович оказал мне не радушный прием. Что произошло между Угрюмом и твоим отцом — то их дело. Захочешь, разрешу вызвать Угрюма на Суд Божий, но через четыре, а то и пять лет, когда ты сможешь с ним стать вровень, — солгал я.

— И все же, я остался живым из-за земли, что за мной закрепили? — последовал очередной для меня не удобный вопрос.

— Отчасти. Да, земли твои, что нынче у Братства, важны. И это я добился того, чтобы сирот не обидели и оставили наследство. Благодаря этим землям, и не только по этому, ты сможешь двигаться выше, стать, возможно, тысяцким со временем. Но и христианское милосердие сыграло свою роль. Покойный князь Юрий Владимирович был готов и тебя и Улиту убить, спас я. Будь за это благодарен, — сказал я и замолчал, предоставляя возможность парню все осмыслить.

Была сказана полуправда, только в такую можноповерить. Когда вокруг одна лишь ложь, скоро доверие исчерпывает себя, и на его смену приходит сомнение, оно рождает подозрительность. А если человек будет искать фальшь, он ее найдет даже в правде, это, опять же, вопрос веры. Но при поиске доброго, лишь доброта будет видеться вокруг. Это вопрос восприятия. Я давал шанс Якиму верить в правду, что в его судьбе было добро.

— Воевода, — встав с лавки и поклонившись, начал говорить Яким. — Я понимаю, что повел себя, словно юнец. Но я осмелюсь еще тебя просить. Бери меня в походы. Я многое уже выучил, но без походов, мне не стать воином.

— Слово даю свое. Приставлю твой десяток к Ефрему. Он уже перерос то, кем являлся при мне, станешь помощником и защитником мне. Согласен? — сказал я.

— Дело воина исполнять приказ, посему не важно, согласен ли я, но спаси Христос за назначение, — сказал Яким.

Я встал, ведомый непонятным для меня порывом, подошел к парню и обнял его по-отечески.

— Все, ступай учиться. Скоро будут походы, мне нужен рядом мудрый и знающий десятник, — сказал я, похлопывая парня по плечу.

Яким ушел, а я приказал затопить баню. Зря приказывал, она уже была почти что готова. Так что пошел смывать дорожную пыль. Благо на кораблях-дромонах было много мыла, не душистого, даже вонючего, но мыла, так что чем мыться нашлось. А вообще, нужно бы озаботиться производством мыла.

— Не прогонишь? — спросила Маша, заходя в баню.

— Прогоню, — решительно сказал я. — Что удумала? Рожать скоро, а ты в баню?

— Так ты приехал и… — недоуменно сказала жена.

— И потерплю, дождусь, когда можно будет с тобой миловаться, и уже после так отмилую, чтобы надолго запомнила, а на следующий день освежу тебе память, — усмехнулся я.

Теса ушла в смешанных чувствах. А я почувствовал, что может и зря отказался от женских ласк. Не обязательно же… Нет, я не животное, потерплю.

А на утро началась работа. Много работы. Шла посевная и я собирался проконтролировать этот процесс. В принципе, основные требования к ведению хозяйства соблюдались. Люди, увидев, насколько большими могут быть урожаи, скрупулёзно делали все так, как им предписывалось, сказал бы мочиться на зерна, так и это, не задумываясь, сделали бы. И тут крылась проблема. Нужно не просто исполнять заповедованное, но и знать, зачем-то или иное действие производится, так как четких алгоритмов нет, порой нужно менять подходы и в зависимости от погоды.

Зерно под посев отбиралось и это уже во второй раз. По идее, урожайность должна только расти. Тут же вопрос и о том, чтобы зерно взошло, для чего его нужно было хранить семена в нужных условиях. Мы еще раньше построили три зернохранилища и можно рассчитывать на то, что зернышек с червоточинкой не будет.

Собрав вокруг себя аж семь старост, которые передвигались на телегах, скорее даже похожих на колесницы, я объезжал поля. Озимые уже поспевали, что не могло не радовать. В этом времени, с его климатическим оптимумом, озимые не только дают куда как больше урожай, чем яровые, но еще поспевают ко второй половине мая, что дает возможность использовать эти поля еще раз.

Вот и сейчас планировалось после уборки озимых сразу же засадить репу, свеклу, капусту или лук. Они должны успеть дозреть, а после этот участок останется «под паром». Получится, что с одного поля мы собираем два урожая.

Знатная рожь уродилась. Даже сейчас, по еще до конца не созревшим колоскам можно сказать, что урожайность озимых составит не мене сам семнадцать. Это феноменальный результат. Старожилы говорят, что такой урожай можно было собирать на этих землях только когда создавали первые ляды — сжигали лес для создания полей.

Возможно, что высокий урожай озимых связан не только с тем, что зима для них была идеальной, со снегом, не мерзлая, после было много воды, а еще и потому, что на поля были высыпаны в немалом количестве пепел, что собирался со всех печей и очагов. Так же не пожалели и очень ценного навоза.

Как бы это смешно не прозвучало, но отходы деятельности что свиней, что коров и птицы — это ценнейший ресурс. Его не хватает на все. Так, к примеру, часть навоза уходит под селитряные ямы, а другая часть, не факт, что большая, идет на нужды сельского хозяйства. У нас большое поголовье скота, а еще идет огромный караван и там коров, коз и всякого рода иной живности, включая мулов, много, очень много. Наверное, такой караван я бы сравнил по богатству и количеству скота с очень богатой половецкой Ордой.

Что касается мулов и лошаков, которых так же Братство гонит на Северо-Восток Руси, то я считаю, этих животных не полезными, а очень полезными. Мулы выносливые, менее прихотливы в содержании, чем кони, что удешевляет животное, но без потери необходимых в хозяйстве качеств. Они и вьючные и гужевые, лишь одна проблема существует — они бесплодны уже в первом поколении.

О такой особенности мулов я узнал только в этой жизни и только в Византии. Мулы не самовоспроизводятся. Так что будем скрещивать ослов и лошадей самостоятельно, ну и для этих нужд гоним много ослов. С нашим искусственным оплодотворением не так и сложно будет поддерживать большое поголовье мулов в хозяйстве. И это, по моим скромным прикидкам, улучшит сельское хозяйство, если привести многие показатели к общему знаменателю, на семнадцать-двадцать процентов.

Трехполье улучшает на двадцать процентов, имеющиеся удобрения более десяти процентов дают роста, плуг, коса и другие инструменты — еще двадцать процентов, селекция, думаю, не менее десяти, теперь еще и надежный и неприхотливый мул. Итого, более шестидесяти процентов составляет рост сельского хозяйства. Прибавляем сюда искусственное оплодотворение, специально построенные зернохранилища…

И вот такое сельское хозяйство, а, может и лучше, я хочу распространить на земли между Днепром и Доном, занимая их сразу, большими площадями, и решительно. Пока половцы либо в союзниках, либо ходят побитыми собаками, нужно успеть застолбить за собой хорошие для сельского хозяйства земли.

Я уверен, что уже приходят в движение часть кимчаков, которые расположены на юге Урала. Для степняков важно, чтобы кочевья освободились от Орд соплеменников, а то, что там могу появиться оседлые, так невдомек. Ну как оседлые лесники могут защитить себя в степи? Тут нужны крепости, а леса или нет, или же его столь мало, что и на обогрев домов не хватит. Поля защитить нечем, степь же. Наскочил, пожег посевы — все, землепашец сам сбежит.

В этом логика была, безусловно, поэтому нужно готовиться к тому, как именно противостоять кочевникам. Для этого я стараюсь все более усилить хана Аепу. Степняки не пустят иных кочевников на наши земли. А что касается кочевий союзников, так пока не будет проблем, мы же просто физически не сможем осваивать земли сотнями квадратных километров в год. А меньшие цифры — для степи погрешность. Они не верстами считают, а дневными переходами.

Проблемы и противоречия начнут развиваться, когда прирост оседлого населения будет требовать все большего количества земли за счет сужения кочевий половцев. Но это произойдет не раньше, чем через пятьдесят лет, а пока район несуществующего Харькова, Полтавы, Днепропетровска, но, особенно Луганска с залежами металла, — это почти что девственные места, где только изредка могут проходить орды кочевников.

Интересная история получается с искусственным осеменением. Дело в том, что первоначально эта ниша сельского хозяйства была для изгоев, людей, опустившихся на край пропасти и нищеты. Однако, перед тем, как отбыть в Византию, я оставлял деньги для популяризации профессии осеменителя.

Расчет простой — платить за каждую качественно выполненную работу. Оплодотворенные две коровы — куна серебром, то же самое с лошадьми. И как это будет происходить: через ручную мастурбацию быкам и жеребцам, или с приспособлением, мне не важно. Первостепенно — это результат.

И вот эта профессия, за не такое и долгое мое отсутствие, стала очень даже популярной. Как бы сами осеменители не это… с буренками и лошадками. Шутка, конечно, но она дает картину того, какой ажиотаж начался. Теперь, чтобы попасть в элитную касту «мастурбаторов-зоофилов» нужно сильно потрудиться. У них более добротные дома, они всегда с важным видом ходят на торговище, которое устраивается каждую субботу в Воеводино. Это целый клан, куда берут по протекции, а порой и через взятки.

Вместе с тем, поголовье скота растет с каждым годом. Как только корова может беременеть, тут же это происходит. В то же время, у нас много мяса остается. Частью солим, частью тушим. Быков же не нужно держать в большом количестве. Вот и выходит, что зарабатываем бычьими шкурами, мясом, пузырями, которые пока идут на окна, а по факту, скотоводство живет за счет ласковых, но натруженных рук осеменителей, ну и довольных от человеческого внимания быков.

Многое шутка, чаще все же быку дают залезть на корову, но не дают завершить свое дело, распыляя драгоценную жидкость лишь в одну буренку. Собирают материал и трех других коров оплодотворяют.

Проблемой, как она и была, остается соль и тут крайне важно, чтобы быстрее начали закладывать солеварни на реке Усолье. Далеко это, очень далеко, с отрывом от русской земли, но я не видел иного решения вопроса. Пока не видел.

Отец… Вот же все-таки скотина амбициозная. Боброк прибыл еще раньше меня. Он сейчас отправился в Выксу с ротацией и усилением для этого нашего городка. Однако, Боброк успел рассказать о том, что учудил Богояр. На самом деле, тот фортпост, что он занял — это ключ к дальнейшей экспансии, но, прежде всего, доступ к соли. Сольвычегорск, место где он был в иной реальности, находится не так далеко от крепости, теперь уже Богояра.

Выбить его оттуда нужно, причем скорее. Однако, следует подождать, посмотреть, чем закончатся события под Торжком. У меня сейчас нет большого количества воинов, чтобы дельно помочь Андрею Юрьевичу в его споре с братом, может только двумя сотнями ратных. Но как только придет основное войско, что сейчас гонит огромный караван, обязательно и Андрею помогу, и выбью Богояра. Лично казню дважды предателя.

От автора: Новинка от Валерия Гурова! Попаданец в 1876 г, кулачные бои на цирковой арене! Становление мирового бокса и один чемпион независимо от весовой категории: https://author.today/work/405417

Глава 20

* * *

— Брат мой, я рад тебя видеть, — великий князь Изяслав Мстиславович заключил в объятья смоленского князя Ростислава Мстиславовича.

— И я рад тебе, великий князь, брат мой, — Ростислав похлопал по спине своего брата.

Двое мужчин расцепили объятья и направились в терем. Это были не княжеские хоромы. В Смоленске, тем более, в Киеве, строились куда величественнее здания. Но лучшего дома в Любече не было. Именно Любеч, как знаковое место для русских князей, был выбран для встречи двух братьев, на которых держалось нынче немало груза ответственности за будущее Руси.

Инициатором встречи был великий князь, ему нужнее было оторвать от дел своего брата. А Ростислав не мог отказаться. Не мог, но, главное, что не хотел. Смоленский князь считал, что все победы Руси в последнее время — это результат дальновидной политики старшего брата. А еще… Он был не против того, чтобы Изяслав изменил существующее положение дел и отдал Русь под волю своего сына Мстислава Изяславовича.

По сути, видимой причиной встречи трех братьев был вопрос о престолонаследии. Трех, потому что Святослав Мстиславович задержался и не успел в срок прибыть. Однако, от младшего мало чего зависело. Он владел землями Берестейской земли и Луцком и был долек от важнейших событий Руси.

— Святослав задержался в Луцке, он прислал вестового, будет завтра, — сказал Ростислав, оправдывая отсутствие младшего брата.

— Это не столь важно, брат. Мы решаем, и мы должны решить. Если меняем устои на Руси, то играет роль только сила, — жестко произнес Изяслав Мстиславович.

Ростислав ухмыльнулся, посмотрел с прищуром на своего брата и спросил:

— Ты для того затеял встречу именно сейчас? Подставляешь Андрея Юрьевича? Если я не пришел на помощь Андрею, то у него не будет решительного преимущества и сражение ослабит и новгородцев и владимирцев.

— Ты всегда был прозорлив, брат мой. Отчего же мне скрывать то, что очевидно? Твоя дружина под стенами Торжка не должна быть, и потому, что, устанавливая наследие от отца к сыну, мы не можем поддерживать Андрея, так как он младше, ну и потому, что нам Юрьевичи вовсе не нужны, — ответил Изяслав.

Наступила пауза. Оба брата думали о своем. Ростислав, посматривая на Изяслава, считал, что великий князь все же заигрался, потерял связь с реальностью после того, как ему получилось извести всех Ольговичейи Давидовичей. Даже пленных князей этих ветвей Рюриковичей киевский князь приказал убить. Теперь в Чернигове, Брянске, Курске, Новгород-Северском, во всех городах, что принадлежали Ольговичам и Давидовичам, сидят посадники великого князя.

А нужна ли еще одна усобица Руси? Кто бы не выиграл противостояние под Торжком, новгородцы ли с Ростиславом Юрьевичем, или владимирцы с Андреем Юрьевичем, все едино — с победителем придется воевать.

Именно поэтому Изяслав и назначил встречу в Любече, чтобы Ростислав Смоленский не пошел на помощь к Андрею. По мнению киевского князя эта усобица, которая назревает с Юрьевичами, неизбежна. Та система, при которой Андрей Юрьевич правит на Севере, а Изяслав Мстиславович на юге — вынужденная мера, попытка решить вопросы миром. Однако, не сейчас, так уже очень скоро, начнутся противоречия и система власти на Руси даст сбой. Между тем, Андрей Юрьевич очень сильно укрепляется, его дружина велика, а может стать еще больше. Так что война.

Изяслав же думал, как стравить между собой Братство и победителя в противостоянии сыновей Юрия Долгорукого. Можно, конечно, туда еще приплести и Рязанско-Муромских князей, пусть и половцев привлекут, но так, чтобы киевские дружины, как и войска иных княжеств не участвовали в замятне. Чужими руками хотел великий князь расчищать дорогу себе и своему старшему сыну к единовластию на Русской Земле. Ну а не выйдет победить чужими руками, да еще и так, чтобы ослабить всех игроков, так всегда можно сказать, что он, великий князь, тут совершенно не причем.

— Брат, а не затеяли ли мы еще более тяжкую усобицу? Менять установленное князьями тут, в Любече, пятьдесят лет тому, кабы иные князья не взбунтовались… Правильно ли это? Иные князья могут взбунтоваться, — говорил Ростислав Мстиславович. — И не говори, что более и некому. Да, Ольговичей, гори они в аду, одолели, Давидовичей извели, нынче за Владимировичей ты взялся. Но не нужно недооценивать Новгород Великий. Сколько раз в прошлом именно оттуда приходила власть и в Киев. А еще Ростислав Новгородский ведет свеев и чухонцев с собой.

Изяслав задумался, но быстро пришел к выводу, что все правильно. Он неоднократно думал над тем, как поступить и лучшего варианта развития событий найти не смог.

— В чем сила ромеев была? В единстве власти. Они выдержали сарацин, внутренние бунты иконоборчества, вели всегда многие войны, живут — не чета нам, сыто и богато. Все это потому, что у них нет князей, — отвечал великий князь.

— Так, может, ты и меня скинуть решил? — став предельно серьезным, спросил Ростислав Смоленский.

— Ты власть мою признал, ты брат мой и без опоры мне никак. Поклянешься и моему сыну в верности, что и твои дети служить будут и владеть за это Смоленском, так зачем мне лишние ссоры. Выход Киеву ты и так положил в этом году, мне хватает, чтобы свое войско выстраивать, — отвечал Изяслав.

Теперь была очередь задуматься и Ростиславу. Если его брат гарантирует Смоленск племянникам, так зачем искать лучшую долю. Разве может быть еще где-то более богатой вотчина, чем Смоленщина? В условиях, когда появляются реальные шансы на то, чтобы бы открылась торговля с Византией, именно Смоленску, которому удалось сохранить кораблестроительное дело, предстоит процветание. И тут без контроля над Новгородом, никуда.

— Пусть так, брат мой старший, но воевода Братства не столь глуп, чтобы не понять твою задумку. А что, если он войдет в союз с тем, кто победит под Торжком? Такое объединенное войско нам будет сложно одолеть. Да и ты же знаешь, какие брони делают в Братстве. Мало того, братья воевать умеют, а еще сам митрополит Климент за них хлопочет, — высказал свои сомнения Ростислав.

А вот это было самое неприятное и самое тонкое место в плане Изяслава. То место, где могло бы и порваться. Сколько именно в Братстве сейчас воинов, ответить никто не мог. По самым приблизительным подсчетам, в нем не менее пяти тысяч ратных, причем, это без учета половцев хана Аепы, которые в случае противостояния с Братством, не факт, что станут на сторону Изяслава. Если прибавить почти что пятнадцать тысяч воинов Новгорода, шведов, Владимира на Клязьме… Расклады не так уж, чтобы в пользу Изяслава, тем более, что в самом Киеве немало тех, кто благоволит к Братству и связывает с его появлением успехи Руси.

— Некогда Изяслав сам говорил мне о важности единовластия на Руси, так что это будет его часть вклада в общее дело. А я пока отговорюсь тем, что буду готовить большой поход на Булгарию, — отвечал Изяслав.

— Чтобы показать, что не Юрьевичи мстить будут за разорения, а ты, как великий князь всех русичей? Они слабы, а ты выйдешь сильным, — Ростислав увидел второе дно в почти что идеальном плане своего брата.

— Все так, брат, все так, — отвечал Изяслав Мстиславович.

* * *

Не помню чьи строчки, я в поэзии не силен, но память хорошая на стихи. На авторов, плохая, а вот на их произведения вполне. Жизнь — все измяла, исковеркала, перевернула вверх ногами, и гляжу в себя, как в зеркало с потрескавшейся амальгамой. Наверняка, эти строки кого-то из малоизвестных авторов, на которых я иногда нарывался на просторах интернета.

Но строчки, будто про меня в данный момент. Жизнь перевернула вверх ногами и теперь я — создатель зеркала. Или все же не я, а это так сработал коллективный разум? В любом случае, получилось создать зеркало и не одно, а уже с десяток. Технология обкатывается, получается одно изделие из десяти, но главное, что получается. Учитывая то, что в поместье все еще не дошли некоторые ремесленники, которые были мной привезены на Русь из Византии, а среди них стекольщики, производство наладить получится. Зеркалам быть!

Остается надежда, что этот товар будет таким же дорогим и востребованным, как и в иной реальности в Средние века и в начале Нового времени. Тогда продавали зеркала по баснословным ценам, сопоставимым долямбюджетов стран. Мы дешевить не будем, уверен, что две тысячи гривен за первые изделия можно просить. Не на Руси, тут за такие цены я даже не знаю какой товар можно продать и кто будет тем покупателем. Но вот в Византии — да. Да хоть бы и перекупам венецианцам.

У меня даже появилась мысль, что можно не сильной и сражением добиться нормального прохода из Днепра в Черное море, а взяткой из зеркал. Может такой вариант в краткосрочной перспективе будет даже дешевле, чем война.

Бумажное производство так же работает в полную мощь, выдавая уже четыре сотни листов в день. Очень прилично, хотя и мало, чтобы удовлетворить спрос. У меня только в Константинополе заказ на пятьдесят тысяч листов. Точнее не заказ, а предложение выкупить товар, будь тот появится в великом городе. А скоро обещались два торговца, один армянин из Киликии, другой грек, прибыть в Воеводино за товарами, ну и сами привезут нужное мне.

Самым же успехом, на который налюбоваться не могу — это мануфактуры по производству доспехов и оружия. Вот тут клепают мощь Братства, а вместе с тем и всей Руси. Сами по себе мануфактуры — это великое изобретение человечества. На этих землях они казались не нужными. Зачем производить товар в больших объемах, с опережением спроса, если как такового внутреннего рынка и нет, а внешние торговые площадки опасны или невозможны?

Ну, а то, что не нужно, человек никогда создавать не будет. Человеческая мысль работает качественно только когда, действительно, припекает. Европу на сломе Средневековья и Нового времени припекло, у них много металлов появилось и происходила первая капитализация за счет разграбления колоний.

А что сейчас происходит на Руси не без моей помощь? Да ровным счетом то же самое, что и в Европе в эпоху Великих Географических Открытий, правда русские путешественники новых земель пока не открывают, но капитализация есть, товарное производство, мало, но есть.

Только тут, скорее, пока я один за всех отдуваюсь. Вот откроем торговые пути, так еще найдутся те, кто заинтересуется и бумагой, и свечами, да всем. Что-то свое изобретут, чай русский человек на выдумки всякие хитер, или же я подсоблю. Не жадный я, буду делиться с русскими людьми большинством изобретений.

Так что мануфактуры не прекратят работать и после того, как я одену всех своих воинов в новые брони.

Три цеха льют железо, один цех заготовки угля, цеха по ковке, где так же процессы получилось раздробить. А еще часть лат делаем штамповкой под прессом. Заработал механический рычажный вододействующий молот, который приводился в движение водяным колесом. Он пока только один такой, но уже третьей модернизации. Все находятся мелочи, которые можно улучшить.

И могу сказать с точностью, что без меня такой агрегат, по сути-то простой и примитивный, не получился бы. Дважды конструкция не получалась. И другие мастера уже плюнули бы на это дело, но я настаивал, думал, вспоминал школьную физику, то, что видел когда-то. И вот эта настойчивость, начавшаяся с «делаем то, не знаю, что», в итоге привела к технологии, которая, насколько я знаю, могла бы появится в Европе только в шестнадцатом веке, на сломе эпох доминирования тяжелой конницы и началом эры огнестрельного оружия.

Впереди у меня были поля. В преддверии посевной, которая частично уже и начинается, я хотел лично проверить все: качество посевного фонда, как разбиты поля, готовность и количество инвентаря, коней. Я был полон решимости накрутить хвосты старостам, но…

— Воевода! Воевода! — кричали всадники, которые на всех порах, загоняя лошадей бежали в мою сторону.

Я разъезжал по полям и смотрел, как размечают земли под будущие посевы и разговаривал о том, что именно предполагается высаживать, когда увидел этих оглашенных.

Все сразу подобрались. Мое сопровождение, а я бездвух десятков «ангелов» никуда не выезжал, стало готовится к бою.

— Старост всех сопроводить в поселения! — отдал я приказ, надевая шлем.

Пятеро ратных сразу же направились к бричкам старост, а те побежали к своим транспортным средствам. Такие правила. А всадники, и вовсе не должны кричать при приближении, если только не очень важные события произошли. И, как всегда, мысли только о плохом.

— Что случилось? — выкрикнул я, когда всадники были еще в метрах ста.

— Жена твоя рожает! — кричали мне в ответ.

Не теряя времени, позабыв о всех делах и даже о людях, я рванул в сторону Воеводино. Пятнадцать верст до дома, хорошо, что еще дальше не удалился. Поля же разработаны уже на все пятьдесят верст вокруг, но я только начал инспекцию.

Я летел, не замечая ничего, не думая о том, что конь не выдержит. Он сильный, он должен. Мысли метались изстороны в сторону, встречный ветер заставлял жмуриться, но я летел, не давая коню перейти на рысь, лишь только галоп. Бедное животное получило от меня месячную норму ударов шпорами в бочину. Но сколько раз я уже убеждался, что мои кони, как минимум, двое из всей разросшейся конюшни, понимают настроение и не ропщут в те минуты, когда на их возмущение плевать, когда нужно быстрее, быстрее…

По всем расчетам, Маша должна была носить ребенка еще не менее недели, но она непоседа. Все равно не может лечь и лежать, все бродит, ходит по лестницам. Непослушная… Выпорю, когда родит. И что за глупости посещают мою голову? А что, если… Нет, будут жить, обязательно. Маша крепкая женщина, с характером, ребенок… Как же тяжко без УЗИ. А если положение плода неправильное, если пуповиной обвился? И, почему всегда дурные мысли сильнее добрых? Почему не думать о хорошем, а все кажется, что случится плохое?

— Где она? У себя? — спросил я, спрыгивая с коня.

Неправильно приземлился и подвернул ногу, но не обращая внимания на боль, я все равно бежал вверх по лестнице, в спальню, где и должна была рожать Маша.

— А-а-а! — кричала моя жена.

Я чуть было не рванул к иконам, чтобы помолиться о благополучных родах, настолько во мне уже накопилось религиозности. Но понимал, что я должен быть не рядом с Машей, с ней вместе. После возблагодарю Бога, поставлю еще один храм, правда пока никак не достроим два, но сразу начнем третий.

— Что? — выкрикнул я.

— Тяжко дитя идет, воевода, — сообщила повитуха.

Я работал с женщиной, которая всеми роженицами признавалась, как лучшая помощница при родах. Рассказывал ей все, что знал об этом процессе, икатегорически указывал на то, чтобы повитуха без вымытых рук мылом, даже не подходила близко. Мало того, с самого начала родов, нужно было вымыть комнату, прокипятить полотенца.

— Руки мыли? — строго спросил я у присутствующих баб.

— Мыли, батюшка, как же не мыть, ты же велел, — отвечала одна из прислужниц.

Я сам под крики и проклятья жены, быстро переоделся и тщательно вымыл руки.

— Тужься, дыши! — взяв себя в руки, я стал руководить процессом.

Не сказать, что когда-либо принимал роды, но в рамках курса медицины такие знания давались, а еще всякое бывало во время командировок. Самому не довелось, но находится во время процесса деторождения в доме одной из деревушек Мали, пришлось, получил некоторый опыт. Вот на него и уповал.

— Отдохни, милая, не теряйся! — говорил я, наблюдая, как закатываются глаза у Маши.

Все ее лицо был в мелких кровоподтёках, лопались от напряжения капилляры. Не знай я об этом, а был бы дремучим мужиком, так испугался бы, мог и связать такой вид с религиозными предрассудками. Правда, повитух это не пугало. Они поддерживали в положении полусидя Машу и все время неустанно шептали молитвы, да не только Богу нашему христианскому, но я не обращал внимание на поганство, творящееся вокруг, после спрошу с них. А все удастся благополучно, так сделаю вид, что и не слышал упоминаний всяких богинь Лад.

— Давай, родная, тужься! — сказал я тихо, и не наблюдая активности жены, крикнул. — Ну же! Крепись! Давай!

Я подставил руки и нащупал головку, поняв, что ребеночек не обвит пуповиной, аккуратно стал подтягивать свою кровинку.

— Тужься не останавливайся, еще чуть, давай! — кричал я.

— А-а-а! — вновь закричала Маша.

До того, она уже почти молчала, лишь постанывая. Но, хорошо, что вновь эмоции возобладали, что нашла в себе силы. Умница моя!

Подалась головка и я, перехватив пальцами за подбородок, потянул на себя. Маленький комочек в темно-зеленой, словно в болотной, тине, плюхнулся прямо мне в ладони.

— Муж! — прокричали бабы.

Да, это был сын!

— Как ты, Маша? — поспешил спросить я.

Мне не сразу ответили, Маша некоторое время смотрела в потолок.

— Добре, устала токмо чутка, а так добре, — сказала моя женщина, уже не закатывая красные от перенапряжения глаза.

— Воевода, ты хлопни мальчонку, нешта молчит! — с напряжением в голосе посоветовала повитуха.

У меня чуть не остановилось сердце. Неужели мертвый? Я бережно, боясь притронуться, вроде бы и хлопнул сына, но получилось, скорее, поглаживание.

— Вот так, воевода! — с этими словами повитуха с силой ударила моего сына.

Сперва я хотел вышибить бабе челюсть за такое, но после, когда раздался заливистый, писклявый «У-а-у» в исполнении наследника, готов повитуху расцеловать в ту самую челюсть.

Насколько же это, оказывается, трепетно, держать в руках своего ребенка, как же волнительно и ответственно. Маленький комочек, с узкими глазками, темно-зеленый из-за плаценты, ребенок все равно казался мне милым и самым-самым. Вот спроси меня в этот момент, что же такого самого-самого во вполне обычном, пусть и крупноватом, мальчугане. А я бы сперва разбил бы нос вопрошающему, а после… Да не знаю, это какое-то абсолютное «самое-самое», что не поддается объяснению.

В прошлой жизни у меня не было детей, и я по этому поводу бывало и огорчался, но прогонял мысли прочь. А в этой жизни, у меня все есть — семья, наследник, четкие цели, реализация их. Рассмеялся бы в лицо тому, кто попробовал бы поставить передо мной выбор: или этот мир, или вернуться в будущее. Нет, тут теперь мой мир, здесь единственная реальность. Слишком много якорей уже держит, что даже не могу думать покидать столь ужасное и столь любимое Средневековье Русское.

— Пуп режь, воевода. Как батька ножом своим и режь, — прерывала мои мысли о возвышенных чувствах повитуха.

— Нельзя моим ножом, старая, так заражение может быть, — отвечал я.

— На, держи, прокипятила ножик. Чай не полная дура, поняла, что ты все чистое хочешь использовать, — усмехалась баба.

Вот же бесстрашная! А, если я рассержусь? Но этой из той области, когда вахтер или уборщица мнят себя генеральными директорами и ведут соответственно, порой гоняя тряпками начальников, которые ступили на мокрое или пропуск забыли. Но пусть. Не знаю, кто больше постарался, что все прошло относительно хорошо, но готов радовать всех причастных.

— Все получат по двадцать гривен, а ты, — я обратился к главной повитухе. — Карга старая! Сто гривен тебе дарую.

— Благорадствуем, воевода, щедро, — с некоторым лукавством сказала повитуха.

— Имя дай сыну, — усталым измученным голосом, сказала Маша.

Хотел посмеяться, когда отлегло, даже куража захотелось. Сказал бы, что назову сына Ашшурбанацирапалом Владиславовичем, но не стал. Это у меня полет эмоций, а вот иные не поймут. Чихать на иных, Маша сейчас юмора не поймет.

— Александром будет, — провозгласил я.

— Мудреное имя, — возмутилась повитуха.

— А ты, старая, поговори еще мне! — пригрозил я.

Александр Колядов, позывной Коледа, так звали моего боевого товарища, который вытащил меня однажды из пекла. На себе, раненном в руку, тащил пять километров. Через полгода его не стало, подорвался на мине. Так что… Александр. А еще, у меня есть и другие имена достойных товарищей. Так что не последний сын, надеюсь.

— Дите отдай, воевода, обтереть нужно! — не реагируя на мои угрозы, сказала повитуха и забрала сына. — Ты иди уже бражничай. Тут бабское дело. И так, влез, куды не нужно. Но за науку тебе поклон великий. Думала, что все уже знаю, а на, ити ж ты… Муж поучает бабу, как рожать!

Бабка Ежка! Повитуха была чем-то похожа на образ, выстроенный в старых советских фильмах, горбатая с бородавкой на носу, она бережно обтирала моего сына и все бурчала.

— Ты как? — спросил я у Маши, поглаживая ее промокшие от пота волосы.

— Добре, уже хорошо. Но ты… так нельзя, это же бабье дело рожать. А что, если опосля и возляжешь со мной? — заволновалась жена.

Вот же… Только что проклинала меня, орала, а как только чуточку легче, так думает, как ублажать станет. Но такое тут поколение, не изнеженное.

— Возлягу, еще как возлягу. Ты приходи в себя. Но ты умница, даже разрывов нет, — сказал я, как заправский акушер-гинеколог.

Убедившись, что с Машей все в порядке, я поспешил на выход. За ребенком присмотрят, жене нужно отдохнуть, а что делает мужик, когда становится отцом? Правильно, замачивает это дело, чтобы здравицы, что будут звучать за Александра Владиславовича, точно были услышаны Господом.

— Ты куда, воевода, спешишь? Все у жены твоей хорошо? — в тереме, на лестнице, меня встретил отец Даниил.

— Хорошо, сын у меня! — обрадованно сказал я. — Почему колоколов на церквях наших нет? Будут! И храм добрый будет!

— За то спаси Христос. А вот что удумал ты, то не дозволительно. Бражничать и чревоугодитьвознамерился? — Даниил состроил строгое лицо.

— Да, отче, так и поступлю. И прошу тебя, не чини в том препятствий. Нынче праздник у меня, я так хочу. Епитимью после смиренно отбуду, — сказал я, и поспешил прочь.

Вдогонку никаких запретов не прилетело, так что будем считать, что поп благословил на такое, не совсем богоугодное дело.

— Выкатывайте бочки с пивом и медами, бейте быков и свиней, кур и гусей, доставайте караваи. Сын у меня родился. Гулять будем! — кричал я с крыльца.

Весть быстро разлетелась не только по Воеводино, но и в другие концы моих владений. Уже через час прибыл Боброк, после Ефрем, приходили и старосты, да не налегке, а везли с собой много еды и питья. Точно при мне все вокруг стали жить лучше. О таких обозах с колбасами, копчеными окороками, убойной, раньше в этих краях только мечтали, а теперь готовы тратить на гулянку.

Вот только, не простая это гулянка — это сын мой появился на свет!

Гридень том 6 читайте прямо сейчас по ссылке https://author.today/work/407773

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Гридень 5. Огнем и Словом

Content

Гридень 5. Огнем и Словом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene