Нэпман 2. Изящная комбинация

Глава 1

На полную мощность

Заводские прожекторы «Светлана» разрезали январскую темноту, выхватывая из мрака силуэты производственных корпусов. Снег медленно падал крупными хлопьями, оседая на решетчатых конструкциях подъемных кранов. Термометр на башне заводоуправления показывал минус восемнадцать.

Мартеновский цех гудел как растревоженный улей. Несмотря на ранний час, половину шестого утра, работа кипела во всех пролетах. Краны «Демаг» бесшумно скользили под потолком, перенося ковши с раскаленным металлом. Огненные всплески от печей на мгновение освещали закопченные своды.

У первой печи бригада Лебедева отрабатывала новую схему загрузки по методу Гастева. Молодой нормировщик с хронометром «Павел Буре» на цепочке засекал время каждой операции.

Рядом помощник тут же записывал результаты. На специальном планшете возникали ровные строчки цифр.

— Движение номер четыре, наклон ковша, — выкрикивал он, не отрывая взгляда от секундной стрелки. — Норматив двенадцать секунд!

Сталевар Никита Громов, пожилой рабочий с прокопченным морщинистым лицом, точными движениями направлял струю металла. Его фигура в брезентовой робе с металлическими застежками «Ленинградодежда» четко вырисовывалась на фоне огненного зарева.

— Десять и четыре десятых! — удовлетворенно отметил нормировщик и довольно кивнул. — Лучше немецких показателей!

Над печью на металлической ферме висело световое табло новой системы сигнализации. Зеленая лампа «правильного темпа» ровно горела, показывая, что бригада укладывается в заданный ритм.

У второй печи шла пересменка. Бригада Петрова заступала вместо отработавших ночь людей Суркова. Мастер в кожаной тужурке с красным околышем быстро проводил инструктаж, сверяясь с циклограммой на планшете.

— По системе товарища Гастева, каждое движение выверено, — говорил он, показывая схему. — Вот траектория перемещения. Засекаем время. Ни одной лишней секунды.

В красном уголке у входа в цех собрались рабочие для короткой летучки. На стене большой плакат: «Даешь научную организацию труда!». Рядом свежая стенгазета «Мартеновец» с итогами вчерашней работы и обязательствами бригад.

Под огромной доской показателей стоял Сорокин, наш молодой инженер. В руках блокнот «Союз» с логарифмической линейкой, на груди значок ВНИТС — Высшего научного инженерно-технического совета. Он быстро записывал цифры в таблицу почасового графика.

— Александр Владимирович, — окликнул я его. — Как первая ночь по новой системе?

— Отлично, Леонид Иванович! — он поправил запотевшие очки в стальной оправе. — Бригада Лебедева уже на двадцать процентов перекрыла норму. И качество лучше прежнего.

Он показал свежие результаты испытаний:

— Вот, смотрите. Прочность на разрыв шестьдесят восемь килограммов на квадратный миллиметр. Немцы только шестьдесят два давали.

В этот момент заводской гудок, старая паровая сирена «Вестингауз», возвестил начало утренней смены. По гулким коридорам застучали сапоги, шла пересменка в других цехах.

У проходной, освещенной чугунными фонарями с матовыми плафонами, толпились рабочие. Над дверью краснела свежая надпись: «Через 13 дней первая партия оборонного заказа!» Рядом схема с разбивкой суточного задания по часам.

Величковский в потертом пальто с каракулевым воротником быстро шел к лаборатории, прижимая к груди папку с чертежами. За ним спешил лаборант, неся ящик с образцами для испытаний.

Я поднялся на смотровую площадку. Весь завод как на ладони: корпуса цехов, увенчанные дымящимися трубами, железнодорожные пути с составами платформ, башни водонапорки и кислородной станции. Город еще спал, а здесь кипела работа.

Мы справимся, подумал я. Тринадцать дней срок жесткий, но реальный. Главное система работает, люди поверили. Теперь только не сбавлять темп.

В этот момент ко мне подбежал запыхавшийся Глушков:

— Леонид Иванович! Срочное сообщение от нашего человека у Крестовского. Они что-то готовят с поставками кокса.

Я кивнул. Ну что ж, этого следовало ожидать. Только глупец надеялся бы, что Крестовский даст мне спокойно выполнить заказ.

После исторического заседания в ЦК времени на раскачку не было. Уже вечером я собрал экстренное совещание в заводоуправлении. Величковский, нервно протирая пенсне, разложил на столе предварительные расчеты.

— Сроки нереальные, Леонид Иванович, — качал он седой головой. — Две недели… Даже немцы на «Круппе» делают такой объем за два месяца минимум.

— А что если использовать методы Центрального института труда? — вдруг предложил Сорокин, теребя значок ВНИТС на лацкане пиджака. — Я видел доклад товарища Гастева о повышении производительности на тридцать-сорок процентов.

Величковский оживился:

— Алексей Капитонович? Знаю его еще по Политехническому. Блестящий ум! Его исследования по научной организации труда очень впечатляют.

— Где сейчас Гастев? — спросил я. Кажется, я слышал что-то о нем, еще в прошлой жизни.

— В Москве, в институте на Петровке. Кстати, — Величковский хитро прищурился, — у нас сегодня вечером встреча в Доме ученых. Хотите, представлю?

Мы немедля отправились на встречу.

Дом ученых на Пречистенке встретил нас теплым светом люстр и знакомым запахом натертого паркета. В библиотеке, среди дубовых шкафов с научными журналами, мы и встретились с Гастевым.

Высокий, подтянутый, с проницательным взглядом из-под густых бровей. Френч военного покроя, краснокожаная записная книжка в нагрудном кармане. В руках неизменная логарифмическая линейка.

— Значит, хотите внедрить научную организацию труда? — он внимательно изучал наши графики. — Амбициозно. Особенно сроки… Но, — его глаза загорелись, — это отличная возможность проверить теорию на практике!

Следующие два часа он увлеченно рассказывал о циклограммах трудовых движений, хронометраже операций, системе световой сигнализации. Чертил схемы прямо на салфетках.

— Надо разбить процесс на простейшие операции, — объяснял он, быстро набрасывая диаграммы. — Каждое движение выверено, каждая секунда на счету. Мы в институте довели точность хронометража до долей секунды.

К полуночи план был готов. Гастев согласился лично курировать внедрение системы, загоревшись возможностью испытать свои методы в реальном производстве. Его опыт работы в металлургии (три года на заводах Франции) оказался бесценным.

— Завтра с утра привезу хронометристов и инструкторов, — сказал он, собирая чертежи. — А вы, Николай Александрович, — он повернулся к Величковскому, — поможете адаптировать систему под металлургические процессы?

— Разумеется! — профессор энергично кивнул. — Кстати, помните наш спор о применимости теории Тейлора в советских условиях?

Они углубились в научную дискуссию, а я смотрел на схемы и расчеты. С такой системой организации труда сроки уже не казались нереальными.

На следующее утро завод загудел, как встревоженный улей. Инструкторы ЦИТа в форменных кителях с эмблемой института размечали рабочие места, развешивали схемы и циклограммы. Хронометристы с секундомерами проводили первые замеры.

Величковский с Гастевым, склонившись над чертежами, спорили о деталях процесса. Молодой Сорокин жадно впитывал каждое слово, заполняя блокнот конспектами. А я… я стоял рядом, помогал организовать процесс и молился, чтобы система Гастева сработала.

И вот теперь, спустя три дня после начала внедрения новой системы, завод работал как точный механизм.

Резкий вой сирены разорвал размеренный гул завода. Красная лампа тревоги на башне заводоуправления залила снег тревожным багровым светом. Восемь утра самый разгар рабочей смены.

— Авария на кислородной станции! — голос диспетчера в громкоговорителе «Рекорд» звучал напряженно. — Товарищ Краснов, срочно! Падение давления в магистрали!

Я выскочил из кабинета, на ходу застегивая китель. По лестнице уже бежал Сорокин, на ходу разворачивая чертежи кислородной системы. Следом спешил Величковский, его пенсне поблескивало в электрическом свете.

Кислородная станция — сердце мартеновского производства. Без кислорода печи встанут через пятнадцать минут. А это значит — холодный металл, разрушенная футеровка и срыв всего графика.

У входа в компрессорный цех нас встретил мастер Петров, его промасленная кожанка поблескивала в свете прожекторов:

— Главный компрессор «Борзиг», — доложил он, вытирая руки ветошью. — Давление упало до двух атмосфер. Клапана словно перекрыло.

В машинном зале гулко шумели электромоторы «Сименс-Шуккерт». Огромный поршневой компрессор «Борзиг», старенький, еще немецкой сборки, работал с надрывным свистом.

Сорокин мгновенно склонился над приборным щитом, его карандаш быстро чертил схему в блокноте. Величковский изучал показания манометров «Шеффер и Буденберг», хмуря седые брови.

— Так, — быстро скомандовал я, — действуем по системе Гастева. Разбиваем проблему на составляющие. Петров — проверка входных клапанов. Сорокин — система охлаждения. Величковский — анализ работы поршневой группы.

На стене уже висела схема действий при аварии, расчерченная по минутам. Рядом хронометрист с секундомером засекал время операций.

— Есть! — Сорокин поднял голову от чертежей. — В системе охлаждения образовалась ледяная пробка. Из-за мороза появился конденсат.

— Сколько на устранение? — перебил я.

— По стандартной схеме — два часа минимум. Надо останавливать компрессор, размораживать…

— У нас нет двух часов, — оборвал его Величковский. — Через пятнадцать минут начнут остывать печи.

И тут от группы молодых рабочих, столпившихся у входа, раздался голос:

— Товарищ Краснов! Разрешите предложение?

Я обернулся. Василий Зотов, двадцатилетний выпускник ФЗУ, недавно назначенный бригадиром монтажников. В руках измятый блокнот с расчетами.

— Говори!

— Можно пустить горячий пар по байпасной линии, — он быстро развернул схему, нарисованную карандашом. — Вот здесь врезаться в магистраль теплоцентрали. Растопим пробку за десять минут, даже не останавливая компрессор.

Величковский схватил чертеж, его пенсне заблестело:

— Гениально! Простое и элегантное решение. Это же… — он повернулся ко мне. — Леонид Иванович, парень прав. Сработает!

— Действуйте, — кивнул я. — Зотов, бери бригаду монтажников. Сорокин — контроль давления. Петров — обеспечь доступ к теплотрассе.

Завертелась круговерть работы. Сварщики в брезентовых робах «Ленинградодежда» быстро варили байпас. Монтажники устанавливали вентили. Слесари подключали контрольные манометры.

Хронометрист методично отсчитывал время:

— Пять минут… Восемь минут… Десять минут…

— Давление растет! — голос Сорокина звучал торжествующе. — Три атмосферы… Четыре… Пять! Нормальный режим!

Я взглянул на часы. С момента сигнала тревоги прошло тридцать семь минут. По западным нормативам на устранение такой аварии требовалось не меньше трех часов.

— Молодец, Зотов, — я пожал руку молодому рационализатору. — Оформляй предложение. Премия — тройной месячный оклад. И пиши заявление в Промакадемию, я поддержу.

Его лицо просияло:

— Служу трудовому народу, товарищ директор!

Величковский довольно улыбался, протирая запотевшее пенсне:

— Вот вам и научная организация труда. Молодежь думать начала, инициативу проявляет. А раньше бы неделю совещания проводили, немецких спецов вызывали…

По заводскому радио уже передавали:

«Внимание! Авария на кислородной станции ликвидирована. Бригада товарища Зотова установила рекорд скорости ремонта. Равняйтесь на передовиков производства!»

Я шел к заводоуправлению, когда меня догнал запыхавшийся Глушков:

— Леонид Иванович! Тут такое дело… Похоже, авария не случайна. Люди Крестовского постарались.

— Докладывай.

— Ночью на станции был посторонний. Охрана видела, но пропуск был в порядке. А час назад нашли следы вмешательства в систему охлаждения.

Я кивнул. Ну да, этого и следовало ожидать. Значит, враг действует все активнее.

Что ж, пора усилить охрану стратегических объектов. И заодно преподать урок конкурентам. Сколько можно уже терпеть? Надо дать ответку.

— Кстати, — Глушков понизил голос, — есть информация, что Крестовский готовит что-то на железной дороге. Возможно, попытаются перекрыть поставки угля.

— Передай Рожкову, пусть усилит наблюдение. И… — я сделал паузу. — Пусть проверит, все ли в порядке с документами на их последние поставки угля. Особенно накладные и документы качества.

Глушков понимающе кивнул. Битва за оборонный заказ набирала обороты.

А на заводе уже вовсю гремели молоты, и из труб мартеновского цеха вырывалось багровое пламя. Время неумолимо отсчитывало минуты. До сдачи первой партии оставалось двенадцать дней и четыре часа.

Из цеха я отправился на другой конец завода. Проверить, как там дела с обучением рабочих новым навыкам. Это тоже очень важный аспект нашей системы.

Учебный центр разместили в бывшем здании заводской конторы. Высокие потолки с лепниной, огромные окна в частом переплете рам, натертый до блеска паркет «в елочку». Вдоль стен стеллажи с техническими журналами и справочниками. На столах логарифмические линейки «Демо» и готовальни «Рихтер».

В десять утра просторный зал уже заполнили бригадиры и мастера. Человек тридцать, костяк производства. У многих на груди значки ударников или профсоюзные «треугольники». В первом ряду — молодой Зотов, герой сегодняшнего утра, что-то быстро записывает в блокнот «Союз».

Величковский, в неизменном сюртуке с потертыми локтями, установил на треноге новейший кинопроектор «Гоз-1». Гастев, приехавший накануне из Москвы, развешивал на стенах плакаты с циклограммами движений.

— Внимание! — профессор постучал указкой по столу. — Начинаем занятие по научной организации труда в металлургическом производстве.

Киномеханик в синей спецовке запустил проектор. На белом экране замелькали кадры:

«Рациональные приемы работы у мартеновской печи». Съемки проводились три дня назад, когда операторы Совкино часами снимали лучшие бригады.

— Смотрите внимательно, — Гастев указал на экран. — Вот классическое движение сталевара при загрузке печи. Пятнадцать секунд, двенадцать операций. А теперь то же самое по новой схеме — девять секунд, восемь операций.

На стене висела огромная схема-циклограмма, расчерченная по секундам. Каждое движение рабочего зафиксировано с точностью хронометра.

— Товарищ Величковский, — поднял руку пожилой мастер в промасленной кепке, — а не повредит ли такая спешка качеству металла?

— Отличный вопрос! — профессор протер запотевшее пенсне. — Смотрите сюда.

Он развернул на доске сложный график:

— Это зависимость качества стали от скорости операций. Красная линия — старый метод, синяя — новый. При правильной организации процесса качество даже повышается. За счет точного соблюдения температурного режима.

Гастев тем временем раздавал бригадирам новые хронокарты: компактные планшеты из авиационной фанеры с набором сменных схем.

— По системе ЦИТа каждая операция размечена по минутам, — объяснял он. — Здесь хронометраж, здесь нормативы, здесь график синхронизации бригад.

В зал вошел молодой инженер из институтской группы Гастева, неся охапку журналов:

— Алексей Капитонович, свежий номер «Организации труда» привезли. Там ваша статья о хронометраже в металлургии.

— Отлично! — Гастев начал раздавать журналы. — Изучите обязательно. Особенно раздел о разделении операций по сложности.

Величковский тем временем запустил вторую бобину с фильмом:

— А теперь смотрим работу немецких металлургов на заводе «Крупп». Обратите внимание на потери времени при традиционной организации…

В этот момент в зал вошел Сорокин, прижимая к груди папку с чертежами:

— Николай Александрович! Экспресс-анализ утренней плавки готов. Прочность выше расчетной на восемь процентов!

— Так, — Величковский взял протянутые графики. — Это подтверждает нашу теорию о влиянии скорости операций на качество металла. Товарищи, смотрите сюда. Вот доказательства моих слов.

Он быстро набросал на доске формулы. Гастев одобрительно кивал, делая пометки в блокноте.

— А теперь практическая часть, — объявил профессор. — Разбиваемся на группы. Первая — к тренажеру загрузки печи. Вторая — отработка движений по циклограмме. Третья — работа с хронокартами.

В углу зала установили точную модель загрузочного устройства — детище институтских конструкторов. Рычаги и приводы в точности повторяли настоящие.

— Становись! — скомандовал инструктор в форменном кителе ЦИТа. — Засекаем время. Начали!

Бригадиры по очереди отрабатывали движения. Хронометристы с секундомерами фиксировали результаты. На специальном графике появлялись все новые отметки.

Я наблюдал за процессом из дальнего угла. Величковский и Гастев создали уникальную систему, соединив академическую науку с практикой производства. Такого не было даже в Германии.

— Леонид Иванович, — ко мне подошел Зотов, — разрешите вопрос? Мы с ребятами придумали, как ускорить загрузку шихты. Если модернизировать механизм, можно добиться существенного ускорения.

— Оформляй предложение, — кивнул я. — Завтра в восемь утра показываешь схему Величковскому.

Его глаза загорелись:

— Есть! Мы уже начали чертежи делать.

В этот момент в зал быстро вошел Глушков:

— Леонид Иванович, срочное сообщение. На железнодорожной станции задержан вагон с бракованными огнеупорами. В накладных печати не нашего завода.

Я нахмурился. Значит, конкурент перешел к активным действиям. Попытка сорвать производство путем поставки некачественных материалов. Серьезный ход. Это уже диверсия.

— Документы оформили? — спросил я.

— Да. Акт составлен, образцы изъяты. Товарищ Рожков просил передать, материалы уже у следователя.

— Хорошо. Усильте контроль всех поставок. И… — я сделал паузу. — Пусть наши люди проверят качество огнеупоров на заводе Крестовского. Возможно, там найдется что-то интересное.

Глушков понимающе кивнул и исчез.

А в учебном зале продолжалась работа. Гастев объяснял принципы разметки операций, Величковский демонстрировал расчеты на доске. Будущее рождалось здесь, в этом сплаве науки и практики.

До сдачи первой партии оборонного заказа оставалось двенадцать дней и два часа. Время неумолимо отсчитывало минуты.

Глава 2

Рекорд мартеновских печей

К полудню жар мартеновских печей раскалил воздух в цехе, несмотря на январский мороз за окнами. Я стоял на смотровой площадке, опершись на железные перила.

Да, кстати, сейчас на мне простая рабочая форма. Суконная куртка-френч «Ленинградодежда» с накладными карманами и кожаным ремнем, брюки из плотного молескина, заправленные в хромовые сапоги. На груди поблескивал значок ВСНХ, в нагрудном кармане — блокнот «Союз» и логарифмическая линейка. Не отличить от обычного сталевара.

После того памятного разговора со Сталиным я принципиально отказался от кабинетного костюма. Завод должен видеть, директор работает вместе со всеми. Только хронометр «Павел Буре» на цепочке напоминал о статусе, да и тот сейчас использовался для замера операций.

Головачев принес обед прямо к печи. Кувшин с горячими щами, черный хлеб, завернутый в вощеную бумагу, и котлеты в эмалированном судке. Секретарь неодобрительно качал головой, глядя, как я пристроил судок на краю пульта управления.

— Леонид Иванович, в кабинете-то посподручнее было бы…

— Некогда, Артурович, — ответил я, не отрывая глаз от показаний приборов. — Сейчас главная плавка пойдет.

У первой печи бригада Лебедева готовилась к рекордной плавке. Новая технология, разработанная Величковским, должна дать небывалый результат.

— Температура тысяча шестьсот сорок! — докладывал мастер, вглядываясь в пирометр «Арденн». — Шихта подготовлена по новому составу!

Сталевар Громов, черный от копоти, но в идеально чистых защитных очках «ЗН-1», колдовал у смотрового окна. Его движения, отточенные по системе Гастева, были точны как у хирурга.

— Засекаю время! — крикнул хронометрист, не отрывая глаз от секундомера.

Я быстро проглотил котлету, запив горячими щами из термоса. Сейчас было не до церемоний, каждая минута на счету.

Величковский, против обыкновения тоже в рабочей куртке поверх профессорского костюма, напряженно следил за показаниями приборов:

— Начинаем загрузку. Первая порция — пять тонн…

Огромный завалочный кран «Демаг» бесшумно двинулся под закопченными сводами. Молодой крановщик в новой системе защиты (разработка ЦИТа — особые очки и асбестовый капюшон) точными движениями подвел мульду к загрузочному окну.

— Пошла загрузка! — голос мастера эхом отразился от стен.

Раскаленная добела печь приняла первую порцию шихты. Громов и его подручные работали как единый механизм, ни одного лишнего движения, все по циклограмме.

— Семь минут от начала операции! — выкрикнул хронометрист. — На три минуты быстрее нормы!

Сорокин, весь взмокший от жара печи, быстро делал пометки в журнале наблюдений. Его очки в стальной оправе, как обычно, запотели, но он даже не замечал этого.

— Температура растет! — доложил лаборант, не отрываясь от пирометра. — Тысяча шестьсот пятьдесят… шестьдесят… семьдесят!

— Великолепно! — Величковский возбужденно потер ладони. — При такой температуре легирующие элементы войдут в расплав намного быстрее!

Я машинально отхлебнул остывший чай, не отрывая взгляда от печи. Сейчас решалось все, и будущее завода, и судьба оборонного заказа.

— Вторая порция! — скомандовал мастер.

Снова поплыл кран, снова точные, выверенные движения сталеваров. На огромной доске показателей секундомер неумолимо отсчитывал время плавки.

— Двенадцать минут! — голос хронометриста звенел от возбуждения. — Мы опережаем график на пять минут!

Вокруг печи уже собрались рабочие других бригад. Даже вальцовщики из прокатного цеха пришли посмотреть на рекорд.

— Анализ пробы! — Сорокин схватил протянутый лаборантом листок. — Состав идеальный! Углерод, марганец, хром — все по новой формуле!

Величковский схватил листок дрожащими руками:

— Поразительно! Такой гомогенной структуры я не видел даже в Германии!

Громов тем временем уже командовал завалкой третьей порции:

— Давай! По системе товарища Гастева, ни секунды промедления!

Его фигура четко вырисовывалась на фоне огненного зева печи. Капли пота испарялись, не долетая до пола.

— Пятнадцать минут! — хронометрист не скрывал восторга. — Немецкий рекорд побит!

Действительно, на заводах Круппа аналогичная плавка занимала двадцать две минуты. У нас гораздо быстрее.

— Анализ готового металла! — Сорокин впился глазами в новые результаты. — Прочность превышает расчетную на двенадцать процентов!

Величковский схватился за сердце:

— Это… это переворот в металлургии! Такого качества при такой скорости еще никто не добивался!

— Время! — голос хронометриста перекрыл гул печи. — Восемнадцать минут сорок секунд! Абсолютный мировой рекорд!

Цех взорвался аплодисментами. Громов стянул защитные очки, его закопченное лицо светилось гордостью.

В этот момент заводское радио разнесло по цехам голос диктора:

«Внимание! Бригада товарища Лебедева установила мировой рекорд скоростной плавки! Качество металла превышает все известные стандарты! Да здравствует советская металлургия!»

Я пожал руки сталеварам, их ладони, даже сквозь рукавицы, были горячими от печи.

— Премия всей бригаде — тройной оклад. И представление к ордену Трудового Красного Знамени.

— Служим Советскому Союзу! — Громов вытянулся по-военному. — Разрешите начать следующую плавку?

— Действуйте, — кивнул я, и повернулся к Величковскому: — Николай Александрович, готовьте развернутый отчет. Это именно то, что нужно для оборонного заказа.

Профессор уже строчил в блокноте, бормоча что-то про «революцию в металлургии».

Глушков, незаметно возникший рядом, тихо доложил:

— На заводе Крестовского будет переполох. Их лучшая плавка — двадцать семь минут. А о качестве и говорить нечего.

— Понятно, — перебил я. — Передай Рожкову, пусть готовит материалы по бракованным поставкам. Теперь самое время ударить по конкуренту.

До сдачи первой партии оборонного заказа оставалось двенадцать дней. Но теперь я точно знал, что у нас появился шанс справиться с заказом.

После рекордной плавки настроение в заводоуправлении было приподнятое. Я даже позволил себе немного расслабиться, просматривая вечернюю почту в кабинете. Стрелки английских часов «Хендерсон» показывали начало шестого.

Величковский все еще строчил отчет о рекорде, его перо быстро бегало по бумаге. Сорокин колдовал над графиками в углу, то и дело хватаясь за логарифмическую линейку.

Вдруг резкий телефонный звонок разорвал тишину кабинета.

— Товарищ Краснов! — голос диспетчера станции звенел от тревоги. — ЧП на железнодорожной ветке! Сход состава с углем… Похоже, диверсия!

Я мгновенно подобрался:

— Где именно?

— Тупиковая ветка, за сортировочной. Восемнадцать вагонов под откос. Это весь наш стратегический запас!

Часы показывали семнадцать двадцать два. До конца рабочего дня — сорок минут. А без угля завтрашние плавки окажутся под угрозой.

— Глушкова ко мне! — рявкнул я в селектор «Красная заря». — Срочно!

Через минуту начальник заводской охраны уже прибежал в кабинет. Его кожаная тужурка поблескивала от мороза — видимо, только вернулся с обхода.

— Докладывайте.

— Предварительно — умышленное повреждение путей, — он достал из кармана и развернул схему железнодорожной ветки. — Здесь ослаблены болты крепления. И следы свежей смазки на рельсах.

— Люди Крестовского?

— Похоже на то. Час назад видели их агента, того самого хромого, что светился при аварии на кислородной станции.

Я быстро прикинул варианты. Без угля мартены встанут через двенадцать часов. График оборонного заказа полетит под откос вместе с вагонами.

— Так, — я схватил телефонную трубку. — Соединить с товарищем Ворошиловым!

Пришлось подождать. Все это время я сидел, как на иголках. Но Климент Ефремович ответил сразу, будто ждал звонка:

— Слушаю, товарищ Краснов.

— Клим Ефремович, нужна помощь. Срочно. Транспортный батальон с грузовиками. Иначе оборонный заказ под угрозой.

Конечно, я рисковал. Ворошилов мог послать меня ко всем чертям. В конце концов, я ему никто. Но он видел, что Сталин ко мне благоволит.

— Понял, — в трубке щелкнули клавиши полевого телефона. — Через час будет колонна «АМО-Ф-15». Двадцать машин с прицепами.

— Спасибо большое, выручили.

Следующий звонок — в Управление железной дороги:

— Соедините с товарищем Андреевым… Николай Петрович? Нужен маневровый паровоз и бригада ремонтников. Да, авария. Нет, ждать комиссию некогда.

Затем короткие, рубленые приказы:

— Глушков! Оцепить место крушения. Никого не подпускать. Следы сохранить.

— Сорокин! Расчет необходимого количества угля на ближайшие сутки. По минимуму.

— Величковский! Прикиньте, можно ли часть плавок перевести на мазут.

Завертелась круговерть событий. По заводскому радио уже передавали:

«Внимание! Всем шоферам и грузчикам завода срочно прибыть к проходной! Начинается операция по спасению угля!»

К вечеру ворота въехала колонна армейских грузовиков «АМО-Ф-15». Брезентовые тенты припорошены снегом, из выхлопных труб вырываются облака пара. За рулем — красноармейцы в шлемах-буденовках.

На месте крушения уже гудел маневровый паровоз «Ов», знаменитая «овечка». Ремонтники в промасленных спецовках споро разбирали завал, расчищая путь к опрокинутым вагонам.

— Первая бригада — к переднему вагону! — командовал Сорокин, его очки запотели от мороза. — Грузим уголь вручную! Вторая готовит подъездные пути для машин!

Я влез на груду шпал, оглядывая фронт работ. Действовать нужно быстро через пять часов начнется ночная смена в мартеновском цехе.

— Товарищ Краснов! — Глушков протянул какой-то предмет. — Нашли у рельсов. Гаечный ключ. Это им устроили.

— Сохрани, — кивнул я. — Пригодится для разговора с товарищем Рожковым.

Глушков убежал, а я тоже, вооружившись лопатой, помог загрузить уголь.

Работа кипела. Грузчики, обвязавшись веревками, спускались в накренившиеся вагоны. Уголь перегружали в армейские грузовики. Машины, урча моторами, уходили к заводским бункерам.

— Четыре часа двадцать минут! — хронометрист с секундомером методично отсчитывал время. — Первая треть объема погружена!

Я отошел от вагона и вытер грязные руки. Одежда безнадежно испачкана. Зато рабочие, как я заметил, с одобрением косились на меня. Им понравилось, что я не остался в стороне.

Величковский, кутаясь в потертое пальто, протянул исписанный лист:

— Расчеты готовы. Если перевести вторую и третью печь на мазут, угля хватит. Правда, придется скорректировать технологию.

— Действуйте, — кивнул я. — Сорокин! Организуйте доставку мазута из резервного хранилища!

В свете прожекторов «Светлана» работа продолжалась. Я заметил, как несколько молодых инженеров из группы Гастева быстро набрасывали схему погрузки, размечая оптимальные движения грузчиков.

— Научная организация труда даже здесь, — усмехнулся Величковский, протирая заиндевевшее пенсне.

К полуночи основная часть угля была спасена. Паровоз оттащил пустые покореженные вагоны в тупик. Последние грузовики уходили к заводу.

К тому времени уже подъехали и следователи. Среди них оказался и Рожков.

— Завтра пришлю экспертов, — он неслышно, как всегда, подошел сбоку. — Зафиксируем следы диверсии. А пока… — он достал папку из потертого портфеля. — Любопытные документы о поставках бракованных огнеупоров.

— Отлично, — кивнул я. — Готовьте материалы. Пора преподать урок конкурентам.

Возвращаясь в заводоуправление, я мысленно перебирал варианты контрудара. Крестовский зарвался, пытаясь сорвать оборонный заказ. Теперь у нас есть повод нанести решительный удар.

Сталевары уже готовили первую ночную плавку. Мартеновские печи ревели, выбрасывая в январское небо снопы искр. До сдачи первой партии заказа оставалось одиннадцать дней и восемь часов.

Утро началось в шесть, едва рассвело. В кабинете, кроме настольной лампы под зеленым абажуром, горел камин, старинный, еще от прежних хозяев особняка. На столе чашка крепкого чая из фарфорового сервиза «Гарднер» и свежий номер «Торгово-промышленной газеты».

Когда я приехал на завод, первым делом встретился с Рожковым. Потертый портфель из свиной кожи агента за ночь заметно потолстел.

— Материалы по Крестовскому, — он выложил на стол несколько папок в картонных обложках. — Очень любопытное чтение.

Первая папка документы о поставках бракованных огнеупоров. Накладные, акты экспертизы, свидетельские показания. Но нигде нет подписи Крестовского на договорах. Грамотный, черт подери.

Вторая — доказательства связи с немецкими фирмами. Переписка через рижских посредников, тайные встречи в ресторане «Метрополь», копии банковских переводов. Тут уже мой соперник засветился.

Третья самая интересная. Схема вывода валюты через подставные фирмы в Прибалтике.

— Это подтверждено? — я постучал пальцем по банковским документам.

— Абсолютно, — Рожков присел в кресло, закурив «Герцеговину Флор». — Наш человек в рижском банке предоставил полную выписку. За последний год через «Baltic Trading» прошло около трехсот тысяч долларов. Все осело на личных счетах в швейцарских банках.

В этот момент в кабинет вошел Глушков, неся свежую подборку газет:

— Материалы о бракованных поставках готовы к публикации. «Известия» и «Правда» ставят в завтрашний номер.

— А «Торгово-промышленная газета»?

— Редактор просит встречи. Хочет более развернутый материал, с техническими подробностями.

Я кивнул:

— Организуйте. И пусть подключат их специального корреспондента по промышленности, того, что писал о «Шахтинском деле».

Рожков одобрительно хмыкнул, он оценил параллель с недавним процессом над вредителями.

Следующий звонок — в военную приемку:

— Соедините с товарищем Лазаревым… Петр Иванович? Да, документы будут у вас через час. Там все, экспертиза металла, акты испытаний, свидетельские показания.

В дверь постучали. Вошла Елена, неожиданно элегантная даже в этот ранний час. Серое платье от Ламановой, жемчужная нить на шее, в руках папка с документами.

— Леонид Иванович, материалы из архива наркомата, — она положила на стол новую пачку бумаг. — Довоенные связи Крестовского с «Круппом». Очень интересные детали о технологических патентах.

Я быстро просмотрел документы. Да, это серьезно, прямые доказательства промышленного шпионажа.

— Спасибо, — кивнул я. — Передайте копии товарищу Рожкову.

Елена чуть заметно улыбнулась и вышла, оставив легкий шлейф духов «Коти Шипр». Агент мечтательно поглядел ей вслед. Но долго отвлекаться не стал.

— А вот и первые результаты, — он развернул свежую телеграмму. — Сегодня ночью взяли троих диверсантов. По горячим следам. У одного нашли письмо с личными указаниями.

— Они говорят?

— Уже, — он усмехнулся. — Очень интересные показания. Особенно о подготовке крушения состава с углем.

В этот момент на столе зазвонил телефон. Голос секретаря:

— Леонид Иванович! Срочная телефонограмма из ВСНХ. Комиссия по оборонным заказам требует объяснений по поводу качества поставок Крестовского.

— Передайте — документы уже направлены. Пусть свяжутся с товарищем Лазаревым из военной приемки.

Рожков одобрительно кивнул:

— Грамотно. Пусть военные первыми поднимут вопрос. Это серьезнее, чем просто проблемы с качеством.

Я достал из сейфа еще одну папку:

— Вот, посмотрите. Документы о встречах Крестовского с представителями иностранных фирм. Места, даты, свидетели. А главное — темы переговоров.

Он быстро пробежал глазами список:

— Это же… — его бесцветные глаза сузились. — Технологии двойного назначения. И прямой выход на немецкую разведку через торгпредство.

— Именно, — я откинулся в кресле. — Как думаете, товарищ Рыков будет его защищать, когда всплывут эти материалы?

Рожков покачал головой:

— Политическое самоубийство. Особенно сейчас, когда партия взяла курс на укрепление обороноспособности.

В дверь снова постучали. Вошел Глушков:

— Сообщение от нашего человека на заводе Крестовского. Там паника, арестован главный инженер и двое начальников цехов. При обыске нашли документы о намеренном снижении качества военных заказов.

— Передайте в газету, — кивнул я. — Это удачно дополнит основной материал.

Рожков встал, собирая бумаги:

— Начинаем операцию сегодня в полдень. Все ключевые фигуры под наблюдением. Ордера на арест подписаны.

— Действуйте, — я протянул ему последнюю папку. — И вот еще. Материалы о связях с банковскими кругами в Риге. Думаю, самое время проверить и этот канал.

Когда все ушли, я подошел к окну. За заводской оградой занимался зимний рассвет. Из труб мартеновского цеха валил густой дым, шла очередная плавка для оборонного заказа.

Где-то в городе Крестовский еще не знал, что его империя доживает последние часы. Компромат, собранный по крупицам, вот-вот обрушится лавиной. У него уже нет влиятельных защитников. Даже Рыков не рискнет вступиться за человека, связанного с иностранной разведкой.

В приемной зазвонил телефон. Голос секретаря:

— Леонид Иванович! Звонок от товарища Орджоникидзе.

Я взял трубку. Что там опять стряслось?

Глава 3

Примирение

Я взял трубку массивного телефонного аппарата «Красная заря». Характерный грузинский акцент Серго звучал особенно эмоционально:

— Слушай, дорогой, что у тебя там происходит? Мне только что доложили, диверсия на железнодорожной ветке, попытка срыва поставок угля? И это после истории с кислородной станцией?

— Все под контролем, Серго Константинович, — я старался говорить спокойно. — Благодаря помощи товарища Ворошилова мы быстро организовали доставку. Срыва не будет.

— Знаю, знаю! — перебил он. — Уже доложили. Молодец, что оперативно среагировал. А эти… — он произнес несколько грузинских слов явно не для протокола, — эти вредители совсем обнаглели! Военные заказы срывать!

В трубке слышалось, как он нервно ходит по кабинету. Его кавказский темперамент всегда проявлялся в минуты волнения.

— У меня тут на столе документы, — продолжал Серго. — Материалы о махинациях Крестовского. Это же… это же настоящее вредительство! Бракованные огнеупоры, фиктивные поставки, вывод валюты через Ригу.

Он сделал паузу, было слышно, как шелестят бумаги.

— Слушай, дорогой, а ведь если бы ты не раскрыл эту историю сейчас, через месяц у нас бы все танки рассыпались! Вся броня с дефектами! Ты понимаешь масштаб?

— Понимаю, Серго Константинович. Именно поэтому я и действовал так быстро и напрямую на собрание.

— Вот что, — его голос стал жестче. — Завтра с утра ко мне. Будем думать, как объединить производства. Нельзя больше распылять мощности. Нужен единый кулак! Заказ заказом, но это так оставлять нельзя.

Он снова заходил по кабинету:

— Клим мне звонил, очень доволен, как ты организовал спасение угля. Говорит, твои люди за четыре часа сделали то, на что другим неделя нужна. Это правильно! Вот такие темпы нам нужны!

В трубке послышались голоса, видимо, кто-то зашел в его кабинет.

— Ладно, заканчиваем, — сказал Серго. — Значит, так, завтра жду с докладом и предложениями по объединению. И это… — его голос потеплел. — Спасибо, что вовремя раскрыл всю эту историю. Мог бы ведь и промолчать, свое производство наладил бы.

— Партия доверила нам оборонный заказ, Серго Константинович, — преданно ответил я то, что он хотел услышать. — Не имею права подводить.

— Вот! — в трубке послышался стук кулака по столу. — Вот такое отношение нам нужно! А не эти махинации с немецкими патентами! Все, до завтра. Жду с материалами.

В кабинете повисла тишина. Я задумался.

До сдачи первой партии оборонного заказа оставалось одиннадцать дней. А работы теперь прибавилось. Если получится его сдать вовремя, я пройду в ферзи.

Ладно, теперь надо решать, как быть дальше.

После напряженного дня, когда механизм уничтожения империи Крестовского уже работал на всех парах, я решил поужинать в «Праге». За рулем «Бьюика» привычно устроился Степан, ловко управляя машиной по заснеженным улицам.

В ресторане меня уже ждала Лена. Элегантное платье от Ламановой подчеркивало стройную фигуру, жемчужная нить на шее мягко поблескивала в свете хрустальных люстр. Она как всегда пришла точно вовремя.

— Надеюсь, твой контрудар по конкуренту прошел успешно? — в ее голосе звучала легкая ирония. — Или не стоит спрашивать о деталях?

Мы с ней помирились. Правда, пришлось провернуть несколько тайных ходов. Но это того стоило.

Я улыбнулся, вспоминая, как еще недавно она обвиняла меня в бессовестных манипуляциях людьми. Что ж, пришлось доказать, что эти «манипуляции» служат важному делу. История с международным конференцией оказалась весьма кстати…

* * *

Парадный зал Дома ученых на Пречистенке сохранил дореволюционное величие. Хрустальные люстры «Эриксон», дубовые панели стен, тяжелые портьеры из бордового бархата. В углу зала установили новейший проекционный аппарат «ГОЗ» для демонстрации диаграмм.

На стенах портреты Менделеева и Ломоносова. Между ними свежий плакат «Наука на службе индустриализации». В приоткрытые окна доносился звон трамвая маршрута «А», знаменитой «Аннушки».

За длинным столом президиума расположились представители ВСНХ, наркомата и германской делегации. Немецкие инженеры в добротных костюмах от «Hugo Boss», с характерной педантичностью раскладывали техническую документацию.

Лена в строгом сером костюме от Ламановой с любимой брошью-молекулой (подарок отца) сидела рядом с делегацией. На столе перед ней — раскрытый блокнот и технический словарь Эйнштейна.

В зале собрался весь цвет московской технической интеллигенции. Профессора в потертых, но аккуратных сюртуках, молодые инженеры в кожанках, представители заводских лабораторий. В первом ряду группа студентов Промакадемии, старательно конспектирующих каждое слово.

Величковский, в неизменном пенсне на черной ленте, начал доклад о новой технологии производства легированных сталей. На экране сменялись проекции графиков и формул.

— Наш метод позволяет получить гомогенную структуру металла при значительном снижении расхода легирующих элементов, — говорил он, водя указкой по диаграммам. — Особенно важен режим термической обработки.

Лена синхронно переводила, точно подбирая немецкие технические термины. Ее безупречное берлинское произношение заставляло немецких инженеров одобрительно кивать.

Руководитель германской делегации, герр Штольц, высокий седой инженер с военной выправкой, внимательно следил за презентацией. На его лацкане поблескивал значок Высшей технической школы Шарлоттенбурга.

— Fräulein, — обратился он к Лене, протягивая папку с документами в коленкоровом переплете, — bitte übersetzen Sie diese technische Spezifikation. Это наши последние разработки по термообработке специальных сталей.

Она быстро просмотрела документы, карие глаза внимательно изучали колонки цифр. Вдруг брови чуть заметно сдвинулись, характерный признак крайней сосредоточенности.

— Простите, герр Штольц, — Лена подняла взгляд от бумаг. — Здесь в расчетах температурного режима требуется уточнение. При пересчете из немецкой системы мер в русскую получаются существенно иные параметры.

В зале воцарилась заинтересованная тишина. Штольц достал из жилетного кармана логарифмическую линейку.

— Смотрите, — Лена быстро написала формулы каллиграфическим почерком. — При конвертации температуры закалки из градусов Реомюра в шкалу Цельсия меняются все расчетные показатели. А это влияет на параметры кристаллической решетки.

Величковский схватил листок дрожащими руками:

— Позвольте?.. Да, действительно! При таких температурных режимах структура металла будет совершенно иной!

Штольц побледнел и начал проверять вычисления:

— Mein Gott! Diese Umrechnung… Эти пересчеты… — он вытер платком внезапно вспотевший лоб. — Фройляйн, вы предотвратили серьезную ошибку. В Германии мы все еще используем старую систему температурных шкал.

— Именно поэтому, — вмешался я, подходя к доске, — мы разработали универсальную методику расчета режимов термообработки. Позвольте продемонстрировать.

Следующий час я объяснял преимущества нашего метода. Лена переводила, безупречно оперируя сложной металлургической терминологией. В ее глазах загорелся живой интерес, она явно оценила научную значимость разработки.

После семинара в профессорской гостиной Дома ученых сервировали чай. Горничные в белых передниках разносили на старинных подносах «Товарищества Кузнецова» бутерброды и пирожные из кондитерской Филиппова.

Штольц искренне благодарил Лену:

— Фройляйн, ваши знания физической химии впечатляют. В Германии редко встретишь переводчика с таким глубоким пониманием предмета.

— Это заслуга моего отца-профессора, — улыбнулась она. — Он всегда говорил, что настоящий переводчик должен понимать суть процессов, а не просто подбирать слова.

За окнами Пречистенки зажигались первые фонари. В морозном воздухе плыл запах древесного дыма. В теплой гостиной Дома ученых продолжалось оживленное обсуждение перспектив советско-германского технического сотрудничества.

* * *

Я смотрел, как Лена элегантно отрезает кусочек котлеты по-киевски, и вспоминал, как совсем недавно прошел финальный акт моей комбинации.

* * *

В приемной наркомата царило обычное оживление. Стук пишущих машинок, звонки телефонных аппаратов, шелест бумаг. Лена как раз выходила из кабинета начальства, слегка ошеломленная неожиданным повышением.

До начальника отдела технических переводов. О котором я предварительно позаботился через Баумана.

Я специально подгадал момент, чтобы «случайно» не встретиться с ней. Зато пожилая секретарша Анна Павловна, проработавшая здесь еще с дореволюционных времен, как всегда была на месте.

— Боже мой, Елена Сергеевна! — всплеснула она руками, увидев Лену. — Поздравляю с назначением! Такая молодая — и уже начальник отдела!

— Спасибо, Анна Павловна, — Лена все еще выглядела удивленной. — Для меня это было так неожиданно…

— А я вчера как раз слышала, — секретарша понизила голос до заговорщического шепота, — на заседании у товарища Кольчугина директор Краснов так хвалил вашу работу! Прямо соловьем разливался о вашем профессионализме. Даже наш Сергей Борисович впечатлился.

Я знал, что Анна Павловна не удержится, любовь к передаче новостей ее давняя слабость. А Лена достаточно умна, чтобы понять, кто стоял за её повышением.

— Вот оно что, — Лена задумчиво закусила губу. — Краснов, говорите.

* * *

Заключительный аккорд я сыграл всего пару дней назад.

Большой театр сиял огнями. Премьера «Лебединого озера» собрала весь цвет московского общества. У входа выстроились автомобили: представительские «Паккарды» наркомов, «Бьюики» директоров заводов, изредка мелькали роскошные «Испано-Сюизы» дипломатов.

Я специально выбрал ложу напротив той, где должна была сидеть Лена, у нее постоянный абонемент в театр. В антракте, как бы случайно, столкнулся с ней у колонны в фойе.

Она была великолепна в вечернем платье цвета бордо, с ниткой жемчуга на шее. Модная стрижка элегантно обрамляла лицо.

— Какая неожиданная встреча, — в голосе девушки звучала легкая ирония. — Решили отвлечься от производственных проблем?

— Чайковский помогает лучше понять гармонию металлургических процессов, — улыбнулся я. — Кстати, поздравляю с назначением. Слышал, вы произвели впечатление на германскую делегацию.

— Да, герр Штольц оказался очень благодарен за спасение их репутации, — она слегка нахмурилась. — Хотя некоторые предпочитают действовать более… окольными путями.

— Иногда прямой путь не самый эффективный, — заметил я. — Особенно когда речь идет о людях, которые не любят, чтобы ими манипулировали.

Она пристально посмотрела на меня:

— Вы о чем-то конкретном?

— О том, что настоящий профессионализм заслуживает признания. Даже если для этого приходится использовать не совсем прямые методы.

В этот момент прозвенел звонок, приглашая в зал. Лена помедлила секунду:

— Знаете… После спектакля у меня есть время выпить чаю. В «Метрополе» неплохо готовят эклеры.

* * *

— О чем задумался? — голос Лены вернул меня к реальности. — Вспоминаешь свои изящные комбинации?

— Скорее, размышляю о том, что иногда манипуляции могут привести к честным результатам, — ответил я. — Особенно если они помогают людям увидеть истинную ценность друг друга.

— И технологий, — добавила она с улыбкой. — Кстати, что ты планируешь делать с заводом Крестовского после сегодняшней операции?

Я посмотрел на часы, понимая, что вскоре мне опять предстоит ехать на завод. За окном падал снег, превращая московские улицы в декорации к «Онегину».

— Думаю, его технологии нуждаются в серьезной модернизации, — ответил я. — Не поможешь с переводом новых немецких справочников?

Она рассмеялась:

— Только если это будет честное профессиональное сотрудничество. Без лишних комбинаций.

Официант принес десерт — знаменитый яблочный штрудель от шеф-повара, недавно вернувшегося из командировки в Вену.

Я покачал головой.

— Ни за что, без комбинаций никак.

После ужина мы завезли Лену домой, и я помчался снова на завод. Девушке я обещал, что обязательно приеду, даже под утро.

Степан остановил «Бьюик» у проходной завода. После уютного вечера с Леной в «Праге» возвращение к производственным проблемам казалось особенно резким. Снег падал крупными хлопьями, в свете заводских прожекторов они казались серебристыми искрами.

Уже издали я заметил необычное оживление у заводоуправления. Несколько черных автомобилей — два «Паккарда» и «Форд» с правительственными номерами выстроились у парадного входа.

— Беда, Леонид Иванович, — Глушков встретил меня прямо у дверей. Его кожаная тужурка была припорошена снегом. — Комиссия из ВСНХ. С особыми полномочиями.

В приемной толпились незнакомые люди в добротных зимних пальто. На столе секретаря стопка документов на бланках с синей печатью ВСНХ.

— Разрешите представиться, — шагнул вперед высокий худощавый человек в пенсне. — Щербаков Сергей Петрович, председатель комиссии. Вот мандат, — он протянул бумагу с гербовой печатью.

Я бегло просмотрел документ. Все по форме: подписи, печати, визы канцелярии ВСНХ. Внизу размашистая подпись Рыкова.

— Прошу в кабинет, — я распахнул дверь. — Чем обязан столь позднему визиту?

— Внеплановая проверка технологических процессов, — сухо ответил Щербаков, устраиваясь в кресле. За его спиной расположились еще трое: военпред в форме с ромбами, инженер с папкой чертежей и неприметный человек в потертом пиджаке, явно от органов.

На стене мерно тикали английские часы «Хендерсон», показывая начало одиннадцатого. В приоткрытое окно доносился гул мартеновского цеха, ночная смена набирала обороты.

— Нас особенно интересует новая технология производства специальных сталей, — Щербаков достал блокнот в сафьяновом переплете. — Имеются сведения о… — он сделал паузу, — нарушениях технологического процесса.

— Каких именно? — я старался говорить спокойно, хотя уже понимал, откуда ветер дует. Рыков решил ударить по самому больному месту, качеству металла для оборонного заказа.

В этот момент в кабинет вошел Величковский, на ходу поправляя неизменное пенсне на черной ленте. Его появление было очень кстати.

— А вот и наш главный технолог, — я сделал приглашающий жест. — Профессор лучше всех расскажет о технических аспектах.

Следующий час Николай Александрович, то и дело протирая запотевшее пенсне, объяснял принципы новой технологии. На столе росла гора диаграмм и расчетов.

— Обратите внимание на структуру металла, — он показывал фотографии с металлографического микроскопа «Цейс». — Мелкозернистая структура, равномерное распределение карбидов.

Военпред заинтересованно склонился над снимками. Его рука машинально поглаживала кобуру револьвера под френчем.

— А это протоколы испытаний, — Величковский достал новую папку. — Прочность на разрыв, ударная вязкость, все показатели выше немецких аналогов.

— Позвольте, — инженер из комиссии развернул свои чертежи. — А вот документация с завода Крестовского. У них совершенно иные параметры процесса.

— Естественно, — профессор снисходительно улыбнулся. — Они используют устаревшую немецкую технологию четырнадцатого года. Мы пошли дальше.

Я заметил, как человек в потертом пиджаке что-то быстро записывает в блокнот. Интересно, куда пойдет эта информация — Рыкову или напрямую товарищу Менжинскому?

— Предлагаю проверить все на практике, — я встал из-за стола. — Пройдемте в цех. Как раз идет ночная плавка.

В мартеновском цехе грохотали краны, огненные всплески от печей освещали закопченные своды. Бригада Лебедева как раз готовилась к выпуску металла.

— Обратите внимание на показания пирометра «Арденн», — Величковский указал на приборы. — Температура выше на сто градусов, чем в немецком процессе.

Щербаков что-то быстро записывал, военпред внимательно следил за работой сталеваров, а человек в пиджаке незаметно фиксировал все происходящее.

К нам подошел Головачев, тронул меня за руку.

— Там срочный вызов, просят подойти председателя комиссии, — тихонько сказал он.

Я позвал Щербакова и мы вернулись в контору. Когда проверяющий зашел в кабинет, я остался у двери, бессовестно подслушивая его разговор.

— Да, товарищ народный комиссар, — он говорил в сторону, но я все равно услышал характерный грузинский акцент в трубке. — Да, проверяем… Нет, нарушений пока не обнаружено…

Серго, старый лис, уже в курсе. И явно не на стороне проверяющих.

К полуночи комиссия закончила работу. В протоколе появилась стандартная формулировка: «Нарушений технологического процесса не выявлено».

— Мы еще вернемся, — Щербаков на прощание смотрел жестко. — С более детальной проверкой.

— Всегда рады, — я пожал его холодную руку. — Наши двери открыты для представителей ВСНХ.

Когда черные автомобили скрылись в снежной мгле, я повернулся к Величковскому:

— Ну что, профессор, выдержали первый удар?

Он устало протер пенсне:

— Выдержали. Но это только начало. Рыков просто так не отступит.

Я кивнул. Времени на раскачку больше нет.

А потом спросил то, что занимало больше всего:

— Николай Александрович, они ведь не все документы видели?

Профессор хитро улыбнулся, протирая пенсне:

— Разумеется. Я показал только внешнюю сторону процесса. Все ключевые ноу-хау — режимы термообработки, состав шихты, пропорции легирующих добавок — в особой документации. Она в несгораемом шкафу лаборатории.

— А чертежи, которые мы показывали?

— Базовая схема, — он усмехнулся. — Без главного — тех особых технических решений, которые мы с Сорокиным разработали. Помните, как в Германии делают? Внешне все просто, а секрет в деталях.

Я одобрительно кивнул. Старая школа, привыкли защищать технические секреты еще с довоенных времен.

— Кстати, — добавил профессор, — я специально акцентировал внимание на общеизвестных вещах. Чтобы они успокоились. А наши настоящие инновации… — он похлопал по кожаной папке, которую все время держал при себе. — Здесь все разбито на части. Без моего ключа не соберешь.

— Отлично. Этого хватит, чтобы отбить первую атаку. А дальше… — я посмотрел на часы, — дальше у нас будет готовый результат. С цифрами и фактами.

Глава 4

Технологический прорыв

После ухода комиссии я еще час разбирал документы. Величковский ушел в лабораторию, унося с собой заветную папку с секретами технологии. Часы на стене пробили полночь.

— Степан, — я вызвал шофера, дремавшего в приемной. — подготовь «Бьюик».

Несмотря на поздний час, надо сдержать обещание. К тому же, после такого напряженного вечера хотелось отвлечься от заводских проблем. Поэтому я помчался к Лене.

Профессорский дом на Остоженке встретил темными окнами. Только в одном, на третьем этаже, горел свет. Лена ждала, несмотря на поздний час.

— Я уже думала, не приедешь, — она открыла дверь квартиры. Даже в простом домашнем платье выглядела элегантно. На столике в гостиной дымился чайник и стояли свежие булочки из французской пекарни на Мясницкой.

— Комиссия нагрянула, — я устало опустился в кресло. — Рыков своих людей прислал.

— Догадываюсь, — она разлила чай в фарфоровые чашки. — В наркомате сегодня тоже было оживленно. Кстати, знаешь, что интересно? — она достала из секретера какие-то бумаги. — Просматривала старые немецкие технические журналы. Довоенные разработки по специальным сталям. Может, твоих это тоже заинтересует?

Я и сам заинтересовался. В будущем эти исследования назовут «потерянными технологиями». После войны немцы многое восстановят, но какие-то секреты будут утеряны.

— Смотрите, — Лена раскрыла пожелтевший журнал «Stahl und Eisen» за 1912 год. — Статья Круппа о легировании стали. А вот отчеты металлургического института в Дюссельдорфе.

Я просматривал страницы, и в голове постепенно складывался план. Вот оно!

Немцы еще до войны экспериментировали с ванадием и другими добавками. Если соединить их наработки со знаниями из будущего, можно устроить революцию почище Октябрьской. Хотя я уже и так начал прорыв разработками Величковского.

— Лена, — я поднял глаза от журнала, — а у тебя есть доступ к более поздним номерам?

— Конечно, — она улыбнулась. — В библиотеке наркомата полная подшивка до 1914 года. Хочешь изучить?

— Очень! И еще… не поможешь с переводами? Технических нюансов много.

Ее карие глаза блеснули:

— Только если это действительно важно для дела. Без лишних интриг.

— Абсолютно честно, — я поднял руки. — Чистая наука. Кстати, — я посмотрел на часы на стене, — уже так поздно.

Лена встала и поставила чашки в буфет красного дерева. В комнате пахло ее любимыми духами и свежезаваренным чаем.

Изящная фигурка в простом платье в глубине комнаты дразнила и манила меня к себе. Я буду круглым идиотом, если оставлю сейчас ее.

— Или так рано, — я тоже встал и подошел к ней сзади, осторожно коснувшись плеч. Ощутил тепло тела девушки через шелковую ткань.

Она обернулась, глаза в полумраке казались темными. Жемчужная нить на шее мягко поблескивала в свете настольной лампы.

— Вы же хотели посмотреть технические журналы, — прошептала она, но не отстранилась.

— Уже посмотрел, — я наклонился ближе. От ее волос пахло весной, несмотря на январскую стужу за окнами.

Первый поцелуй был осторожным, почти невесомым. Лена чуть вздрогнула, но потом ответила, обвив руками шею. Ее губы были теплыми и пахли чаем с бергамотом.

Шелковое платье соскользнуло на пол, обнажив тонкие плечи. Я притянул девушку к себе, чувствуя тепло кожи через тонкую ткань сорочки.

Позже, когда мы лежали в темноте, прислушиваясь к дыханию друг друга, Лена прошептала:

— О чем думаешь?

— О том, какая ты красивая, — я поцеловал ее плечо.

Она тихо рассмеялась:

— Не верю. Наверняка опять о заводе.

Я промолчал, любуясь, как лунный свет играет в ее растрепанных волосах. На прикроватной тумбочке лежал раскрытый технический журнал. Мой взгляд случайно упал на формулы…

— Господи! — я сел на кровати. — Вот оно!

— Что случилось? — Лена приподнялась на локте, кутаясь в простыню.

— Легирование… Термообработка… — я уже схватил журнал. — Это же очевидно!

Она покачала головой:

— Не могу поверить. Даже сейчас?

— Прости… — я поцеловал ее. — Но это действительно важно.

— Знаешь что? — она мягко улыбнулась. — Иди. Иди к своим сталям и печам. Только потом обязательно возвращайся, слышишь?

Уже одеваясь, я обернулся. Лена сидела на кровати, закутавшись в простыню, прекрасная как античная статуя.

— Я загляну вечером.

— Конечно, — она иронично приподняла бровь. — Если твои печи тебя отпустят.

Степан уже уехал домой, поэтому я поехал на таксомоторе. Пока мчался обратно на завод, в голове уже полностью сложился план технологического прорыва.

Немецкие довоенные исследования, знания из будущего, энтузиазм Величковского и светлая голова Сорокина. Объединив все это, мы сможем совершить настоящую революцию в металлургии.

У проходной завода уже занимался рассвет. В окнах лаборатории все еще горел свет. Величковский, как обычно, засиделся над расчетами. На его столе громоздились технические журналы и образцы металла.

— Николай Александрович! — я буквально влетел в лабораторию. — У меня есть идея. Помните наш разговор о легирующих добавках?

Профессор поднял голову от микроскопа, близоруко щурясь:

— Конечно. Но мы уперлись в проблему стабильности структуры.

— А что, если добавить ванадий? — я начал излагать план, осторожно дозируя знания из будущего. — И изменить режим термообработки, — я выложил перед ним довоенные немецкие журналы. — Смотрите, что я нашел. Круппы экспериментировали с ванадием еще до войны.

Профессор оторвался от микроскопа, привычно протирая пенсне:

— Да, помню эти работы. Но я же говорю, они так и не добились стабильных результатов.

— А что, если, — я старался говорить небрежно, словно идея только что пришла в голову, — добавить ванадий не в конце плавки, а в самом начале? И изменить температурный режим?

Величковский нахмурился:

— Теоретически… — он схватил карандаш и начал быстро делать расчеты в блокноте. — Если повысить температуру на сто градусов и добавить ванадий в начале… Погодите!

Его глаза загорелись:

— А ведь это может сработать! Ванадий успеет полностью раствориться, образует карбиды… Измельчение зерна будет равномернее!

— И еще, — я как бы между прочим подкинул следующую идею из будущего, — что если сделать двойную термообработку? Сначала закалка с высокой температуры, потом отпуск.

Профессор уже строчил формулы:

— Гениально! Первая закалка даст мартенситную структуру, а отпуск… — он схватился за логарифмическую линейку. — Нужно рассчитать режимы!

В лабораторию вошел заспанный Сорокин, его очки в стальной оправе сидели чуть криво:

— Что случилось? Почему вызвали в такую рань?

— Александр Владимирович! — Величковский уже очутился в своей стихии. — Срочно готовьте лабораторную печь. Будем делать экспериментальную плавку.

Следующие часы прошли как в лихорадке. Маленькая электропечь «Сименс» раскалилась добела. Сорокин колдовал над шихтой, точно отмеряя добавки феррованадия. Величковский не отходил от пирометра, следя за температурой.

— Тысяча шестьсот градусов! — объявил он. — Начинаем разливку!

Крошечный ковш, всего на пять килограммов металла, качнулся над изложницей. Струя расплавленной стали казалась маленьким солнцем.

— Теперь самое важное, — профессор постоянно сверялся с расчетами. — Температура закалки должна быть точной до градуса.

Я наблюдал за процессом, зная, что присутствую при историческом моменте. Через несколько часов мы получим первый образец стали, которая изменит будущее советской металлургии.

Пока они колдовали, я уснул тут же, на стуле, положив голову на стол. Впервые за сутки.

Меня разбудила немилосердная тряска. Это профессор. Он потащил меня к микроскопу, возбужденно крича:

— Невероятно! Посмотрите на структуру. Такого равномерного распределения карбидов я еще не видел!

Сорокин уже готовил образцы для механических испытаний:

— Профессор, первые результаты! Прочность выше на сорок процентов!

— А теперь главное, — я протер глаза, зевнул и достал из сейфа эталонный образец немецкой брони. — Давайте сравним.

Испытательная машина «Мор-Федергаф» безжалостно разрушала образцы. Цифры на шкале росли.

— Поразительно! — Величковский снял пенсне, его руки слегка дрожали. — Наша сталь превосходит немецкую по всем показателям! Но позвольте, Леонид Иванович, как… как вы догадались про ванадий и термообработку?

Я пожал плечами:

— Интуиция. И внимательное чтение старых журналов.

Теперь я снова подошел к испытательной машине. Подивился результатам. Первый образец треснул при нагрузке в девятьсот килограммов. Второй выдержал тысячу четыреста.

— Это означает, — пояснил профессор, — что наша броня почти в полтора раза прочнее. Танк, защищенный таким металлом, выдержит попадание снаряда, от которого обычная броня разлетится вдребезги.

Сорокин, не отрываясь от логарифмической линейки, быстро делал расчеты:

— При той же толщине брони масса танка снижается на двадцать процентов. Это значит выше скорость, меньше расход топлива, лучше проходимость.

— А что с снарядной сталью? — спросил я, хотя уже знал ответ. В будущем эти разработки произведут революцию в производстве боеприпасов.

Величковский торжественно открыл сейф из уральского чугуна. На полке лежали аккуратно маркированные образцы.

— Вот результаты испытаний, схожих с полигонными, — он разложил на столе фотографии и акты. — Благодаря вашей идее с двойной термообработкой и микродобавками, бронепробиваемость выше на треть. Один наш снаряд заменяет два старых образца. Конечно, надо будет подтвердить экспериментально, но я уже уверен в результате.

Молодой лаборант внес поднос с дымящимися стаканами чая в подстаканниках «Кольчугинъ». День обещал быть долгим.

— Это еще не все, — продолжал профессор, с наслаждением отхлебывая крепкий чай. От бессонницы его глаза покраснели. — Помните ваше предложение по контролю примесей? Я разработал систему поэтапного анализа.

Он подвел меня к лабораторному столу:

— Смотрите. Сначала обычный химический анализ — определяем основные элементы. Для этого у нас есть новые аналитические весы «Сарториус» с точностью до десятой миллиграмма.

Профессор показал на ряд колб и пробирок:

— Затем качественный анализ на примеси. А для особо точных измерений… — он с гордостью указал на устройство в углу лаборатории, — я договорился с Физико-техническим институтом. Они предоставили нам во временное пользование экспериментальный стилоскоп. Это последняя разработка лаборатории академика Иоффе.

— И насколько точен такой анализ? — спросил я, хотя уже знал ответ. В будущем спектральный анализ станет стандартом, но пока это были первые шаги.

— При правильной калибровке можем определять содержание элементов с точностью до сотых долей процента, — Величковский протер запотевшее пенсне. — Для производственного контроля более чем достаточно. Теперь каждая плавка под полным аналитическим контролем.

— А стоимость всего этого? — спросил я, хотя это был риторический вопрос. В будущем эти технологии станут стандартом именно из-за их экономической эффективности. — Насколько выгодно?

Сорокин оторвался от расчетов:

— При массовом производстве всего на двенадцать процентов дороже обычной стали. Зато броня в полтора раза прочнее, снаряды эффективнее на треть. Даже с учетом всех затрат экономия огромная.

В этот момент в лабораторию вошел Головачев:

— Леонид Иванович! Звонили от товарища Ворошилова. Завтра комиссия от военных.

— Отлично, — я посмотрел на образцы новой стали. — Подготовим им настоящий сюрприз. Говорят, лично Тухачевский заинтересовался результатами.

Я кивнул. Пора показать военным реальные преимущества новой технологии.

— Николай Александрович, подготовьте наглядную демонстрацию. Что-нибудь эффектное, чтобы сразу было видно превосходство.

Величковский понимающе улыбнулся:

— Есть идея. Покажем им прямое попадание в броневой лист. Старая сталь против новой. Разница будет впечатляющей.

На столе лежали образцы, которые должны были изменить будущее советской промышленности. Сталь, которая сделает танки быстрее и неуязвимее, снаряды — эффективнее, производство — экономичнее.

Через стеклянную перегородку виднелся заводской двор, где под светом прожекторов кипела работа. До сдачи первой партии оборонного заказа оставалось девять дней. Но теперь у нас абсолютное технологическое превосходство.

— Кстати, — Величковский сложил руки за спиной, — я тут подумал о вашем предложении по многослойной броне. Если соединить внешний сверхтвердый слой с вязкой основой, получится просто великолепная броня. Ни у кого в мире такой не будет.

Я улыбнулся. В будущем такая комбинированная броня станет стандартом для всех современных танков.

Но поразмыслив и позавтракав, я решил расширить инновации. Почему бы и нет, в конце концов.

В тот же вечер я собрал в своем кабинете всю команду. Вечером я собрал в кабинете ближний круг: Величковский в неизменном пенсне на черной ленте, молодой Сорокин с логарифмической линейкой в нагрудном кармане, Соколов — главный инженер с седой бородкой, и конечно, неутомимый Котов, наш главный бухгалтер.

— Товарищи, — я развернул на столе схему завода, — пришло время для настоящей революции в управлении производством.

— Опять что-то придумали? — Величковский хитро прищурился, помня о моих недавних озарениях.

— Нам нужна центральная диспетчерская с полным контролем всех параметров производства. И не просто телефоны, а система передачи изображения.

— Но как? — Соловьев недоуменно покрутил ус. — Телефоны есть, но их мало, да и качество связи хромает.

— Вот именно, — я повернулся к нему. — Я слышал, сейчас есть усилители нового типа. С их помощью можно создать многоканальную телефонную связь. Качество передачи звука будет превосходным. Но можно пойти дальше — я сделал паузу. — Что если передавать не только звук, но и изображение?

В кабинете повисла тишина. Величковский снял пенсне:

— Вы знаете о работах Розинга? Его электронно-лучевая трубка теоретически может как раз передавать изображение. Но это же фантастика.

— Разве такое осуществимо в ближайшем будущем? — недоверчиво спросил Котов.

— Именно! — я расстелил новый чертеж. — Смотрите: в мартеновском цехе устанавливаем передающие камеры. В диспетчерской — приемные экраны. Диспетчер видит все печи одновременно.

— Фантастика! — выдохнул Сорокин. — Но ведь это возможно! У моего знакомого есть идеи по синхронизации развертки.

— Более того, — я продолжил, — на каждой печи ставим автоматические регуляторы температуры. Данные передаются в диспетчерскую по отдельным каналам.

Величковский быстро делал заметки:

— Если добавить самописцы, получим непрерывную запись всех параметров плавки. Для анализа качества это бесценно!

— А регуляторы температуры я могу собрать, — вмешался Соловьев. — У меня есть схема раннего «Сименса», но я ее улучшил.

Сорокин задумчиво потер подбородок:

— Интересный проект. Очень интересный. Я же говорю, знаю людей, которые как раз работают над новой системой передачи изображения. Более совершенной, чем у Розинга. Если объединить усилия, то можно добиться многого. Вы слышали о Бонч-Бруевиче? Есть такой ученый, он…

— Вот список необходимого оборудования, — я протянул бумаги. — Я знаю, что у него лаборатория в Нижнем. Часть можно изготовить там, часть на нашем заводе. Детали я уже согласовал с наркоматом.

— Леонид Иванович, — Сорокин горел энтузиазмом, — а если добавить еще и передачу показаний приборов? Температура, давление, расход газа — все в диспетчерскую!

— Именно! И не просто передачу, а автоматическую регистрацию, — я достал еще один чертеж. — Смотрите: центральный пульт с мнемосхемой завода. Все параметры выводятся на щит управления. При отклонении от нормы — световая и звуковая сигнализация.

— Постойте, — Величковский вдруг понял. — Так мы сможем не только видеть, но и управлять процессом централизованно?

— Конечно! А теперь главное, — я понизил голос. — Если получится, это будет первая в мире система автоматического управления целым заводом. Представляете перспективы?

Сорокин даже привстал:

— Я берусь договориться с Бонч-Бруевичем о разработке системы связи и передачи изображения. Еще есть Вася Зотов, он гений, который решил проблему с кислородной станцией, — пояснил он. — Оказывается, у парня настоящий талант к электротехнике. Он у себя дома собрал какой-то удивительный радиоприемник. Демонстрировал мне на днях, принимает даже Берлин! Это будет прорыв в радиотехнике!

— А я займусь автоматикой, — подхватил Соловьев. — Сделаем регуляторы лучше немецких!

Величковский уже строчил в блокноте:

— Схема коммутации… усилители… синхронизация… — он поднял голову. — Через месяц сделаем действующий макет!

— На первый этап даю две недели, — я посмотрел на календарь. — Начнем с мартеновского цеха. Это будет экспериментальный участок.

— А финансирование? — подал голос Котов, перелистывая знаменитую черную книгу.

— Уже продумал, — я кивнул. — Часть спишем на модернизацию под оборонный заказ, часть проведем через фонд рационализаторских предложений.

Сорокин, который до этого молчал, вдруг оживился:

— А я вот думаю… У Штрома в прокатном цехе есть довоенные немецкие регуляторы температуры. Если их модернизировать, можно как раз приспособить под центральную диспетчерскую и систему непрерывного анализа.

Когда все разошлись, я еще раз просмотрел чертежи. Конечно, это будет не современная АСУ ТП. Но для 1929 года — настоящая революция в управлении производством. Первый шаг к будущим системам автоматизации.

В дверь заглянул Головачев:

— Леонид Иванович! Напоминаю, сейчас повторно звонили из штаба. Завтра в десять приедет комиссия из армии по оборонному заказу.

Ах да, точно. Пусть приезжают. Товарищи проверяющие.

— Отлично, — я усмехнулся. — Покажем им не только новую сталь, но и новые методы управления производством.

Глава 5

Испытания

Морозным январским утром мы очутились на заводском полигоне. Снег поскрипывал под сапогами, термометр на щите метеостанции показывал минус двадцать три. Мощные прожекторы с чугунными корпусами заливали испытательное поле ярким электрическим светом, выхватывая из предрассветных сумерек силуэты оборудования.

На бетонном основании уже установили две броневые плиты. Слева — классическая немецкая броня «Круппа», справа — наша новая разработка. Молодые рабочие в новых ватниках заканчивали монтаж измерительных приборов.

— Хронограф «Беккер» откалиброван, — доложил Сорокин, подойдя ближе и отряхивая штанины. В руках он держал планшет с таблицами баллистических расчетов. — Готов фиксировать начальную скорость снаряда.

Величковский в теплом пальто с каракулевым воротником в последний раз проверял установку броневых плит:

— Угол наклона точно тридцать градусов, — он сверился с геодезическим теодолитом «Герц». — Расстояние до орудия сто метров, как в стандартных испытаниях.

Я обошел испытательное поле. Трехдюймовка образца 1902 года, начищенная до блеска, ждала своего часа. Это была полевая скорострельная пушка, она стояла на своем классическом лафете с характерными загнутыми станинами.

Щит из котельной стали, выкрашенный в защитный цвет, поблескивал на морозе. Ствол тридцатого калибра начищен до зеркального блеска. Затвор поршневого типа системы Норденфельда работал как часы, артиллеристы только что закончили смазку механизма ружейным маслом «Ружьецвет». Под колесами с шинами «Треугольник» лежали деревянные брусья для устойчивости. Прицельные приспособления, панорама Герца с делениями до тридцати пяти верст тщательно выверены.

Рядом штабелем лежали снаряды, отобранные на военном складе. Артиллерийский расчет в форменных шинелях проверял прицельные приспособления.

Тут же хлопотал Василий Зотов — коренастый парень лет двадцати трех, с открытым лицом и внимательными серыми глазами. Несмотря на мороз, его высокий лоб покрывала испарина, он увлеченно возился с самодельным регистратором.

На нем новенькая кожанка, купленная на премию за рационализаторское предложение по кислородной станции, под ней виднелась косоворотка домашней вязки. В петлице поблескивал значок выпускника ФЗУ, а в нагрудном кармане торчала потрепанная записная книжка, куда он постоянно заносил технические идеи.

Удивительный самородок, подумал я, глядя, как ловко его руки собирают сложный прибор. Сын путиловского рабочего, он с детства возился с механизмами.

В шестнадцать лет собрал действующую модель паровой машины, в восемнадцать усовершенствовал станок в механическом цехе. А недавно я узнал, что дома у него целая мастерская: токарный станок «Феникс», купленный на толкучке и восстановленный своими руками, самодельный радиоприемник, способный ловить даже Берлин, и множество других начатых изобретений.

— Василий, — окликнул я его. — Как твоя учеба в вечерней Промакадемии?

Он просиял, его открытое лицо осветилось улыбкой:

— Отлично, Леонид Иванович! Профессор по электротехнике сказал, мое решение для кислородной станции можно в учебники заносить. А еще я там познакомился с одним инженером из лаборатории Бонч-Бруевича… — он замялся, явно не решаясь продолжить.

— И что? — подбодрил я.

— Понимаете, у меня идея появилась, — он достал из кармана потрепанный блокнот в клеенчатой обложке. — Если соединить усилитель на новых лампах с системой автоматического регулирования, можно создать устройство для дистанционного контроля температуры в печах, — Зотов быстро чертил схему, карандаш летал по бумаге. — Смотрите: термопара дает сигнал, усилитель на лампах ГК-3 его усиливает, а потом через реле «Сименс» управляет подачей газа. Я уже собрал макет дома, работает!

Он достал из планшета сложенный вчетверо ватманский лист:

— Вот полная схема. Здесь входной каскад на лампе с высоким коэффициентом усиления, здесь система компенсации помех. Это я придумал, когда возился с радиоприемником. А самое главное, — его глаза загорелись еще ярче, — можно передавать показания на любое расстояние! Поставим в диспетчерской самописец «Сименс-Гальске», и дежурный будет видеть температуру во всех печах сразу.

Величковский давно уже находился рядом, он мигом схватил чертеж:

— Позвольте… Это же… это же именно то, что нам нужно для автоматизации! А если добавить еще и систему передачи изображения, о которой говорил Леонид Иванович, то это будет самая передовая наработка.

— Уже думал об этом! — Зотов перевернул страницу блокнота. — Можно использовать разработки Розинга. Я читал его статьи в «Известиях Русского технического общества». Если взять электронно-лучевую трубку и добавить систему развертки на моторе «АЭГ», то можно улучшить экраны.

Я слушал этот технический диалог и понимал: вот оно, будущее советской промышленности. Профессор старой школы и молодой самородок из рабочих, объединенные страстью к техническому прогрессу, вместе создают то, что через десятилетия станет обычным делом, автоматизированные системы управления производством. На морозе от их увлеченности словно становилось теплее.

— А что там с киноаппаратом? — мягко напомнил я, чтобы вернуть Зотова к реальности.

Тот быстро оглянулся.

— Киноаппарат «Дебри» установлен, — доложил он, протирая объектив замшевой салфеткой. — Будем снимать испытания для отчета. И еще… — он замялся. — Я тут собрал автоматический регистратор деформации. По своим чертежам.

— Покажите.

Зотов открыл ящик. Внутри поблескивал латунными деталями хитроумный прибор, похожий на сейсмограф:

— Вот здесь стальная игла чертит график на закопченном барабане. Показывает, как деформируется броня при попадании снаряда. А это, — он указал на часовой механизм, — привод от хронометра «Павел Буре».

Величковский внимательно осмотрел прибор:

— Василий Петрович, голубчик, — профессор по привычке обращался ко всем молодым инженерам по имени-отчеству. — Ваш регистратор — это просто чудо! Особенно механизм синхронизации с хронографом. Сразу получим полную картину разрушения! Вы не думали подать заявку на патент?

Зотов смутился, его открытое лицо порозовело:

— Что вы, Николай Александрович, какой патент… Это же для общего дела.

Надо же, какой бескорыстный. Молодец, достойный выходец из социалистического общества.

Впрочем, долго стоять на месте я не мог. Надо двигаться дальше. От пушки я отправился к пункту наблюдения. Там меня встретил Сорокин.

— Баллистические таблицы готовы, — он протянул мне папку с расчетами. — Первый выстрел по немецкой броне, второй по нашей. Одинаковые снаряды, одинаковый заряд пороха.

К испытательному полю подъехал грузовик «АМО-Ф-15». Рабочие в брезентовых рукавицах начали выгружать измерительное оборудование: тензометры «Гугенбергера», микрометры «Цейс», твердомеры «Бринелля».

— Через два часа прибывает комиссия, — я сверился с карманным хронометром. — Все должно быть готово к показательным испытаниям.

Сорокин нервно огляделся и прищурился:

— Леонид Иванович, а если… если расчеты неверны? Такая высокая комиссия, сам Тухачевский…

Я покачал головой.

— Наша сталь лучше немецкой. Мы это уже доказали в лаборатории. Теперь докажем на полигоне.

Над заводскими корпусами занимался рассвет. Из труб мартеновского цеха поднимались столбы дыма. Там продолжалась работа над оборонным заказом. А здесь, на полигоне, готовилось главное испытание, которое должно доказать превосходство советской металлургии.

До прибытия комиссии оставалось два часа. До сдачи первой партии заказа девять дней.

Ровно в десять утра у проходной завода появился первый автомобиль. Черный правительственный «Паккард» с характерным удлиненным капотом. За ним длинной вереницей подтянулись остальные машины: представительский «Роллс-Ройс» наркомата, несколько «Бьюиков» с военными номерами, замыкал колонну бронированный «Фиат» охраны.

Из первой машины легко выпрыгнул Тухачевский. Я его сразу узнал.

Несмотря на мороз, на нем была только шинель тонкого английского сукна с ромбами в петлицах, фуражка с красной звездой сидела чуть набекрень. Молодое лицо с характерными усиками выражало живой интерес. В руках потертый кожаный портфель, явно еще с Гражданской войны.

Следом, поправляя пенсне в золотой оправе, вышел Каганович. Его добротное пальто с каракулевым воротником и шапка-пирожок выдавали высокопоставленного партийного работника. Под мышкой папка с документами, на руке поблескивали часы «Мозер», подарок Сталина.

— Здравствуйте, товарищ Краснов, — Тухачевский крепко пожал мне руку. Его цепкий взгляд уже изучал заводские корпуса. — Наслышан о ваших успехах. Особенно заинтересовала новая технология производства брони.

— Михаил Николаевич интересуется не просто так, — вмешался Каганович, протирая запотевшее пенсне. — У нас большие планы по перевооружению бронетанковых частей. Если ваша разработка оправдает ожидания, он готов к сотрудничеству.

За их спинами уже выстроилась внушительная свита: военные инженеры с планшетами и логарифмическими линейками, представители ВСНХ в кожаных тужурках, эксперты из военной приемки. Я заметил знакомое лицо, полковник Лазарев из института артиллерийских испытаний.

— Прошу в заводоуправление, — я указал на здание в стиле модерн с недавно отреставрированным фасадом. — Сначала краткий доклад и демонстрация образцов, затем на полигон.

В моем кабинете уже ждал Величковский, нервно протирающий пенсне. На столе разложены образцы стали, графики испытаний, технические расчеты. В углу примостился молодой Сорокин с кипой документов.

Тухачевский сразу подошел к столу, взял в руки образец:

— Так-так… — его пальцы профессионально ощупывали металл. — Говорите, прочность выше на сорок процентов? А вес?

— При той же толщине брони масса на двадцать процентов меньше, — я развернул чертежи. — За счет особой микроструктуры металла. Профессор Величковский, прошу вас.

Николай Александрович, снисходительно улыбаясь, начал объяснять технические детали. Каганович присел в кресло, делая пометки в блокноте. Военные инженеры столпились вокруг стола, разглядывая образцы через лупы.

— А это что? — Тухачевский указал на схему автоматизации производства.

— Наша новая разработка, — я кивнул Сорокину. — Александр Владимирович, покажите проект диспетчерской.

Молодой инженер развернул чертежи. Глаза Тухачевского загорелись:

— Централизованное управление? Передача изображения? — он повернулся к Кагановичу. — Лазарь Моисеевич, это же революция в производстве! Представляете перспективы для военных заводов?

Каганович задумчиво протер пенсне:

— Да, очень интересно… Особенно в свете последних указаний товарища Сталина об индустриализации. Кстати, — он достал из папки какие-то документы, — у меня тут есть письмо от Серго. Он очень высоко оценивает ваши достижения, товарищ Краснов.

В этот момент в дверь постучали. Вошел Головачев:

— Леонид Иванович, на полигоне все готово.

Тухачевский решительно поднялся:

— Ну что ж, теория теорией, а давайте посмотрим, как ваша броня держит удар. У меня, знаете ли, особое отношение к этому вопросу, — он слегка улыбнулся. — В Гражданскую навоевался и с английскими, и с французскими танками.

Каганович тоже встал, пряча документы в папку:

— Да-да, очень интересно будет сравнить на практике. Особенно с немецкими образцами.

Мы направились к выходу. За окном уже разгорался зимний день, мороз слегка ослаб. На полигоне нас ждало главное испытание. Демонстрация превосходства новой советской брони над лучшими мировыми образцами.

На полигоне нас встретил легкий морозный ветер. Солнце поднялось уже достаточно высоко, и в его лучах броневые плиты поблескивали свежей заводской краской. Тухачевский сразу направился к испытательной площадке, на ходу расстегивая шинель.

— Трехдюймовка образца девятьсот второго года? — он профессионально оглядел орудие. — Хорошая пушка, проверенная. А снаряды?

— Бронебойные, последняя партия Путиловского завода, — доложил командир орудийного расчета, молодой лейтенант в новенькой форме. — Все снаряды из одной партии, пороховой заряд строго по таблицам.

Каганович остановился у измерительных приборов, с интересом разглядывая хитроумные устройства:

— А это что за аппарат? — он указал на самодельный регистратор Зотова.

— Новая разработка нашего молодого изобретателя, — я подозвал Василия. — Расскажите, товарищ Зотов.

Пока Василий, волнуясь и краснея, объяснял принцип работы своего прибора, Тухачевский вместе с военными инженерами осматривал броневые плиты.

— Так-так… — он постукивал костяшками пальцев по металлу. — Немецкая на глаз потяжелее будет. А толщина одинаковая?

— Точно семьдесят пять миллиметров, — Величковский протянул ему микрометр. — Можете проверить. При этом наша легче на двадцать процентов за счет особой структуры металла.

Артиллерийский расчет уже изготовился к стрельбе. Над полигоном прозвучала команда:

— Всем покинуть испытательную площадку! Первый выстрел — по немецкой броне!

Мы отошли в специальное укрытие, защищенное толстыми бревнами и мешками с песком. Зотов припал к окуляру кинокамеры «Дебри». Сорокин настроил хронограф.

— Орудие… — раздалась команда. — Огонь!

Грянул выстрел. Снаряд с визгом врезался в немецкую плиту. В воздух взлетели осколки. Когда рассеялся дым, все бросились к мишени.

— Так… — Тухачевский внимательно осматривал результат. — Пробитие полное, с образованием крупных трещин. Типичная картина для крупповской брони.

Военные инженеры уже делали замеры, фотографировали повреждения, записывали данные. Каганович что-то быстро черкал в блокноте.

— Готовьсь ко второму выстрелу! — снова раздалась команда. — По советской броне!

Мы вернулись в укрытие. Я заметил, как побледнел Величковский, его пальцы возбужденно сжимали воротник пальто. Сорокин закусил губу, не отрывая глаз от приборов.

Снова грянул выстрел. На этот раз звук удара был каким-то другим, более глухим, словно снаряд встретил совершенно иное сопротивление.

Когда дым рассеялся, у броневой плиты уже толпились все члены комиссии. Тухачевский опустился на колено, внимательно изучая место попадания.

— Невероятно… — он поднял голову. — Господа… товарищи специалисты, посмотрите сюда!

На поверхности брони виднелась глубокая вмятина, но не было ни трещин, ни сквозного пробития. Снаряд срикошетил, оставив лишь след на поверхности.

— Это же… это революция! — воскликнул пожилой инженер из военной приемки. — Такой снаряд пробивает любую известную броню, а тут не смог ничего сделать.

Зотов уже крутил ручку регистратора:

— Смотрите, товарищи! График показывает — энергия удара полностью поглощена структурой металла. Никаких признаков внутреннего разрушения!

Тухачевский выпрямился, стряхивая снег с колен:

— Лазарь Моисеевич, — он повернулся к Кагановичу. — Нам срочно нужно расширять заказ. Такая броня на вес золота, — он покачал головой. — Это полностью меняет всю концепцию бронетанковых войск.

Каганович задумчиво протер пенсне:

— Согласен. Но давайте проведем еще испытания. На прочность, на вязкость, на…

— Будут вам испытания! — Тухачевский уже загорелся идеей. — Товарищ Краснов, мы можем организовать полигонные испытания в Кубинке? С боевой стрельбой по полноразмерным мишеням?

— Конечно, Михаил Николаевич, — я кивнул. — Как только выполним первую партию заказа, мы готовы к любым испытаниям.

— Кстати, об этом, — Каганович достал из папки какие-то бумаги. — У меня тут проект приказа о расширении производства. Товарищ Сталин очень интересуется вашими разработками. Будет подписан, как только вы сдадите первую партию заказа.

В этот момент к нам подбежал взволнованный Сорокин:

— Леонид Иванович! Данные хронографа! Скорость снаряда точно такая же, как при первом выстреле, а результат… — он потряс листками с расчетами. — Это полностью подтверждает наши лабораторные исследования!

Величковский, наконец-то пришедший в себя, уже объяснял группе военных инженеров особенности новой технологии. Те жадно записывали, время от времени восхищенно качая головами.

Тухачевский снова подошел к броневой плите, любовно погладил металл:

— Знаете, товарищ Краснов, за этой сталью — будущее. Не только танков, но и кораблей, самолетов… — он помолчал. — Пожалуй, напишу об этом лично товарищу Сталину.

Впрочем, испытания на этом не закончились.

Глава 6

В лаборатории

Солидная заводская лаборатория встретила комиссию стерильной чистотой и сдержанным достоинством серьезного научного учреждения. Просторное помещение с высокими, недавно выбеленными потолками и массивными окнами в тяжелых чугунных переплетах буквально дышало духом технического прогресса.

Вдоль идеально выкрашенных белой масляной краской стен тянулись длинные дубовые столы с рядами загадочно поблескивающих приборов. В центре зала на внушительном гранитном основании возвышался экспериментальный спектральный анализатор, срочно присланный из лаборатории академика Иоффе.

— Прошу внимания, товарищи, — Величковский, аристократично поблескивая стеклами пенсне на черной шелковой ленте, встал у демонстрационного стола. Его безукоризненно отглаженный черный сюртук с потертыми, но аккуратно заштопанными локтями выдавал в нем представителя старой научной школы. — Сейчас вы увидите наш комплексный подход к контролю качества стали.

Подтянутый, стройный Тухачевский, излучая почти юношеский энтузиазм, с живым интересом разглядывал хитроумные приборы. Его цепкий военный взгляд под изящно изогнутыми бровями подмечал каждую деталь.

— Начинаем с классического химического анализа, — профессор указал на ряд сверкающих стеклянных колб и пробирок. — Новейшие аналитические весы «Сарториус» с агатовыми призмами позволяют определять состав с точностью до десятой доли процента. Но самое интересное… — он сделал эффектную паузу. — Вот эта экспериментальная установка.

Величковский подвел комиссию к внушительному прибору:

— Спектральный анализатор из лаборатории академика Иоффе. Пока на стадии испытаний, но результаты потрясающие. Мы можем определять даже мельчайшие примеси в металле за считанные минуты.

— А это что за любопытная конструкция? — Каганович, поблескивая стеклами золоченого пенсне, указал на компактный стенд с множеством разноцветных проводов и измерительных приборов.

— А это, — я кивнул молодому Зотову, — наше будущее. Василий Петрович, покажите ваш экспериментальный макет.

Зотов, слегка волнуясь, подошел к установке. На его открытом простом лице читалось искреннее воодушевление:

— Это действующая модель системы автоматического контроля температуры плавки, — он осторожно включил рубильник с черной эбонитовой ручкой, и стрелки приборов плавно ожили. — Здесь термопара, сигнал идет на усилитель с новыми радиолампами ГК-3…

— Позвольте, — перебил седовласый военный инженер в безупречно отутюженном кителе, — вы хотите сказать, что температура измеряется автоматически?

— Пока это лишь лабораторный макет, — пояснил я. — Но через месяц-полтора планируем начать внедрение на одной из печей.

— А как это сочетается с методикой товарища Гастева? — поинтересовался Каганович, делая пометки остро заточенным карандашом в кожаном блокноте. — Я слышал, вы с ним плотно взаимодействуете. И уже есть определенные успехи

— Великолепно сочетается, — я подвел комиссию к большой схеме на стене. — Система Гастева оптимизирует работу людей, а автоматика возьмет на себя рутинные измерения. Это позволит рабочим сосредоточиться на более сложных операциях.

— Более того, — оживился Величковский, — автоматические приборы помогут точнее анализировать трудовые движения по методике ЦИТа. Мы как раз готовим совместный эксперимент с институтом товарища Гастева.

Тухачевский с явным интересом разглядывал чертежи будущей автоматизированной системы:

— А для артиллерийских систем такое можно применить?

— Теоретически… — начал было Зотов, но я мягко перевел разговор в другое русло. Некоторые перспективные разработки пока стоило держать в секрете.

Величковский тем временем колдовал над микроскопом с массивным латунным тубусом:

— Взгляните на микроструктуру новой стали. Обратите внимание на идеально равномерное распределение карбидов.

В этот момент в лабораторию стремительно вошел раскрасневшийся от мороза Соколов, наш главный инженер:

— Леонид Иванович! Первая экспериментальная плавка с частичным использованием автоматического контроля температуры прошла успешно!

Тухачевский мгновенно развернулся к Соколову, его породистое лицо с тонкими аристократическими чертами выражало неподдельный интерес:

— Уже? Можно посмотреть?

— Прошу в мартеновский цех, — я указал на дубовую дверь с бронзовой ручкой. — Заодно покажем первые элементы будущей системы автоматизации. Правда, пока это только экспериментальные датчики и приборы.

— Подождите, — Каганович достал блокнот из кармана добротного кашемирового пальто. — Я правильно понимаю: вы не только разрабатываете новую сталь, но и создаете автоматизированную систему контроля производства?

— Именно так, Лазарь Моисеевич, — я кивнул. — Хотя до полной автоматизации еще далеко. Пока мы комбинируем научную организацию труда по системе Гастева с отдельными элементами автоматического контроля.

Сорокин, молодой инженер с живыми карими глазами за стеклами простых очков в стальной оправе, развернул на столе большой ватманский лист:

— Вот наш план поэтапного внедрения. Сначала автоматический контроль температуры на одной печи, потом система регистрации параметров плавки, и только потом полная автоматизация.

— А это что за схема? — Тухачевский склонился над чертежом, его внимательный взгляд впился в замысловатые переплетения линий.

— Проект центральной диспетчерской, — пояснил я. — Через полгода планируем собрать первый экспериментальный пульт управления с выводом основных параметров.

Пока мы шли по гулким коридорам заводоуправления, мимо стройных колонн из серого карельского гранита и высоких окон в чугунных переплетах, я заметил, как Тухачевский что-то быстро записывает золотым «Паркером» в записную книжку в кожаном переплете.

— Знаете, Леонид Иванович, — он поравнялся со мной, слегка поскрипывая начищенными до блеска хромовыми сапогами, — я вот думаю… Если соединить вашу броню с новой конструкцией танка, над которой работает Халепский… — он помолчал, теребя пуговицу на безупречно сидящей шинели. — Это будет настоящая революция в танкостроении.

— Не только в танкостроении, — вмешался Каганович. — Товарищ Сталин говорил, что нам нужна комплексная модернизация промышленности. А ваши разработки, товарищ Краснов, очень перспективны.

За широкими, чуть запорошенными снегом окнами уже сгущались зимние сумерки. В ярком свете заводских прожекторов с посеребренными рефлекторами величественно высились корпуса мартеновских цехов, где не прекращалась работа над оборонным заказом. Из высоких кирпичных труб поднимались к свинцовому небу столбы белого дыма, а по заводскому двору, утрамбованному снегом, сновали закутанные в тулупы рабочие.

Величковский, семенящий рядом со мной, тихо произнес:

— Знаете, Леонид Иванович, я сорок лет в металлургии, но такого подъема, такого единства науки и производства еще не видел. Даже в Германии.

Он не договорил — впереди уже слышался ровный гул мартеновских печей, а в воздухе пахло раскаленным металлом. Нас ждал цех, где рождалась новая сталь и новые методы производства.

Тут комиссия провела еще час, наблюдая за экспериментальной плавкой. Тухачевский с неподдельным интересом разглядывал первые автоматические датчики, установленные на печи. Каганович дотошно расспрашивал о системе Гастева и новых нормах выработки.

— Ну что ж, товарищ Краснов, — Тухачевский крепко пожал мне руку на прощание, его темно-серые глаза смотрели одобрительно. — Впечатляет. Особенно сочетание научного подхода с практическим внедрением. Я сегодня же напишу подробный доклад товарищу Сталину.

— И не забудьте про расширение заказа, — добавил Каганович, пряча пенсне в изящный футляр из крокодиловой кожи. — Такие разработки нужно поддерживать. Думаю, вопрос с финансированием решим положительно.

Когда правительственные «Паккарды» и «Роллс-Ройсы» покинули территорию завода, я наконец позволил себе немного расслабиться. День выдался тяжелым, но успешным.

— Леонид Иванович, — Величковский устало протер переносицу. — С почином нас. Теперь главное не сбавлять темп.

— Обязательно, Николай Александрович, — я взглянул на часы, уже половина седьмого. — А сейчас, прошу прощения, у меня важная встреча.

В кабинете я быстро переоделся в свежий костюм от лучшего московского портного Калишевского, накинул теплое пальто с каракулевым воротником. Степан уже ждал у подъезда с заведенным «Бьюиком».

— В «Метрополь», — бросил я, устраиваясь на заднем сиденье.

После напряженного дня хотелось немного отвлечься. К тому же, Лена обещала принести интересные материалы из технических журналов. Как раз то, что нужно для развития наших разработок.

Автомобиль мягко тронулся, шурша шинами по заснеженной мостовой. Вечерняя Москва уже зажгла первые фонари, в окнах домов приветливо горел свет.

На Театральной площади празднично сверкала огнями гостиница «Метрополь», величественный модерновый фасад с майоликовыми панно притягивал взгляд.

Швейцар в расшитой золотом ливрее почтительно распахнул тяжелые дубовые двери. В просторном вестибюле царила особая атмосфера дореволюционного шика: мраморные колонны, хрустальные люстры работы Бахметьева, бронзовые канделябры с матовыми плафонами.

Лена уже ждала за столиком в глубине зала. Темно-синее шелковое платье идеально подчеркивало стройную фигуру, жемчужная нить на шее мягко поблескивала в свете люстр. Перед ней лежала внушительная стопка немецких технических журналов.

— Как прошли испытания? — спросила она, когда я присел за столик, накрытый безупречно белой крахмальной скатертью.

— Более чем успешно, — я улыбнулся, разглядывая ее тонкий профиль. — Тухачевский в полном восторге.

Официант в белоснежной накрахмаленной манишке и черном фраке бесшумно материализовался рядом:

— Разрешите предложить сегодняшние фирменные блюда? Шеф рекомендует расстегаи с осетриной и котлеты по-киевски.

— И бутылку «Абрау-Дюрсо», — добавил я. — Есть что отпраздновать.

— Вижу, день был удачным, — Лена чуть заметно улыбнулась, карие глаза лучились теплом. — А у меня тоже кое-что интересное нашлось.

Она раскрыла один из журналов:

— Смотри, статья профессора Майера из Фрайбургского университета о легировании специальных сталей. Тут есть любопытные данные по влиянию хрома и молибдена.

В зале негромко играл джаз-оркестр Александра Цфасмана. Из огромных окв стиле модерн открывался вид на заснеженную Театральную площадь, где уже зажглись первые фонари.

— А вот здесь, — Лена перевернула страницу, — описание новой методики термообработки. Правда, у них какие-то странные результаты получились.

Я склонился над журналом, наши головы почти соприкоснулись. От волос девушки пахло ее любимыми духами.

— Конечно странные, — заметил я, изучая графики. — Они не учли влияние скорости охлаждения на структуру металла. Вот, смотри сюда…

Официант неслышно поставил на стол запотевшую бутылку шампанского в серебряном ведерке со льдом. Хрустальные бокалы мелодично звякнули.

— За успешные испытания? — Лена приподняла бокал.

— За науку и… — я посмотрел в ее глаза, — за прекрасных помощниц, без которых все наши технические достижения были бы невозможны.

Она чуть заметно покраснела:

— Между прочим, я нашла еще несколько интересных статей. В том числе про автоматизацию производства. Немцы тоже экспериментируют с системами контроля температуры.

— Знаешь, — я отложил журнал, — давай немного отвлечемся от техники. Как насчет того, чтобы после ужина прогуляться по вечерней Москве? Говорят, в Художественном театре сегодня «Дни Турбиных».

Глаза девушки лукаво блеснули:

— А как же срочный оборонный заказ? График поставок? Система Гастева?

— У меня отличная команда, — я накрыл руку своей. — Величковский с Сорокиным продолжат работу, а мы можем отдохнуть.

Официант принес дымящиеся расстегаи на серебряном подносе. Аромат свежей выпечки и осетрины наполнил воздух.

После ужина морозный воздух и легкий снегопад создавали почти сказочную атмосферу. Мы решили пройтись пешком до Остоженки. Лена, закутавшись в меховое манто, держала меня под руку. В свете газовых фонарей снежинки казались серебряными.

В ее квартире было тепло — натопленная голландская печь в изразцах создавала уютное тепло. Старинные часы на стене мелодично отбивали время. Лена включила настольную лампу с зеленым абажуром, создавая приглушенный свет.

— Чаю? — спросила она, но я уже притянул ее к себе, целуя пахнущие шампанским губы.

…Позже, когда мы лежали в темноте, прислушиваясь к уютному потрескиванию печи, я рассматривал силуэты мебели в лунном свете. На туалетном столике поблескивали флаконы духов, какие-то баночки, щетки.

— О чем задумался? — сонно спросила Лена, положив голову мне на плечо.

— Смотрю на твой туалетный столик, — я приподнялся на локте. — Знаешь, а ведь можно создать совершенно новую линию косметических средств.

— Опять изобретаешь? — она тихо рассмеялась. — Даже сейчас?

— Нет, правда! — я уже загорелся идеей. — Смотри, вот эти кремы и пудры — все импортные, «Коти», «Герлен»… А что если создать отечественную косметическую промышленность? С научным подходом и лабораториями.

Лена приподнялась, с интересом глядя на меня:

— И что ты предлагаешь?

— Для начала исследовательский институт, — я уже мысленно строил схему. — Химики, технологи, даже математики для расчета формул. Автоматизированные линии производства, стерильные условия… В Ленинграде есть отличные химики-органики, можно их привлечь.

— Постой-постой, — она включила лампу и потянулась за блокнотом. — Это действительно интересно. У меня в наркомате как раз обсуждали проблему импортозамещения.

Я смотрел, как она быстро делает заметки. Вот оно, еще одно знание из будущего, которое можно применить здесь. Советская косметическая промышленность начнет развиваться только в 1930-х, а мы можем ускорить этот процесс.

— Женщины будут благодарны, — улыбнулась Лена, откладывая блокнот. — Но сейчас… — она погасила лампу, — может, отвлечемся от производственных вопросов?

В темноте ее губы нашли мои. За окном продолжал падать снег, часы мерно отсчитывали время, а я думал — как удивительно переплетаются личное и деловое, прошлое и будущее, наука и чувства.

После бурных объятий Лена быстро заснула, уютно свернувшись под теплым стеганым одеялом. Ее тонкий профиль в лунном свете напоминал античную камею.

Я же долго лежал без сна, прислушиваясь к мерному тиканью часов и потрескиванию дров в голландской печи.

В комнате витал легкий аромат ее духов. На туалетном столике из карельской березы все так же поблескивали флаконы и баночки, в основном заграничные.

Массивный бронзовый утюг на подоконнике, постоянная проблема с глажкой белья. В углу виднелся силуэт примуса, готовить приходится на нем, хотя Лена из приличной профессорской семьи.

Мысли невольно потекли в привычном направлении. Сколько всего можно улучшить, зная технологии будущего! Взять хотя бы быт…

Электрические плиты с терморегуляторами вместо примусов. Можно же уже сейчас наладить производство. Технология несложная, а какое облегчение для женщин. И холодильники на аммиачном цикле, тоже вполне реализуемо при текущем уровне технологий.

Стиральные машины, даже простой барабан с механическим приводом уже спас бы тысячи женских рук от тяжелого труда. А если добавить электрический нагрев воды и автоматический отжим, то вообще цены не будет. Принцип центрифуги известен, моторы есть, нужно только правильно скомпоновать.

Лена во сне что-то прошептала и придвинулась ближе. Я машинально погладил ее шелковистые волосы.

А ведь можно пойти дальше, создать целую сеть механизированных прачечных. Поточная обработка белья, современные моющие средства, срочная химчистка.

В каждом районе города — фабрика бытового обслуживания. И фабрики-кухни нового типа, с конвейерами и механизацией. То, о чем как раз мечтают строители социализма.

Детские сады с современными методиками развития, игровым оборудованием, педагогическими инновациями. Женщины смогут работать спокойно, зная, что дети под присмотром.

Я посмотрел на спящую Лену. Вот она — новая советская женщина: умная, образованная, работающая. Но сколько времени тратит на бытовые мелочи! А ведь можно все это механизировать, автоматизировать.

Текстильная промышленность, тоже непаханое поле. Новые методы обработки тканей, улучшенные красители, автоматизация ткацких станков. Можно наладить производство качественного белья, чулок, обуви. Все то, за чем сейчас гоняются по магазинам.

Парфюмерия и косметика, тут я уже говорил, вообще революцию можно устроить. Создать научно-исследовательский институт, разработать отечественные рецептуры… Все компоненты есть, нужно только правильно организовать.

А транспорт? Троллейбусы вместо извозчиков, автобусные маршруты, новые трамваи с мягким ходом. Людям не придется трястись в переполненных вагонах.

Даже в металлургии, насколько можно облегчить труд! Автоматизация, дистанционное управление, новые средства защиты. Работники в заводских лабораториях будут управлять процессами с помощью приборов, а не надрываться физически.

Лена снова пошевелилась, и я спохватился, опять ухожу в производственные планы. Но как удержаться? Столько всего можно сделать, столько улучшить…

За окном начинал сереть зимний рассвет. Скоро нужно будет возвращаться на завод, там ждут оборонный заказ, новая сталь, система Гастева. Но теперь к этому добавились новые идеи, целая программа улучшения быта.

Ладно, сначала надо успешно выполнить заказ. А то слишком размечтался.

Глава 7

Саботаж

Ага, как же. Я же говорю, размечтался. Нельзя так, расслабляться раньше времени.

Грохот взрыва разорвал морозную январскую ночь. Я вскочил из-за стола, опрокинув чашку с остывшим чаем. Тяжелая латунная чернильница качнулась на малахитовом приборе.

В окнах заводоуправления отразилась вспышка, а затем мартеновский цех погрузился во тьму. Только отблески раскаленного металла в печах мерцали багровым заревом.

— Диверсия на главной подстанции! — донесся крик снаружи.

Я схватил висевшую на вешалке кожанку, нащупал в кармане рукоятку револьвера. Тяжелый «Наган» образца 1895 года привычно лег в руку. На бегу натянул сапоги.

В приемной уже тарахтел телефонный аппарат. Я на ходу схватил тяжелую эбонитовую трубку.

— Леонид Иванович! — голос диспетчера звенел от тревоги. — Взрыв на главной подстанции! Все трансформаторы обесточены!

— Немедленно запустить резервные дизели! — я уже торопился бужеть дальше. — Аварийное освещение на аккумуляторах?

— Включено! Но батареи продержатся максимум час!

Я бросил трубку. Рванул по широкой лестнице, перепрыгивая через две ступени.

В вестибюле меня встретил Глушков, начальник охраны. Его форменная тужурка с петлицами ВОХР поблескивала в тусклом свете аварийных ламп. На ремне — кобура с табельным оружием.

— Оцепить территорию! — скомандовал я на ходу. — Никого не выпускать! Где охрана подстанции?

— Один убит при взрыве, второй тяжело ранен, — Глушков едва поспевал за мной. — Успел передать, видел троих в темных пальто.

Морозный воздух обжег легкие. Минус двадцать пять, не меньше. Над заводским двором плыл тревожный вой сирены. В свете прожекторов с чугунными корпусами метались темные фигуры рабочих.

У здания подстанции уже собралась толпа. Кирпичные стены 1914 года постройки выдержали взрыв, но внутри все разворочено.

Сквозь выбитые окна виднелись искореженные трансформаторы «Сименс-Шуккерт». Мраморные панели распределительных щитов «АЭГ» превратились в крошево.

— В мартеновском шесть плавок! — подбежал мастер Лебедев, его лицо в копоти, защитные очки «ЗН-1» сдвинуты на лоб. — Без электричества не можем слить металл! Все застынет в печах!

Я посмотрел на часы. Уже четверть двенадцатого. До полуночи сорок пять минут.

А до полного застывания металла максимум два часа. Если не успеем, придется вырубать печи зубилом. Месяц работы насмарку.

Я рванул обратно к себе. Быстро взлетел по лестнице.

В кабинете я схватил телефонную трубку. Коммутатор работал на аварийном питании.

— Соедините с Мосэнерго! Срочно!

Пока ждал соединения, набросал план действий в блокноте. Нужен временный силовой кабель от соседней подстанции трамвайного парка. Это даст хотя бы треть необходимой мощности.

— Диспетчер Мосэнерго слушает!

— Краснов, директор металлургического завода. У нас авария. А нужно сдавать государственный заказ повышенной важности. Соедините с руководством!

За пять минут я успел договориться с директором трамвайного парка о кабеле. Тут же отправил людей, чтобы наладили.

Только отдышался, как в дверь деликатно постучали. Вошел взволнованный Сорокин, весь заиндевевший от мороза.

— Леонид Иванович! Я посчитал, если запустить старую паровую турбину «Браун-Бовери», сможем запитать хотя бы два крана!

Молодец, сообразил. Турбина довоенная, но может выдать киловатт триста.

— Действуйте! — кивнул я. — И вызовите Зотова, он разбирается в электрике.

Снова телефон. На этот раз Глушков:

— Товарищ директор! По следам — трое ушли через западную ограду. Мы нашли на снегу.

— Не до них сейчас, — оборвал я. — Усильте охрану остальных объектов. Особенно кислородную станцию и компрессорную.

В кабинет влетел Величковский, его пенсне на черной ленте съехало набок:

— В третьей печи температура падает! Уже тысяча пятьсот восемьдесят…

Я глянул на схему энергоснабжения, приколотую к стене. Старый паровоз «Ов» на заводских путях. Если подключить его динамо-машину, можно получить еще электричества.

— Профессор, сколько времени металл продержится выше критической температуры?

— При такой теплоизоляции… — он быстро произвел расчет на логарифмической линейке. — Максимум полтора часа.

В этот момент снова затархтел телефон. Я схватил трубку.

— Краснов слушает!

— Товарищ Краснов? — знакомый голос с грузинским акцентом. — Это Серго. Мне доложили о диверсии…

Орджоникидзе! Уже знает.

— Да, Серго Константинович. Ситуация под контролем, но нужна помощь с электроэнергией.

— Сейчас позвоню в Мосэнерго, — в трубке послышался характерный звук зажигаемой папиросы. — Пришлют аварийную бригаду. Но главное — кто устроил? Крестовский?

— Пока неизвестно… — я запнулся, услышав топот в коридоре.

В кабинет ворвался Василий Зотов, молодой электрик, его кожанка припорошена снегом:

— Леонид Иванович! Я придумал! Можно соединить динамо-машину паровоза с приводом крана! Временная схема, конечно, но спасет на время.

— Все объясните по дороге! — я схватил со стола хронометр. — Серго Константинович, разрешите…

— Действуй, — прервал Орджоникидзе. — Потом доложишь.

В мартеновском цехе стоял жуткий грохот. В тусклом свете аварийных ламп рабочие вручную вращали лебедку крана. Огромный ковш с расплавленной сталью медленно полз над печами.

— Быстрее! — кричал мастер Лебедев, его густая борода покрылась инеем. — Металл остывает!

Сорокин уже запустил паровую турбину «Браун-Бовери». Старая немецкая машина натужно гудела, разгоняя маховик. Величковский в распахнутом пальто с каракулевым воротником следил за показаниями вольтметра «Вестон».

— Василий! — я повернулся к Зотову. — Сколько времени на монтаж вашей схемы?

— Двадцать минут, если бригада сработает четко, — он быстро чертил схему в блокноте карандашом. — Лишь бы правильно соединить обмотки генератора.

На заводской путь уже подавали паровоз. Из трубы валил густой дым, машинист развел пары до максимума. Электрики в брезентовых рукавицах тащили тяжелые кабели с медными жилами.

— Леонид Иванович! — подбежал Соколов, главный инженер. — В компрессорной проблемы с подачей воздуха. Без электричества давление падает.

— Штром! — я заметил начальника прокатного цеха. — Ваши дизели в рабочем состоянии?

— Ja, — кивнул педантичный немец. — Zwei «Русский дизель», по сто лошадей…

— Снимайте и сюда! Подключим к компрессорам!

В этот момент раздался тревожный крик от третьей печи:

— Температура тысяча пятьсот пятьдесят! Металл густеет!

— Сорокин! — я обернулся к молодому инженеру. — Где обещанная мощность?

— Сейчас! — он возился с регулятором оборотов. — Турбина набирает силу.

Вдруг все аварийные лампы мигнули и погасли. Аккумуляторы «Тюдор» сели. В огромном цехе остался только багровый отсвет от печей.

— Зотов! — крикнул я в полумрак. — Ваша схема готова?

— Последние соединения! — донеслось от паровоза. — Еще пять минут!

Я снова взглянул на хронометр. До критической точки оставался час. Надо успеть, а иначе это будет полная катастрофа.

От паровоза протянули силовые кабели «УКРК» в медной оплетке. Зотов, перепачканный машинным маслом, лично проверял каждое соединение.

— Включаем! — его голос эхом разнесся по цеху. — Машинист, полные обороты!

Динамо-машина паровоза натужно загудела. Стрелка вольтметра медленно поползла вправо. По проводам побежал спасительный ток.

— Есть напряжение! — выкрикнул Сорокин, не отрываясь от приборов. — Триста восемьдесят вольт!

Огромный кран «Демаг» дрогнул и медленно пополз вдоль цеха. В его кабине радостно махал рукой старый крановщик Петрович:

— Пошла, родимая!

Из темноты вынырнул Штром, его педантично отглаженный китель был выпачкан солидолом:

— Герр директор! Дизели запустили, компрессоры работают!

— Температура тысяча пятьсот семьдесят! — доложил Величковский, протирая запотевшее пенсне. — Стабилизировалась!

В этот момент в цех ворвался Глушков:

— Леонид Иванович! Аварийная бригада Мосэнерго прибыла! Три грузовика с оборудованием!

— Направьте к подстанции! — я уже спешил туда. — И усильте охрану периметра!

Когда я прибыл, у разрушенной подстанции кипела работа. Электромонтеры в брезентовых робах раскатывали тяжелые барабаны с кабелем. Тускло светили керосиновые фонари «Летучая мышь».

— Через час дадим напряжение! — доложил седой мастер в потертой тужурке. — Временная схема, конечно, но цех запитаем.

На заснеженном карнизе подстанции я заметил странный металлический предмет. Нагнулся — обломок взрывателя немецкого производства. Такие использовались еще в Гражданскую.

В темноте мелькнул отблеск керосинового фонаря. Из мартеновского донесся победный крик:

— Первый ковш пошел! Разливка началась!

Я глянул на хронометр — успели. Теперь металл точно не остынет. Но кто организовал диверсию?

К полудню следующего дня завод работал в полную силу. Аварийная бригада Мосэнерго восстановила энергоснабжение, плавки шли по графику. В моем кабинете снова горела настольная лампа под зеленым абажуром.

Рожков появился неожиданно, бесшумно, как обычно. Его потертый коричневый костюм-тройка казался неуместным в январский мороз.

— Любопытные результаты, Леонид Иванович, — он достал из портфеля из свиной кожи несколько бумаг. — Вот обломки взрывателя. Немецкий, времен Гражданской. Партия таких недавно исчезла со склада в Ревеле.

— Еще у нас есть следы на снегу, — Рожков уселся напротив и закурил «Герцеговину Флор». — Три человека, один прихрамывает на правую ногу. Обувь добротная, явно не местная шпана.

— Люди Крестовского? — я пододвинул ему тяжелую бронзовую пепельницу.

— Нет, — он стряхнул пепел. — Его группа под полным контролем. Тут другой почерк. Профессиональный.

В этот момент в кабинет постучали. Вошел Глушков с папкой документов:

— Нашли свидетеля. Сторож из трамвайного парка видел «Фиат» с рижскими номерами.

— Рига… — задумчиво протянул Рожков. — А ведь на прошлой неделе там была встреча некоторых интересных людей. Очень интересных. Не могу говорить, но если бы вы знали, вы бы очень удивились.

Он достал из портфеля снимок:

— Узнаете кого-нибудь?

Я всмотрелся в групповую фотографию у ресторана «Отто Шварц». И замер. То самое лицо, я его где-то уже видел. Но этого просто не могло быть.

— Пока рано делать выводы, — Рожков спрятал фотографию. — Но советую усилить охрану. По всей границе завода. И… — он помедлил. — Будьте осторожны. Похоже, против вас играет очень серьезная публика.

— Серьезнее Крестовского?

— Намного, — он поднялся. — Кстати, через два дня в Ригу уходит поезд. Некоторые пассажиры будут представлять для нас особый интерес.

Когда он ушел, я достал из сейфа папку с документами. Среди бумаг хранилась старая фотография. Группа инженеров на фоне Путиловского завода, 1916 год. Среди них то же лицо, что и на снимке Рожкова. Но что он делает в Риге? И какое отношение имеет к диверсии на заводе?

Ответ пришел неожиданно — в памяти всплыл разговор с отцом незадолго до революции. О предательстве компаньона, о потере контракта, о разорении семьи…

Я потянулся к телефону:

— Соедините с товарищем Рожковым.

Пока ждал ответа, снова посмотрел на старую фотографию, лежащую передо мной. Теперь я все вспомнил.

Это группа инженеров Путиловского завода. В центре — Ветлугин, у него характерная широкая окладистая борода и глаза навыкате. Тогда, в шестнадцатом, отец прежнего Краснова называл его «змеем, пригретым на груди».

— Глушков! — я снова позвонил по телефону и нарвался на секретаря. — Вызовите ко мне Глушкова.

Начальник охраны появился немедленно, поправляя кобуру на ремне:

— Слушаю, Леонид Иванович!

— Утройте охрану ключевых объектов. На проходных — полный досмотр. Всех незнакомых задерживать для проверки.

— Будет сделано. Уже запросил подкрепление из ВОХРа, — он развернул на столе план завода. — Здесь и здесь поставим вооруженных людей с прожекторами. Патрули усилим ветеранами с боевым опытом.

В дверь постучали. Это наверняка Сорокин, только он может соблюдать правила вежливости в такой ситуации. Вошел как раз мой гениальный помощник.

— Леонид Иванович! Мы с Зотовым разработали схему аварийной сигнализации. Если подключить телефонную станцию «Сименс», можно настроить получение оповещения в любой момент.

— Действуйте, — перебил я. — И еще, переведите все ценные документы в бронированное хранилище. Особенно расчеты по новой стали.

Снова зазвонил телефон. На этот раз Величковский:

— Срочно спускайтесь в лабораторию! Здесь… — он понизил голос. — Здесь странные следы на снегу под окнами. И отпечатки ладоней на стекле…

Лаборатория располагалась в старом кирпичном корпусе с высокими арочными окнами. Величковский нервно потирал ладони:

— Смотрите, — он указал на подоконник. — Здесь пытались снять мастику с креплений стекла.

Под окном на свежем снегу действительно виднелись следы. И не простые. Характерный рисунок подошв армейских ботинок «Salamander», немецкого производства.

— Они охотятся за документацией, — Глушков присел на корточки, разглядывая отпечатки. — Явно профессионалы. Обратите внимание: все следы разного размера, но одинаковой модели обуви.

В этот момент в лабораторию вбежал молодой охранник в шинели ВОХР:

— Товарищ начальник! На товарной станции задержали подозрительного. Крутился у вагонов с оборудованием.

Я переглянулся с Глушковым:

— Едем.

Мой «Бьюик» с потушенными фарами медленно двигался вдоль заснеженных путей. Степан вел машину предельно аккуратно, повсюду гололед. В свете станционных фонарей поблескивали рельсы.

Задержанного держали в пустом пакгаузе. При виде меня он дернулся, но часовые с винтовками «Мосин» крепко держали его за локти.

— Ба, кого я вижу! — я всмотрелся в бледное лицо под кепкой. — Григорий Семенович Лозовой, бывший чертежник Путиловского завода. Все еще хромаете?

Он промолчал, но по его бегающим глазам я понял, что узнал меня.

— Обыскать, — скомандовал Глушков.

Из карманов потертого пальто извлекли: немецкую зажигалку «IMCO», записную книжку в сафьяновом переплете и копировальную бумагу «Пеликан».

— Так-так, — Глушков развернул книжку. — Адрес в Риге, шифрованные записи… А это что?

На пол выпала свернутая газета «Сегодня», рижское белоэмигрантское издание. И в ней обнаружилось…

— Стоять! — крикнул я, но Лозовой с неожиданной прытью рванулся к выходу.

Грохнул выстрел, часовой среагировал мгновенно. Пуля чиркнула по стене, осыпав нас кирпичной крошкой. А беглец уже мчался между товарными вагонами.

— Не стрелять! — крикнул я, бросаясь следом. — Живым брать!

Хромой Лозовой оказался на удивление быстрым. Петляя между вагонами, он мчался к темневшему впереди забору. Снег скрипел под сапогами, морозный воздух обжигал легкие.

Вдруг из темноты метнулась тень, Глушков, срезав путь через пути, перехватил беглеца. Короткая схватка, глухой удар, и вот уже бывший чертежник распластался на затоптанном снегу.

— Вяжите субчика, — хрипло скомандовал начальник охраны, доставая из кармана шинели наручники.

В свете станционного фонаря я разглядел выпавшую из кармана Лозового карточку. Германский паспорт на имя Курта Мюллера. А в потайном кармане пальто шифровальный блокнот с кодами.

— Прошу в машину, — я кивнул подоспевшим охранникам. — Товарищ Рожков уже ждет на Лубянке.

В кабинете заводоуправления я развернул найденную при обыске газету. Между страниц обнаружилась фотография нашей новой лаборатории. А на полях знакомым почерком: «В. ждет образцы стали. Срок — 48 часов».

Я снял телефонную трубку:

— Соедините с товарищем Рожковым. Срочно… Алексей Петрович? У меня для вас информация. Ветлугин в Риге, ждет курьера с образцами. Да, есть доказательства… Что? Уже выехали на вокзал? Отлично…

Утром Рожков сообщил: группу Ветлугина взяли при посадке в рижский экспресс. При них нашли чертежи кислородной станции и немецкие взрыватели, точно такие же, как использовались при диверсии.

Я смотрел, как за окном занимается морозный январский рассвет. История с путиловскими инженерами завершена. Но почему-то казалось — это только начало. Слишком серьезные силы стоят за попытками выведать секреты нашего производства.

— Степан! — я выглянул в приемную и сразу обнаружил водителя. — Заводи машину. Едем в мартеновский.

До сдачи оборонного заказа оставалось восемь дней. А значит, нет времени на размышления о тайных врагах. Печи ждут.

Глава 8

Автоматизация

Снег скрипел под полозьями саней, в которых разместили хрупкие ящики с надписью «Осторожно! Радиолампы!». Бонч-Бруевич лично контролировал разгрузку, его высокая фигура в университетской шубе возвышалась над грузчиками.

— Михаил Александрович, может, стоило подождать более теплой погоды? — я поприветствовал известного радиоинженера.

— При минус двадцати электроника работает даже лучше, — улыбнулся он, подслеповато моргая. — Меньше паразитных токов. А вот ваш молодой человек, говорят, придумал интересную схему усиления?

Зотов, раскрасневшийся от мороза, уже раскладывал на столе в лаборатории свои чертежи. Его самодельный усилитель на радиолампах ГК-3 занимал целый верстак.

— Смотрите, — он включил рубильник с эбонитовой ручкой. — Сигнал от термопары идет на первый каскад, затем дальше.

Бонч-Бруевич склонился над схемой, его опытный глаз быстро оценивал решение:

— А ведь работает! И очень оригинально… Особенно схема компенсации помех.

— Василий у нас самородок, — я похлопал Зотова по плечу. — Сам разработал систему автоматического регулирования температуры печи.

За окнами лаборатории раскинулся заснеженный заводской двор. В свете прожекторов рабочие осторожно затаскивали в здание огромные деревянные ящики с электронно-лучевыми трубками.

— Ну-с, — Бонч-Бруевич потер озябшие руки, — приступим к монтажу? Время не ждет.

Будущая диспетчерская на втором этаже мартеновского цеха уже ждала оборудование. Стены выкрашены белой масляной краской, на полу — новый линолеум «Пирелли». Вдоль стен протянулись стойки с измерительными приборами.

Я поглядел на изобретателя. В который раз подивился, что судьба дала мне шанс работать с легендарными людьми, о которых я читал только в учебниках.

Михаил Александрович Бонч-Бруевич, создатель первых отечественных радиоламп, выглядел типичным русским профессором старой школы. Высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной седеющей бородкой, иногда подслеповато щурился. Его долгополая университетская шуба с потертым меховым воротником хранила еще дореволюционный петербургский шик.

Выпускник Николаевского инженерного училища, блестящий офицер, он после революции всецело посвятил себя радиотехнике. Его лаборатория в Нижнем Новгороде стала центром разработки первых советских радиоламп.

История нашего сотрудничества началась совсем недавно, с подачи Сорокина. Молодой Зотов, копаясь в своей домашней мастерской, собрал удивительный радиоприемник, способный принимать даже берлинские станции. Его схема усиления оказалась настолько оригинальной, что я через Сорокина немедленно организовал встречу с Бонч-Бруевичем.

— Поразительно, — сказал тогда Михаил Александрович, разглядывая самодельный усилитель. — У вашего юноши явный талант. Эта схема компенсации помех просто бесподобна. Мы в Нижнем только подходим к подобному решению.

Затем быстрая поездка в Нижегородскую радиолабораторию. Длинные разговоры о возможности передачи изображения на расстояние. Бонч-Бруевич показывал экспериментальные электронно-лучевые трубки, рассказывал о работах Розинга.

— А что если, — предложил я тогда, — соединить вашу систему передачи изображения с автоматическим управлением мартеновской печью? Диспетчер сможет не только видеть процесс плавки, но и управлять им дистанционно.

Михаил Александрович загорелся идеей. За пару дней в его лаборатории собрали первый комплект оборудования. Зотов разработал схему сопряжения системы видеонаблюдения с автоматикой печи.

— Знаете, — говорил Бонч-Бруевич, поблескивая пенсне, — в Америке Зворыкин пытается создать нечто подобное. Но у нас есть шанс опередить их. Особенно с такими самородками, — он кивнул на Зотова, колдовавшего над схемой.

И вот теперь, в январский мороз, мы начинали монтаж первой в стране системы промышленного телевидения с автоматическим управлением. Бонч-Бруевич лично приехал из Нижнего, чтобы контролировать установку.

— Ну-с, — он достал из кармана шубы серебряный портсигар с монограммой, — прошу к пульту управления. Василий Петрович уже подготовил схему коммутации.

В будущей диспетчерской уже смонтировали главный пульт управления — массивную конструкцию из полированного дуба с десятками приборов «Сименс» на черных мраморных панелях. В центре экспериментальная электронно-лучевая трубка в бронзовом корпусе, детище нижегородской лаборатории.

— Основной усилитель ставим сюда, — Бонч-Бруевич указал на стойку из стального профиля. — Каскад на новых лампах ГК-3 с повышенной крутизной характеристики. Мы их специально разработали для этого проекта.

Зотов, в неизменной кожанке, уже прокладывал силовые кабели в медной оплетке:

— Михаил Александрович, я тут добавил схему подавления сетевых наводок. В заводских условиях случаются помехи от моторов.

— Правильно мыслите, голубчик, — кивнул профессор, разворачивая на чертежном столе схемы. — А термопару куда планируете установить?

— В гнездо печи, — вмешался подошедший Величковский. — Там температура наиболее показательная.

На стене уже укрепили огромную мнемосхему завода. Разноцветные лампочки «Осрам» показывали состояние каждого агрегата. От схемы к пульту тянулись десятки проводов в цветной изоляции.

— Самая сложная часть это синхронизация развертки, — Бонч-Бруевич склонился над монтажным столом. — Мотор «АЭГ» должен работать абсолютно стабильно, иначе изображение поплывет.

Сорокин, не отрываясь от логарифмической линейки, быстро делал расчеты:

— При данной частоте вращения диска получаем шестьдесят кадров в секунду. Этого достаточно для контроля плавки.

— Вот смотрите, — Зотов развернул на столе ватманский лист с чертежами. — Система разбита на независимые контуры. Первый — температурный режим печи. Сигнал от термопары идет на усилитель, затем через реле «Сименс» управляет подачей газа и воздуха.

Бонч-Бруевич одобрительно кивнул, разглядывая схему:

— А второй контур?

— Контроль давления в регенераторах, — Зотов быстро чертил карандашом на бумаге. — Здесь датчики давления «Вестон» через отдельный усилительный каскад управляют клапанами. При отклонении от нормы включается световая и звуковая сигнализация.

По заводу уже прокладывали бронированные кабели управления. Рабочие в брезентовых рукавицах осторожно опускали в траншеи тяжелые свинцовые оболочки.

— Самое интересное здесь, — Зотов указал на центральную часть схемы. — Все сигналы сводятся на общий пульт. Диспетчер видит полную картину работы цеха. А при нештатной ситуации система автоматически переходит в безопасный режим.

Сорокин, щурясь через стальные очки, изучал расчеты:

— Василий, а как решили проблему с задержкой сигнала? При такой длине кабелей будут неизбежно возникать задержки.

— Вот здесь, — Зотов показал на сложную схему усилителей, — промежуточные каскады на лампах ГК-3. Они не только усиливают сигнал, но и компенсируют запаздывание.

В мартеновском цехе монтажники уже устанавливали первые датчики. Термопары в защитных чехлах из жаропрочной стали, манометры с электрическими контактами, конечные выключатели на заслонках.

— А это, — Зотов достал из планшета еще один чертеж, — система аварийной защиты. При исчезновении питания или обрыве кабеля все агрегаты автоматически переходят в безопасное состояние.

— Гениально, — прошептал Величковский, машинально складывая пальцы веером. — Простое и элегантное решение. Это даже лучше, чем у немцев.

Бонч-Бруевич задумчиво прошелся вдоль пульта:

— Знаете, молодой человек, вам бы в нашей лаборатории поработать. Такой талант.

— Нет уж, — я положил руку на плечо Зотова. — Этот самородок нам самим нужен. У нас еще весь завод автоматизировать.

В этот момент ожил один из первых смонтированных приборов — стрелка амперметра качнулась, показывая нагрузку печи. Система начинала жить.

Через неделю после монтажа я стоял на смотровой площадке мартеновского цеха. Внизу ревели печи, но теперь их работой управляла автоматика.

— Смотрите, — Зотов указал на самописец «Сименс-Гальске». — Температура держится точно на заданном уровне — тысяча шестьсот сорок градусов. Раньше сталевар определял ее на глаз, через смотровое окно. Ошибка могла достигать тридцати градусов.

На круговой диаграмме прибора вычерчивалась идеально ровная линия. Никаких скачков и провалов, характерных для ручного управления.

— А вот здесь, — он перешел к соседнему щиту, — контроль подачи газа и воздуха. Система поддерживает оптимальное соотношение. Экономия топлива — двадцать процентов.

Сорокин, не отрываясь от логарифмической линейки, быстро производил расчеты:

— При текущих ценах на газ это дает экономию около тысячи рублей в сутки. Только на одной печи.

В центральной диспетчерской дежурный инженер спокойно следил за показаниями приборов. Раньше здесь суетились пять человек, постоянно выбегая в цех для проверки.

— Главное преимущество — стабильность процесса, — пояснял Величковский, слегка вытянув шею. — Человек устает, теряет внимание. А автоматика работает с абсолютной точностью круглые сутки.

На световом табло загорелась зеленая лампочка — печь готова к выпуску плавки. Раньше сталевар определял готовность, беря пробы металла. Часто ошибался, пережигая сталь.

— За прошлую неделю, — доложил мастер Лебедев, сверяясь с журналом, — ни одной бракованной плавки. Такого у нас еще не было.

В углу диспетчерской работала гордость Бонч-Бруевича — система передачи изображения. На матовом экране электронно-лучевой трубки можно было видеть внутренность печи. Оператор контролировал процесс, не подходя к раскаленному зеву.

— А это, — Зотов указал на ряд самописцев, — полная запись всех параметров плавки. Теперь мы точно знаем историю каждой партии стали. Можем анализировать, улучшать технологию.

Величковский взял одну из диаграммных лент:

— Невероятно! По этим записям я могу точно определить химический состав стали. Даже не беря проб. Просто по характеру кривых. Где такое видано?

Я посмотрел на доску показателей. За неделю работы автоматики производительность выросла на тридцать процентов. Расход топлива снизился, качество металла стало стабильным.

— И ведь это только начало, — Зотов горящими глазами смотрел на пульт управления. — Можно автоматизировать загрузку шихты, разливку стали… Представляете, целый завод под управлением одного диспетчера!

В этот момент в цехе начался выпуск плавки. Раньше это была сложная операция, требующая виртуозного мастерства сталевара. Теперь автоматика плавно открыла летку, и поток металла хлынул в ковш. Точно по графику, точно заданной струей.

В центральную диспетчерскую влетел размашистый грузинский акцент Серго:

— Ну, где ваше чудо техники? Показывайте!

Орджоникидзе, в распахнутом пальто с каракулевым воротником, стремительно вошел в помещение. За ним спешили сотрудники наркомата в кожаных тужурках, щелкали затворы фотоаппаратов «Фотокор».

Я слышал, что он придет, но не думал, что так неожиданно. И так быстро.

— Прошу к пульту управления, Серго Константинович, — я указал на центральное место диспетчера. Ну ладно, раз пришел, пусть посмотрит. — Отсюда можно контролировать все процессы плавки.

Бонч-Бруевич, чуть смущаясь в присутствии высокого начальства, начал пояснять:

— Вот здесь на экране электронно-лучевой трубки мы видим внутренность печи. А эти приборы…

— Постойте, дорогой! — Серго подался вперед, вглядываясь в экран. — Это что же, прямо внутрь печи смотрим? Как в кино?

— Именно так, — улыбнулся профессор. — Система передачи изображения нашей разработки. А вот эти самописцы «Сименс-Гальске» фиксируют все параметры.

— Сколько человек управляют печью? — перебил Орджоникидзе.

— Один диспетчер, — я кивнул на молодого инженера за пультом. — Раньше требовалось пять-шесть.

— А если авария? — прищурился нарком.

В этот момент словно в ответ на его слова один из индикаторов замигал красным.

— Смотрите, — оживился Зотов. — Датчик показывает отклонение температуры в регенераторе. Система автоматически корректирует подачу газа.

Серго впился глазами в приборы. Стрелки плавно двигались, восстанавливая нормальный режим.

— Клянусь, это революция! — он возбужденно заходил по диспетчерской. — Где в Европе такое есть? Или в Америке?

— Насколько нам известно, — Бонч-Бруевич поправил пенсне, — подобных систем пока нет нигде в мире.

— Вот это уже серьезно, — Орджоникидзе потер ладони. — А сколько металла экономите?

Я протянул ему сводку за неделю:

— Брак практически исключен. Производительность выросла на треть. Экономия топлива двадцать процентов.

— Товарищи! — Серго повернулся к сопровождающим. — Вы понимаете, что это значит для индустриализации? Нужно срочно внедрять на всех заводах!

Я положил перед Орджоникидзе папку с производственными графиками:

— Благодаря автоматизации, Серго Константинович, мы существенно опережаем план по оборонному заказу. Качество стали стабильно превышает требования военной приемки.

— Сейчас как раз идет плавка для первой партии, — Величковский указал на экран. — Обратите внимание на однородность структуры металла. При ручном управлении такого добиться невозможно.

Орджоникидзе снова подошел к пульту, вглядываясь в показания приборов:

— А конкуренты не пытались… — он сделал характерный жест рукой.

— Пытались, — я кивнул. — Но теперь система под надежной охраной. К тому же, — я усмехнулся, — даже если украдут чертежи, без Василия Петровича, — я показал на Зотова, — им не разобраться в схемах.

— Молодец, генацвале! — Серго хлопнул молодого изобретателя по плечу. — Орден тебе за это будет!

Зотов смущенно покраснел, теребя карандаш «Кох-и-Нор»:

— Тут ещё много возможностей для улучшения. Можно автоматизировать загрузку шихты, разливку стали, многие другие параметры системы.

— Пиши докладную записку, — распорядился Орджоникидзе. — На мое имя. Завтра буду докладывать товарищу Сталину. Такие достижения надо поддерживать.

После осмотра автоматизированной системы управления Орджоникидзе отвел меня в сторону. Мы стояли у окна диспетчерской, глядя на заснеженный заводской двор.

— Слушай, генацвале, — Серго говорил негромко, чтобы не слышали сопровождающие. Его характерный грузинский акцент стал заметнее. — Хорошее дело делаешь. Очень хорошее. Особенно эта автоматизация… — он махнул рукой в сторону пульта управления.

Затем, понизив голос еще больше:

— Ты ведь понимаешь, дорогой, времена меняются. Крестовский… — он поморщился, — этот твой конкурент, совсем зарвался. Бракованную броню для танков! Это уже не экономическое преступление, это… — он не договорил, но выразительно посмотрел на меня.

Серго достал портсигар из крокодиловой кожи, закурил папиросу:

— Скоро многое изменится. Очень многое, — он выпустил струю дыма. — Частникам, которые работают честно, помогают индустриализации — таким как ты — будет поддержка. А вот всяким… — он снова не договорил.

— Я слышал, Крестовский тесно связан с правыми, — осторожно заметил я.

— Вот-вот! — оживился Серго. — А ты умный, да? Все понимаешь… Товарищ Сталин очень интересуется этим делом. Очень! Особенно связями с иностранным капиталом.

Он отошел к стене, разглядывая мнемосхему завода:

— Знаешь, дорогой, что главное в нашем деле? Вовремя понять, куда ветер дует. Ты вот понял — автоматизация, качество, честная работа. А Крестовский… — он покачал головой. — Совсем другой путь выбрал. Очень плохой путь.

Серго снова приблизился ко мне:

— Тебе, кстати, новые цеха не нужны? У нас скоро… — он хитро прищурился, — освободится кое-какое производство. Очень хорошее производство, между прочим.

Я понял намек:

— Если партия посчитает необходимым, я готов.

— Вот-вот! — Серго похлопал меня по плечу. — Правильно мыслишь. Партия все видит, все понимает. Кто честно работает — тот и будет работать. А кто вредит… — он затушил папиросу в тяжелой бронзовой пепельнице. — Ладно, мне пора. Еще товарищу Сталину докладывать о твоих успехах.

У дверей он обернулся:

— И вот что, генацвале… Готовь документы на расширение производства. Скоро, очень скоро они понадобятся.

В его глазах промелькнула характерная кавказская хитринка. Было ясно, судьба Крестовского уже решена, а я получил недвусмысленный сигнал о грядущих переменах.

Когда нарком уехал, я посмотрел на часы. До сдачи оборонного заказа оставалось семь дней. Но теперь, с автоматизированным производством, я был уверен, что успеем. Впервые за все время я почувствовал, что победа близка.

— Василий, — я повернулся к Зотову, — готовьте документацию для тиражирования системы. После сдачи заказа нас ждет большая работа.

За окнами диспетчерской догорал январский день. В сумерках ярко светились окна мартеновского цеха, где автоматика продолжала неустанно варить сталь для новых советских танков.

Глава 9

Контрудар

В моем кабинете пахло свежей типографской краской, на столе лежала утренняя «Торгово-промышленная газета». Рядом стопка документов из потертого портфеля Рожкова: акты экспертизы бракованных поставок, копии сомнительных накладных, фотографии дефектных деталей.

— Материал готов в трех вариантах, — Елена, элегантная даже в этот ранний час, расположила на столе гранки будущих статей. — В «Торгово-промышленной» пойдет подробный технический анализ, в «Правде» — политический аспект, а «Известия» ударят по связям с иностранным капиталом.

Я просмотрел тексты. Все выверено, каждое слово подкреплено документами. Дело уже не в конкуренции, Крестовский поставлял бракованные детали для оборонных заказов. Это государственное преступление.

— Когда в набор? — я взглянул на настенные часы.

— Сегодня в вечерний выпуск, — Елена достала из кожаной папки еще один документ. — А вот это интересная находка из архива наркомата. Договор с рижской фирмой, якобы на поставку оборудования. Но суммы не сходятся.

В дверь коротко постучали. Вошел Рожков, как всегда бесшумно, как будто крался. В руках знакомый коричневый портфель из свиной кожи:

— Доброе утро. Есть дополнение к материалам. Вчера взяли бухгалтера Крестовского. Очень разговорчивый оказался.

Он выложил на стол протоколы допросов. Мелкий бисерный почерк следователя фиксировал схемы вывода валюты через подставные фирмы, фиктивные поставки, двойную бухгалтерию.

— А вот это особенно интересно, — Рожков закурил «Герцеговину Флор». — Списки немецких «консультантов». На самом деле промышленный шпионаж чистой воды.

Я пробежал глазами фамилии. Все сходилось, те же люди фигурировали в деле Ветлугина.

— Думаю, теперь можно начинать, — Рожков стряхнул пепел в тяжелую бронзовую пепельницу. — Ордера на обыск готовы. Как только выйдут статьи, начинаем работать.

* * *

Комиссия ВСНХ прибыла на завод Крестовского ранним утром. Три черных автомобиля — два «Паккарда» и «Рено» — остановились у проходной. Возглавлял комиссию Лазарев, старый инженер из военной приемки, в потертой шинели с орденом Красного Знамени. С ним — группа экспертов: металлурги, финансисты, специалисты по оборонной промышленности.

Завод Крестовского занимал обширную территорию на окраине Москвы. Старые краснокирпичные корпуса еще дореволюционной постройки соседствовали с новыми цехами. Главное здание заводоуправления — типичный модерн начала века: лепнина на фасаде, чугунные узоры над парадным входом, массивные дубовые двери с медными ручками.

Мартеновский цех поражал запустением. Четыре печи из шести работали вполсилы. На полу лужи застывшего металла, всюду окалина и грязь. Краны довоенной постройки отчаянно скрипели проржавевшими блоками.

В прокатном цехе картина еще хуже. Стан «Круппа» 1912 года явно требовал капитального ремонта. Приводные ремни в заплатах, направляющие разбиты. На стенах выцветшие плакаты по технике безопасности еще царских времен.

Зато личный кабинет Крестовского поражал роскошью. Дубовые панели во всю стену, хрустальная люстра «Эриксон», ковры «Саруни» на паркете. Письменный стол красного дерева с бронзовыми накладками достался еще от прежних владельцев завода.

В техническом отделе — запустение и хаос. Чертежные доски с выцветшими синьками, шкафы с беспорядочно набитыми папками. В углу — новейший кульман «Рейсшинен», но на нем толстый слой пыли.

Лаборатория ютилась в тесной комнатке. Допотопный микроскоп, растрескавшиеся тигли, облезлый шкаф с реактивами. Единственный современный прибор — твердомер «Бринелля» — стоял нетронутый, в заводской смазке.

Зато на заводском дворе красовался гараж из красного кирпича, где рядом с роскошным «Испано-Сюизой» Крестовского стояли два новеньких «Форда» для разъездов администрации.

Именно в этот запущенный завод и прибыла комиссия ВСНХ ранним январским утром.

В кабинете Крестовского уже ждали представители ОГПУ. Сам хозяин кабинета, грузный, с набриолиненными редеющими волосами, нервно теребил золотую цепь от часов.

— Начнем с документации по оборонным заказам, — Лазарев достал из портфеля папку с актами экспертизы. — У нас имеются серьезные вопросы по качеству поставленной брони.

Старший бухгалтер, седой человек в поношенном сюртуке, трясущимися руками раскладывал на столе бухгалтерские книги в черных клеенчатых обложках.

— Вот здесь, — эксперт из ВСНХ ткнул пальцем в колонку цифр, — списание легированных добавок. А в накладных на готовую продукцию их нет. Куда делись десять тонн феррохрома?

В техническом архиве другая группа проверяющих изучала чертежи и технологические карты.

— Смотрите, — молодой инженер в кожанке поднял синьку. — По документам плита проходит двойную термообработку. А в журнале печей — только одна. Экономят на технологии!

Главный металлург завода, пожилой специалист с орденом Трудового Красного Знамени, побледнел:

— Это… это ошибка делопроизводства…

— Ошибка? — Лазарев развернул акт военной приемки. — А это тоже ошибка? Твердость брони на тридцать процентов ниже нормы. При обстреле рассыпается, как стекло!

В кабинет вошел Рожков, неслышно, как всегда. За ним двое в штатском внесли объемистые папки:

— Товарищ Лазарев, взгляните. Документы из рижского филиала. Весьма познавательно.

Из папок извлекли договоры с немецкими фирмами, банковские выписки, накладные на «фиктивные» поставки оборудования.

— Так-так, — главный бухгалтер ВСНХ придвинул лампу ближе к бумагам. — Триста тысяч рейхсмарок через «Балтик Трейдинг». А в нашей отчетности эти средства проведены как накладные расходы.

Крестовский дернулся, но его остановил жест Рожкова:

— Сидите, Андрей Петрович. Это только начало. Сейчас на складах идет проверка маркировки стали. Там такие интересные результаты.

К вечеру картина стала ясна. Системное занижение качества продукции. Экономия на легирующих добавках. Подделка результатов испытаний. Двойная бухгалтерия. Вывод валюты через подставные фирмы.

— По предварительным подсчетам, — докладывал Лазарев в Москву по телефону, — ущерб только по оборонным заказам — более миллиона рублей. А с учетом валютных операций и того больше.

Крестовский сидел в кресле, обмякший, постаревший. Золотая цепь от часов безжизненно свисала на жилете. На столе перед ним лежал протокол опечатывания заводской документации.

* * *

В просторном кабинете председателя Совнаркома было нещадно накурено. Рыков нервно ходил от массивного письменного стола красного дерева к окну, теребя пенсне на черном шнурке. На столе лежали свежие газеты с разгромными статьями о Крестовском.

— Это удар по всей нашей политической линии, — говорил он собравшимся соратникам. Его обычно уверенный голос звучал встревоженно. — Сегодня Крестовский, завтра другие представители здорового частного капитала. Нас планомерно выдавливают.

В кожаных креслах сидели члены его группы: Томский с неизменной трубкой «Данхилл», Угланов, нервно постукивающий пальцами по подлокотнику, еще несколько ответственных работников.

— Я говорил с Серго, — Рыков снял пенсне, протирая стекла батистовым платком. — Пытался объяснить, что нужно тщательное расследование, что нельзя рубить с плеча…

— И что Орджоникидзе? — Томский выпустил струю дыма.

— «Дорогой, у нас есть доказательства. Железные доказательства!» — Рыков попытался передразнить грузинский акцент. — А сам уже подписал приказ о полной ревизии всех частных предприятий, работающих на оборону.

Секретарь внес папку с документами:

— Алексей Иванович, прибыли материалы проверки ВСНХ.

Рыков схватил бумаги, быстро пробежал глазами:

— Вот! Смотрите! «Предварительные выводы»… «Требуется дополнительная проверка»… Можно же затянуть расследование!

Он схватил телефонную трубку:

— Соедините с товарищем Ягодой… Генрих Григорьевич? Добрый день. По поводу дела Крестовского…

Но уже через минуту его лицо помрачнело:

— Да, понимаю… Да, личное указание… Конечно, если сам товарищ Сталин…

Трубка с грохотом легла на рычаг.

— Поздно, — Рыков тяжело опустился в кресло. — Иосиф Виссарионович лично заинтересовался делом. Приказал провести показательный процесс.

— Может, через Калинина? — предложил Угланов. — Он всегда за умеренную линию…

— Бесполезно, — Рыков достал из письменного прибора «Фабер» папиросу. — Это не просто дело о вредительстве. Это удар по всей правой оппозиции. По нашей линии в экономике.

В этот момент секретарь снова вошел в кабинет:

— Алексей Иванович! Срочное сообщение — Крестовский арестован. При попытке уничтожить документацию.

Рыков снял пенсне, устало потер переносицу:

— Все. Теперь его не спасти. А нам… нам нужно готовиться к худшему. Это только начало.

За окнами кабинета на Старой площади падал январский снег.

* * *

Первым взяли Петра Васильевича Нечаева, финансового директора завода. Грузный мужчина лет пятидесяти, с бородкой и брюшком, туго обтянутым атласным жилетом, был арестован в особняке на Поварской. Его застали за уничтожением документов в изразцовой печи. Из потайного сейфа изъяли несколько записных книжек с закодированными банковскими счетами.

В кабинете следователя ОГПУ Нечаев, то и дело промокая лоб шелковым платком, торопливо писал показания. Его холеные руки с перстнем-печаткой заметно дрожали:

— … через рижский филиал «Балтик Трейдинг» проводили фиктивные поставки. Вся документация шла через доверенных людей. Реальные средства переводились на личные счета Крестовского в швейцарских банках.

Следующим стал Сергей Николаевич Волков, технический директор. Высокий худощавый человек за пятьдесят, с благородной сединой на висках и внешностью дореволюционного инженера. В момент ареста в заводской лаборатории он методично уничтожал протоколы испытаний бракованной брони. На нем был старомодный сюртук и накрахмаленный воротничок со стоечкой.

— Да, сознательно занижали содержание легирующих элементов, — писал он каллиграфическим инженерным почерком, поминутно шмыгая носом. — По прямому указанию Крестовского заменяли дорогие материалы более дешевыми. Результаты испытаний фальсифицировались…

Особенно ценные показания дал Михаил Степанович Красильников, начальник отдела снабжения. Коренастый, с окладистой русой бородой, в поношенном костюме-тройке старомодного покроя. Он буквально соревновался с писарем, торопясь выложить все:

— Систематически поставляли бракованные материалы. Экономили на всем — на коксе, на ферросплавах. Разницу делили между собой, основную часть забирал Крестовский.

Вечером того же дня арестовали Алексея Дмитриевича Строганова, заведующего складами. Бывший купец второй гильдии, грузный мужчина шестидесяти лет с массивным золотым перстнем-печаткой, взяли в конторе. На нем был добротный костюм английского сукна, крахмальная манишка и шелковый галстук с жемчужной булавкой.

При обыске в рабочем кабинете, отделанном дубовыми панелями, за картиной Айвазовского нашли тайник с документами на подпольный цех в Коломне. В кожаном портфеле обнаружили записи о поставках краденого металла.

В кабинете следователя Строганов, утирая лоб платком, торопливо писал:

— … да, организовали тайное производство. Списанный металл переплавляли, документы оформляли как новые поставки. Крестовский лично определял, куда идет товар…

Последним в этот день взяли Василия Петровича Рукавишникова, начальника технического контроля. Сухощавый, подтянутый, несмотря на свои пятьдесят пять лет, с аккуратно подстриженными седыми усами. Его арестовали дома, в квартире на Пречистенке, когда он пытался спрятать техническую документацию в тайник в полу на кухне.

— Качество продукции систематически занижалось, — писал он ровным почерком в протоколе, поминутно протирая запотевшую шею. — Испытания проводились формально, акты подписывались заранее. Крестовский требовал экономить на всем, особенно на оборонных заказах.

К полуночи в кабинете Рожкова на дубовом столе выросла внушительная стопка протоколов. Он задумчиво перелистывал страницы:

— Смотрите, какая интересная картина складывается. Каждый из них отвечал за свой участок: финансы, производство, снабжение, контроль. Но все нити вели к Крестовскому. Он создал целую систему.

Через несколько дней арестованных руководителей начали вывозить на очные ставки. Бывшие соратники, еще недавно вместе обедавшие в «Праге» и раскланивавшиеся на премьерах в Большом театре, теперь избегали смотреть друг другу в глаза, торопясь дополнить показания новыми подробностями.

Империя Крестовского рушилась, погребая под обломками тех, кто еще вчера считал себя ее несокрушимыми столпами.

* * *

В кабинете Сталина в Кремле горела настольная лампа под зеленым абажуром. За окнами январская метель заметала московские улицы. Генеральный секретарь, в неизменном полувоенном кителе, неторопливо прохаживался вдоль книжных шкафов, набивая табаком любимую трубку.

Как будто бы спокойный, но на самом деле то и дело поглядывал на посетителя. О чем думал, невозможно догадаться.

Трилиссер, заместитель председателя ОГПУ, сидевший в кожаном кресле у приставного столика, докладывал, время от времени сверяясь с папкой в коленкоровом переплете:

— Все основные фигуранты дают признательные показания. Крестовский пока держится, но скоро признается, это только вопрос времени.

— Нэ спэшите, — Сталин прервал его характерным жестом трубки. — Процесс должен быть образцовым. Нам нужны не просто признания. Нам нужно показать всю систему вредительства в промышленности.

Он подошел к большой карте СССР на стене:

— Здесь завод Крестовского, здесь его подпольный цех, — трубка указала точки на карте. — А где связи с иностранным капиталом? Где агенты в других отраслях? Копайте глубже, товарищ Трилиссер.

В кабинет бесшумно вошел Поскребышев:

— Иосиф Виссарионович, материалы по делу от товарища Крыленко.

Сталин взял папку, пролистал документы:

— Так, судебная коллегия… Ульрих? Хорошо. Место проведения — предлагают Октябрьский зал Дома Союзов.

Трилиссер торопливо записывал в блокнот.

— Прессу надо готовить заранее, — продолжал Сталин, расхаживая по кабинету. — Пусть товарищ Стецкий лично проконтролирует. Сначала материалы о вредительстве, потом — о связях с иностранными разведками. И обязательно — письма рабочих с требованием сурового наказания.

Он остановился у стола, взял один из протоколов:

— Интересно… Крестовский встречался с представителем «Круппа» в Риге? А кто еще был на этой встрече?

— Выясняем, товарищ Сталин. Есть данные о связях с правыми оппозиционерами.

— Вот! — Сталин поднял палец. — Это важно. Очень важно. Покажите, как вредители пользовались поддержкой правых для срыва индустриализации.

Он снова начал ходить по кабинету, попыхивая трубкой:

— Процесс должен быть показательным, но без лишнего шума. Самый упор должен быть на качество материалов. Пусть следственная часть ОГПУ лично проверит все протоколы. Никаких неточностей быть не должно.

Взглянув на часы на стене, Сталин продолжил:

— И вот еще что… Пусть пара обвиняемых держится до последнего, отрицает вину. А потом, в конце процесса — полное признание, раскаяние. Так будет убедительнее.

Трилиссер понимающе кивнул.

— Когда начинать? — спросил он, пряча блокнот в карман кителя.

Сталин подошел к окну, всмотрелся в метель за стеклом:

— Через две недели. К тому времени как раз будут готовы все материалы по связям с иностранным капиталом. И, — он повернулся к Трилиссеру, — пусть Крестовский пока посидит в Лубянке. Подумает о своем политическом будущем.

Метель за окном усиливалась. На столе лежали папки с протоколами допросов, первые камни в фундаменте будущего показательного процесса, который должен стать уроком для всех противников индустриализации.

Глава 10

Прорыв

Морозное январское утро выдалось на удивление ясным. Термометр на стене заводской проходной показывал минус восемнадцать. Над трубами мартеновского цеха поднимались белые столбы дыма, окрашенные розовым светом восходящего солнца.

Я быстро шел по заводскому двору, утрамбованному свежевыпавшим снегом. Мимо прогрохотал новенький грузовик с огнеупорным кирпичом для футеровки печей. На борту свежая надпись «Ударный рейс».

Завод уже не узнать. Вместо старых, слегка обветшалых цехов образцовое производство. Мартеновский корпус сверкает свежей белой краской. Над входом новенькая вывеска с гербом СССР, выполненная в стиле конструктивизма.

У здания заводоуправления меня встретил Величковский. Профессор, как всегда подтянутый, в безупречном костюме-тройке от Калишевского, поверх наброшено теплое пальто с каракулевым воротником.

— Леонид Иванович! — он подергал себя за мочку уха. — Спешу обрадовать. У нас проблема с новой партией огнеупоров. Только что выявили при входном контроле.

Ну да, шутник. У нас срок сдачи первой партии заказа через три дня, а он мне подсовывает такие подлянки.

— Пойдем разбираться, — я еле слышно вздохнул.

В лаборатории на длинном дубовом столе лежали образцы кирпича. Новейший микроскоп с массивным латунным тубусом выхватывал тревожные детали структуры.

— Смотрите, — Величковский отрегулировал фокус микрометрическим винтом. — Микротрещины в структуре. При температуре плавки такой кирпич продержится от силы две недели вместо положенных двух месяцев.

Чертовски плохо.

Я склонился над микроскопом. Действительно, в кристаллической структуре шамота виднелись характерные разрывы. Брак не явный, но критический для производства.

— Без футеровки печей мы встанем, — я взглянул на стенные часы. Счет шел на минуты. — А новую партию ждать три недели. Что делать?

Я отсюда же позвонил Соколову. Тот уже был в курсе насчет проблемы кирпича.

— Поставщик разводит руками. Говорит, такая структура получается из-за нового месторождения глины. Ничего поделать не может.

Я сжал трубку. Но Величковский вдруг замер, его пальцы машинально сложились веером, верный признак того, что профессора осенила идея.

— А что если… — он быстро подошел к шкафу с немецкими техническими журналами. — Я читал в последнем номере «Keramische Zeitschrift» статью о предварительной термической обработке.

Я сказал Соколову, что перезвоню и положил трубку. Профессор быстро достал и развернул на столе свежий номер журнала:

— Вот! Если пропитать кирпич раствором силиката натрия и прокалить при восьмиста градусах, микротрещины затянутся стеклофазой. Более того, — его глаза загорелись, — такая обработка увеличит срок службы футеровки минимум в полтора раза.

— Сколько времени нужно на обработку партии? — я прикинул объемы в уме.

— При использовании методики Гастева и конвейерной обработки — сутки, — Величковский быстро сделал расчеты на логарифмической линейке. — У нас как раз есть свободная туннельная печь «Гумбольдт».

— Действуйте, — я кивнул. — Я сейчас отдам распоряжения. Только возьмите пробу на испытания. Нужно быть абсолютно уверенным в результате.

Через два часа в лаборатории уже гудела испытательная печь. Величковский колдовал над экспериментальными образцами. Его пенсне поблескивало в свете электрических ламп.

— Потрясающе! — воскликнул он, разглядывая обработанный кирпич в микроскоп. — Структура не просто восстановилась, она стала плотнее. Такая футеровка будет служить дольше обычной!

Я посмотрел на часы, близился полдень. В мартеновском цехе уже готовились к первой плавке по новой технологии. А мы не просто решили проблему, мы создали улучшенную технологию производства огнеупоров. Только если все пойдет по плану.

— Передайте в технический отдел, пусть готовят заявку на патент, — я опять позвонил Соколову. — И свяжитесь с поставщиком. Будем помогать им внедрять новый метод.

За окном лаборатории светило зимнее солнце. Рабочий день в самом разгаре.

Завод продолжал работать. В свете прожекторов с посеребренными рефлекторами двигались фигуры рабочих, урчали моторы грузовиков, из труб мартеновского цеха поднимался дым.

До сдачи первой партии оборонного заказа оставалось всего три дня, и каждая минута на счету.

Я отправился в цех, чтобы проверить, как дела. Две последние недели я ночевал на заводе, только пару раз был у Лены. Забыл про свой дом.

В цехах кипела работа. Вдоль печей двигались бригады сталеваров, их движения выверены по циклограммам Гастева.

— Внимание! Замер темпа работы третьей бригады! — молодой хронометрист в форменной куртке из молескина склонился над секундомером с механизмом высшего класса точности.

На стене висела огромная доска показателей, размеченная по системе ЦИТ. Каждый час новые цифры фиксируют выработку бригад. Зеленые и красные флажки отмечают выполнение сменных заданий.

— Леонид Иванович! — ко мне подошел Сорокин, на его очках в стальной оправе осела металлическая пыль. — У нас проблема с синхронизацией бригад. Первая и вторая идут в разном темпе, нарушается общий ритм плавки.

Я взглянул на схему движения бригад, вычерченную на миллиметровке «Контор-Культура». Действительно, из-за разницы в темпе работы возникали простои. При нашем жестком графике это недопустимо.

— Александр Владимирович, — обратился я к Сорокину, — сколько времени нужно на установку световой сигнализации?

— Если использовать лампы разных цветов и реле «Сименс», — он быстро произвел расчет на логарифмической линейке. — Часа три на монтаж, еще час на наладку.

Ай-яй-яй, сроки поджимают. Первая партия брони должна быть готова через три дня, иначе полетят головы.

— Успеем, — я хлопнул Сорокина по плечу. — Даже с опережением графика.

В этот момент по цеху разнесся голос Лебедева:

— Внимание! Первая бригада отстает от графика на две минуты!

Сорокин развернул на верстаке чертеж системы сигнализации:

— Смотрите, для каждой бригады свой цвет: красный, синий, зеленый. Частота вспышек задает темп работы. При отставании сигнал учащается.

Когда я зашел через полчаса в цех, монтажники в брезентовых робах уже тянули провода в медной оплетке по специально установленным креплениям. Электрики в прорезиненных перчатках монтировали патроны для цветных ламп.

— А это, — Сорокин указал на небольшой шкаф с приборами, — блок управления. Хронометрист задает эталонный темп, система автоматически контролирует отклонения.

Я с интересом разглядывал схему:

— Любопытное решение. А если добавить звуковую сигнализацию? У нас как раз есть несколько сирен «Клаксон» от старой системы оповещения.

— Отличная идея! — Сорокин быстро внес изменения в чертеж. — При критическом отставании сирена даст короткий сигнал.

Через два часа система была готова. Над каждым участком работы бригад горели цветные лампы, задавая четкий ритм движений. На пульте управления мерно щелкало реле, отсчитывая эталонный темп.

— Первая бригада, ускорить темп! — раздался голос хронометриста. Красные лампы начали мигать чаще, подгоняя рабочих.

К вечеру разница в темпе работы бригад сократилась до минимума. Производительность выросла на пятнадцать процентов. Система Гастева, усиленная световой сигнализацией, давала потрясающие результаты.

— Теперь мы точно уложимся в сроки, — Сорокин сверился с графиком производства, вычерченным на листе ватмана. — При таком темпе первая партия брони будет готова на сутки раньше срока. Тьфу, тьфу. Лишь бы не сглазить.

Я смотрел, как слаженно двигаются бригады сталеваров под ритмичные вспышки цветных ламп. Каждое движение выверено, каждая операция точно по времени. Система Гастева превратила тяжелый физический труд в точную науку.

— Александр Владимирович, — обратился я к Сорокину, — подготовьте документацию по этой системе сигнализации. Такое решение пригодится и на других участках.

За окнами цеха быстро темнело, но работа продолжалась. В свете электрических ламп мерно вспыхивали цветные сигналы, задавая четкий ритм производства.

После цеха я зашел проверить пульт автоматического управления производством. Центральная диспетчерская залита ярким светом электрических ламп «Филипс».

Сейчас здесь присутствовали еще и Лебедев, Штром и Гришин. Зотов запускал пульт управления. Бонч-Бруевич приехать не смог, умчался вчера по делам опять в Нижний.

— Готовность усилительного каскада? — Протасов склонился над схемой, глаза поблескивали в свете ламп.

— Все лампы ГК-3 проверены и откалиброваны, — Зотов поправил кожанку. — Параметры в норме.

На главном пульте управления сверкали отполированные бронзовые корпуса электронно-лучевых трубок. Мраморные панели щитов управления были уставлены приборами «Сименс» и «Вестон». В углу мерно жужжал мотор «АЭГ», отвечающий за развертку изображения.

— Внимание, включаем первый канал! — скомандовал Зотов.

Щелкнул рубильником с эбонитовой рукоятью. На экране одной из трубок появилось изображение внутренности мартеновской печи. Но тут же оно пошло волнами помех.

— Наводки от силовых кабелей, — нахмурился Зотов, глядя на осциллограф. — Они проложены слишком близко к сигнальным линиям.

Лебедев нахмурился, а Штром скептически ухмыльнулся и пробормотал ругательство по-немецки.

Я взглянул на часы. Скоро конец рабочей смены, а система должна быть готова к утренней плавке. Промедление недопустимо.

— Вася, — обратился я к изобретателю, — какие есть варианты?

Тот задумчиво потер подбородок:

— Переложить кабели уже не успеем. Нужно что-то другое, — он задумчиво тер подбородок. А потом оживился. — У меня есть идея! — Зотов метнулся к чертежному столу, где были разложены схемы на ватмане. — Мы можем создать экранирующий контур из свинцовых листов.

— Интересно… — Протасов склонился над чертежом. — А если добавить заземление через дроссели?

— Именно! — Зотов быстро набросал схему карандашом. — Смотрите: свинцовый экран отводит наводки на землю, а дроссели гасят паразитные токи.

Лебедев достал блокнот из кармана штанов, поглядел в него:

— На складе есть рулоны свинцовой фольги. Остались от упаковки импортного оборудования.

— Действуйте! — я кивнул. — Времени в обрез.

Работа закипела. Я отправился опять в цех, чтобы лично проконтролировать ход работ.

Монтажники в брезентовых рукавицах осторожно оборачивали сигнальные кабели свинцовой фольгой. Электрики в прорезиненных перчатках устанавливали дроссели в точках заземления.

— Леонид Иванович, — Зотов показал еще один чертеж, — я добавил фильтры на входные каскады. Должно отсечь высокочастотные помехи.

Величковский, тоже присоединившийся к нам, внимательно изучил схему:

— Очень элегантное решение. В Америке Зворыкин бьется над подобной проблемой, а вы вот так просто ее решили.

Через три часа система была готова к повторному запуску. В диспетчерской собрались все участники работ. Величковский тоже пришел посмотреть, оторвавшись от своих бесконечных анализов стали.

— Включаем! — скомандовал я.

Снова щелкнул рубильник. На экранах электронно-лучевых трубок появилось четкое изображение всех участков мартеновского цеха. Никаких помех — только ясная картинка технологического процесса.

— Потрясающе! — Величковский протер даже хлопнул в ладоши. — Теперь мы можем контролировать плавку, не подходя к печам.

Я внимательно осмотрел показания всех приборов. Система работала безупречно. Каждый параметр плавки теперь под постоянным контролем.

— Пусть сменные диспетчеры проведут пробную вахту, — распорядился я. — К утренней плавке все должны уверенно управлять системой.

За окнами диспетчерской уже сплошная темнота, озаренная только светом фонарей. А у меня дел по горло.

Теперь я отправился конструкторское бюро при заводе. Проверить, куда там пропал Сорокин. Что-то его давно не видно.

В техническом бюро завода горел яркий свет. За широкими чертежными столами работали молодые конструкторы. До сдачи оборонного заказа оставалось меньше двух суток, и каждый чертеж проходил тройную проверку.

Сорокин склонился над кульманом «Рейсшинен», его остро отточенный карандаш быстро скользил по ватману. На столе рядом лежали раскрытые справочники в потертых кожаных переплетах и старая логарифмическая линейка.

— Александр Владимирович! — один из конструкторов, пожилой Юргов, оторвался от расчетов на бумаге. — Что-то не сходится в системе охлаждения броневых плит.

Сорокин подошел к столу коллеги. На листе ровным инженерным почерком выведены столбцы цифр.

— Вот смотрите, — Юргов постучал карандашом по расчетам. — При максимальной нагрузке температура в каналах охлаждения поднимается выше критической.

Я как раз зашел проверить работу конструкторского бюро и услышал этот разговор. Ну вот, очередная проблема. Я подошел ближе:

— Что такое стряслось? Опять не слава богу.

— В базовых расчетах ошибка, — Сорокин уже колдовал над логарифмической линейкой. — Мы использовали стандартные коэффициенты теплопередачи, а для нашей новой стали они другие.

Максимов, другой инженер, работавший за соседним столом над анализами металла, поднял голову:

— Совершенно верно! Наша сталь имеет иную кристаллическую структуру. Теплопроводность отличается процентов на тридцать.

— Нужно полностью пересчитывать систему охлаждения, — Сорокин начал быстро делать пометки в блокноте. — Вот только сколько это займет времени, ума не приложу. Хотя, подождите, у нас есть новый метод расчета теплообмена, — он вдруг оживился. — Помните статью профессора Кирша в последнем номере «Zeitschrift für Metallkunde»?

Он метнулся к дальнему столу у стены, заваленному бумагами, быстро нашел нужный номер:

— Вот! Метод графического интегрирования потоков теплоты. Позволяет учесть все особенности материала.

— Но там же сложные вычисления, — нахмурился Юргов. — На обычной линейке это часы работы.

— А если использовать машину «Феликс»? — предложил я. — У нас в бухгалтерии как раз установили новую модель.

Сорокин разложил на столе графики теплопроводности:

— При правильной организации работы можем успеть за ночь. Я дам точные данные по теплофизическим свойствам нашей стали.

Работа закипела. Молодые инженеры разделили расчеты на части. Юргов чертил графики тепловых потоков, Сорокин колдовал над формулами. Максимов готовил таблицы поправочных коэффициентов.

Арифмометр «Феликс» стрекотал без остановки. Его никелированные рычаги мелькали под пальцами опытной счетоводки, вызванной из бухгалтерии. Цифры выстраивались в ровные колонки на бумажной ленте.

К трем часам ночи новая система охлаждения была полностью рассчитана. На кульмане появились исправленные чертежи. Увеличенное сечение каналов, измененная геометрия потоков, дополнительные ребра охлаждения.

— Теперь температура не поднимется выше восьмидесяти градусов даже при пиковой нагрузке, — Сорокин сверился с последними расчетами. — Можно начинать отливку по графику.

Юргов уже передавал чертежи в производство:

— Литейщики успеют внести изменения в оснастку. Задержки не будет.

Я осмотрел готовые чертежи. Работа выполнена безупречно. Наши специалисты не только нашли ошибку, но и предложили более совершенное решение.

— Отличная работа, — я положил руку на плечо Сорокина. — Как только закончим с заказом, оформляйте документы на рационализаторское предложение.

Когда я вернулся в кабинет, то первым делом увидел Лену. Она сидела рядом с моим кабинетом, помогала по вечерам с переводом немецких журналов.

На столе у девушки уютно горела настольная лампа. Всюду стопки технических бумаг. Тонкие пальцы быстро перелистывали страницы, делая пометки остро отточенным карандашом. Как всегда, на ней любимое строгое темно-синее платье, на шее поблескивала тонкая нить жемчуга.

— Я нашла очень интересную статью по термообработке в последнем номере, — она подняла глаза, в которых читалось какое-то новое, незнакомое выражение. — Тебе понравится.

Но меня смущал ее взгляд. Я сразу почувствовал неладное.

— Вот как? Это интересно. Покажешь потом? — я присел на край стола, чувствуя неладное. — А у тебе как дела? Все в порядке? Или что-то случилось?

Она помедлила, машинально поправляя локоны:

— Мне предложили должность в торгпредстве. В Берлине. Руководить там техническим отделом.

В комнате повисла тяжелая пауза. Где-то в глубине здания гудели моторы заводской вентиляции.

Да уж. Когда я хлопотал о ее повышении, то не рассчитывал, что она уедет дальше.

— Когда нужно дать ответ? — мой голос прозвучал глуше, чем хотелось бы.

— Через три дня, — она отложила карандаш. — Это очень серьезное повышение. Возможность работать с крупнейшими немецкими концернами.

— А как же наши планы по модернизации? — я подошел к окну. За стеклом в чугунном переплете кружился снег. — Мы только начинаем самое интересное. Автоматизация производства, новые технологии. Хотя, речь, конечно, не о модернизации. Как будем мы с тобой?

Лена встала, подошла ко мне. От нее пахло духами.

— Я понимаю, — она коснулась моего плеча. — Но там я смогу принести больше пользы. Прямой доступ к новейшим разработкам, связи с ведущими инженерами.

— Здесь тоже интересно, — я повернулся к ней, — Ты знаешь, что мы планируем создать первый в стране полностью автоматизированный завод? Такого еще нет нигде в мире. Даже в Германии. Ты можешь стать частью этого проекта.

Она замерла, в карих глазах мелькнул интерес:

— Расскажи подробнее.

— Центральная диспетчерская с видеонаблюдением — это только начало, — я кивнул на огни цехов за окном. — Смотри: полный контроль всех процессов, автоматическая регулировка параметров, система передачи данных.

— И все это реально? — в ее голосе звучало сомнение.

— Уже реально. Зотов разработал уникальную схему управления, Бонч-Бруевич помогает с электроникой. Через год это будет первое в мире производство такого уровня.

Она склонилась над чертежом, машинально теребя локоны, старая привычка, появляющаяся в минуты глубокой задумчивости.

— И когда планируете начать? — спросила она после паузы.

— Сразу после сдачи этого заказа. Я уже говорил с Орджоникидзе, он поддерживает. Но нам нужен человек, который понимает немецкую техническую документацию и умеет работать с иностранными партнерами.

Лена отошла к окну. В тусклом свете вечерней Москвы ее профиль казался особенно тонким и четким, как на античной камее.

— Знаешь, — она наконец нарушила молчание, — в Берлине я буду всего лишь чиновником. Пусть и высокого ранга. А здесь ты предлагаешь участвовать в чем-то действительно стоящем и полезном для страны.

— Здесь ты будешь участвовать в создании будущего, — я подошел ближе. — Мы делаем то, чего еще никто не делал. И без тебя нам придется трудно.

— Дай мне время подумать, — она повернулась ко мне. — До завтрашнего вечера.

— Конечно, — я кивнул. — Только помни: такой шанс выпадает раз в жизни. Возможность создать что-то действительно новое.

Она улыбнулась:

— Ты неисправимый романтик, Леонид. Даже в технике видишь поэзию.

— А разве это не поэзия? — я обвел рукой чертежи. — Мы создаем симфонию механизмов, где каждая деталь играет свою партию в общем оркестре.

— Я закончу перевод статьи, — Лена вернулась к столу. — Она может пригодиться при термообработке последней партии.

Я знал, что она уже почти приняла решение. Но ей нужно самой прийти к нему, без давления с моей стороны.

— Спасибо, — я направился к двери. — За все.

В коридоре я остановился, прислушиваясь к шелесту бумаг за дверью. Интересно, что перевесит, карьерные амбиции или желание быть частью чего-то по-настоящему великого?

Впрочем, это выбор Лены. А у меня еще много работы до утра.

Глава 11

Первая победа

Зал завода наполнял ровный гул работающих механизмов. Стрелки часов на стене центральной диспетчерской показывали пять тридцать утра. Последняя плавка оборонного заказа должна начаться через полчаса.

— Проверка системы управления, — голос Соколова звучал непривычно напряженно. Он склонился над пультом, утыканным приборами «Сименс». — Все параметры в норме.

На экранах электронно-лучевых трубок системы Бонч-Бруевича отражалась внутренность печей. Четкое изображение, никаких помех, свинцовое экранирование работало безупречно.

В цех вошел Тухачевский в сопровождении группы военных специалистов. Его безупречно подогнанная шинель с ромбами в петлицах контрастировала с рабочей спецовкой инженеров. За ним Лазарев из военной приемки с планшетом, набитым документами. Мы их не приглашали, сами явились, услышав, что мы готовы сдать первую партию заказа досрочно.

— Все готово к началу плавки? — Михаил Николаевич подошел к пульту управления, его цепкий взгляд профессионально оценивал оборудование.

— Да, товарищ командарм, — я указал на мнемосхему, где разноцветные лампочки показывали состояние каждого агрегата. — Система Гастева отлажена, бригады работают как часы.

Вдруг одна из ламп на схеме мигнула красным. Сорокин мгновенно склонился над приборами:

— Падение давления в регенераторе третьей печи!

— Что случилось? — Лазарев нервно поправил очки.

— Сейчас разберемся, — Зотов уже крутил ручки настройки, всматриваясь в показания приборов. — Похоже, засорился клапан подачи воздуха.

На экране электронно-лучевой трубки было отчетливо видно, как меняется пламя в печи. Температура начала падать.

— Автоматика переключает подачу на резервный контур, — Сорокин показал на индикаторы. — Система сама компенсирует отклонение.

Действительно, стрелки приборов медленно поползли вверх. Красная лампа на мнемосхеме сменилась зеленой. Система Бонч-Бруевича отработала точно по программе.

— Впечатляет, — негромко произнес Тухачевский. — А раньше потребовалось бы останавливать печь.

В этот момент в диспетчерскую буквально влетел Величковский. Его пенсне съехало на кончик носа от быстрого шага:

— Анализ последней плавки показал небольшое отклонение по хрому. Нужно скорректировать состав шихты.

— Успеем? — я взглянул на часы.

— Система позволяет внести изменения за семь минут, — Сорокин уже делал пометки в журнале плавки. — График не собьется.

Тухачевский с интересом наблюдал за слаженной работой команды:

— Знаете, я был на германских заводах Круппа. Но такой автоматизации не видел даже там.

За огромными окнами в чугунных переплетах занимался рассвет. Над заводскими корпусами поднимался пар от градирен новой системы охлаждения. На железнодорожных путях маневровый паровоз подавал платформы с шихтой.

— Начинаем загрузку, — скомандовал я.

Система световой сигнализации ожила. Цветные лампы задавали ритм движения бригад. Рабочие двигались четко по циклограммам Гастева, ни одного лишнего движения.

— Посмотрите, — Зотов указал на самописцы. — Температурный режим идеальный. Автоматика держит точность до пяти градусов.

На главном экране было видно, как в печь загружают последние материалы. Мощные краны работали бесшумно, управляемые с центрального пульта.

— Засекаю время плавки, — Лазарев достал из кармана кителя хронометр.

Величковский не отрывался от анализатора газов «Герэус»:

— Состав атмосферы в печи оптимальный. Это будет лучшая плавка из всей серии.

Прошло три часа. Самописцы вычерчивали идеальные кривые на диаграммных лентах. Система автоматического регулирования работала безупречно.

— Температура тысяча шестьсот сорок градусов, — доложил Сорокин. — Можно начинать разливку.

Тухачевский шагнул к пульту управления:

— Разрешите мне?

Я кивнул. Командарм уверенно повернул главный рубильник с эбонитовой рукоятью. На мнемосхеме вспыхнула цепочка зеленых огней.

В печи открылась летка. Поток расплавленного металла хлынул в ковш. На экране электронно-лучевой трубки было отчетливо видно, как равномерно, без единого всплеска идет разливка.

— Время плавки на двадцать процентов меньше нормативного, — Лазарев сверился с хронометром. — Это рекорд.

— Безупресное качество, — добавил Величковский, просматривая результаты экспресс-анализа. — Идеальный состав, полная однородность структуры.

Последняя плавка партии оборонного заказа завершена. Система Гастева, автоматика Бонч-Бруевича, изобретения Зотова, все сработало безупречно.

Тухачевский повернулся ко мне:

— Поздравляю, товарищ Краснов. Вы не просто выполнили заказ. Вы создали принципиально новое производство. С такой технологией мы обгоним любую европейскую промышленность. Если сегодня на испытаниях снаряды из вашей стали покажут такие же впечатляющие результаты, то я загружу все ваши цеха своими заказами.

Да, точно. Помимо выполнения последней плавки, сегодня нам предстоит посмотреть испытания снарядов.

Экспериментальная партия. Посмотрим, как себя покажет новая сталь. Надеюсь, не хуже, чем броня.

Полигон артиллерийского НИИ встретил нас морозной тишиной. Термометр показывал минус двадцать четыре.

В предрассветных сумерках на огневых позициях замерли три орудия: знаменитая трехдюймовка образца 1902 года, новая полковая пушка 1927 года и опытный образец модернизированной системы.

— Начнем с базовой трехдюймовки, — полковник Лазарев развернул на походном столике схемы испытаний. — Первая серия бронебойные снаряды стандартного образца, вторая из новой стали.

Тухачевский, в распахнутой шинели, внимательно осматривал выложенные на брезенте снаряды. Его опытный глаз артиллериста подмечал малейшие детали.

— Внешне идентичны, — он взвесил на ладони два снаряда. — Но ваши чуть легче при том же объеме. Интересно, однако.

Зотов уже установил регистратор с часовым механизмом. Рядом техники монтировали новейшую рентгеновскую установку «Сименс» для проверки целостности корпусов после удара.

— Хронографы откалиброваны, — доложил Сорокин, проверяя приборы. — Готовы фиксировать начальную скорость и скорость у цели.

На полигоне установили три типа мишеней: стандартную броневую плиту, железобетонный каземат и специальный щит для проверки кучности стрельбы. За мишенями улавливатели для последующего изучения снарядов.

— Первая серия! — раздалась команда. — Стандартные снаряды, дистанция сто метров!

Грянул выстрел. Трехдюймовка образца 1902 года качнулась на лафете с характерными загнутыми станинами. Хронограф зафиксировал начальную скорость.

— Попадание в броневую плиту! — доложил наблюдатель. — Пробитие неполное, снаряд разрушился.

Следующие выстрелы показали схожую картину. Стандартные снаряды либо разрушались при ударе, либо давали значительное рассеивание.

— Теперь ваши снаряды, — Тухачевский дал знак заряжающим.

Первый же выстрел заставил всех броситься к мишеням. Снаряд из новой стали не просто пробил броневую плиту, он сохранил форму и застрял в песчаной подушке улавливателя.

— Невероятно! — Величковский рассматривал извлеченный снаряд через лупу. — Структура металла почти не нарушена. Идеальная кристаллическая решетка.

Следующая серия выстрелов по железобетонному казамату показала еще более впечатляющие результаты. Снаряды из новой стали пробивали бетон, не теряя формы, что значительно увеличивало разрушительный эффект.

— А теперь самое интересное, — Лазарев указал на новую полковую пушку образца 1927 года. — Проверим ваши снаряды в современной системе.

Модернизированная пушка с более длинным стволом обеспечивала большую начальную скорость. Снаряды из новой стали показали великолепную устойчивость в полете.

— Смотрите на кучность! — Сорокин показывал результаты замеров. — Рассеивание меньше на тридцать процентов. Форма снаряда не деформируется даже при максимальных перегрузках.

К полудню испытали все три системы. Результаты превзошли ожидания. Снаряды из новой стали показали лучшую пробивную способность, меньшее рассеивание, сохраняли формы после удара. Еще оставались стабильными при любых температурах.

Тухачевский изучал графики, вычерченные на миллиметровке:

— Знаете, товарищ Краснов, это не просто улучшение характеристик. Это революция в артиллерии. С такими снарядами эффективность наших орудий вырастет минимум в полтора раза.

— А вот результаты рентгеновского контроля, — Зотов разложил снимки. — Никаких внутренних трещин или деформаций после удара. Металл работает как единое целое.

В этот момент ко мне подошел Головачев:

— Есть дополнительная, информация, — он говорил тихо, чтобы слышал только я. — В Кремле очень заинтересовались результатами. Товарищ Сталин ждет вас сегодня в шесть вечера.

Я взглянул на часы. До встречи еще достаточно времени. На полигоне уже готовили новую серию испытаний теперь для модернизированной трехдюймовки, той самой, которой предстояло стать основой артиллерии РККА.

— Заряжай! — снова раздалась команда.

В морозном воздухе снова грянул выстрел.

После успешно прошедших испытаний я заехал на завод, переоделся, проверил дела и отдал необходимые распоряжения. А оттуда уже поехал к Сталину на доклад.

Попал к главе государства на удивление быстро. Меня уже ждали. Через десять минут, после того как я приехал, я уже сидел в приемной главы государства.

В приемной Сталина часы показывали без четверти шесть. Поскребышев, просмотрев мои документы, молча кивнул на массивную дубовую дверь кабинета.

Первое, что бросилось в глаза это простота обстановки. Никакой показной роскоши: длинный стол для заседаний, простые стулья, в углу большая карта СССР. На столе у окна аккуратные стопки бумаг, несколько остро отточенных карандашей, пепельница.

Сталин стоял у окна, набивая трубку табаком. На нем привычный полувоенный китель без знаков различия. Услышав мои шаги, он обернулся:

— Товарищ Краснов? Входите, — он говорил негромко, с характерным грузинским акцентом. — Серго много рассказывал о ваших успехах.

За столом уже сидели Орджоникидзе и Ворошилов. Климент Ефремович что-то помечал в блокноте карандашом.

— Присаживайтесь, — Сталин указал на стул. — Рассказывайте о результатах испытаний.

Я начал докладывать, стараясь быть предельно точным в цифрах и фактах. Говорил о новой технологии производства, об автоматизации, о результатах тестов брони и снарядов.

Сталин слушал внимательно, временами прохаживаясь вдоль стола. Его трубка почти погасла, но он, казалось, не замечал этого.

— Значит, говорите, производительность выросла на тридцать процентов? — он остановился, внимательно глядя на меня. — А качество?

— Брак практически исключен, товарищ Сталин. Автоматика контролирует каждый параметр.

— Интересно… — он снова начал ходить. — А что с людьми? Сколько рабочих высвободила ваша автоматизация?

— Мы никого не сократили, — я достал из папки графики. — Бывшие операторы печей прошли переобучение, стали наладчиками автоматики. По системе Гастева.

Сталин взял графики, внимательно изучил:

— Толково придумано. Очень толково… — он повернулся к Орджоникидзе. — Что скажешь, Серго?

— Я говорил, дорогой, — Орджоникидзе подался вперед. — Это именно то, что нам нужно для индустриализации. Новые технологии и научный подход.

— А вот с Крестовским нехорошо получилось, — вдруг сказал Сталин, снова останавливаясь. — Очень нехорошо. Бракованная броня для танков — это уже не экономическое преступление. Это…

Он не договорил, но все поняли смысл.

— У меня тут интересные документы, — Сталин подошел к своему столу, взял папку в коленкоровом переплете. — О связях некоторых частных промышленников с иностранным капиталом. И не только промышленников.

Он сделал паузу, внимательно глядя на всех присутствующих:

— Мы тут посоветовались и решили… — он взял со стола другую папку. — Создать государственное объединение металлургических заводов. С включением в него предприятий Крестовского и некоторых других… бывших частников.

Орджоникидзе подался вперед:

— Леонид Иванович уже доказал, что умеет организовать современное производство.

— Да-да, — Сталин поднял руку. — Именно поэтому мы и решили назначить товарища Краснова руководителем объединения. Вы не против, товарищ Краснов?

Это прозвучало не как вопрос, а как уже принятое решение.

— Готов работать там, куда направит партия, — ответил я.

— Вот и хорошо, — Сталин слегка улыбнулся в усы. — Документы подготовят завтра. А пока… — он повернулся к Ворошилову. — Климент Ефремович, как там с новым заказом на снаряды?

— Уже готовим техническое задание, — Ворошилов протянул мне папку. — С учетом сегодняшних испытаний объем будет значительно больше.

Сталин снова прошелся по кабинету, потом остановился у карты:

— Знаете, товарищ Краснов, что главное в нашем деле? — он повернулся ко мне. — Не останавливаться на достигнутом. Вы создали хорошее производство. Теперь надо сделать его образцовым. Чтобы все остальные равнялись.

Он подошел ближе:

— И вот еще что… Готовьте предложения по расширению автоматизации на другие заводы. Стране нужна современная промышленность. Очень нужна, — он выделил слово «очень». — Особенно сейчас.

Я заметил, как переглянулись Орджоникидзе и Ворошилов.

— Можете идти, товарищ Краснов, — Сталин протянул руку для пожатия. — Серго передаст все документы по объединению. И… — он помедлил. — Спасибо за хорошую работу.

Уже в дверях я услышал его негромкий голос:

— Кстати, Серго, что там с уральскими заводами? Их тоже пора модернизировать.

Выйдя из кремлевского кабинета, я почувствовал, как бешено колотится сердце. Только что решилась судьба не только моего завода, но и значительной части советской металлургии.

Я крутился, как белка в колесе, чтобы достичь этого. Недосыпал, недоедал, сбросил килограммов десять. Но достиг своего. Еще, кстати, чуть было не поссорился с Леной.

Кстати, о Лене. Она приняла решение. После приема у Сталина я отправился опять на завод, опять проверил, как там дела.

А затем поехал на вокзал. Даже не успел пообедать. С утра ни росинки.

Рижский вокзал встретил меня привычной суетой зимнего вечера. Под стеклянным куполом работы инженера Померанцева гулко разносились звуки станционных колоколов. Глянул на заголовки вечерних газет и сразу заметил передовицы: «Великая победа советских металлургов!», «Новые успехи индустриализации!»

Лена стояла у купе в новом сиреневом пальто. На перроне громоздились чемоданы из телячьей кожи с наклейками «Совторгфлот» и немецкими ярлыками «Deutsche Reichsbahn». В руках она держала маленькую сумочку «Гермес», мой прощальный подарок.

— Ты все-таки пришел, — она слабо улыбнулась, но в карих глазах читалась грусть.

— Как я мог не прийти? — я попытался улыбнуться в ответ.

Над перроном висели новенькие электрические фонари с матовыми плафонами. В их свете снежинки казались серебряными. Паровоз «Су» выпускал клубы пара, готовясь к отправлению.

— Я читала в утренних газетах о твоем назначении, — Лена машинально теребила брошь-молекулу. — Поздравляю. Теперь у тебя будет целая промышленная отрасль.

— А у тебя — карьера в торгпредстве, — я старался говорить ровно, но голос слегка дрогнул.

Мимо спешили пассажиры, гремели тележки носильщиков в форменных фуражках. Кто-то торопливо пробежал с чемоданом, задев меня плечом.

— Знаешь, — Лена посмотрела мне в глаза, — я долго думала. Может быть, лет через десять мы поймем, кто из нас сделал правильный выбор.

— Десять лет… — я невесело усмехнулся. — За это время мы построим автоматизированные заводы, о которых сейчас никто не мечтает. Создадим технологии, которых еще нет даже в Германии.

— Вот видишь, — она чуть заметно улыбнулась, — ты уже в будущем. А я… я хочу увидеть мир. Научиться чему-то новому. Понять, как устроена европейская промышленность.

На соседнем пути загудел маневровый паровоз. Его свисток словно поставил точку в нашем разговоре.

— Осторожно! — раздался голос проводника в форменной шинели. — До отправления пять минут!

Лена достала из сумочки конверт:

— Здесь перевод статьи о новом методе термообработки. Может пригодиться для твоих заводов.

— Даже сейчас думаешь о работе? — я взял конверт, наши пальцы на мгновение соприкоснулись.

— Мы же профессионалы, помнишь? — она попыталась пошутить, но глаза предательски заблестели.

Станционный колокол ударил трижды. Проводники начали закрывать двери вагонов.

— Берегись Крестовского, — вдруг сказала Лена. — Он не тот человек, который легко признает поражение. Хотя, даже не его. А людей, стоящих за ним.

— Теперь это уже не важно, — я покачал головой. — Его время прошло.

Паровоз дал протяжный гудок. Лена порывисто шагнула ко мне, обняла:

— Прощай. И… спасибо за все.

Я почувствовал знакомый запах духов «Коти Шипр». На мгновение захотелось удержать ее, что-то сказать… Но состав уже медленно трогался.

Лена быстро поднялась в вагон. В тамбуре на мгновение мелькнул ее силуэт, и поезд начал набирать ход.

Я стоял на перроне, пока последний вагон не скрылся в снежной мгле. В кармане пальто лежал конверт с ее последней работой. Над головой в стеклянном куполе горели электрические лампы, разгоняя зимние сумерки.

Я подождал, когда поезд уедет и медленно пошел к выходу. У меня много работы. Целая промышленная империя ждала преобразований. Но почему-то сейчас, в этот момент торжества, победа казалась неполной.

У выхода с перрона я остановился, достал конверт. На нем знакомым почерком было написано: «Для будущих проектов. Береги себя. Л.»

Глава 12

Новый заказ

В моем кабинете горела только настольная лампа с зеленым абажуром. За окнами давно стемнело, но уходить не хотелось. На столе лежали документы по созданию объединения результат сегодняшней встречи в Кремле.

Я развернул карту заводов на весь стол. Красными точками отмечены предприятия Крестовского, синими другие производства, входящие в новое объединение. Внушительная промышленная империя, построенная на сочетании государственного контроля и личной инициативы.

Котов, наш главный бухгалтер, разложил передо мной финансовые схемы:

— Смотрите, Леонид Иванович. По новому уставу вы получаете пять процентов от чистой прибыли объединения. При нынешних объемах это около ста тысяч рублей в год, не считая премиальных по военным заказам.

Я пролистал документы. Орджоникидзе подошел к делу грамотно должность директора-распорядителя давала широкие полномочия при минимальном вмешательстве многочисленных комиссий и проверяющих органов.

Котов подождал, когда я ознакомлюсь с документами. Ловко подсунул другие бумаги:

— Ваши документы по рижскому филиалу, — он положил на стол папку в коленкоровом переплете. — Все оформлено как официальное представительство объединения. Счета в «Русско-Латвийском банке» подтверждены торгпредством.

— Европейские контракты? — я взглянул на него поверх бумаг.

— Переоформлены на новую структуру. Фирма в Цюрихе готова продолжать сотрудничество, — Рожков говорил негромко, четко формулируя каждую фразу. — Личные счета также в порядке. На случай… непредвиденных обстоятельств.

Я кивнул. После истории с Крестовским стоило иметь запасной вариант. Хотя сейчас наши позиции крепки как никогда.

В кабинет коротко постучали. Вошел Сорокин с папкой технических чертежей:

— Леонид Иванович, проект автоматизации уральских заводов готов. Как вы и говорили. При внедрении нашей системы производительность вырастет минимум на сорок процентов.

— Отлично, — я развернул чертежи. — Это даст нам право на дополнительные премии по рационализации. Официально оформляем через ВСНХ.

Котов уже делал пометки в конторской книге:

— С учетом всех легальных источников: процент от прибыли, премиальные за военные заказы, рационализаторские отчисления, получается весьма внушительная сумма.

— Не забудьте экспортные контракты, — добавил я. — Теперь мы можем официально продавать технологии за границу. Через торгпредства.

Котов понимающе усмехнулся:

— И часть валютной выручки вполне законно оседает на зарубежных счетах объединения. Для закупки оборудования, разумеется.

На столе зазвонил телефонный аппарат. Это, конечно же, Величковский:

— Леонид Иванович! Анализы последней плавки превзошли все ожидания. Отменное качество металла.

— Готовьте документы на патент, — распорядился я. — Через наш цюрихский филиал. Это даст нам право на роялти при внедрении технологии на других заводах.

Когда я положил трубку, Сорокин вышел из кабинета, вместо него вошел Глушков:

— Охрана усилена на всех объектах. Особое внимание уделено документации и чертежам.

— Как там люди Крестовского?

— Частично переведены на другие заводы, частично сокращены, — он сделал выразительную паузу. — В общем, можно не беспокоиться.

Я подошел к окну. За стеклом в чугунном переплете падал снег. Где-то в глубине завода горели огни мартеновского цеха. Теперь уже нашего объединенного производства.

На столе лежал свежий номер «Торгово-промышленной газеты». На первой странице сообщение о создании металлургического объединения. В углу моя фотография.

Надо же, все давно готово. Проект приказа лежал у Сталина на столе с прошлой недели.

Глушков повернулся и вышел. Я вернулся к столу и развернул карту заводов.

Красные и синие точки складывались в четкую схему. Личные счета в европейских банках, официальные проценты от прибыли, контроль над экспортными контрактами. Все это создавало прочный фундамент. Фундамент, который позволит пережить любые перемены в политике партии.

Хотя сейчас наши интересы совпадали. И Сталину, и мне нужна была сильная промышленность. Но опыт будущего года научил меня всегда иметь запасной вариант. Тем более, когда имеешь дело с голодным тигром.

Котов аккуратно сложил бумаги в папку из свиной кожи:

— Разрешите идти, Леонид Иванович? Завтра надо готовить первые сводки по объединению.

Я кивнул. В кабинете остался один, глядя на ночной завод за окном. Личная драма с отъездом Лены неожиданно придала сил. Теперь осталась только работа, очень много работы.

Я сидел за бумагами до поздней ночи. Потом свалился на диван, стоящий тут же и мгновенно уснул.

Не прошло и пары дней после новости о моем назначении директором-распорядителем, как меня вызвал Орджоникидзе. На срочное заседание.

Я отправился туда в рабочем костюме, а очутился среди высших лиц страны. Вопросы поднимались нешуточные. Бауман меня даже не предупредил, хотя мы разговаривали об этом накануне.

В приемной Орджоникидзе уже собрались все участники экстренного совещания. Каганович нетерпеливо протирал пенсне в золотой оправе, Ворошилов в простом кителе без знаков различия просматривал какие-то бумаги. Межлаук Валерий Иванович, председатель Главметалла ВСНХ, что-то тихо обсуждал с Павлуновским, первым замом по оборонной индустрии Наркомтяжпрома, склонившись над папкой с грифом «Совершенно секретно».

Часы на стене показывали полдесятого утра, когда появился Серго. Его характерный звучный голос с легким акцентом сразу наполнил пространство кабинета:

— Товарищи, времени мало. Ситуация требует срочных решений.

Все расселись за длинным столом красного дерева. На стенах карты промышленных районов СССР, диаграммы выполнения пятилетнего плана, свежие сводки производства.

— Начнем с военного заказа, — Орджоникидзе кивнул Ворошилову. — Климент Ефремович, докладывайте.

Нарком по военным делам раскрыл папку с документами:

— Товарищи, как вы знаете, ситуация на КВЖД обостряется. Не буду вдаваться в подробности, но скажу, что мы должны быть готовы ко всему. Если говорить конкретно, нам нужны бронепоезда новой конструкции. Но главное танки. Это оружие будущего. КБ Гинзбурга заканчивает проект среднего танка. Требуется специальная броня, сочетающая прочность с легкостью.

— Сколько? — коротко спросил Каганович.

— Первая партия — пятьдесят комплектов. Срок — четыре месяца. И это только начало.

Павлуновский развернул чертежи:

— Вот технические требования. Броневые листы толщиной от двадцати до сорока пяти миллиметров. Повышенная вязкость при низких температурах. Особое внимание равномерности структуры металла.

Межлаук быстро делал пометки в блокноте:

— А что с гражданскими заказами? У нас программа ГОЭЛРО под угрозой срыва.

Орджоникидзе достал другую папку:

— Вот письмо от Кржижановского. Для новых турбин Днепрогэса нужна специальная сталь. Обычная не выдерживает нагрузок. Кроме того, — он перевернул страницу, — началось строительство Магнитки. Требуются рельсы новой марки, мостовые конструкции.

— Сроки? — снова вклинился Каганович.

— Первая партия турбинной стали — через три месяца. Рельсы — регулярные поставки с июля.

Я молча слушал, прикидывая масштабы работ. Две параллельных программы, каждая из которых потребует полной мобилизации ресурсов.

— Товарищ Краснов, — Орджоникидзе повернулся ко мне. — После объединения заводов возможности у вас серьезные. Как оцениваете ситуацию?

— Технически задача решаема, — я раскрыл блокнот. — Броню для танков можем делать на Нижнетагильском заводе, там есть нужное оборудование. Турбинную сталь в Златоусте, у них опыт работы с легированными сплавами.

— А сроки? — Павлуновский подался вперед.

— При условии немедленной модернизации производства… — я сделал паузу. — Уложимся. Но потребуется полная свобода действий и поддержка по всем уровням.

Каганович понимающе кивнул:

— По партийной линии обеспечим.

— И вот еще что, — Ворошилов постучал карандашом по столу. — Нужна абсолютная секретность. Особенно по броне. У нас есть данные, что иностранные разведки проявляют повышенный интерес.

— Режим секретности обеспечим, — я взглянул на Орджоникидзе. — Но для этого придется произвести серьезные кадровые перестановки на уральских заводах.

— Действуйте, — Серго махнул рукой. — Полномочия у вас есть.

Межлаук развернул на столе схему материального снабжения:

— Что потребуется для модернизации?

— Список оборудования подготовлен, — я достал документы. — Основная часть отечественного производства. Но понадобятся и импортные станки. Особенно для Златоуста.

— Валюту выделим, — Орджоникидзе сделал пометку. — Что еще?

— Нужно провести инспекцию заводов. Лично проверить состояние производства, — я обвел взглядом присутствующих. — Боюсь, реальная ситуация хуже, чем в отчетах.

— Когда выезжаете? — Каганович снова протер пенсне.

— Завтра. Команда уже готова.

Орджоникидзе поднялся из-за стола:

— Тогда не будем терять время. Готовьте подробный план работ. Через неделю доложите с мест.

Все начали расходиться. Но у дверей Серго остановил меня:

— Послушай, генацвале… — он говорил тихо, чтобы слышал только я. — Эти заказы… они очень важные. Лично товарищ Сталин интересуется. Особенно танковой броней.

Я кивнул. Уже выходя из кабинета, услышал, как Ворошилов говорит Кагановичу:

— Надо бы проверить старые кадры на Урале. Особенно технических специалистов.

На улице падал мокрый январский снег. Меня ждал «Бьюик», предстояло ехать на завод и еще многое сделать до завтрашнего отъезда. Масштаб задач впечатлял.

Перед тем, как заехать на завод, я решил зайти домой. Постоянно забегаю туда на ходу. В спешке, только переодеться и привести себя в порядок. Вот и сейчас тоже самое.

Экономка всплеснула руками при виде меня.

— Что это такое, Ленечка? Куда годится? Отощал весь. Садись ужинать, у меня все готово, ничего не знаю.

Пришлось перекусить. После ужина я быстро переоделся, сожалея, что теперь не могу заскочить ночью к Лене и поделиться с ней радостью. Ладно, переживем.

Из дома я отправился обратно на завод, где Головачев должен был приготовить все для совещания. По моему нынешнему положению.

Оказалось, что он все давно сделал. Я зашел в кабинет и в очередной раз подивился расторопности секретаря.

Сам встал у огромной карты, развешенной на стене кабинета. Красные флажки отмечали предприятия, вошедшие в объединение. Внушительная промышленная империя, теперь подчиняющаяся моим решениям как директора-распорядителя.

Я долго стоял и глядел на карту, перебирая в уме мои теперешние завоевания.

Московский промышленный куст: наш головной завод, предприятия Крестовского — Московский металлургический с его мощными мартенами, Коломенский сталелитейный, знаменитый своими специальными сплавами, Подольский механический с уникальным прокатным оборудованием. Плюс Серпуховский арматурный и Тульский металлообрабатывающий комбинат с их давними оружейными традициями.

Нижнетагильская группа: металлургический завод, способный давать качественную сталь в промышленных масштабах, механический завод №183 с его опытом производства военной техники, Высокогорский механический и главное — богатейшие рудники. Настоящий промышленный клад, если правильно организовать работу.

Златоустовский куст — особая гордость: металлургический завод с вековыми традициями качества, знаменитая оружейная фабрика, инструментальный завод и месторождения хромистых руд, без которых невозможно производство специальных сталей.

Плюс вспомогательные производства: рижский филиал для экспортных операций, опытный завод в Мытищах, сеть ремонтно-механических мастерских, склады и логистические базы.

А главное — научно-производственная база: центральная заводская лаборатория, конструкторские бюро, испытательные полигоны, учебные центры. Именно здесь будет создаваться будущее советской металлургии.

По новому уставу я получал пять процентов от чистой прибыли объединения, премиальные от военных заказов, процент от внедрения инноваций. Счета в «Русско-Латвийском банке», подтвержденные торгпредством, открывали широкие возможности для внешнеторговых операций. Но сейчас главное — срочные заказы, от которых зависело будущее объединения, да и моей судьбы тоже.

В дверь постучали — пришла команда для обсуждения предстоящей инспекционной поездки. Нужно решить, с чего начинать проверку этого огромного хозяйства.

— Проходите, — я повернулся к двери. — Начнем с маршрута…

Мы уже обсуждали приблизительно, что делать с новыми приобретениями и сразу решили, что их надо осмотреть. Поэтому осталось только решить, как это сделать.

— Итак, — я развернул на столе подробную карту железных дорог, — от Москвы до Нижнего Тагила трое суток экспрессом. Первая остановка — металлургический завод.

Сорокин разложил перед собой технические спецификации:

— По документам там шесть мартеновских печей. Но последняя серьезная модернизация проводилась еще до революции и Гражданской. Производительность под большим вопросом.

— Это не самое страшное, — Величковский снял пенсне и устало протер глаза. — Меня больше беспокоит качество металла. Для танковой брони нужна идеальная структура, а с таким оборудованием мы далеко не уедем.

— У меня есть информация по кадрам, — вмешался Глушков, доставая из портфеля папку. — Главный металлург Нижнетагильского завода, Петр Николаевич Грановский, учился еще у Чернова. Знает производство как свои пять пальцев.

— А политическая благонадежность? — я взглянул на него.

— Проверяется, — он сделал пометку в блокноте. — Есть определенные связи с бывшими владельцами, но пока ничего серьезного.

Котов уже изучал финансовые документы:

— На модернизацию Тагильского завода потребуется минимум восемьсот тысяч рублей. Это только самое необходимое оборудование.

— Деньги найдем, — я кивнул. — Важнее сроки. Сколько времени займет переоборудование?

— При параллельной работе, — Сорокин быстро делал расчеты на логарифмической линейке, — около месяца. Если внедрять нашу систему автоматизации поэтапно.

— А Златоуст? — я перевел взгляд на другую точку карты.

— Там ситуация лучше, — оживился Величковский. — Очень сильная научная школа. И оборудование посовременнее. Но есть проблема с легирующими добавками.

— Хромовые руды рядом, — заметил я.

— Дело не в сырье. Нужны новые печи для выплавки ферросплавов. Без них качественную турбинную сталь не сделать.

Сорокин снова склонился над расчетами:

— Если заказать оборудование сейчас… с учетом доставки по железной дороге… — он поднял голову. — Месяца полтора до запуска.

— У нас нет полутора месяцев, — я постучал пальцем по графику поставок. — Нужно искать другое решение.

— Есть идея, — Величковский внезапно оживился. — В Златоусте сохранились старые тигельные печи. Если их модернизировать по нашей системе, можно значительно выиграть в скорости.

— Продолжайте, — я подался вперед.

— Небольшой объем производства, но зато идеальное качество. Пока будем монтировать основное оборудование, сможем выпускать опытные партии.

— Котов, что со сметой на модернизацию Златоуста?

Главный бухгалтер перелистал свою конторскую книгу:

— Около шестисот тысяч. Плюс-минус, в зависимости от объема работ.

— Итого почти полтора миллиона на оба завода, — я сделал пометку в блокноте. — Орджоникидзе обещал поддержку, но лучше иметь запасной вариант финансирования.

— Через рижский филиал? — понимающе кивнул Котов.

— Именно. И еще… — я обвел взглядом собравшихся. — На местах наверняка будет сопротивление. Старые кадры, устоявшиеся связи. Сами знаете.

— Уже готовлю список надежных людей для назначения на ключевые должности, — Глушков похлопал по своему портфелю. — Включая техническую разведку.

— Тогда план такой, — я выпрямился. — Выезжаем послезавтра экспрессом на Тагил. Полная проверка металлургического завода и рудников. Затем механический №183, там будет сборка танков. После этого Златоуст.

— Сколько времени на всю поездку? — спросил Сорокин.

— Две недели максимум. Через три недели нужно начинать пробные плавки. Иначе не уложимся в сроки военного заказа.

Я посмотрел на часы:

— Готовьте документы. Завтра с утра еще раз обсудим детали. И… — я сделал паузу, — держите все в строжайшем секрете. Похоже, наши конкуренты очень интересуются нашими планами.

Когда все вышли, я еще раз просмотрел карту. Красные флажки складывались в четкую схему будущей промышленной империи. Оставалось только воплотить эти планы в жизнь. И начинать нужно с уральских заводов.

Глава 13

Инспекция

Экспресс «Москва-Свердловск» прибыл на станцию Нижний Тагил ранним январским утром.

Термометр на станционном здании показывал минус тридцать два. В морозном воздухе клубился пар от паровоза, его массивные движущие колеса медленно останавливались под аккомпанемент шипящего пара.

Я первым спустился на промерзший перрон из вагона первого класса. За мной Величковский, кутающийся в теплое пальто с каракулевым воротником, Сорокин в новой кожанке, Котов в добротном драповом пальто и Глушков в неизменном сером костюме, поверх которого небрежно наброшена шинель.

Навстречу уже спешила делегация местного руководства. Впереди грузный Грановский Петр Николаевич, главный металлург завода, в поношенной шубе с потертым бобровым воротником. За ним маленький, суетливый Кузнецов, главный инженер, в старомодном пальто с меховой опушкой. Замыкал процессию начальник заводской охраны Никитин, бывший офицер, в шинели без знаков различия.

— Добро пожаловать в Нижний Тагил, товарищ Краснов! — прогудел Грановский, протягивая руку в меховой рукавице. От него пахло дорогим табаком.

Над станцией возвышалось приземистое здание вокзала постройки 1878 года, с характерными чугунными колоннами и узорчатой кровлей. У входа стояли два черных «Паккарда», роскошь по местным меркам.

— Разместим вас в гостинице «Северный Урал», — засуетился Кузнецов. — Лучшая в городе, между прочим. Еще при Демидовых построена.

За привокзальной площадью раскинулся старый город. Купеческие особняки из красного кирпича соседствовали с деревянными домами, крытыми потемневшей от времени щепой. Над всем этим доминировали заводские трубы, выбрасывающие в серое зимнее небо столбы дыма.

— А это что за здание? — Сорокин указал на массивную постройку в стиле классицизма.

— Главная контора Демидовых, — с гордостью пояснил Грановский. — Теперь там заводоуправление.

Мы погрузились в автомобили. Величковский, поправляя пенсне, тихо заметил:

— Обратите внимание на дым из труб. Слишком светлый для нормального режима плавки.

Котов уже делал быстрые пометки в записной книжке, а Глушков внимательно изучал встречающих, особенно начальника охраны.

Гостиница «Северный Урал» оказалась добротным трехэтажным зданием из бревен лиственницы, с резными наличниками и широким крыльцом. Внутри пахло натопленными печами и свежим хлебом из соседней пекарни.

— Располагайтесь, — Грановский указал на парадную лестницу с потертым ковром. — В десять часов ждем в заводоуправлении.

Когда местное руководство удалилось, Глушков тихо произнес:

— Заметили, как они переглядывались при упоминании модернизации? Не скажу, что они сильно обрадовались при этом.

— Займитесь этим, — кивнул я. — А мы пока осмотрим документацию.

За окнами гостиницы занимался морозный уральский рассвет. Мы привели себя в порядок после дороги, позавтракали и отправились на предприятие.

Заводоуправление размещалось в трехэтажном особняке из красного кирпича, построенном еще при Демидовых. Массивные дубовые двери с медными ручками, лепнина на потолках, чугунная лестница с витыми перилами. Все дышало историей, но и запустением.

В кабинете главного металлурга пахло отсыревшими бумагами и табаком. Грановский восседал за огромным письменным столом красного дерева, рядом суетился главный инженер Кузнецов, маленький, седой, в потертом сюртуке.

— Позвольте представить, Воронов Дмитрий Алексеевич, — Грановский небрежно махнул рукой в сторону молодого человека у окна. — Наш инженер-технолог.

Я отметил живой интеллигентный взгляд Воронова, его аккуратный, но явно не новый костюм. На столе перед ним лежала стопка чертежей, сделанных безупречным инженерным почерком.

— Прошу показать документацию по мартеновскому цеху, — обратился я к Кузнецову.

— Конечно-конечно, — забеспокоился главный инженер. — Архив в подвальном помещении. Прошу вас.

Сырой полуподвал заставлен деревянными шкафами. Под потолком тускло горели электрические лампы «Филипс». Пахло плесенью и пылью.

— Журналы плавок за последний год, — Воронов ловко достал нужные тома в клеенчатых обложках. В его движениях чувствовалась привычка к работе с документами.

Величковский склонился над записями, его пенсне поблескивало в полумраке:

— Странно… Почему такой разброс по химическому составу? И температурный режим нестабильный.

— Я пытался внедрить новую систему контроля, — тихо произнес Воронов. — Разработал схему автоматической регистрации параметров. Но руководство сочло это преждевременным.

Сорокин с интересом взглянул на коллегу:

— Можно посмотреть проект?

Воронов достал из планшета несколько листов ватмана с детальными чертежами. Система выглядела продуманной и вполне работоспособной.

— А это что за папки? — Котов указал на отдельный шкаф под замком.

— Финансовая отчетность, — Кузнецов занервничал. — Но там особый режим доступа.

— У меня есть все полномочия, — я протянул ему предписание наркомата.

Документы в папках выглядели слишком аккуратными для рабочей бухгалтерии. Котов быстро пролистал страницы:

— Похоже на двойную бухгалтерию. Надо проверить детально.

В этот момент в подвал спустился Грановский:

— Товарищи, может, поднимемся в кабинет? Здесь сыро, неудобно работать.

— Нет, мы продолжим здесь, — я заметил, как Воронов украдкой показывает на дальний шкаф. — Дмитрий Алексеевич, помогите нам с техническими журналами.

Грановский нахмурился:

— Воронов, у вас, кажется, срочная работа в лаборатории.

— Инженер Воронов временно прикомандирован к нашей комиссии, — отрезал я. — Мы ознакомим вас с соответствующим приказом позднее.

За окошком под потолком падал снег. В тусклом свете ламп мы продолжали изучать документацию, постепенно погружаясь в реальное состояние производства, далекое от радужных отчетов.

Глушков незаметно показал мне записку: «За Вороновым следят. Его дважды вызывали в ОГПУ после его доклада о проблемах на производстве».

— Дмитрий Алексеевич, — обратился я к молодому инженеру. — После осмотра документации хотелось бы детально обсудить ваши идеи по модернизации.

Воронов благодарно кивнул, а Грановский и Кузнецов обменялись быстрыми взглядами.

— А теперь давайте посмотрим производство, — сказал я, когда мы разобрались с бумагами. — Уверен, там тоже есть на что поглядеть.

Мартеновский цех встретил нас удушающей жарой. Под закопченными сводами громоздились печи «Сименс-Мартен» выпуска 1910 года, их потрескавшаяся футеровка говорила о давно просроченном ремонте. Мостовой кран дореволюционного производства натужно скрипел проржавевшими блоками.

— Печи работают на предельной нагрузке, — Воронов шел чуть впереди, показывая дорогу. — Температурный режим держим по старинке, на глазок.

Величковский остановился у пульта управления, допотопной конструкции с латунными манометрами «Шеффер и Буденберг»:

— А где приборы контроля? Как измеряете состав газа в печи?

— Лабораторный анализ раз в смену, — пожал плечами Кузнецов. — Так всегда работали.

Сорокин уже изучал систему загрузки шихты:

— Посмотрите на износ механизмов. При такой разболтанности невозможно точное дозирование компонентов.

Я заметил, как Грановский незаметно показал что-то крановщику. Тот кивнул и начал разворачивать кран с коробом шихты прямо над нашими головами.

— Осторожно! — Воронов дернул меня за рукав, оттаскивая в сторону.

Короб с грохотом провернулся, просыпав часть содержимого в опасной близости от нас.

— Бракованный строп, — невозмутимо пояснил Грановский. — Надо бы заменить, да с запчастями туго.

Величковский внимательно осмотрел валявшийся на земле строп:

— Странно… Металл не показывает признаков усталостного разрушения. Похоже на преднамеренный надрез.

Грановский возмущенно ответил:

— Вы что, обвиняете меня в покушении на ваши жизни? Я вас умоляю, товарищи, давайте без липовых драм.

Мы пошли дальше.

За печами размещалась экспресс-лаборатория, тесная комнатушка с допотопным оборудованием. Микроскоп тоже архаичный, 1912 года выпуска, растрескавшиеся тигли, облезлый шкаф с реактивами.

— Как можно контролировать качество металла на таком оборудовании? — покачал головой профессор. — Да здесь даже нормальный спектрограф отсутствует.

— Я составлял заявку на новое оборудование, — тихо сказал Воронов. — Но ее даже не передали в наркомат.

Кузнецов нервно теребил пуговицу на сюртуке:

— Молодой человек преувеличивает проблемы. Завод стабильно выполняет план.

— План по тоннажу, — перебил я. — А качество металла? Процент брака?

Грановский достал из кармана золотой портсигар:

— Товарищ Краснов, вы, конечно, можете критиковать наши методы. Но завод работает так уже много лет. И ничего, справляемся.

В этот момент сзади раздался грохот, обрушилась часть кирпичной кладки одной из печей. Рабочие бросились врассыпную.

— Вот вам и «справляемся», — я повернулся к главному металлургу. — Это не завод, а музей промышленной археологии. Как вы собираетесь выполнять военный заказ на такой развалине?

— У нас есть определенные сложности… — начал Кузнецов, но осекся под моим взглядом.

Воронов протянул мне папку с документами:

— Вот полная статистика аварий за последний год. И мои предложения по модернизации.

Я пролистал бумаги. Картина вырисовывалась удручающая: изношенное оборудование, устаревшие технологии, отсутствие контроля качества. И явное сопротивление руководства любым переменам.

— Подготовьте список самого необходимого оборудования, — сказал я Воронову. — И полный отчет о состоянии производства. Без прикрас.

Грановский шагнул вперед:

— Товарищ Краснов, я бы не советовал торопиться с выводами.

— Выводы будут в Москве, — отрезал я. — А пока готовьтесь к полной модернизации. Все, совещание окончено.

Ситуация становилась все интереснее. Похоже, здесь придется не только обновлять оборудование, но и проводить серьезную чистку кадров. А я надеялся обойтись без этого. Не рубить сплеча.

Обедать мы вернулись в гостиницу. Сразу после трапезы я оставил команду в номере, а сам отправился пройтись по городу.

Встреча с представителем ОГПУ была назначена в непримечательном особняке на окраине города. Старый купеческий дом с резными наличниками ничем не выделялся среди других построек улицы Малая Кузнечная. Адрес мне сказал Рожков.

Майор Астафьев, щуплый человек в штатском костюме, ждал нас в кабинете, заставленном старинной мебелью красного дерева. На стене тикали часы, единственное напоминание о прежних хозяевах.

— Информация по заводу неутешительная, — Астафьев разложил на столе папки. — Грановский поддерживает постоянную связь с бывшими владельцами через торговое представительство в Риге.

— Каким образом? — я взял первый документ.

— Официально — закупка запчастей для оборудования. Фактически — регулярные встречи с представителями старых хозяев. Вот фотографии, сделанные нашим агентом.

На снимках Грановский беседовал с каким-то господином в европейском костюме у входа в рижский ресторан.

— Это Карл Демидов, — пояснил Астафьев. — Внук последнего владельца. Живет в Париже, но часто бывает в Прибалтике.

Глушков просматривал другие материалы:

— А вот и финансовые документы. Через подставную фирму в Ревеле проводятся странные операции. Якобы закупка оборудования, но на завод ничего не поступает.

— Кузнецов тоже в деле? — спросил я, разглядывая следующую фотографию.

— Главный инженер? Нет, он просто исполнитель. Боится потерять место, вот и подписывает все бумаги. А вот начальник охраны Никитин… — Астафьев достал еще одну папку. — Бывший штабс-капитан колчаковской армии. Скрыл этот факт при поступлении на работу.

За окном падал снег. В свете уличного фонаря снежинки казались золотыми. Я отложил документы:

— Что с Вороновым?

— Талантливый инженер, — оживился Астафьев. — Пытался докладывать о злоупотреблениях. Его трижды вызывали к нам, но не по подозрению, а как свидетеля. Есть неподтвержденные данные, что Грановский пытался его убрать, инсценировать несчастный случай на производстве.

— Почему не сработало?

— Рабочие предупредили. Воронова на заводе уважают. Он единственный из инженеров регулярно бывает в цехах, знает всех мастеров по имени.

Глушков достал блокнот в кожаном переплете:

— Предлагаю внедрить наших людей на ключевые посты. У меня есть проверенные кадры.

— Начните с охраны, — кивнул Астафьев. — Никитин слишком много знает о схемах Грановского. Может стать опасен.

— А что с промышленным шпионажем? — я взял следующую папку.

— Есть сигналы о передаче технической документации за рубеж. Тоже неподтвержденные. Особенно по новым военным заказам. — Астафьев понизил голос. — В Златоусте уже взяли одного немецкого агента. Работал под видом инженера компании «Крупп».

— Вот и отлично, — я поднялся. — Теперь у нас есть все основания для серьезных кадровых решений.

— Только нужно действовать аккуратно, — предупредил Астафьев. — За Грановским стоят серьезные люди в Москве. Кое-кто из правых в партийном руководстве.

— Не беспокойтесь, — я надел пальто. — У нас тоже есть поддержка. На самом верху.

Возвращался я по заснеженной улице. Снег поскрипывал под подошвой сапог.

В свете газовых фонарей поблескивали золотые купола Входо-Иерусалимского собора. Старый уральский город жил своей жизнью, не подозревая о грядущих переменах.

Ближе к вечеру мы вернулись на завод. Перед этим я зашел на телеграф.

Первым делом пришли в кабинет Грановского. За массивным столом красного дерева сидел сам главный металлург, нервно постукивая золотым портсигаром по столешнице. Рядом переминался с ноги на ногу Кузнецов, на его сюртуке поблескивал значок выпускника Петербургского горного института.

— Ваши обвинения беспочвенны, — Грановский раскраснелся от возмущения. — Завод работает стабильно, план выполняется.

— План по валу — да, — я разложил на столе документы. — А это акты проверки качества металла. Брак по легированным сталям превышает сорок процентов.

Воронов, приглашенный на совещание, тихо добавил:

— У нас износ основного оборудования достигает критического уровня. Последняя авария в мартеновском цехе.

— Молодой человек, — перебил его Грановский, — не лезьте не в свое дело.

— Инженер Воронов говорит по существу, — я достал следующую папку. — А вот документы о странных закупках через рижскую фирму. Почему оборудование, оплаченное год назад, до сих пор не поступило на завод?

Кузнецов побледнел и схватился за спинку стула. Грановский медленно поднялся:

— Товарищ Краснов, вы превышаете полномочия. Я сегодня же направлю телеграмму в наркомат.

— Не утруждайтесь, — я положил на стол приказ, подписанный Орджоникидзе. — С завтрашнего дня вы отстранены от должности. Временно исполняющим обязанности главного металлурга назначается инженер Воронов.

В кабинете повисла тяжелая тишина. За окном медленно падал снег, оседая на чугунном узоре балкона.

— Это… это произвол! — Грановский грузно опустился в кресло. — У меня связи в Москве.

— У вас есть и другие связи, — я выложил фотографии из Риги. — ОГПУ очень интересуется вашими встречами с представителями бывших владельцев.

Кузнецов сделал шаг к двери, но Глушков преградил ему путь:

— Останьтесь, Николай Сергеевич. Нам еще нужно обсудить ваши подписи на фиктивных накладных.

— Я… я только выполнял распоряжения…

— Вот и напишете подробное объяснение. Со всеми деталями.

Сорокин раскладывал на столе чертежи новой системы автоматизации:

— Дмитрий Алексеевич, прошу ознакомиться с проектом модернизации. Начнем с мартеновского цеха.

Воронов склонился над чертежами, его глаза загорелись профессиональным интересом:

— Это же принципиально новый уровень! Автоматический контроль температуры, система дозирования шихты, полное удаленное управление.

— Через неделю начинаем монтаж оборудования, — я повернулся к Грановскому. — Вы можете добровольно подать в отставку. Или дождаться официального расследования ваших махинаций.

Старый металлург тяжело поднялся:

— Вы пожалеете об этом, Краснов. У меня много друзей в Москве…

Он молча направился к двери. В проеме обернулся:

— Не думайте, что все так просто закончится.

— Это только начало, — ответил я, глядя, как за окном пламенеет морозный уральский закат. — Завтра приступаем к полной реорганизации завода.

Величковский, до сих пор молча наблюдавший за происходящим, поправил пенсне:

— Надеюсь, молодой человек, вы понимаете, какая ответственность на вас ложится?

Воронов распрямил плечи:

— Понимаю, Николай Александрович. Не подведу.

— Отлично, — я собрал документы. — Через час собираем технический совет. Будем утверждать план модернизации.

За окнами заводоуправления дымили трубы мартеновского цеха. Старый демидовский завод стоял на пороге больших перемен.

Глава 14

Испытание на прочность

После инспекции металлургического завода мы направились к механическому заводу №183. Два черных «Паккарда» пробивались сквозь снежную пелену по улицам старого Нижнего Тагила. Термометр на здании исполкома городского Совета показывал минус двадцать восемь.

— Этот завод имеет особый режим, — негромко произнес Глушков, сидевший рядом со мной. — Военное производство, все под грифом «совершенно секретно».

Я кивнул. После разговора с Ворошиловым ясно, что именно здесь должны начать выпуск первых советских танков новой конструкции.

У КПП завода №183 нас встретил комендант, подтянутый молодой человек в военной форме. Тщательно проверил документы, сверил их со специальным списком. Только после этого пропустил на территорию, где нас уже ждал начальник завода, военинженер 1-го ранга Иван Павлович Бондарев, высокий мужчина лет сорока пяти в форме с ромбом в петлицах.

— Товарищ Краснов, ждем вас. Только что получил телефонограмму от товарища Ворошилова, — он протянул руку. — Прошу в штаб завода.

Рядом с ним стоял главный инженер Морозов, в гражданском костюме, но военная выправка выдавала в нем кадрового офицера. На груди поблескивал значок выпускника Артиллерийской академии.

За проходной территория завода выглядела как хорошо укрепленная крепость. Вдоль периметра два ряда колючей проволоки, наблюдательные вышки, регулярные патрули военизированной охраны с винтовками. На перекрестках заводских улиц пулеметные гнезда, замаскированные под сторожевые будки.

Над краснокирпичными корпусами, построенными еще при Демидовых, поднимались черные столбы дыма. По узкоколейке медленно полз бронированный паровоз с платформами, накрытыми брезентом.

— Сразу предупреждаю, — Бондарев говорил негромко и четко, — режим секретности строжайший. Часть цехов закрыта даже для руководства завода. Доступ только по специальным пропускам.

В штабе завода нас встретил начальник режимного отдела, майор Никольский, немногословный человек с цепким взглядом. Он быстро провел инструктаж по правилам секретности, выдал временные пропуска.

— План такой, — Бондарев развернул на столе схему производства. — Сначала осмотрим те участки, которые разрешены вашим уровнем допуска. Потом совещание по модернизации, но только в общих чертах. Детали только после получения специального разрешения из Москвы.

— Нас интересует прежде всего состояние металлообработки, — я достал предписание за подписью Орджоникидзе. — Качество брони для новой техники должно соответствовать новым требованиям.

— Знаю, — кивнул Бондарев. — Тухачевский лично звонил. Но и здесь есть свои ограничения. Образцы брони и результаты испытаний это уже другой уровень секретности.

Морозов развернул папку с техническими условиями:

— Могу пока ознакомить с общими требованиями к металлу. Конкретные характеристики могу озвучить только после согласования с военной приемкой.

За окнами штаба сгущались зимние сумерки. В свете прожекторов с посеребренными рефлекторами двигались патрули, проверяя периметр. Где-то в глубине завода гудел гудок, извещая о смене караула.

— Предлагаю начать осмотр, — Бондарев надел шинель. — Времени у нас немного, а территория большая.

Никольский сделал знак, и к нам присоединились два офицера режимного отдела. Так, под негласным контролем, мы и двинулись к производственным корпусам.

Я мельком взглянул на часы, уже половина десятого утра. Время летит, как стрела или снаряд, выпущенный из трехдюймовки.

Центральная заводская лаборатория размещалась в отдельном двухэтажном кирпичном здании, построенном по всем правилам режимного объекта. Узкие окна с решетками, массивные бронированные двери, пост военизированной охраны при входе.

У дверей нас встретил начальник лаборатории, военинженер 2-го ранга Кошкин, немногословный человек в форме с двумя шпалами в петлицах. Рядом с ним дежурил офицер режимного отдела с планшетом допусков.

— Прежде чем начать осмотр, — Кошкин сверился с документами, — уточним уровни доступа. Первый этаж — общие испытания, можно всей группе. Второй этаж, где секретная документация, — только по специальным пропускам.

Майор Никольский проверил наши временные удостоверения:

— По распоряжению товарища Ворошилова допуск разрешен Краснову и профессору Величковскому. Остальные ждут внизу.

В просторном вестибюле два красноармейца записали номера наших пропусков, сверили фотографии. Только после этого пропустили в лабораторию.

Первый этаж занимали испытательные установки. В центральном зале возвышалась баллистическая установка «Круппа» для проверки брони — массивное сооружение из стали с измерительными приборами «Сименс». Рядом пресс «Амслер» для механических испытаний.

— Показываю только общую схему работы, — предупредил Кошкин. — Конкретные режимы испытаний и результаты это…

— Знаю, знаю, это уже другой уровень секретности, — прервал его я. Честно говоря, все эти шпионские игры начали слегка надоедать.

Величковский с интересом осмотрел новый металлографический микроскоп «Рейхерт» под бронированным колпаком:

— Отличная оптика. И система освещения по методу Келера.

— Да, только получили из Австрии, — кивнул Кошкин. — Но пока используем только для общих исследований. Секретные образцы изучаем на спецучастке.

На длинных столах, покрытых листовым цинком, лежали образцы броневых плит различной толщины. Некоторые со следами испытаний — вмятины от снарядов, осколки.

— Могу показать только общие результаты, — Кошкин развернул диаграммы с грифом «Для служебного пользования». — Как видите, товарищи, текущие показатели не соответствуют требованиям военной приемки.

Величковский изучал графики:

— Да, проблема очевидна. С таким качеством металла мы не сможем выполнить оборонный заказ.

На втором этаже располагалось закрытое конструкторское бюро. После нового контроля документов нас пропустили в длинный зал с чертежными столами. Вдоль стен — несгораемые шкафы, в углу — специальная комната для секретной документации с бронированной дверью.

— Здесь работаем с документами особой важности, — пояснил начальник КБ, инженер-капитан Савельев. — Техническое задание из Москвы, чертежи новой техники, результаты секретных испытаний.

В этот момент в лабораторию вошел молодой конструктор в форме младшего военинженера.

— Это Николай Кучин, — представил его Савельев. — Недавно из Артиллерийской академии, работает над новыми узлами.

— Получили предварительное ТЗ из КБ Гинзбурга, — доложил Кучин. — Требования по броне очень жесткие. С текущей технологией даже близко не подходим.

За окнами светило солнце, слабые лучи проникали сквозь широкие окна. В свете лучей по периметру здания двигались патрули. Где-то вдалеке слышался лай караульных собак.

После осмотра производства совещание проходило в защищенном помещении штаба завода. Военинженер Бондарев собрал только тех, кто имел соответствующий допуск. За длинным столом расположились начальники ключевых служб в военной форме, представители режимного отдела, несколько гражданских специалистов с временными пропусками.

Я как представитель Наркомтяжпрома докладывал последним, после отчетов руководителей заводских подразделений.

— В целом ситуация понятна, — подвел я итог. — Для выполнения оборонного заказа потребуется серьезная модернизация. Особенно в части обработки броневой стали.

— Конкретные предложения? — Бондарев постучал карандашом по графику поставок, присланному из управления военных заказов.

— Разрешите? — Величковский раскрыл папку с грифом «Секретно». — Мы подготовили общую схему модернизации. Детальный план будет представлен после получения специального разрешения.

Начальник технического отдела, инженер-майор Соловьев, просмотрел документы:

— Сроки слишком сжатые. Потребуется остановка части производства.

— На это есть личное распоряжение товарища Ворошилова, — я положил на стол телеграмму. — Модернизация имеет высший приоритет.

Майор Никольский сделал пометку в блокноте:

— Режимный отдел обеспечит особый контроль на время реконструкции. Усилим охрану, введем дополнительные посты.

В этот момент в кабинет вошел офицер связи:

— Телеграмма из Москвы. Срочно.

Бондарев быстро просмотрел бланк:

— От товарища Уборевича. Запрашивает информацию о готовности к модернизации. Дает указание оказывать всяческое содействие специалистам Наркомтяжпрома.

— В таком случае, — главинженер Морозов развернул схему цехов, — нужно определить очередность работ. С учетом сохранения режима секретности.

Я пожал плечами.

— Начинать надо с технологии производства стали. Без этого все остальные меры бессмысленны.

— Согласен, — кивнул Бондарев. — Но любые изменения в технологии должны быть предварительно согласованы с военной приемкой.

Совещание прервал звонок из Москвы. Бондарев взял трубку:

— Так точно, товарищ командарм… Да, товарищ Краснов здесь… Понял, будет сделано.

Положив трубку, он повернулся ко мне:

— Тухачевский просил ускорить подготовку документов по модернизации. Ситуация на КВЖД обостряется, — он нахмурился. — В свете полученных приказов предлагаю такой порядок действий, — Бондарев встал во главе стола. — Первое: готовим детальный план модернизации, согласовываем с Москвой. Второе: усиливаем режим секретности на время работ. Третье: организуем взаимодействие с металлургическим заводом по новой технологии производства брони.

— Документы пока оставим в лаборатории, — добавил Никольский. — В секретной части, под усиленной охраной.

— Завтра с утра продолжим, — Бондарев завершил совещание. — Товарищ Краснов, вас прошу задержаться. Есть разговор по специальному каналу с Москвой.

Я остался и мы обговорили с ним. поставку образцов новой брони, которая должна прийти после обеда. Это не наша броня и я скептически отнесся к слухам о ее превосходном качестве. Мы договорились прийти завтра и проверить ее.

Мы отправились обедать, а затем отдыхать. Ну как, отдыхать. Пришлось работать до поздней ночи, я принимал телеграммы из Москвы и отдавал распоряжения на заводы. Спать лег только в три часа ночи.

А наутро в испытательном цехе завода №183 возник серьезный конфликт. Военпред, инженер-полковник Нестеров, демонстративно забраковал всю партию образцов новой брони.

— Не соответствует техническим условиям, — он захлопнул журнал испытаний. — Даже не представляйте на приемку.

Величковский, внимательно изучавший результаты тестов, поправил пенсне:

— Позвольте, но отклонения минимальные. В пределах допуска.

— По гражданским меркам — возможно, — отрезал Нестеров. — Для военной техники этого недостаточно.

В цехе собралось все руководство: военинженер Бондарев, главный инженер Морозов, другие должностные лица. На стене тикали часы, отсчитывая время до срока сдачи заказа.

— Мы не можем просто остановить производство, — Добротворский нервно теребил папку с графиками. — График согласован с Управлением военных заказов.

— Тем более нужно все переделать, — Нестеров был непреклонен. — Если брак выявится в боевых условиях — это уже не производственный вопрос, а военное преступление.

Я внимательно изучал диаграммы испытаний. Действительно, качество металла оставляло желать лучшего. Но дело было не только в технологии.

— Разрешите? — из-за спин старших офицеров выступил молодой инженер-лейтенант Добротворский. — Проблема в методике настройки оборудования. Старые мастера работают по довоенным нормативам.

— Что вы предлагаете, лейтенант? — Бондарев внимательно посмотрел на молодого специалиста.

— Внедрить новую систему контроля, — Добротворский развернул чертежи. — Мы с товарищем Сорокиным уже разработали схему.

— Опять ваши новации? — скептически хмыкнул старший мастер Петрович, потомственный оружейник. — Мой дед еще для царской армии броню делал. И ничего, качество было!

— Было, да прошло, — резко ответил Добротворский. — Требования изменились. Нужны новые методы.

В углу цеха загудел мостовой кран. Рабочие готовили к испытаниям очередную партию брони. Заводская смена продолжалась, несмотря на конфликт руководства.

— Товарищи, — я попытался разрядить обстановку. — Давайте рассмотрим вопрос системно. Во-первых, нужно организовать переподготовку мастеров…

— Этим фокусам? — перебил Петрович. — Да мои ребята с закрытыми глазами любой металл определят!

— Именно поэтому и получаем брак, — ответил я не менее резко. — Интуиция это хорошо, но нужны точные измерения.

Бондарев задумчиво побарабанил пальцами по столу с образцами:

— Предлагаю компромисс. Создаем две бригады: одна работает по старой технологии, вторая — по новой системе. Через неделю сравним результаты.

— При условии строгого контроля, — добавил Нестеров. — За каждый образец персональная ответственность.

— Согласен, — кивнул я. — Только добавлю, не неделю, а три дня. И руководить экспериментом будет лейтенант Добротворский. А Петрович назначается его консультантом.

— Что⁈ — старый мастер побагровел. — Да я тридцать лет…

— Именно поэтому, — перебил Бондарев. — Ваш опыт плюс новые методы — это то, что нам нужно.

Добротворский шагнул к Петровичу:

— Василий Кузьмич, я же не отрицаю вашего мастерства. Наоборот, хочу его сохранить, но уже в новом качестве.

Старый мастер хмыкнул, но было видно, что слова молодого инженера его тронули.

— Ладно, попробуем, — он протянул руку лейтенанту. — Только чур без этих ваших бумажек. Сначала покажи на деле.

— Обязательно покажу, — улыбнулся Добротворский. — У меня уже и план занятий готов.

— Решено, — подвел итог Бондарев. — Даю три дня на эксперимент. Нестеров, вы проведете контрольные испытания?

— Проведу, — кивнул военпред. — И очень внимательно.

Когда все разошлись, я задержался в цехе. Молодой лейтенант уже что-то увлеченно объяснял старому мастеру, показывая новые измерительные приборы. Петрович хмурился, но слушал внимательно.

К концу дня в штабе завода состоялось итоговое совещание. Военинженер Бондарев собрал руководителей ключевых служб для согласования плана дальнейших действий.

— Итак, что мы имеем после инспекции? — Бондарев развернул карту производства.

Я разложил подготовленные документы:

— Первое: необходима модернизация металлообрабатывающего производства. Без этого мы не получим требуемое качество брони. Второе: нужно наладить взаимодействие с металлургическим заводом по поставкам специальных сталей. Третье: требуется переподготовка персонала.

— С учетом сегодняшнего конфликта в испытательном цехе, — добавил Твердохлебов, — особое внимание нужно уделить работе с кадрами.

Полковник Нестеров от военной приемки изучал предварительные расчеты:

— Сроки крайне сжатые. Но эксперимент с бригадами Петровича и Добротворского может дать интересные результаты.

— Я доложу в Управление военных заказов, — кивнул Бондарев. — Думаю, получим поддержку по линии командования.

Величковский, сверяясь со своими записями, добавил:

— Нам также нужны данные по технологии производства броневой стали в Златоусте. У них уникальный опыт работы с легированными сталями.

— Вот об этом отдельно, — Бондарев достал телеграмму. — Только что получил распоряжение от командования. В конце недели на Златоустовский завод выезжает специальная комиссия по качеству брони. Предлагаю объединить усилия.

— Я как раз планировал туда выехать, — ответил я. — Нужно скоординировать работу всех предприятий объединения.

— Тогда решено, — Бондарев взял карандаш. — Мы направляем туда инженер-майора Самойлова. Он хорошо знает специфику производства броневой стали.

Твердохлебов передал папку с документами:

— Здесь результаты последних испытаний и требования военной приемки. Думаю, златоустовцам пригодится.

— Только не забывайте про режим секретности, — напомнил начальник режимного отдела. — Документы с грифом «СС» передаются только через спецсвязь.

За окнами штаба уже темнело. Вроде бы только недавно мы приехали сюда, ранним утром. А уже, оказывается, вечер.

На заводском дворе зажглись прожектора, освещая припорошенные снегом корпуса цехов.

— Выезжаем завтра в шесть утра, — я поднялся из-за стола. — До Златоуста почти сутки пути.

— Я дам указание подготовить документы по спецсвязи, — кивнул Бондарев. — И свяжусь с руководством Златоустовского завода.

Когда совещание закончилось, я еще раз просмотрел свои записи. Ситуация на заводе №183 оказалась сложнее, чем мы предполагали. Проблема не только в технологии нужно менять сам подход к организации производства.

В дверь постучали — вошел Глушков:

— На Златоуст подготовлен отдельный вагон. Охрана выделена, документы проверены.

— Отлично, — я убрал бумаги в портфель. — Завтра нас ждет новый фронт работ.

Глушков помедлил:

— Есть еще кое-что… По моим каналам стало известно, что на Златоусте тоже неспокойно. Старые специалисты сопротивляются переменам.

— Ничего, — я улыбнулся, вспомнив сегодняшний спор Петровича с Добротворским. — Надо просто найти правильный подход. Объединить опыт с новыми методами.

За окном медленно падал снег. Завтра нас ждала дорога через Уральский хребет.

Глава 15

Первые проблемы

Экспресс «Тагил-Златоуст» пробивался сквозь уральскую метель. Паровоз серии «Су» с характерным медным орлом на фронтоне натужно тянул состав по горному серпантину. Вагон-салон, прицепленный к хвосту поезда, мерно покачивался на стыках рельс.

В салоне, отделанном мореным дубом, было тепло. Голландская печь с белыми изразцами работы Кузнецовского завода исправно согревала пространство. Под потолком мягко светились матовые плафоны керосиновых ламп, отбрасывая теплые блики на деревянные панели стен.

Я сидел в глубоком кожаном кресле, просматривая заметки по итогам проверки в Нижнем Тагиле. На откидном столике из карельской березы лежали раскрытые чертежи на кальке ватмана и свежий номер «Уральского рабочего».

Величковский устроился у окна, задумчиво протирая пенсне батистовым платком. Его потертый кожаный портфель с монограммой «Н. В.» примостился на соседнем сиденье. За окном проносились заснеженные ели, временами мелькали огни маленьких станций с керосиновыми фонарями.

— Как думаете, Николай Александрович, в Златоусте будет легче? — спросил я, отхлебывая крепкий чай из термоса.

— Завод там интереснее, — профессор достал записную книжку, перелистнул несколько страниц. — Все-таки традиции качественной металлургии со времен Аносова. Хотя… — он помедлил, — пришла странная телеграмма от моего коллеги. Пишет о каких-то волнениях среди рабочих.

Сорокин, склонившийся над схемами реконструкции мартеновского цеха, поднял голову:

— В последнем номере «Уральского рабочего» тоже что-то писали про задержки зарплаты.

За окном снова мелькнули огни маленькой станции. Поезд на минуту замедлил ход, и стал слышен вой метели. На станционном термометре, освещенном тусклым фонарем, стрелка показывала минус тридцать пять.

Котов в углу салона методично раскладывал по папкам финансовые документы. Его конторские книги в черных клеенчатых обложках аккуратно стопкой лежали на столике.

— А хорошо едем, — заметил Глушков, глядя в окно. — Этот вагон-салон — просто спасение. Все-таки правильно Серго распорядился насчет него.

Проводник в форменной тужурке с начищенными медными пуговицами внес новый самовар производства «Товарищества Н. А. Воронцова». От свежезаваренного чая шел ароматный пар.

— До Златоуста еще часов шесть, — сказал я, сверившись с карманными часами. — Давайте еще раз просмотрим план модернизации. Что-то подсказывает, что времени на раскачку у нас не будет.

Сорокин разложил на столе новые чертежи. Под мерный стук колес мы погрузились в обсуждение технических деталей. За окнами вагона-салона кружил снег, превращая все в белую мглу.

Паровоз протяжно свистнул, состав начал взбираться на очередной подъем. В вагоне мерно покачивалась лампа под потолком, отбрасывая причудливые тени на стены. На столике позвякивал стакан в мельхиоровом подстаканнике, оставляя влажные кольца на свежей газете.

Златоуст встретил нас морозным рассветом. Паровоз, выпуская облака пара, медленно подкатил к станции, массивному зданию из красного кирпича с характерной башенкой в псевдорусском стиле. Часы на башне показывали семь утра.

На перроне, вымощенном гранитными плитами, непривычно малолюдно. Только несколько станционных рабочих в тулупах торопливо перетаскивали какие-то ящики, да одинокий красноармеец в шинели с башлыком мерил шагами платформу.

— Странно, — пробормотал Величковский, спускаясь по заиндевелым ступенькам вагона. — Обычно в это время здесь толпится народ. Пересменка на заводе.

У выхода со станции нас ждали два автомобиля: черный «Паккард» заводской администрации и потрепанный «Фиат» с эмблемой профсоюза металлистов. Шофер в кожаном пальто с меховым воротником заметно нервничал, постоянно поглядывая в сторону завода.

Город раскинулся в горной котловине. Над крышами старинных особняков с чугунными решетками балконов поднимались дымы печных труб. Но заводские корпуса, обычно окутанные характерным мартеновским маревом, выглядели непривычно темными.

— Смотрите, — Сорокин указал на колокольню Трехсвятительского собора. — Народ собирается у проходных.

Действительно, у главной заводской проходной, монументального здания с чугунными воротами работы каслинских мастеров, толпились люди в заношенных тулупах и ватниках. Над толпой колыхалось красное полотнище.

Наш «Паккард» медленно пробирался по Большой Златоустовской улице. По обеим сторонам тянулись двухэтажные купеческие особняки, построенные еще при Александре II: с мезонинами, лепными карнизами и чугунными фонарями у парадных подъездов.

Котов, прильнув к заиндевелому стеклу, быстро делал пометки в блокноте:

— Булочная Хохрякова закрыта… Лавка Щербакова тоже… А ведь эти заведения работали без выходных даже в Гражданскую.

У перекрестка с Косотурской улицей наш автомобиль притормозил. Дорогу переходила группа рабочих. Они угрюмо посмотрели на «Паккард», кто-то крикнул что-то недоброе.

— К заводоуправлению лучше не ехать, — неожиданно подал голос шофер. — Там… неспокойно.

— Почему неспокойно? — я подался вперед.

— Так это… — шофер замялся. — Народ шумит. Зарплату требуют. Да и холод в бараках замучил, паровое отопление второй день не работает.

«Паккард» свернул к гостинице «Россия», двухэтажному зданию в стиле модерн с широким чугунным козырьком над входом. У крыльца переминался с ноги на ногу швейцар в потертой ливрее.

— Ваши комнаты готовы, — засуетился он, подхватывая наши чемоданы. — Только… может, вам сразу на завод надо? Там, говорят, неладно что-то.

В морозном воздухе внезапно поплыл тревожный гул заводского гудка. Но звучал он как-то непривычно, не призывая к началу смены, а словно предупреждая о чем-то.

— Похоже, отдохнуть не придется, — я застегнул пальто. — Едем сразу на завод. Посмотрим, что там происходит.

Величковский поправил пенсне:

— Думаете, справимся?

— Должны справиться, — я посмотрел в сторону завода, где над проходными все так же колыхалось красное полотнище. — Иначе вся программа модернизации окажется под угрозой.

Мы снова погрузились в «Паккард». Машина медленно тронулась по заснеженной улице, направляясь к заводским корпусам.

Чем ближе мы подъезжали к заводу, тем тревожнее становилась обстановка. Главная проходная, с массивными чугунными воротами каслинского литья, наглухо закрыта. У ворот вместо привычного вахтера в тулупе толпились хмурые рабочие в промасленных ватниках и брезентовых куртках. Красное полотнище, замеченное нами издали, оказалось наспех сделанным плакатом «Требуем зарплату!»

— Лучше остановиться здесь, — тихо сказал Глушков. — Дальше на машине не проедем.

«Паккард» замер у старинного двухэтажного здания заводской лаборатории, построенного еще при Аносове. Мы вышли на морозный воздух. Ветер доносил обрывки разговоров от проходной:

— … уже третий месяц без денег…

— … в бараках дети мерзнут…

— … говорят, завод хотят закрыть…

Величковский поежился, поправляя пенсне:

— Обратите внимание на печи. Ни одна не работает, трубы совершенно холодные.

Действительно, над мартеновским цехом, громадой возвышающимся за административными зданиями, не было привычных дымов. Огромные окна в чугунных переплетах тускло отсвечивали в утреннем свете.

Мы двинулись к проходной. По пути я заметил несколько деталей, которые сразу насторожили: свежесорванная доска показателей у табельной, разбитые стекла в окне заводской конторы, опрокинутая урна у дверей медпункта.

Сорокин, шедший рядом, тихо произнес:

— Смотрите, у механического цеха. Это не наши рабочие.

В тени кирпичной стены действительно стояла группа крепких мужчин в новеньких тулупах. Они резко отличались от местных заводчан подчеркнуто независимой позой и цепкими взглядами.

— Агитаторы, — одними губами произнес Глушков. — Явно приезжие.

Котов достал из портфеля какие-то бумаги:

— У меня есть документы по зарплате. Если начать выплаты сегодня же, можно частично решить вопрос.

Договорить он не успел. От проходной донесся звон разбитого стекла и чей-то крик. Толпа всколыхнулась, разом повернувшись к заводоуправлению, трехэтажному зданию в стиле модерн с широкой парадной лестницей.

— Что там происходит? — я быстро двинулся вперед.

На ступенях заводоуправления появился человек в расстегнутом пальто с каракулевым воротником. Даже издали было видно, как он размахивает руками, что-то крича в толпу.

— Это Седов, новый директор, — пояснил наш водитель. — Вчера только из Свердловска приехал.

— Товарищи! — голос Седова сорвался на фальцет. — Прошу разойтись! Все вопросы будем решать в законном порядке!

В ответ из толпы полетели комья слежавшегося снега. Один попал в стекло над входом, оставив в нем круглую трещину с расходящимися лучами.

— Кажется, — негромко произнес Величковский, — законный порядок здесь уже не сработает.

В этот момент со стороны литейного цеха донесся звук заводского гудка, тревожный, прерывистый. По толпе прошло движение, и я заметил, как «агитаторы» в новых тулупах начали медленно растворяться среди рабочих, что-то негромко говоря то одному, то другому.

— Леонид Иванович, — Глушков показал на боковой вход в заводоуправление, — нужно срочно попасть внутрь. Пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля.

Я кивнул. Нужно действовать быстро. Очень быстро. Потому что накал страстей у проходной явно нарастал, а среди толпы уже мелькали первые палки и монтировки.

Я подозвал Глушкова и отдал ему пару распоряжений. Начальник охраны понятливо кивнул и ушел.

Мы едва успели войти в заводоуправление через боковую дверь, когда снаружи раздался звон разбитого стекла и крики. Старинный вестибюль с чугунной лестницей и мраморными колоннами еще хранил следы былой роскоши: лепной потолок, дубовые панели стен, массивные бронзовые светильники работы каслинских мастеров.

Навстречу нам по лестнице почти скатился молодой человек в форменном кителе, помощник директора:

— Они прорвались! Уже на первом этаже!

В подтверждение его слов снизу донесся грохот выбиваемой двери. Тяжелые шаги множества ног по мраморному полу гулко разносились под сводами вестибюля.

— Быстро наверх, — скомандовал я. — В кабинет директора.

Мы поднялись на второй этаж. В длинном коридоре с высокими окнами царила паника. Служащие заводской конторы в испуге метались между кабинетами. Из бухгалтерии выбегали женщины, прижимая к груди конторские книги в клеенчатых переплетах.

Кабинет директора поражал размерами. Потолок украшала лепнина с заводской символикой времен Александра II, вдоль стен тянулись книжные шкафы красного дерева, над массивным столом висел портрет основателя завода.

Седов, бледный, с каплями пота на лбу, лихорадочно запихивал какие-то бумаги в сейф:

— Они что, с ума сошли? Это же форменный бунт!

В кабинете уже собрались главный инженер Прохоров, сухонький старичок в поношенном сюртуке, начальник мартеновского цеха Кузьмин в промасленной тужурке и еще несколько человек из администрации.

— Сколько их? — спросил я у Глушкова, который выглянул в коридор.

— Человек пятьдесят поднимаются. Но ведут их человек пять-шесть. Те самые, в новых тулупах.

С первого этажа доносился шум: звон разбитого стекла, крики, топот ног. Котов быстро запирал двери конторских помещений:

— Там же все бухгалтерские документы, ведомости. Нельзя их потерять.

Величковский подошел к окну:

— У проходной уже больше трехсот человек. И толпа растет.

В этот момент в коридоре раздались тяжелые шаги, и дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял высокий рабочий в промасленном ватнике, с ним еще четверо. У двоих в руках были монтировки.

— Ну что, господа начальники, — процедил высокий, — поговорим?

В повисшей тишине было слышно тяжелое дыхание ворвавшихся и звон разбитого стекла где-то внизу.

— Товарищи, — начал было Седов, но его перебили:

— Какие мы тебе товарищи? Три месяца зарплату не платите, в бараках холод, а вы тут в теплых кабинетах жируете. Устроились, как буржуи.

— Мы пришли забрать наши деньги, — глухо произнес еще один рабочий. — И чтоб без фокусов. Отсюда никто не выйдет, пока не получим расчет.

Я внимательно всмотрелся в говорившего. Что-то в его манере держаться выдавало человека, не привыкшего к физическому труду. И новый тулуп слишком хорошо сидел для простого рабочего.

— А вы, собственно, из какого цеха? — спокойно спросил я.

Человек на мгновение замешкался, но тут же огрызнулся:

— Не ваше дело! Главное, что мы представляем интересы всего коллектива.

За окнами снова раздался заводской гудок, тревожный, протяжный. В морозном воздухе его звук разносился над всем Златоустом, сзывая к заводоуправлению все новых и новых рабочих.

Ситуация становилась критической. Нужно срочно что-то предпринимать, пока подстрекатели окончательно не взяли верх над настоящими рабочими.

В директорском кабинете стало тесно и душно. Папиросный дым поднимался к лепному потолку, оседая на золоченой люстре. У дверей застыли «охранники» из числа рабочих, но главные заводилы, те самые, в новых тулупах, держались особняком, стоя у окна.

Я намеренно сел за уголок директорского стола, оставив массивное кресло красного дерева пустым. Небрежно достал из портфеля какие-то бумаги, словно меня совершенно не беспокоила вся эта ситуация.

— Итак, — я посмотрел на главного из захватчиков, того самого высокого в слишком хорошем тулупе, — давайте разберемся с вашими требованиями. Только сначала представьтесь, как положено.

— Какая разница… — начал было тот.

— Есть разница, — я спокойно перебил его. — Вот, например, Михаил Степанович Кротов, — я кивнул на одного из настоящих рабочих, — старший мастер мартеновского цеха, я его прекрасно знаю. А вас что-то не припомню.

По толпе рабочих прошел легкий шепот. Кротов, грузный мужчина с окладистой бородой, удивленно посмотрел на меня.

— Или вот, — я продолжал, словно ведя обычное производственное совещание, — Николай Егорович из прокатного. Тридцать лет на заводе, еще при Аносове начинал. А вы, я смотрю, и названия цехов толком не знаете.

Человек в новом тулупе дернулся:

— Хватит болтовни! Мы требуем…

— Немедленно выплатить зарплату, — я снова перебил его, доставая бумаги из портфеля. — Вот ведомости. Деньги поступили вчера, первые выплаты начнутся через час. Что еще?

Это было явной неожиданностью для заводил. Они быстро переглянулись.

— А еще отопление в бараках… — подал голос кто-то из рабочих.

— Уже занимаемся, — я кивнул. — Котельную запустим к вечеру. Запчасти для насоса привезли из Тагила. Кстати, — я повернулся к настоящим рабочим, — странно, что она вообще встала. Такое ощущение, что кто-то специально повредил оборудование.

Главарь в тулупе дернулся:

— Это провокация! Вы пытаетесь…

— Я пытаюсь разобраться, — я снова перебил его, — почему исправный насос немецкого производства вдруг вышел из строя именно сейчас. И почему, — я сделал паузу, — некоторые товарищи в подозрительно новых тулупах так настойчиво призывают к беспорядкам, вместо того чтобы дать нам спокойно решить проблемы.

По толпе снова прошел шепот. Рабочие начали с подозрением поглядывать на заводил.

— Кстати, о проблемах, — я раскрыл папку с чертежами. — Вот план модернизации завода. Новые мартены, автоматизация производства, повышение расценок. Но если сегодня сорвем работу, то все эти планы накроются медным тазом.

Тот, в тулупе, резко шагнул вперед:

— Не верьте ему! Это все обещания!

— А вот и телеграмма от наркома, — я выложил на стол бланк. — Можете прочитать. Только объясните сначала, почему вы, якобы работяга из мартеновского цеха, держите карандаш, как человек, привыкший к конторской работе?

Это был точный удар. Главарь машинально спрятал руку за спину, но было поздно.

— И почему, — продолжал я, — на ваших сапогах нет следов окалины? В мартеновском цехе без этого никак. Верно я говорю, Михаил Степанович?

Кротов с усмешкой оглядел «рабочего»:

— Точно так. У нас через неделю любые сапоги окалиной покрыты.

В кабинете повисла тишина. Было слышно, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе на столе.

— А теперь, — я поднялся, — предлагаю настоящим рабочим спокойно разойтись. Через час начнем выплату зарплаты, по сменам. А с этими, — я кивнул на заводил, — пусть разберутся товарищи из ОГПУ. Как раз выяснят, кто и зачем их прислал.

В этот момент в кабинет вошел Глушков в сопровождении нескольких человек в штатском. Главарь дернулся к двери, но его уже держали крепкие руки.

— Ведомости в бухгалтерии, — сказал я Котову. — Начинайте выплаты. А мы, — я повернулся к Величковскому, — пойдем посмотрим, что там с котельной. Работы много, времени мало.

Рабочие молча расступались, пропуская нас к выходу. На лестнице я услышал, как кто-то негромко сказал:

— А новый-то директор, гляди, дело знает. Не то что эти, в тулупах…

Глава 16

Звоночки

В заводскую котельную мы спустились через час после инцидента в заводоуправлении. Массивное здание из красного кирпича с характерной круглой трубой встретило нас промозглым холодом. Вместо привычного гула котлов и шипения пара тут стояла гнетущая тишина.

— Смотрите, — Величковский склонился над насосом производства «Борзиг». — Странный характер повреждения. Словно кто-то намеренно ослабил крепления.

Рядом с профессором суетился старший механик котельной, Петр Игнатьевич, в промасленной тужурке с медными пуговицами. Его окладистая борода заиндевела от холода:

— Я как раз хотел сказать… Три дня назад приходили какие-то монтажники. Вроде как от технадзора. Все осматривали, записывали что-то.

Сорокин уже изучал немецкий паровой насос «Вейзе и Монски», поблескивающий в свете керосиновой лампы никелированными деталями:

— Обратите внимание на эти метки, — он показал на едва заметные царапины. — Похоже на преднамеренную регулировку клапанов на отказ.

— А документы у монтажников были? — спросил я у механика.

— Были… — он замялся. — Только печати какие-то странные. Я еще подумал…

— Где документы?

— Так на следующий день пропали из конторки. Вместе с журналом технического осмотра.

Я внимательно осмотрел котельную. Четыре водотрубных котла системы «Бабкок-Вилькокс», каждый размером с небольшой дом. Паропроводы в добротной изоляции. Манометры «Шеффер и Буденберг» на начищенных медных панелях. Все говорило о том, что оборудование содержалось в порядке.

— Александр Владимирович, — обратился я к Сорокину, — сколько времени нужно на ремонт?

Он быстро сделал расчеты на логарифмической линейке:

— Если использовать запчасти, которые мы привезли из Тагила, часа четыре. Бригаду я уже вызвал.

— Только вот что странно, — Величковский протер запотевшее пенсне. — Почему вышел из строя именно главный насос? Ведь есть же резервный…

— И резервный сломался, — вздохнул механик. — Прямо следом за основным. Первый раз такое за пятнадцать лет работы.

— Так-так… — я повернулся к механику. — Петр Игнатьевич, а кто еще приходил в котельную в последние дни?

— Да вот… — он достал из кармана засаленную записную книжку. — Позавчера главный инженер заходил. С каким-то незнакомым техником. Все про давление в системе расспрашивали.

Сорокин уже руководил разборкой насоса. Бригада монтажников в брезентовых робах споро работала гаечными ключами. Откуда-то появились керосиновые лампы, их свет выхватывал из полумрака блестящие детали механизма.

— Николай Александрович, — я обратился к Величковскому, — возьмите пробы масла из подшипников. Проверим в лаборатории.

— Уже взял, — кивнул профессор. — И похоже, там не просто износ. Чувствую примесь абразива.

Глушков сделал пометку в блокноте:

— Добавим к остальным уликам. Картина вырисовывается интересная.

За окнами котельной медленно падал снег. Где-то наверху, в заводских корпусах, уже начали выдавать зарплату. Рабочие выстраивались в очередь у заводской кассы, получали расчет и расходились по домам.

— Так, — я оглядел котельную, — даю четыре часа на полное восстановление работы. Петр Игнатьевич, останетесь старшим. Сорокин проследит за ремонтом. К вечеру чтобы во всех бараках было тепло.

— Сделаем, — кивнул механик. — Только вот еще что… — он замялся.

— Говорите.

— Там этот техник, который с главным инженером приходил… Я его потом еще раз видел. Он с теми типами в новых тулупах разговаривал. У проходной.

— Вот как? — я переглянулся с Глушковым. — И когда это было?

— Вчера вечером. Они за углом литейного цеха стояли, что-то обсуждали. Я случайно заметил, когда с дежурства возвращался.

— Отлично, Петр Игнатьевич. Это важная информация.

Я еще раз оглядел котельную. Бригада монтажников уже заканчивала разборку насоса. На верстаке поблескивали новенькие детали. Мы не привезли их из Тагила, разумеется, а быстренько нашли здесь в мастерской.

— К семи вечера доложите о результатах, — сказал я Сорокину. — А мы пока навестим главного инженера. Надо уточнить некоторые детали.

Когда мы поднимались по лестнице, Глушков тихо произнес:

— Нити тянутся куда-то далеко. Похоже, это очень тщательно спланированная акция.

— Согласен, — кивнул я. — Только они не учли одного, что мы будем готовы.

За окнами котельной продолжал падать снег. К вечеру в рабочих бараках должно стать тепло, а у нас появится еще один козырь в игре против неведомых конкурентов.

Заводская бухгалтерия размещалась в старом флигеле заводоуправления. Высокие потолки с лепниной, массивные шкафы из карельской березы, конторки с медными чернильницами — все дышало традициями еще дореволюционных времен. Под потолком покачивались электрические лампы, заменившие прежние газовые рожки.

Котов, устроившись за огромным бухгалтерским столом с зеленым сукном, методично просматривал толстенные конторские книги. Рядом с ним примостился местный счетовод Семен Маркович, пожилой человек в поношенном костюме.

— Вот, Леонид Иванович, — Котов поднял голову от бумаг. — Любопытнейшие несоответствия обнаружились.

Он разложил на столе несколько ведомостей:

— Смотрите: деньги на зарплату поступили еще месяц назад. Но почему-то застряли на транзитном счете в Свердловском отделении Промбанка.

— Как такое возможно? — я склонился над документами.

— А вот здесь, — счетовод указал дрожащим пальцем на запись в гроссбухе, — странное распоряжение о дополнительной проверке платежных документов. Подпись неразборчива.

Котов достал из портфеля какие-то бумаги:

— Я специально поднял типовой регламент Промбанка. Такой проверки вообще не существует в природе.

В бухгалтерии стоял характерный запах бумаг, чернил и сургуча. На конторках поблескивали новенькие арифмометры, но основную работу по-прежнему делали на старых счетах из красного дерева.

— Погодите, — я взял одну из ведомостей. — А это что за печать?

— Вот именно! — оживился Котов. — Печать какого-то несуществующего отдела технического контроля. Но из-за нее платежи задержали еще на две недели.

Семен Маркович нервно протер пенсне:

— Я пытался возражать… Говорил, что документы в полном порядке. Но пришло распоряжение из Москвы. Так что мы ничего не могли поделать.

— От кого? — быстро спросил я.

— От правления, — счетовод достал из кармана сюртука сложенную бумагу. — Вот копия. Я на всякий случай сохранил.

Котов впился глазами в документ:

— Посмотрите на подпись… Та же рука, что и в распоряжении о проверке.

В этот момент в бухгалтерию вошел молодой конторщик с кипой бумаг:

— Семен Маркович, тут из кассы ведомости принесли. Первую смену уже рассчитали.

— Отлично, — кивнул я. — А что с остальными деньгами?

— Уже доставили, — Котов похлопал по несгораемой кассе за спиной. — Я распорядился привезти из банка всю сумму. От греха подальше.

Семен Маркович перебирал ведомости дрожащими руками:

— Знаете… Тут еще одна странность была. Перед тем, как начались все эти задержки, приезжал ревизор из Москвы. Молодой такой, в хорошем пальто. Все документы проверял.

— И что? — я насторожился.

— Представился сотрудником ВСНХ, но документы показал какие-то странные.

На конторке звякнул телефонный аппарат. Семен Маркович снял трубку:

— Да… Да, вторая смена уже собирается… Хорошо, начинаем выдачу через полчаса.

За окнами бухгалтерии падал снег. В полумраке зимнего дня поблескивали медные чернильницы, шелестели страницы конторских книг. Где-то в коридоре гулко били часы.

— Значит так, — я выпрямился. — Котов, вы остаетесь здесь, проследите за выплатами. Семен Маркович поможет. А эти документы, — я показал на разоблачительные бумаги, — мы забираем. Пригодятся.

— Думаете, они попытаются замести следы? — тихо спросил Котов.

— Уверен. Но теперь уже поздно. У нас есть прямые доказательства преднамеренной задержки зарплаты.

История с забастовкой начинала обрастать интересными подробностями.

Из бухгалтерии я отправился к Глушкову. В маленькой комнате заводской охраны тускло горела керосиновая лампа.

За столом, накрытым суконным зеленым сукном, сидел Глушков, методично делая пометки в блокноте.

Напротив главный из задержанных, тот самый, в хорошем тулупе. Без верхней одежды он выглядел еще более неуместно: городской костюм хорошего покроя, тонкие холеные руки с ухоженными ногтями.

Я стоял у окна, делая вид, что просматриваю какие-то бумаги. В комнате пахло табаком, сыростью и страхом.

— Итак, — Глушков перевернул страницу блокнота, — вы утверждаете, что приехали в Златоуст три дня назад?

— Я уже говорил, — задержанный нервно поправил воротничок явно рижского производства. — По собственной инициативе. Защищать права рабочих.

— Интересно, — Глушков достал конверт из папки. — А это что?

На стол легла квитанция из гостиницы «Европейская» в Свердловске. Недельной давности.

— Случайное совпадение, — дернул плечом задержанный. — Мало ли кто останавливался в гостинице.

— А вот еще совпадение, — в руках Глушкова появилась телеграмма. — Некий господин в Свердловске получает перевод из Москвы. Именно в тот день, когда вы… то есть кто-то регистрируется в «Европейской».

Я заметил, как у допрашиваемого мелко задрожали пальцы. На секунду. Потом он успокоился. Взял себя в руки.

— Может, расскажете про встречу у литейного цеха? — как бы между делом спросил Глушков. — С тем самым техником, который проверял котельную.

— Не понимаю, о чем вы.

— А вот механик котельной прекрасно помнит этот разговор. И время указывает точно, как раз накануне поломки насосов.

В коридоре гулко пробили часы. За окном все так же падал снег.

— Знаете, что интересно, — вдруг подал голос я, не оборачиваясь от окна. — В Нижнем Тагиле тоже были проблемы с оборудованием. И тоже накануне появлялись некие технические специалисты. В хороших костюмах.

Задержанный промолчал, но его выдавал взгляд, слишком цепкий для простого рабочего агитатора.

— И подписи на документах, — продолжал я, — удивительно похожи. Те же росчерки, тот же наклон букв. Словно один человек составлял бумаги и для Тагила, и для Златоуста.

Глушков выложил на стол несколько документов:

— Например, вот это распоряжение о проверке платежей. И вот эта инструкция по техническому осмотру. Почерк один и тот же.

— Послушайте, — задержанный подался вперед. — Вы же понимаете… я не могу… то есть, я ничего не знаю об этих документах.

— Конечно, — кивнул Глушков. — Как и о том, что в день вашего приезда в город некий человек отправил телеграмму в Москву. Шифром.

Я заметил, как дрогнуло веко у допрашиваемого.

— К счастью, — Глушков достал еще один лист, — у нас есть опытные специалисты по шифрам. И текст получился очень интересный. Особенно фраза про «подготовку условий для приобретения актива».

— Это провокация, — глухо произнес задержанный. — Я требую связаться с…

Он осекся, но было поздно.

— С кем? — поднял бровь Глушков. — С московским руководством? С биржевым комитетом? Или, может быть, с товарищем…

— Прекратите! — задержанный вскочил. — Я ничего не скажу. Ничего! Вы не понимаете, с кем связались.

— Как раз понимаем, — спокойно ответил я, поворачиваясь от окна. — Поэтому и не настаиваем на признаниях. Нам достаточно этих документов. И показаний свидетелей. А выводы пусть делают другие.

В комнате повисла тяжелая тишина. Было слышно, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе.

— Уведите, — кивнул Глушков конвоиру.

Когда задержанного вывели, я присел к столу:

— Что скажете?

— Определенно не простой агитатор. Слишком хорошо держится. — Глушков собрал бумаги. — И хотя прямых улик нет, картина складывается интересная. Особенно если сопоставить с тагильскими событиями.

За окном медленно темнело. День близился к концу, но игра только начиналась.

Вечером в директорском кабинете было накурено. Папиросный дым поднимался к лепному потолку, оседая на массивной бронзовой люстре с хрустальными подвесками. За окнами в чугунных переплетах кружил снег, придавая особую уютность теплу натопленной голландской печи с белыми изразцами.

Я сидел за директорским столом, просматривая итоговые документы. Напротив расположились усталый Величковский, и Сорокин с папкой технических отчетов. В углу кабинета Котов что-то подсчитывал на конторских счетах, а Глушков задумчиво курил у окна.

— Итак, — я отложил бумаги, — давайте подведем итоги. Александр Владимирович, что с котельной?

Сорокин раскрыл папку:

— Котлы работают на полную мощность. В бараках уже тепло. Более того, — он достал чертежи на кальке, — мы обнаружили возможность модернизации системы отопления. Если установить дополнительные теплообменники «Клейн»

— Отлично, — кивнул я. — Василий Николаевич, как с финансами?

Котов поднял голову от счетов:

— Две смены уже получили расчет полностью. Третья получит завтра с утра. А вот что любопытно, — он достал конторскую книгу в клеенчатом переплете, — если проследить движение денег через Промбанк, то можно выйти на очень мудреные схемы.

— Я понял. Документы сохранили?

— Все до единой бумажки, — он похлопал по кожаному портфелю. — Включая те странные распоряжения с московскими подписями.

Величковский прошелся по кабинету, его шаги заглушал толстый ковер персидской работы:

— А ведь они неплохо подготовились. И с котельной, и с задержкой зарплаты. Все рассчитано на максимальный эффект.

— Именно, — Глушков стряхнул пепел в массивную бронзовую пепельницу. — Слишком хорошо подготовлено для простой забастовки. И люди подобраны грамотно, тот «агитатор» явно прошел специальную подготовку.

На стене гулко пробили часы в футляре красного дерева — старинный «Павел Буре», еще демидовских времен. По кабинету разлился мягкий свет электрических ламп, недавно заменивших керосиновые.

— Что с производством? — я повернулся к Сорокину.

— Мартены можно запускать хоть завтра. Бригады готовы, материалы есть. А главное, — он улыбнулся, — рабочие сами просятся в смену. Говорят, хотят показать, что они не имеют отношения к этой провокации.

В этот момент в дверь постучали. Вошел молодой инженер в форменном кителе:

— Леонид Иванович, телеграмма из Москвы. От товарища Орджоникидзе.

Я развернул бланк. Текст был краток: «Ситуацию знаю тчк Действуйте по плану тчк Поддержка обеспечена тчк».

— Что ж, — я поднялся из-за стола, — картина ясная. Мы получили и прямой удар, и попытку дискредитации. Теперь наша очередь.

— У нас почти нет прямых улик, — заметил Глушков. — Только косвенные доказательства.

— Зато у нас есть кое-что поважнее, — я подошел к окну. За стеклом в свете фонарей кружился снег. — Мы показали рабочим, кто действительно решает их проблемы, а кто использует их трудности для своих игр, — я вернулся к столу. — Котов, готовьте подробный отчет о финансовых махинациях. Сорокин, разработайте детальный план модернизации завода, с акцентом на улучшение условий труда. Глушков…

— Понял, — он затушил папиросу. — Усилим наблюдение за всеми подозрительными контактами. Особенно с Москвой.

— Кстати, о кадрах, — Сорокин поднял голову от бумаг. — Что будем делать с нынешним руководством? Седов, конечно, растерялся во время забастовки…

— Но не участвовал в провокации, — задумчиво произнес я. — Проверили его контакты?

Глушков достал из планшета тонкую папку:

— Чист. Просто типичный инженер старой школы. Хороший технарь, но не руководитель. Боится принимать решения.

— А остальные?

— Главный инженер Прохоров грамотный специалист. При нем завод освоил новые марки стали. Начальники цехов тоже в целом справляются.

Я подошел к окну, глядя на заснеженные корпуса завода:

— Знаете, что меня зацепило? Когда начались проблемы с котельной, они пытались решить их своими силами. Неумело, но пытались. В отличие от Тагила, где руководство само создавало проблемы.

— Значит, оставляем? — уточнил Сорокин.

— С некоторыми изменениями, — я вернулся к столу. — Седова переведем на должность технического директора — там его опыт будет полезнее. Прохорова повысим до главного инженера. А на должность директора…

— У меня есть кандидатура, — вмешался Величковский. — Помните Горшкова Ивана Ярославовича из Мотовилихи? Энергичный, знает производство, умеет работать с людьми.

— Да, подойдет, — кивнул я. — Пусть привыкают к новому стилю руководства. А старые кадры пригодятся, у них большой технический опыт.

Глушков понимающе усмехнулся:

— И заодно покажем всем, что мы не устраиваем тотальных чисток. Только убираем явных вредителей.

— Именно, — я просмотрел список руководящего состава. — Пусть видят: кто работает честно, тот получает повышение. А кто пытается вставлять палки в колеса, того ждет наказание.

Я выразительно посмотрел на папку с материалами допроса. История с «рабочим-агитатором» в добротном костюме должна стать хорошим уроком для всех.

Глава 17

Авария

Звук шел откуда-то сверху, негромкий, похожий на скрип несмазанной двери. В тусклом свете электрических ламп системы «Сименс» под закопченным сводом штольни медленно расползалась трещина.

Штейгер Прохор Ильич, тридцать лет отдавший горному делу, замер, прислушиваясь. Его натренированное ухо уловило едва заметный треск деревянной крепи. Лиственничные стойки, простоявшие не один год, чуть заметно прогибались под тяжестью горной породы.

— Всем наверх! Быстро! — крикнул штейгер, но его голос потонул в грохоте работающего перфоратора «Флоттманн».

В дальнем забое бригада Семена Лукича добывала последние тонны хромовой руды перед концом смены. Отбойные молотки «Атлас» мерно долбили породу, наполняя штольню облаками мелкой пыли. В свете ламп она казалась серебристой.

Треск усилился. Одна из крепежных стоек неожиданно треснула, расколовшись вдоль волокон. Прохор Ильич рванулся к рубильнику аварийной сигнализации, но не успел.

Страшный грохот заполнил выработку. Мощные лиственничные балки ломались как спички. С кровли штольни посыпались камни, сначала мелкие, потом все крупнее. Электрические лампы начали гаснуть одна за другой, погружая штольню во тьму.

— Назад! К запасному выходу! — успел крикнуть штейгер, прежде чем его голос потонул в грохоте обвала.

Бригадир Семен Лукич, успевший заметить первые признаки обрушения, успел оттолкнуть молодого забойщика Ваню Прохорова от падающей глыбы. В следующее мгновение тяжелый кусок породы ударил его самого по плечу.

Пыль заполнила все пространство. В кромешной темноте слышались крики рабочих, кашель и грохот падающих камней. Шахтерские лампы «Вольф» с трудом пробивались сквозь густую завесу.

Когда грохот стих, в штольне воцарилась жуткая тишина. Только где-то капала вода, да потрескивали оставшиеся крепи.

Слабый луч шахтерской лампы выхватил из темноты страшную картину: вход в штольню полностью завален. Двенадцать человек оказались отрезаны от поверхности.

— Все живы? — голос Прохора Ильича прозвучал глухо в пыльном воздухе.

— Васильев без сознания, — отозвался кто-то из темноты. — Бригадира завалило, но дышит.

Штейгер попытался оценить ситуацию. Основной выход завален. Запасной ход тоже оказался перекрыт — туда ушла часть породы. Вентиляция не работает. Воздуха хватит часа на три, не больше.

Где-то в кровле снова раздался зловещий треск. Оставшиеся крепи работали на пределе, удерживая тонны породы. Любое неосторожное движение могло вызвать новый обвал.

— Фонари экономить, — скомандовал штейгер. — Дышать ровно. Наверху знают, что мы здесь. Помощь придет.

Он достал карандаш и блокнот в клеенчатой обложке, стараясь не думать о том, что последняя запись в нем может стать его последней.

* * *

Телеграфист на станции Сатка едва разбирал буквы. Аппарат Морзе выстукивал сообщение дрожащими руками отправителя: «Срочно… Большой обвал на горизонте 80… Люди под завалом… Требуется немедленная помощь…»

Дежурный по станции, увидев текст, побледнел и бросился к телефону железнодорожной связи. Черный эбонитовый аппарат надрывно зазвонил в гостинице «Северный Урал» в Златоусте.

* * *

Я спал всего два часа после тяжелого дня урегулирования заводских проблем. Телефонный звонок выдернул меня из забытья. В номере тепло, голландская печь, выложенная синими изразцами, хранила жар. За окном в свете газового фонаря кружил снег.

— Да? — я схватил тяжелую эбонитовую трубку.

— Леонид Иванович! Срочно! На Саткинском руднике обвал! Двенадцать человек под завалом на восьмидесятом горизонте!

Я мгновенно оценил ситуацию. Восьмидесятый горизонт это около двухсот метров под землей. Времени мало, воздуха при обвале хватит максимум на три-четыре часа.

— Будите всех наших! — скомандовал я в трубку. — И вызовите главного инженера рудника к телефону.

Через пять минут в номере уже собрались встревоженные Величковский, Сорокин и Глушков. Котов быстро записывал что-то в конторскую книгу.

— Александр Владимирович, — я повернулся к Сорокину, — что у нас есть на заводе из спасательного оборудования?

— В литейном цехе кислородные баллоны «Маннесман», — быстро ответил тот. — В механическом мощные лебедки. Можно взять передвижной компрессор.

— Грузите все в теплушку, — кивнул я. — Николай Александрович, нужны расчеты по устойчивости горных пород. У вас же был опыт в Кузбассе?

Величковский уже раскладывал на столе логарифмическую линейку:

— Да, в четырнадцатом году. Если порода такая же, как на верхних горизонтах, тогда будет легче провести анализ.

Глушков вернулся из коридора:

— Машины будут через десять минут. Два «Паккарда» и грузовик «АМО-Ф15» для оборудования.

Я быстро оделся. Поверх костюма — теплую меховую шубу, на ноги высокие сапоги из хромовой кожи, меховая шапка.

— В правлении рудника есть телефон? — спросил я у вернувшегося с новостями Котова.

— Да, аппарат «Сименс», установили в прошлом году. Но связь часто рвется из-за метелей.

— Тогда так: вы с Глушковым на станцию, организуйте отправку теплушки с оборудованием. Мы с Величковским и Сорокиным сразу на рудник.

Я посмотрел на карманные часы, сейчас половина третьего ночи. Если гнать машины на пределе, через час будем на месте. Спасательное оборудование подойдет через полтора-два часа по узкоколейке.

Внизу уже урчали моторы «Паккардов». Клубы выхлопных газов смешивались с падающим снегом. Я на секунду задержался у окна. Где-то там, в ледяной темноте, в двухстах метрах под землей, двенадцать человек надеялись на спасение.

— Погодите, — я вдруг остановился в дверях. — Захватите все медицинское оборудование из заводского лазарета. И пусть доктор с заводской больницы едет с нами. При сдавлении породой могут быть тяжелые травмы.

Величковский уже спускался по лестнице, на ходу проверяя расчеты в блокноте:

— Если обвал частичный, есть шанс пробиться сбоку. Надо определить безопасное направление.

Едва мы выехали из города, метель усилилась, превратившись в настоящую снежную бурю. Наш «Паккард» с трудом пробивался сквозь снежные заносы.

Фары едва освещали дорогу на несколько метров вперед, их свет рассеивался в белой мгле. По ощущениям было градусов сорок мороза, даже толстое стекло в салоне начало покрываться изморозью.

— Леонид Иванович, может вернуться? — водитель, пожилой Степан Ильич, с трудом удерживал руль. — Того и гляди в кювет съедем. А там и замерзнуть недолго.

Я посмотрел на часы. Прошло сорок минут с момента выезда, а мы преодолели едва ли треть пути. Второй «Паккард» с Сорокиным и доктором отстал, его огни давно растворились в снежной пелене.

— Нет, — я покачал головой. — Там люди погибают. Каждая минута на счету.

Величковский рядом что-то быстро чертил в блокноте:

— При таком морозе воздух в забое будет холоднее обычного. Это даст им еще лишних минут сорок.

Машина вдруг резко дернулась и заглохла. Степан Ильич выругался:

— Все, приехали. Снег в карбюратор забило.

Я выбрался наружу. Ветер чуть не сбил с ног.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась белая пустыня. Где-то справа должна быть узкоколейка на рудник, по ней собирались доставить спасательное оборудование.

И тут меня осенило.

— Степан Ильич, — я вернулся в машину, — а далеко до узкоколейки?

— Метров триста будет, — водитель растирал замерзшие руки. — Только что толку? Паровозы в такую погоду не ходят.

— А путевая дрезина на станции есть?

— Дрезина? — он задумался. — Точно, есть! Путиловская, ручная. Обходчики на ней рельсы проверяют.

— До станции далеко? — я всматривался в белую мглу.

— С версту будет, — Степан Ильич показал направление. — Вон за тем поворотом должна быть будка стрелочника. Оттуда можно по телефону связаться.

Мы с Величковским, утопая в снегу, двинулись к путевой будке. Мороз обжигал лицо, ветер швырял колючий снег в глаза. Через двести шагов из метели проступили очертания небольшой избушки. В окне тускло светила керосиновая лампа.

Стрелочник, бородатый старик в длинном тулупе, сидел у железной печки. Увидев нас, вскочил:

— Никак с дороги? А я гляжу, фары мелькнули, да потухли.

— Срочно нужна связь со станцией, — я стряхивал снег с пальто.

Стрелочник крутанул ручку настенного телефона. После нескольких звонков связь установилась.

Минут через двадцать мы услышали характерное постукивание. Тяжелая ручная дрезина медленно пробивалась сквозь снежные заносы. На открытой платформе лежало горноспасательное оборудование, закрепленное брезентом. За рычагами стояли четверо путевых обходчиков в тулупах, обмерзшие бороды покрыты инеем.

— По рельсам пройдем! — прокричал старший, перекрывая вой метели. — Тут до рудника напрямик верст пять! Вдоль линии фонари керосиновые, не собьемся!

Мы перегрузили самое необходимое оборудование. Остальное должно подойти позже со вторым «Паккардом» и грузовиком. Величковский помогал укреплять кислородные баллоны, его пенсне покрылось изморозью.

Дрезина медленно двинулась вперед. Путейцы периодически останавливались, скалывали лед с рельсов.

С обеих сторон полотна через каждые пятьдесят саженей тускло светились керосиновые фонари, единственные ориентиры в снежной круговерти. Я смотрел на часы, каждая минута промедления могла стоить жизни тем, кто остался под завалом.

— Хорошо хоть фонарщик успел лампы заправить до метели, — пробормотал старший обходчик, налегая на рычаг. — А то б плутали как слепые котята.

Вскоре впереди в снежной мгле начали проступать очертания копров и терриконов.

Рудничный двор встретил нас тревожным гулом голосов и светом керосиновых фонарей. Вокруг шахтного копра, сложенного из толстых бревен лиственницы, собралась толпа горняков. Над эстакадой поднимался пар от растопленных жаровен. Рабочие грелись, прихлебывая горячий чай из жестяных кружек.

Нас встретил главный инженер рудника Василий Петрович Кузьмин, грузный человек в потертой меховой куртке. Его окладистая борода заиндевела от мороза.

— С момента обвала прошло два часа сорок минут, — он протянул мне планшет с маркшейдерскими планами. — Завалило основной штрек на восьмидесятом горизонте. Двенадцать человек оказались отрезаны.

Я склонился над чертежами, разложенными на грубо сколоченном столе. Величковский уже изучал геологические разрезы, его пальцы быстро скользили по масштабной линейке.

— Воздух? — коротко спросил я.

— Вентиляция нарушена, — Кузьмин показал на схеме красный крест. — Но есть надежда на естественную тягу через старые выработки.

— Связь с заваленными есть?

— Пытались стучать по трубам, — инженер покачал головой. — Пока без ответа.

К нам подошел штейгер, пожилой человек с изможденным лицом:

— Там у меня лучшая бригада. Семен Лукич во главе. Опытные ребята, если воздух есть, продержатся.

Сорокин уже разворачивал привезенное оборудование. Кислородные баллоны поблескивали в свете фонарей. Горноспасательные аппараты тоже готовы к работе.

— Предлагаю идти через сбойку с семьдесят пятого горизонта, — Величковский показал на плане тонкую линию. — Здесь до них всего метров тридцать породы.

— Порода крепкая, — возразил Кузьмин. — Без взрывных работ не пройдем. А взрывать опасно, может вызвать новый обвал.

— А если легкими зарядами? — я вспомнил свой опыт с прошлой жизни. — И направить взрывную волну под углом, чтобы не задеть основной массив.

Главный инженер задумался:

— Теоретически возможно. Но нужны точные расчеты.

— У меня есть опыт взрывных работ в сложных условиях, — спокойно сказал я. — Дайте мне лучшего взрывника.

К столу подошел коренастый человек в промасленной робе:

— Игнат Кузьмич, десять лет на взрывных работах.

— Хорошо, — я развернул план. — Смотрите сюда. Вот как мы будем действовать.

Я взял на себя всю ответственность. Вскоре мы приготовили все необходимое.

— На 75-м горизонте все готово, — хрипло доложил по телефону штейгер с нижнего яруса. — Заряды установлены.

Я стоял у главного ствола, держа в руках измеритель Боша для контроля давления воздуха. Каждая стрелка на циферблате напоминала о том, как тают минуты для людей под завалом.

Величковский, сверившись с планами горных выработок, в последний раз проверил расчеты:

— При таком расположении зарядов волна пойдет под углом сорок градусов. Должно сработать.

Сорокин протянул мне шахтерскую лампу «Вольф» новейшей модели:

— После взрыва сразу проверим уровень газа.

Мы спустились в клети на семьдесят пятый горизонт. В тусклом свете электрических ламп поблескивали мокрые стены штрека. Пахло сыростью и каменной пылью.

Игнат Кузьмич, главный взрывник, замер у щита управления подрывом. Его руки, державшие рукоять магнето «Сименс», чуть подрагивали, ведь впервые за десять лет работы ему приходилось проводить взрыв в таких условиях.

— По местам, — скомандовал я. — Начинаем.

Величковский прижал к уху телефонную трубку, ожидая сигнала с верхних горизонтов. Сорокин проверял показания самописца давления воздуха.

— Все посты готовы, — наконец произнес профессор.

Я кивнул Игнату Кузьмичу. Взрывник начал медленно поворачивать рукоять.

Первый взрыв прозвучал глухо, как далекий раскат грома. По штреку пронеслась волна запыленного воздуха. Сквозь пыль было видно, как дрогнули крепи.

— Порядок! — крикнул Игнат Кузьмич. — Первый заряд сработал чисто!

Действительно, когда пыль осела, мы увидели, что взрыв пробил небольшой проход в нужном направлении. Порода раскололась именно так, как мы рассчитывали.

— Давайте второй, — я следил за показаниями измерителя. — Только аккуратно.

Снова заработало магнето. Второй взрыв прозвучал уже ближе. В образовавшийся проход сразу устремилась группа горноспасателей в аппаратах «Дрегер».

— Лаз получился! — донесся голос старшего спасателя. — Идем дальше!

Я почувствовал, как отпускает напряжение. Кажется, получилось…

И в этот момент издалека донесся странный звук, словно где-то заскрипела несмазанная дверь. Звук нарастал, превращаясь в зловещий гул.

— Назад! — крикнул я, узнав этот звук. — Всем немедленно назад!

Горноспасатели едва успели выскочить из прохода, как сверху посыпались камни. Гул перерос в грохот.

— Новый обвал! — крикнул Величковский. — Массив пришел в движение!

Мы отступили в основной штрек. Грохот нарастал. Из пробитого прохода вырвалось облако пыли, а затем проход исчез, его завалило новым обвалом.

Когда пыль осела, я подошел к завалу. Лампа «Вольф» выхватила из темноты безнадежную картину: проход, который мы пробили с таким трудом, исчез. Больше того, порода просела так, что теперь в этом месте образовалась монолитная пробка.

— Сколько времени прошло? — глухо спросил я.

Сорокин взглянул на карманные часы:

— Три часа сорок минут с момента первого обвала.

Я прикинул в уме: воздуха у заваленных оставалось от силы на час. А мы только что потеряли единственный путь к ним.

— У вас есть еще идеи? — спросил Игнат Кузьмич. В его голосе слышалось отчаяние.

* * *

В полузатопленной выработке тускло светили шахтерские лампы. Двенадцать человек жались друг к другу, стараясь сохранить тепло. Воздух становился все более спертым.

Бригадир Семен Лукич, несмотря на раненое плечо, старался держаться бодро. Он помнил об ответственности за людей.

— Держитесь, ребята, — его хриплый голос эхом отдавался в штреке, — там наверху знают, что мы здесь. Помощь придет.

Молодой Степка, которому через месяц предстояла свадьба, нервно теребил обручальное кольцо на пальце:

— Маруся там с ума, наверное, сходит… Мы ведь уже и платье присмотрели, белое, с кружевами.

Рядом сидел Ваня Прохоров, совсем мальчишка, месяц как из ФЗУ. В свете лампы было видно, как дрожат его руки:

— Мамка говорила — не ходи в шахту. А я уперся. Хотел, как отец.

— Не скули, — беззлобно оборвал его старый забойщик Михеич. — Я сорок лет под землей. Всякое бывало. Главное, надо верить.

Семен Лукич подумал о сыне. Мальчишка мечтал стать инженером, все чертежи в тетрадках рисовал. Кто его в люди выведет, если что?

— Воздуха мало, — тихо сказал штейгер Прохор Ильич. — Часа три от силы…

— Знаю, — так же тихо ответил Семен. — Но ребятам не говори. Пусть надеются.

Где-то вдалеке глухо ухнуло. Это прогремел первый взрыв спасателей. По выработке прокатилась волна воздуха, взметнув угольную пыль.

— Слышите? — встрепенулся Степка. — Это за нами! Они идут!

— Тихо! — вдруг скомандовал штейгер. — Прислушайтесь…

Сверху донесся зловещий треск. Порода над головой начала осыпаться.

— Всем к дальней стенке! — крикнул Семен Лукич, прикрывая собой молодого Ваню.

Новый обвал похоронил их надежду на быстрое спасение. Когда пыль осела, Михеич закашлялся:

— Что ж, видно, не судьба…

— Судьба не судьба, а помирать без боя не будем, — твердо сказал Семен. — Давайте-ка лучше вспомним, кто чего в жизни хорошего сделал…

И они начали говорить. О семьях, о мечтах, о простых радостях жизни. О том, как Степка встретил свою Марусю на деревенских посиделках. Как Ваня собирался поступать в горный техникум. Как Михеич внуков нянчил…

Лампы постепенно тускнели. Воздух становился все тяжелее. Но они продолжали говорить, цепляясь за эти воспоминания как за последнюю ниточку жизни.

Глава 18

Ледяной рудник

Вторую идею предложил профессор. Почему бы не пробиться к нашим людям через старую заброшенную штольню, которая проходит рядом? Для этого можно использовать привезенные с завода лебедки для расчистки завалов.

— Старая штольня идет почти параллельно завалу, — Величковский водил пальцем по пожелтевшему плану. — До людей всего метров двадцать породы.

Мы стояли в маркшейдерской конторе. Свет покачивающейся керосиновой лампы отбрасывал причудливые тени на стены, обшитые потемневшей сосновой вагонкой. В комнате пахло пылью, старой бумагой и отчаянием.

— Эту штольню еще при Демидовых пробили, — пояснил пожилой маркшейдер, теребя седую бороду. — Там крепи дубовые, больше полувека простояли.

Я взглянул на часы. Четыре часа десять минут с момента обвала. Делать нечего, надо пробовать все возможные варианты.

— Показывайте дорогу, — решительно скомандовал я. — Сорокин, организуйте доставку лебедок к старому стволу.

Спуск по старой штольне напоминал путешествие в прошлый век. Почерневшие от времени дубовые крепи поскрипывали под тяжестью горной породы. На стенах поблескивали кристаллы кварца в свете наших ламп.

— Здесь! — Величковский остановился, сверяясь с планом. — По моим расчетам, они должны быть прямо за этой стеной.

Работа закипела. Привезенные с завода лебедки установили на крепких распорах. Первая группа горняков начала расчистку породы, орудуя кирками и лопатами. Я тоже помогал, хотя тяжелая кирка, казалось, весила сотню пудов.

Через час работы мы пробились на три метра вглубь. Порода поддавалась легче, чем мы ожидали.

— Кажется, идем правильно, — Сорокин прощупывал стены специальным щупом. — Порода здесь мягче.

В этот момент в забое что-то булькнуло. Сначала тихо, потом все громче.

— Вода! — крикнул кто-то из забойщиков.

Из образовавшейся трещины хлынула струя ледяной воды. Сначала тонкая, она быстро превратилась в мощный поток.

— Все назад! — скомандовал старший группы. — Быстро!

Мы едва успели отскочить, как из трещины вырвался настоящий фонтан. Вода быстро заполняла выработку, поднимаясь по щиколотку.

— Вскрыли подземное озеро, — мрачно констатировал маркшейдер. — Они тут часто в пустотах скапливаются.

— Может, попробуем откачать? — с надеждой спросил Сорокин.

Я покачал головой:

— Нет времени. Пока установим насосы, пока откачаем… — я взглянул на часы. — У них осталось минут тридцать воздуха. Максимум сорок.

Мы поднялись на поверхность. В копре тускло светили электрические лампы. Только вышли, нас окружила толпа женщин. В свете шахтовых фонарей я видел их осунувшиеся лица, покрасневшие от слез глаза.

— Ну что, что там? — вперед выступила жена бригадира Семена Лукича, еще молодая женщина с младенцем на руках. — Нашли их?

Я не мог смотреть ей в глаза. За ее спиной стоял мальчик лет десяти, закутанный в большой шарф, старший сын Семена. Он не плакал, только крепко сжимал кулаки.

— Мама, — тихо произнес он, — папка же самый сильный. Он выберется, да?

К нам протиснулась старуха в черном платке:

— Мой Ванюша там, младшенький… Только месяц как на шахте работает. Христом-богом молю, спасите!

Главный инженер Кузьмин нервно сжимал и разжимал кулаки:

— Товарищ Краснов, может… может пора сказать им правду? Вода прибывает, воздуха осталось на полчаса. Чудес не бывает.

— Не смейте! — вдруг выкрикнула жена Семена. — Не смейте их хоронить раньше времени!

Величковский снял запотевшее пенсне:

— С научной точки зрения, шансы действительно минимальны. Два метода уже не сработали, порода нестабильная, вода прибывает…

Начальник рудника, все это время молчавший в тени копра, шагнул вперед:

— Леонид Иванович, вы, конечно, человек с завода, опытный. Но тут рудник. Другая специфика. Я двадцать лет на горных работах и знаю, иногда нужно признать поражение. Иначе только людям душу бередим.

— А мой Степка? — из толпы вышла еще одна женщина, совсем молодая. — Ему девятнадцать только. Мы через месяц свадьбу играть собирались…

Она не договорила, разрыдалась. Ее подхватили под руки, увели в сторону.

Мальчик — сын Семена — вдруг подошел ко мне вплотную:

— Дяденька начальник, — он смотрел прямо в глаза, — вы же придумаете что-нибудь? Папка обещал вернуться, подарки мне привезти.

Я смотрел на привезенное оборудование. Компрессор «Борзиг», кислородные баллоны, лебедки… Все это теперь казалось бесполезным железом. В голове крутились обрывки инженерных знаний, старых чертежей, случайных разговоров…

— Сколько времени прошло? — глухо спросил начальник рудника.

— Пять часов двадцать минут, — ответил кто-то из инженеров.

— Все, — начальник рудника тяжело опустился на ящик с инструментами. — Надо готовить родственников. При таком сроке без воздуха они уже не жильцы.

И вдруг что-то щелкнуло в памяти. Старый случай на Путиловском заводе. Забитые фурмы домны. Способ, которым их прочистили… Может, сейчас тоже сработает?

— Сорокин! — я резко обернулся. — Помните тот случай с домной?

— Когда фурмы забило и мы пустили воздух?

— Именно! — я уже прикидывал схему в уме. — Срочно тащите компрессор к стволу! И все кислородные баллоны!

Начальник рудника недоверчиво покачал головой:

— Вы это о чем?

— О том, что мы их вытащим, — я подхватил чертежную доску. — Я знаю как. Все за мной!

Спустя минуту Кузьмин уже скептически качал головой.

— Это безумие, — он рассматривал наскоро сделанный чертеж. — Использовать сжатый воздух как бур? Да вы с ума сошли!

Мы стояли у шахтного копра. За спиной гудел компрессор, к нему уже подсоединяли специально сваренную систему труб. Рядом выстроились в ряд кислородные баллоны.

— На Путиловском этим способом пробивали шлаковую пробку в домне, — я показывал на схеме. — Принцип тот же. Воздух под давлением сначала разрыхлит породу, потом делает отверстие.

— Там домна, а здесь живые люди! — перебил начальник рудника. — Если давление создаст новый обвал, они будут похоронены заживо.

— Не создаст, — Величковский поправил пенсне. — Я просчитал. При правильном угле подачи воздух пойдет послойно. Как нож сквозь масло.

Сорокин уже руководил установкой труб:

— Просто надо точно расположить направляющую. На пятнадцать градусов от вертикали.

Время утекало как вода. Шесть часов с момента первого обвала. Если там еще есть живые, это будет настоящим чудом.

— Давление! — скомандовал я.

Компрессор взревел, набирая обороты. Стрелка манометра медленно поползла вверх.

— Десять атмосфер… Пятнадцать… — отсчитывал Сорокин.

При двадцати атмосферах труба вдруг вздрогнула. Из-под земли донесся глухой гул.

— Отключайте! — крикнул начальник рудника. — Сейчас все обрушится!

— Нет! — я следил за показаниями приборов. — Держать давление! Это порода начала поддаваться.

Гул усилился. Труба вибрировала все сильнее. Внезапно из нее вырвался фонтан каменной крошки.

— Есть пробой! — крикнул Сорокин. — Первый слой прошли!

Теперь все зависело от точности расчетов. Если направление выбрано верно, следующий пробой должен выйти прямо в забой, где остались люди.

— Двадцать пять атмосфер… — голос Сорокина дрожал от напряжения.

Внезапно труба дернулась, и из нее вырвался столб пыли. А следом раздался слабый стук.

— Тихо всем! — я приложил ухо к трубе.

В наступившей тишине отчетливо слышался ритмичный стук. Живы! Мы до них добрались!

— Быстро готовьте кислородные шланги! — скомандовал я. — И начинайте расширять проход. Осторожно, буквально по сантиметру.

Следующие полчаса превратились в вечность. Кислород подавали через тонкий шланг, осторожно расширяя проход. Первым в образовавшееся отверстие протиснулся горноспасатель в аппарате «Дрегер».

— Живы! — донесся его приглушенный голос. — Все живы!

По толпе прокатился вздох облегчения. Я видел, как оседает на снег жена Семена Лукича, как крестится старуха в черном платке, как улыбается сквозь слезы молодая невеста забойщика Степки.

Спасательный ход расширили настолько, чтобы можно было вытаскивать людей по одному. Первым появился молодой Ваня, которого сразу подхватили на руки. За ним остальные члены бригады, измученные, но живые. Доктор уже готовил нашатырь и бинты.

Семен Лукич выбрался последним, поддерживаемый спасателями. Его правая рука была наскоро перевязана какой-то тряпкой.

— Всех вывел, — хрипло произнес он. — Всю бригаду…

Его сын бросился к нему, уткнулся в грудь. Семен здоровой рукой прижал мальчишку к себе.

Старый штейгер, Прохор Ильич, пытался что-то записать в своем блокноте, но руки дрожали:

— Шесть часов сорок пять минут под завалом. Это ж надо такое. Кому сказать, не поверят.

Величковский, счастливо улыбаясь, протирал запотевшее пенсне:

— С научной точки зрения, это почти невозможно. Почти. Получается, мы сделали невозможное.

Начальник рудника подошел ко мне:

— Простите, Леонид Иванович. Я ошибался. Такого способа спасения еще не видывал.

— Главное, что люди живы, — я смотрел, как доктор осматривает спасенных. — Но теперь нужно серьезно заняться безопасностью на руднике. Модернизировать крепления, установить автоматические датчики.

Сорокин уже делал пометки в блокноте:

— Я набросал схему новой системы креплений. С использованием металлических распорок вместо деревянных.

Краем глаза я заметил, как сын Семена Лукича подошел к компрессору, осторожно погладил еще теплый металл:

— Папка, а можно я тоже инженером буду? Как дядя начальник?

Семен улыбнулся:

— Учись, сынок. Теперь, видишь, не только в забое уголек рубить можно. Техника жизни спасает.

Над рудничным двором уже давно занимался морозный рассвет. Метель утихла, и в лучах солнца искрился снег. Еще один день начинался на уральском руднике.

Я достал часы. Без малого семь часов прошло с момента первого обвала. Семь часов, которые многому научили и спасателей, и спасенных.

— Готовить машины? — спросил Глушков. — Нам еще в Златоуст возвращаться.

Какой там. Нам еще предстояло столько сделать.

После спасения людей я собрал совещание в маркшейдерской конторе. На столе разложены планы выработок, журналы осмотра креплений, акты проверок.

— Давайте разберемся, что привело к обвалу, — я открыл журнал технического надзора. — Глушков, что удалось выяснить?

— Первая версия была, что это диверсия, — Глушков достал блокнот. — Особенно после забастовки на заводе в Златоусте. Я опросил всех, кто спускался в шахту за последнюю неделю. Проверил крепи на соседних участках.

Он замолчал, перелистывая страницы.

— И что? — спросил я.

— Ничего. Ни следов умышленного повреждения, ни посторонних лиц. Зато нашел вот это, — он положил на стол потрепанную тетрадь в клеенчатом переплете.

Это оказался личный дневник штейгера Прохора Ильича. Записи последних дней говорили о беспокойстве: крепи начали потрескивать, появилась капель с кровли.

— Три дня назад он докладывал об этом начальству, — Глушков показал рапорт. — Просил срочно менять крепления.

Начальник рудника побледнел:

— Да, доклад был… Но у нас лес для крепей задерживался. Думали, еще неделю простоит…

— Простоит? — я поднял глаза от документов. — Там же люди!

— Так план горел, — глухо ответил он. — Сверху торопили. А лес только через неделю обещали…

Величковский изучал геологические разрезы:

— Тут еще и природный фактор наложился. Морозы последние дни сильные, порода стала более хрупкой. А тут вибрация от работы перфораторов.

Сорокин показал на схеме:

— Смотрите, как расположены выработки. Нагрузка на крепи из-за неправильной проходки была неравномерной. Это еще при прежнем руководстве делали, по старинке.

Я смотрел на эти документы и понимал: никакой диверсии. Обычная история. Экономия на безопасности, формальный подход к проверкам, надежда на «авось». И двенадцать человек едва не заплатили за это жизнями.

— Что будем делать? — спросил Глушков.

— Для начала, — я захлопнул журнал, — полная ревизия всех выработок. Замена всех деревянных крепей на металлические. Новая система контроля безопасности.

— Это ж какие деньги! — ахнул начальник рудника.

— Деньги посчитаем, — я посмотрел ему в глаза. — А вы пока пишите объяснительную. И готовьтесь к служебному расследованию. Халатность, приведшая к аварии, это серьезно.

Уже в дверях я обернулся:

— И вот еще что… Штейгера Прохора Ильича представьте к награде. Если бы не его записи, не его тревога за людей, могло быть гораздо хуже.

В Златоуст мы вернулись через два дня, поздним вечером. Два «Паккарда» и грузовик, покрытые коркой льда и снега, медленно въехали в заводской двор. Из окон заводоуправления лился теплый свет керосиновых ламп, там еще работали, несмотря на поздний час.

— Телеграмма из Москвы, — встретил нас Котов. — От Орджоникидзе. Спрашивает о ситуации на руднике.

Я кивнул:

— Подготовьте подробный отчет. И распоряжение о начале модернизации рудника. Завтра с утра отправим в наркомат.

В гостиничном номере тепло, истопник хорошо протопил голландскую печь. Я смотрел в заиндевелое окно на ночной Златоуст. Над заводскими трубами поднимался дым. Производство налаживалось после недавней забастовки.

— Сколько еще таких рудников? — задумчиво произнес Величковский, протирая пенсне. — Где из-за халатности и экономии на безопасности люди ходят по краю.

— Проверим все, — я развернул карту горных предприятий Урала. — Каждую шахту, каждый рудник. Нельзя допустить повторения такого.

Утром следующего дня мы погрузились в вагон-салон курьерского поезда «Златоуст-Москва». Сорокин раскладывал на столике чертежи новой системы креплений:

— Если начать производство металлических стоек на златоустовском заводе, можно ускорить модернизацию.

— И внедрить автоматические датчики давления, — подхватил Величковский. — По принципу тех, что используются в металлургии.

— А я изучил геологические отчеты, — Величковский достал из потертого портфеля папку в коленкоровом переплете. — Почти на всех рудниках треста та же проблема — старые деревянные крепи, отсутствие контроля за состоянием выработок.

Глушков оторвался от неизменного блокнота:

— По моим данным, за последний год было четырнадцать крупных аварий на горных предприятиях Урала. И это только официальная статистика.

Я задумчиво смотрел в окно. За стеклом проносилась заснеженная тайга, освещенная луной.

— Нужна комплексная программа модернизации, — наконец произнес я. — Начнем с Саткинского рудника как с экспериментальной площадки. Отработаем все новшества, а потом распространим опыт на остальные предприятия.

Котов быстро делал пометки в конторской книге:

— Я прикинул примерную смету. Если делать все основательно, металлические крепи, автоматические датчики, новую систему вентиляции, потребуется серьезное финансирование.

— Зато какой эффект! — оживился Сорокин. — Можно будет увеличить добычу минимум на тридцать процентов.

— Я уже набросал схему новой системы контроля, — Величковский развернул чертеж. — Датчики давления соединяются с самописцами в диспетчерской. При малейшей деформации крепей сразу поступает сигнал.

— А если объединить все рудники в единую систему управления? — предложил я. — Создать горный трест с современной технической базой, учебным центром для подготовки кадров.

— Амбициозно, — усмехнулся Глушков. — Но реально. Особенно после того, как мы доказали эффективность новых методов.

Я смотрел в окно на проплывающие мимо заснеженные горы. Где-то там, в глубине Уральского хребта, еще оставались десятки таких же рудников, работающих по старинке. Их тоже нужно было модернизировать, оснастить новым оборудованием, сделать безопасными для людей.

И еще одновременно создать гигантское предприятие по управлению. М-м, какие заманчивые перспективы открываются. Можно будет залезть в добычу полезных ископаемых.

Глушков вошел в купе с телеграфным бланком:

— Только что приняли. С рудника сообщают: все спасенные идут на поправку. Семен Лукич просится обратно в забой.

— Рано ему пока, — я улыбнулся. — Пусть сначала дождется, когда новые крепи поставим.

Поезд набирал ход. Паровоз мерно отстукивал колесами по рельсам. В вагоне-салоне тепло, пахло свежезаваренным чаем из начищенного до блеска самовара.

— А все-таки, — задумчиво произнес Величковский, — удивительно, как иногда простое инженерное решение может спасти столько жизней.

— Дело не в решении, — я отхлебнул горячий чай из подстаканника с серебряным узором. — Дело в людях.

За стенкой вагона мерно стучали колеса. На Урал медленно опускались зимние сумерки.

Глава 19

Новый противник

Я стоял у окна большого конференц-зала, наблюдая, как в предрассветных сумерках рабочие первой смены спешат к проходной. Из труб мартеновского цеха поднимался густой дым, уже начали разогрев печей под утреннюю плавку. В голове все еще стояли картины уральской инспекции: обветшалые цеха Златоуста, изношенное оборудование Тагила, усталые лица рабочих.

Массивные хрустальные люстры заливали зал ярким светом, отражаясь в полированной поверхности стола из карельской березы. На стенах, обшитых темными дубовыми панелями, я распорядился развесить производственные графики и диаграммы — пусть все видят реальное положение дел.

«Паккард» Баумана въехал в заводские ворота точно в семь тридцать. За ним показался «Фиат» с техническими специалистами. Я мысленно усмехнулся, Карл Янович, как всегда, пунктуален. Его поддержка сейчас необходима, без партийного куратора многие преобразования просто застопорятся.

К восьми часам зал заполнился. Я внимательно наблюдал за входящими. Величковский, мой главный технический консультант, близоруко щурясь через пенсне, раскладывал отчеты. Бонч-Бруевич, с его профессорской осанкой и проницательным взглядом, что-то быстро набрасывал в блокноте, наверняка новые идеи по автоматизации. Молодой Зотов нервничал, теребя галстук, для него это первое столь серьезное совещание.

Начальники цехов держались особняком: грузный Лебедев с мартеновского, педантичный Штром с прокатного, Гришин в своей неизменной кожаной тужурке с механического. По их напряженным взглядам я понимал, предстоит серьезный разговор. Особенно со Штромом, он из старой школы, наверняка будет сопротивляться переменам.

Мой верный Котов уже разложил конторские книги в черных клеенчатых переплетах. Рядом пристроился Головачев с потертым портфелем, набитым документами. На них можно положиться, все цифры будут точны до копейки.

Бауман занял место справа от моего кресла. Сквозь стекла пенсне его карие глаза внимательно изучали собравшихся. Умный человек, понимает важность момента.

Ровно в восемь я занял место во главе стола:

— Товарищи, — мой голос заставил всех замолчать. — Мы собрались для серьезного разговора. После инспекции уральских заводов картина вырисовывается тревожная.

Я кивнул Величковскому. Пока он докладывал о критическом состоянии оборудования, я наблюдал за реакцией присутствующих. Особенно за Штромом — как он дернулся при словах о восьмидесятипроцентном износе.

— Позвольте, — ожидаемо перебил он. — Но ведь планы выполняются.

— Выполняются? — я намеренно вложил в голос металл. — Василий Карлович, давайте без иллюзий. Котов, покажите реальные цифры.

Пока главный бухгалтер зачитывал неутешительную статистику, я мысленно прикидывал, кого придется менять в первую очередь. Штром, при всем его опыте, явно не потянет модернизацию. А вот молодой Вася Зотов может стать хорошей заменой, глаза горят, когда речь заходит о новых технологиях.

Бонч-Бруевич развернул чертежи автоматизированных систем управления. Я с удовольствием отметил, как вытянулись лица старых производственников. Да, господа, придется привыкать к новым временам.

— Это утопия! — предсказуемо воскликнул Штром.

— Тем не менее, мы должны реализовать эту утопию, — я произнес это таким тоном, что возражений больше не последовало.

Когда Сорокин начал рассказывать о реконструкции механического производства, я украдкой взглянул на Баумана. Партийный куратор делал пометки в блокноте, но по его чуть заметной улыбке я понял, одобряет.

— А деньги? — подал голос Лебедев.

Я кивнул Котову. Цифры финансирования впечатляли, но я знал, каждый рубль окупится сторицей. Если, конечно, все сделать правильно.

— И последнее, — я поднялся. — Завтра к нам приезжает Алексей Капитонович Гастев. Будем внедрять его систему научной организации труда на всех предприятиях объединения.

По лицам собравшихся я видел, что новость произвела эффект разорвавшейся бомбы. Штром демонстративно откинулся на спинку стула.

Поддержка Баумана оказалась очень кстати. Когда он заговорил о линии партии на модернизацию, я заметил, как подобрались даже самые упрямые консерваторы.

После совещания, когда основная часть участников разошлась, Бауман задержался. Я улыбнулся ему:

— Спасибо за поддержку, Карл Янович.

— Не за что, — он снял пенсне, тщательно протер платком. — Только учтите, Леонид Иванович, противников у вас много. И не только среди старых производственников.

— Знаю, — я позволил себе легкую улыбку. — Но отступать некуда. За нами будущее страны.

После того как участники расширенного совещания покинули зал, я перешел в свой кабинет. Через высокие окна в чугунных переплетах лился холодный январский свет, печь в углу хранила уютное тепло.

Котов задержался на пять минут, мы быстро сверили цифры по финансированию военных заказов. Его безупречно отточенный карандаш стремительно бегал по страницам конторской книги в черном клеенчатом переплете.

Величковский и Бонч-Бруевич расположились за приставным столом красного дерева, разложив чертежи новой брони. Профессор, близоруко щурясь через пенсне, что-то быстро набрасывал в блокноте, пока я говорил по телефону с Орджоникидзе.

— Да, Серго Константинович, общее собрание прошло успешно. Бауман поддержал… Да, с военными встречаюсь через три часа.

Пока сотрудники заводской столовой накрывали легкий обед на стороне стола (отварная телятина, бульон, свежий хлеб от немецкой пекарни Филиппова), я просматривал документы, доставленные фельдъегерской связью. Новые требования военных к броневой стали впечатляли.

Глушков зашел ровно в час. Его доклад о готовности режимного помещения был краток:

— Проверили все, от вентиляции до телефонных линий. Охрану усилили, допуск строго по спецпропускам.

Я кивнул, просматривая личные дела участников предстоящего совещания. Полковник Петров из Артуправления — грамотный специалист, с ним можно работать. А вот майор из военной приемки славится дотошностью, придется учесть каждую мелочь.

В начале второго Величковский и Бонч-Бруевич закончили расчеты. Оба выглядели довольными, похоже, нашли техническое решение для новой брони.

— Через час в режимном крыле, — напомнил я, глядя на стенные часы в футляре красного дерева.

Оставшееся время я посвятил подготовке к военному совещанию. Предстоял непростой разговор, но у нас все козыри на руках, и новые технологии, и производственные мощности, и поддержка наркомата.

Без пятнадцати два я уже был в режимном помещении. Маленький зал с тяжелыми шторами на окнах и специальной звукоизоляцией казался еще более строгим из-за отсутствия привычных заводских шумов.

Военные прибыли точно в срок, все трое в штатском, но военная выправка выдавала их с головой. Полковник Петров, грузный мужчина с аккуратно подстриженными седыми усами, положил на стол объемистый портфель из телячьей кожи. Инженер-подполковник Соколовский, сухощавый, с цепким взглядом из-под густых бровей, достал логарифмическую линейку. Майор Кленов, самый молодой из троих, раскрыл папку с техническими требованиями.

— Итак, товарищи, — начал Петров после обязательных проверок документов и допусков, — ситуация осложнилась. Нам нужна броня не только для танков, но и для бронепоездов КВЖД. Причем с повышенной стойкостью к бронебойным снарядам нового типа.

Я напрягся. Об этих снарядах в документах до сих пор не было ни слова. Ворошилов вроде что-то говорил. Но невнятно.

— Образцы получены на прошлой неделе, — пояснил Соколовский. — Баллистические испытания показали следующие результаты.

Он разложил на столе графики пробития брони. Цифры были неутешительными, новые снаряды пробивали стандартную броню как масло.

Величковский нахмурился, быстро делая расчеты на логарифмической линейке. Бонч-Бруевич что-то черкал в блокноте.

— Это меняет все технические условия, — майор Лебедев раскрыл толстую папку с грифом «Совершенно секретно». — По сути, нам нужна принципиально новая сталь.

Вот оно, подумал я. В памяти всплыли разработки брони из будущего, с особой кристаллической структурой.

— Решение есть, — я взял карандаш. — Мы можем использовать эффект микролегирования в сочетании с особым режимом термообработки.

Военные переглянулись.

— Поясните, — Петров подался вперед.

Я быстро набросал схему на листе ватмана. Величковский, мгновенно понявший суть, подхватил:

— Это возможно при добавлении молибдена и ванадия в определенной пропорции.

— И специальной закалке в соляных ваннах, — добавил я. — С последующим отпуском при строго контролируемой температуре.

Соколовский схватил логарифмическую линейку:

— Если расчеты верны, такая броня будет прочнее существующей минимум в полтора раза. Даже той, которую мы разработали недавно сами.

— Но производство… — начал было майор.

— Уже налажено, — я кивнул Бонч-Бруевичу. Тот развернул чертежи новой автоматизированной линии термообработки.

— Позвольте, — Петров нахмурился. — А где взять столько молибдена? Он же в основном импортный.

Я улыбнулся:

— У нас есть месторождения на Урале. Я как раз недавно оттуда. Можем начать разработку немедленно.

Это козырь, который я приберег напоследок. На самом деле я знал об этих месторождениях из своего будущего, их начнут разрабатывать только через десять лет.

Следующая проблема возникла, когда Лебедев заговорил о сроках:

— По технологическому циклу на освоение новой марки стали нужно минимум полгода.

— Три недели, — твердо сказал я.

— Невозможно!

— Вполне возможно, — я разложил графики организации производства по системе Гастева. — Вот схема параллельного освоения. Здесь мы ставим новые печи, тут запускаем термообработку…

Военные с интересом склонились над схемами.

— А качество? — это снова майор, самый дотошный из всех.

— Автоматический контроль на всех этапах, — Бонч-Бруевич развернул еще один чертеж. — Новейшие приборы, разработанные специально для этого производства.

К четырем часам все основные вопросы были решены. Я видел, как изменилось настроение военных, от первоначального скепсиса к явной заинтересованности.

— Что ж, впечатляет, — Петров собрал документы. — Если все получится как вы описываете, это будет нечто. Утрем нос любому противнику.

— Получится, — я был абсолютно уверен. — Через две недели приглашаю на испытания первых образцов.

Когда все разошлись, я остался в режимном кабинете один. На столе лежали графики и схемы, в пепельнице дымились окурки папирос. За окном уже темнело, короткий январский день подходил к концу.

Теперь главное не упустить время, подумал я, собирая документы. Надо срочно запускать разработку молибденового месторождения, монтировать новые печи, готовить кадры. И все это за три недели.

Но я знал, что мы справимся. Потому что у меня главное преимущество: я знал, что это возможно. В будущем, из которого я пришел, такую броню научились делать. Значит, сможем и сейчас.

После того как военные покинули режимное помещение, я еще час просидел над документами. Надо было запустить все процессы немедленно, время не ждало. На листе плотной бумаги «Собрание» быстро появлялись распоряжения, написанные вечным пером «Паркер»:

'Величковскому — организовать геологоразведку молибденового месторождения.

Сорокину — начать монтаж новых печей.

Котову — обеспечить экстренное финансирование через Промбанк…'

Телефон на столе зазвонил неожиданно. В трубке эбонитового аппарата раздался характерный глуховатый голос Рожкова:

— Леонид Иванович, нужно встретиться. Срочно.

Хм, раз так, это серьезно. Рожков не стал бы звонить по пустякам.

— Что-то случилось?

— Не по телефону. Через час на конспиративной квартире. Знаете?

Ну конечно. В Хлебном переулке, особняк Щукина.

— Найду, — я посмотрел на часы. Уже половина шестого.

Перед отъездом вызвал Головачева:

— Семен Артурович, срочно разошлите телеграммы на все заводы. Вот тексты распоряжений. До утра все должны получить указания и приступить к выполнению.

Секретарь, поправив круглые очки в тонкой оправе, быстро просмотрел бумаги:

— Будет исполнено. Вам готовить машину?

— Нет, поеду на своем «Бьюике». Так незаметнее.

Зимние сумерки уже окутали Москву. Газовые фонари отбрасывали желтые пятна на заснеженные тротуары. Я вел машину осторожно, после недавнего снегопада улицы скользкие.

Особняк в Хлебном переулке, построенный еще при царе, выделялся среди соседних домов изящной лепниной и коваными решетками балконов. У парадного входа горел тусклый фонарь.

Рожков ждал в маленькой комнате на втором этаже. Задернутые плотные шторы, керосиновая лампа под зеленым абажуром, потертый персидский ковер на полу.

— Извините за срочность, — он достал портсигар из крокодиловой кожи. — Но информация того стоит. Помните, вы просили узнать, кто вам устраивает все пакости? Слышали про «Сталь-трест»?

Я напрягся. Этот трест недавно стал активно скупать металлургические активы, составляя нам конкуренцию.

— Вот, — Рожков положил на стол тонкую папку. — Любопытные связи обнаружились. Через рижские банки на них выходят весьма интересные фигуры.

При свете лампы я просмотрел документы. Несколько телеграмм, банковские выписки, отчеты наружного наблюдения. Картина вырисовывалась тревожная.

— Значит, немецкий след? — я поднял глаза на Рожкова.

— Не только, — он затянулся папиросой. — Есть кое-что поинтереснее. Помните группу инженеров, которые недавно вернулись из Германии?

— Те самые, что предлагали свои услуги по модернизации?

— Именно. А теперь взгляните на это, — он достал из папки еще один документ.

Я пробежал глазами убористые строчки и присвистнул. История становилась все интереснее.

— А теперь самое интересное, — Рожков достал еще одну папку, потолще. — Помните забастовку в Златоусте? И диверсию на московском заводе? Ну, с этим, с Калугиным и Лозовым, хромым этим.

Я подался вперед. В свете керосиновой лампы документы складывались в тревожную картину.

— Смотрите: вот банковские переводы. Крестовский получал деньги из Риги через банк Кригера. Те же счета, что использует «Сталь-трест». А вот, — он выложил фотографию, — встреча Ветлугина с представителями треста в рижском ресторане. За две недели до диверсии на подстанции.

— Значит, это все звенья одной цепи?

— Именно. И Грановский в Тагиле — тоже их человек. Помните историю с хищениями? Деньги шли через те же каналы. А вот, — Рожков разложил еще несколько документов, — отчеты наружного наблюдения. Лозовой встречался с людьми из треста за день до попытки взрыва.

Я закурил, пытаясь связать все воедино:

— Получается, они планомерно пытаются сорвать нашу модернизацию? Сначала через Крестовского, потом через забастовки и диверсии…

— И через прямой промышленный шпионаж, — добавил Рожков. — В Златоусте среди зачинщиков беспорядков были их люди. Те самые, в новых тулупах, помните?

Я помнил. Теперь картина складывалась полностью.

— Вы должны знать, — Рожков понизил голос, — за всем этим стоят очень серьезные силы. И не только в Германии. Есть информация о встречах руководства треста с некоторыми людьми из правого крыла партии.

— Рыков? — я вопросительно взглянул на него.

Рожков молча кивнул.

— И не только. Там замешаны люди из Коминтерна.

Я откинулся на спинку кресла. Ситуация становилась все сложнее. Это уже не просто конкуренция, против нас действует целая система, с политическими связями и иностранным финансированием.

— Что предлагаете? — спросил Рожков.

— Для начала усильте наблюдение за всеми фигурантами. Особенно за их связями в Риге. Особенно меня интересует этот банкир… Как его? Кригер? И… — я помедлил, — пожалуй, надо готовить материалы для товарища Сталина. Такие игры уже выходят за рамки обычной промышленной конкуренции.

— Завтра получите полное досье, — кивнул Рожков. — Но учтите, они тоже не дремлют. Уже интересовались вашими уральскими заводами.

— Пусть интересуются, — я улыбнулся. — Главное — не мешали бы модернизации. А с остальным разберемся.

Когда я вышел на заснеженную улицу, в голове уже складывался план действий. Теперь мы знали настоящего противника. И это знание давало преимущество.

Надо возвращаться на завод. Модернизацию никто не отменял, а теперь к срочности добавилась еще и необходимость повышенной бдительности.

Глава 20

Преобразования

Мартеновский цех Златоустовского завода, 5 февраля 1929 года, 7:30 утра

Морозный воздух врывался в огромные окна мартеновского цеха, смешиваясь с жаром печей. В свете электрических ламп «Сименс» поблескивали новенькие приборные панели, установленные у каждой печи.

Михаил Егорович Кузнецов, потомственный сталевар с сорокалетним стажем, недоверчиво разглядывал замысловатые циферблаты. Его заскорузлые пальцы, привыкшие определять температуру плавки «на глазок», осторожно коснулись хромированной поверхности. «Бесово отродье», — пробормотал старый мастер.

— И что, эта штуковина сама все определит? — он повернулся к молодому инженеру Зотову, который налаживал электрические соединения.

— Не просто определит, Михаил Егорович, — Зотов поправил круглые очки в тонкой оправе. — Смотрите: вот термопара немецкой фирмы «Сименс», она измеряет температуру с точностью до градуса. А здесь газоанализатор «АЕГ», он следит за составом атмосферы в печи.

Кузнецов хмыкнул, поглаживая седую бороду, тронутую рыжими искрами от печи:

— При моем отце все на глаз определяли. И сталь варили, не чета нынешней.

— Времена меняются, — раздался голос от дверей. Там стоял Сорокин, руководивший модернизацией. — Сегодня будем варить особую броневую сталь. Без точных приборов такую не сделаешь.

К печи подошла бригада молодых сталеваров в новой спецодежде из брезента «Ростекстиль». Старший, Степан Никитин, бывший путиловец, деловито проверял показания приборов.

— Ну что, Михаил Егорович, начнем? — Зотов включил главный рубильник.

Панель ожила, стрелки приборов дрогнули. Кузнецов невольно подался вперед, вглядываясь в показания.

— Загружаем шихту! — скомандовал Сорокин.

Мостовой кран плавно подал мульду с материалами. По новой технологии состав шихты рассчитан с точностью до килограмма.

— Температура тысяча пятьсот восемьдесят градусов, — отметил Зотов, глядя на прибор.

— Врет твоя машина, — Кузнецов прищурился, глядя в смотровое окно. — На глаз все тысяча шестьсот.

Зотов молча достал из кожаного футляра пирометр «Арденн»:

— Проверим?

Замер показал ровно тысячу пятьсот восемьдесят градусов. Кузнецов озадаченно покрутил головой.

Плавка шла как по нотам. Автоматика четко контролировала температуру и состав атмосферы. На пульте загорались разноцветные лампочки, показывая фазы процесса.

— Готово! — объявил Зотов через три часа. — Отбираем пробу.

Молодой подручный ловко взял пробу в специальную ложку. Кузнецов по привычке поднес ее к глазам, рассматривая излом. И вдруг замер.

— Это что же за чудо, — пробормотал он. — Такой стали у нас еще не было.

Сорокин улыбнулся:

— То ли еще будет, Михаил Егорович. Это только начало.

К вечеру анализ в заводской лаборатории подтвердил, что плавка идеальна. Все параметры точно соответствовали заданным.

Кузнецов задержался у печи после смены. Его заскорузлые пальцы осторожно погладили панель приборов.

— Что, Михаил Егорович, признаете новую технику? — спросил проходивший мимо Зотов.

— Признаю, — проворчал старый мастер. — Только вот что я тебе скажу, инженер… Приборы приборами, а глаз мастера все равно нужен. Понял?

— Понял, — улыбнулся Зотов. — Потому и просим вас молодых учить. Технику они освоят, а вот такой глаз, как у вас, еще приобрести надо. Многолетним опытом.

— Ладно, ладно, — махнул рукой Кузнецов. — Завтра с утра приходи. Покажу тебе пару секретов, которые ни в какие приборы не забьешь.

За окнами цеха разгорался февральский рассвет. Начиналась новая эпоха советской металлургии.

* * *

Металлургический завод в Нижнем Тагиле. 10 февраля 1929 года, 11:35 утра

Механический цех Нижнетагильского завода заливал яркий весенний свет, проникающий через огромные окна в чугунных переплетах. Новенькая конвейерная линия системы «Конвейер-Стандарт», собранная по чертежам американской фирмы «Форд», поблескивала свежей краской.

Вдоль линии установили электрические лампы «Филипс» в промышленных плафонах, обеспечивающие равномерное освещение каждого рабочего места.

Алексей Капитонович Гастев, в строгом костюме-тройке от московского ателье, внимательно следил за хронометражем операций. Его хронометр отсчитывал секунды, пока молодой рабочий Степан Рогов выполнял сборку узла.

— Тринадцать с половиной секунд, — Гастев сделал пометку в блокноте. — При правильной организации движений можно сократить до десяти.

Рядом стоял пожилой мастер Петр Кузьмич, более тридцати лет проработавший на заводе. Его видавшая виды кожаная куртка и засаленный картуз резко контрастировали с новенькими белыми халатами молодых рабочих.

— Эх, Алексей Капитонович, — проворчал он, поглаживая седую бороду, — раньше-то мы как делали? По наитию, с душой. А теперь все по секундомеру?

— Наука, Петр Кузьмич, — улыбнулся Гастев, показывая на развешанные по стенам циклограммы движений. — Смотрите: каждый жест выверен, каждое движение рассчитано. Вот результат.

Он указал на доску показателей, где красным карандашом были выведены цифры утренней выработки. Бригада Рогова уже превысила старую норму на тридцать процентов.

Вдоль конвейера двигались детали, на каждом участке, точно выверенный набор инструментов немецкой фирмы «Атлас». Хронометристы в белых халатах с блокнотами фиксировали время каждой операции.

— А душа, Петр Кузьмич, — продолжал Гастев, — она в том, чтобы работать красиво. Смотрите, ребята движутся, как музыканты в оркестре.

Действительно, молодые рабочие словно исполняли слаженный танец. Каждое движение точно рассчитано, никакой суеты. Над каждым рабочим местом карточка с циклограммой операций, разработанной в ЦИТе.

В этот момент загудел заводской гудок. Это перерыв на обед. Степан Рогов, вытирая руки безукоризненно чистой ветошью, подошел к Гастеву:

— Алексей Капитонович, мы тут с ребятами прикинули, можем еще быстрее. Если инструмент вот так расположить, — он быстро набросал схему в блокноте.

Петр Кузьмич только головой покачал, глядя как Гастев с молодым рабочим склонились над чертежом. Новые времена наступали стремительно и необратимо.

А в конце смены доска показателей зафиксировала новый рекорд. Бригада Рогова перекрыла норму на сорок пять процентов. И даже старый мастер, прищурившись, с невольным уважением посмотрел на ровные ряды цифр.

* * *

Центральная заводская лаборатория, Москва, 19 февраля 1929 года, 18:30

Закатное солнце окрашивало багровым светом стеклянные шкафы с химическими реактивами.

Профессор Величковский, в безупречно белом халате поверх твидового костюма, склонился над новейшим металлографическим микроскопом. Его золотое пенсне торжествующе поблескивало в свете электрической лампы.

— Посмотрите, коллеги, — произнес он, отстраняясь от окуляров. — Такой структуры я еще не видел.

Молодой металлург Сергей Елкин, выпускник Промакадемии, в накрахмаленном халате и круглых очках в тонкой оправе, тут же припал к микроскопу:

— Невероятно! Мартенситные иглы образуют совершенно особый узор.

В просторной лаборатории, отделанной белым кафелем, негромко гудели электрические приборы. На специальном стенде поблескивал твердомер последней модели, рядом высился дилатометр для измерения температурного расширения.

— А теперь взгляните на результаты испытаний, — Величковский развернул диаграммы, выполненные на миллиметровой бумаге. — Твердость выше всех известных образцов как минимум на тридцать процентов.

Молодая сотрудница Анна Воронцова, в аккуратном сером халате, быстро делала пометки в лабораторном журнале:

— Профессор, но ведь такие показатели считались теоретически недостижимыми!

— Теория, голубушка, — Величковский снял пенсне и протер его батистовым платком, — часто отстает от практики.

В этот момент дверь лаборатории распахнулась. На пороге стоял молодой лаборант Коля Петров, размахивая листком с результатами рентгеноструктурного анализа:

— Николай Александрович! Данные с рентгеновского аппарата подтверждают! Такой структуры действительно раньше не фиксировалось!

Величковский поспешно водрузил пенсне обратно на нос:

— Быстро готовьте отчет для военной приемки. Анна Сергеевна, свяжитесь с полигоном. Пусть готовятся к испытаниям.

— А броня выдержит? — с волнением спросил Зотов, поправляя очки.

— Выдержит, — уверенно кивнул профессор. — Я такого материала за сорок лет работы не видел. Это настоящий прорыв, господа.

Он подошел к массивному несгораемому шкафу «Позднякъ», достал толстую папку с грифом «Совершенно секретно»:

— Завтра с утра доложим товарищу Краснову. А пока, — он взглянул на стенные часы в дубовом корпусе, — проведем еще серию испытаний.

Молодые сотрудники с энтузиазмом бросились к приборам. В лаборатории допоздна горел свет.

* * *

Саткинский рудник, горизонт −80 метров, 15 февраля 1929 года, 23:15

В тусклом свете электрических ламп поблескивали новые металлические крепи. Штейгер Прохор Ильич, тридцать лет отдавший горному делу, придирчиво осматривал швы на стальных конструкциях крупповского производства. Луч шахтерской лампы выхватывал из полумрака массивные шестигранные гайки.

— Ну-ка, Степан, — обратился он к молодому горному инженеру, — покажи, как твоя немецкая машинка работает.

Степан Глазунов, выпускник Горного института, в новеньком брезентовом костюме, включил датчик давления:

— Смотрите, Прохор Ильич. Вот манометр показывает давление породы. Если превысит критическую отметку — сразу загорится красная лампа и зазвонит звонок.

Штейгер недоверчиво покачал головой, поправляя потертую кожаную куртку:

— При моем отце такого и в помине не было. Все на слух определяли — потрескивает порода или нет.

В этот момент где-то в глубине выработки раздался характерный треск. Молодой инженер метнулся к контрольной панели:

— Видите? Датчик номер три показывает повышенное давление!

Действительно, стрелка манометра медленно ползла вверх. Прохор Ильич невольно подался вперед, вглядываясь в циферблат прибора.

— А ведь работает, чертова машина, — пробормотал он. — Я бы такой треск только через полчаса услышал.

Вдоль штрека тянулись кабели новой системы «АЕГ», соединяющие датчики с центральным пультом. На каждом повороте выработки поблескивали никелированные корпуса измерительных приборов.

— Теперь вся штольня как на ладони, — с гордостью произнес Степан, показывая на самописцы. — Любое изменение давления фиксируется автоматически.

Прохор Ильич провел заскорузлым пальцем по стальной крепи:

— А помнишь, как месяц назад завалило двенадцать человек? Если б тогда такая система стояла, они бы заранее спаслись.

— Потому и ставим, — кивнул Степан. — Больше такого не повторится.

К ним подошел начальник смены, сверяясь с карманными часами:

— Товарищ Глазунов, на верхнем горизонте бригада Лодочникова заканчивает монтаж последнего датчика. Как закончат, вся система будет готова.

— Отлично, — Степан сделал пометку в журнале. — Значит, с завтрашнего дня переходим на автоматический контроль.

Прохор Ильич еще раз оглядел преобразившийся штрек. Вместо старых деревянных стоек всюду стояли надежные металлические крепи. Вместо «дедовского» способа определять опасность на слух теперь работали точные немецкие приборы.

— А знаешь, — неожиданно произнес он, — ведь уже неделю ни одной аварии. Такого у нас отродясь не бывало.

— Это только начало, — улыбнулся Степан. — Скоро все рудники так оборудуем.

За их спинами мерно гудели электрические моторы вентиляции «Зульцер», нагнетая свежий воздух в выработку. Старое и новое встречалось под землей, и новое уверенно доказывало свое превосходство.

* * *

Заводское училище при Златоустовском металлургическом заводе, 20 февраля 1929 года, 10:30

Солнечный свет заливал просторный учебный класс через высокие окна в чугунных переплетах. На свежеокрашенных стенах висели новенькие схемы автоматических систем управления, привезенные из Германии. Вдоль стен расположились застекленные шкафы с техническими моделями, изготовленными на цейсовском заводе.

Старший мастер Михаил Петрович Беломорец, сорок лет проработавший у мартенов, с интересом разглядывал действующую модель автоматической системы загрузки печи:

— Вот ведь придумали, а? В наше время такого и представить не могли.

Молодой преподаватель автоматики Николай Фастов, в отглаженном костюме и круглых очках в никелированной оправе, колдовал над демонстрационной панелью:

— Михаил Петрович, а вы расскажите ребятам, как раньше температуру определяли. Пусть сравнят с современными пирометрами.

В классе сидело двадцать учащихся, первый выпуск «новых специалистов». У каждого на столе логарифмическая линейка и толстая тетрадь в клеенчатой обложке.

— Значит так, орлы, — Беломорец прошелся вдоль рядов. — Раньше мастер на глаз определял. Если сталь белая, как солнце, значит, готова. А теперь вот, — он кивнул на пирометр, — железка точнее человека работает.

— А точность какая, Михаил Петрович? — поднял руку Ваня Прохоров, сын потомственного сталевара.

— До градуса! — с гордостью ответил Фастов. — Прибор с термопарой точно показывает температуру от нуля до двух тысяч градусов.

На демонстрационном столе поблескивал хромированными деталями разрезной макет системы автоматического контроля, изготовленный в заводских мастерских. Рядом расположился самописец для регистрации температуры.

— А теперь, — Фастов включил рубильник, — посмотрим, как работает автоматическая система управления.

Стрелки приборов ожили, разноцветные лампочки замигали. Ученики, затаив дыхание, следили за работой системы.

— Записывайте показания в журналы, — командовал Фастов. — Потом построим графики на миллиметровке.

Беломорец с удовольствием наблюдал за молодежью. Особенно его радовало, как ловко они обращаются с приборами.

— А ведь схватывают на лету, чертенята, — пробормотал он. — Быстрее нас, стариков.

В этот момент в класс вошел директор училища с важным сообщением:

— Товарищи! Из Москвы пришло разрешение на досрочный выпуск. Через неделю будут экзамены, и сразу на производство. Там ждут специалистов, знающих новую технику.

По классу пронесся взволнованный гул. Фастов поправил очки:

— Что ж, будем готовиться. Михаил Петрович, поможете с практическими занятиями?

— А как же, — кивнул старый мастер. — Теория теорией, а без практики настоящего специалиста не выйдет.

После занятий ученики не спешили расходиться. Они столпились вокруг макета автоматической системы, засыпая вопросами и Фастова, и Беломорца. Старое и новое знание соединялось, создавая фундамент для будущих достижений советской промышленности.

* * *

Центральная диспетчерская Московского металлургического завода, 25 февраля 1929 года, 14:00

Просторное помещение на верхнем этаже заводоуправления больше напоминало научную лабораторию, чем обычную диспетчерскую. Во всю стену раскинулась огромная мнемосхема завода, выполненная по специальному заказу на фарфоровом заводе Кузнецова. Разноцветные лампочки показывали состояние каждого участка производства.

Михаил Александрович Бонч-Бруевич, в безупречном костюме-тройке и с неизменным пенсне на золотой цепочке, колдовал над пультом управления системы «Телефункен»:

— Включаем первую камеру, — скомандовал он, поворачивая рубильник.

На матовом экране появилось изображение мартеновского цеха. Качество было не идеальным, но вполне различимым. Немецкие инженеры из фирмы «АЕГ», приехавшие с инспекцией, удивленно переглянулись.

— Герр Бонч-Бруевич, — обратился старший из них, Курт Шмидт, — но ведь это невозможно! Как происходит передача изображения на таком расстоянии?

— Почему же невозможно? — улыбнулся изобретатель. — Смотрите!

Он переключил тумблер, и на экране появился прокатный цех. Четко видны силуэты рабочих, движение механизмов.

Вдоль стен диспетчерской тянулись стойки с измерительными приборами «Сименс» и «Хартманн-Браун». Каждый агрегат завода подключен к центральной системе контроля. Самописцы непрерывно чертили графики на бумажных лентах.

— А вот главная новинка, — Бонч-Бруевич подвел гостей к центральному пульту. — Система автоматического управления температурным режимом мартеновских печей.

Немецкие инженеры с интересом рассматривали приборную панель. Герр Шмидт что-то быстро записывал в блокнот.

— Удивительно, — пробормотал он. — У нас в Германии только разрабатывают подобные системы, а вы уже внедрили.

В этот момент на одном из экранов появилось изображение загрузочного крана. Бонч-Бруевич быстро повернул несколько рукояток на пульте:

— Смотрите внимательно. Сейчас будет демонстрация автоматической загрузки печи.

Немцы застыли перед экраном. Кран плавно двигался, точно выполняя все операции без участия человека.

— Система работает по перфокартам «Холлерит», — пояснял Бонч-Бруевич. — Каждая операция запрограммирована с точностью до секунды.

Главный диспетчер Павел Николаевич, старый производственник, только качал головой:

— Михаил Александрович, а ведь я сначала не верил. Думал, как это можно весь завод с одного места контролировать? А теперь вот, одним движением руки.

Он показал на огромную схему, где каждый участок производства виднелся, как на ладони. Световые индикаторы показывали состояние оборудования, графики отражали все параметры процессов.

Бонч-Бруевич повернулся к телефонному коммутатору:

— Соедините с мартеновским цехом.

Через минуту в динамике раздался голос начальника смены:

— Александр Иванович слушает. Да, видим вас на мониторе. Температура в третьей печи тысяча шестьсот пятьдесят градусов, все по графику.

Герр Шмидт снова что-то записал в блокнот. Его младший коллега не сдержался:

— Потрясающе! Мы должны доложить в Берлин. Это настоящий прорыв в организации производства.

Бонч-Бруевич довольно улыбнулся. Его детище, централизованная система управления, работала безупречно. Впереди новые планы: установка дополнительных камер, расширение системы контроля, внедрение автоматического регулирования.

Советская промышленность уверенно входила в новую эпоху. Эпоху автоматики и точного контроля.

Глава 21

Ход за противником

Железнодорожный узел при Московском металлургическом заводе, 1 марта 1929 года, 8:00

Морозное утро звенело от гудков паровозов «Эш» и лязга сцепок. На новой сортировочной горке, построенной по проекту института «Промтранспроект», маневровый паровоз серии «Ов» аккуратно спускал вагоны по веткам, распределяя составы по направлениям.

Василий Николаевич Котов, главный бухгалтер объединения, в добротном драповом пальто и меховой шапке, стоял на смотровой площадке диспетчерской. В его руках поблескивал никелированными уголками новенький конторский гроссбух.

— Смотрите, Семен, — обратился он к помощнику Корнееву, показывая на прибывающий состав. — Вот они, наши новые вагоны.

К перрону подходил состав из десяти специальных вагонов для перевозки горячего металла. Серебристые термоизолированные корпуса резко выделялись на фоне обычных товарных вагонов.

— А вот и график движения, — Котов достал из портфеля расписание, отпечатанное на плотной бумаге. — Теперь каждый состав идет по минутам, как курьерский поезд.

Начальник станции, Петр Игнатьевич Быховец, в форменной шинели с серебряными пуговицами, показывал на новый семафор:

— Автоматическая блокировка работает безупречно. Как часы!

По соседнему пути медленно проплывал состав с изотермическими вагонами для срочных грузов. На их бортах красовалась надпись «Срочный груз — Златоуст».

— А теперь самое интересное, — Котов раскрыл гроссбух. — За первый месяц работы новой системы экономия составила… — он провел пальцем по колонке цифр, выведенных каллиграфическим почерком.

Семен Корнеев даже присвистнул, увидев итоговую сумму:

— Василий Николаевич, да неужто правда столько?

— Все верно, — кивнул Котов. — Простои вагонов сократились втрое, скорость доставки выросла вдвое. А главное, ни одной задержки производства из-за несвоевременной поставки!

На путях кипела работа. Новенький кран ловко перегружал контейнеры с платформы на платформу. Электрические лебедки споро подтягивали вагоны к погрузочным площадкам.

— Взгляните на это чудо техники, — Быховец указал на маневровый тепловоз «Ээл», первенец советского тепловозостроения. — Теперь составы формируем втрое быстрее.

Котов что-то быстро подсчитывал на конторских счетах красного дерева:

— При таких темпах через полгода окупим все затраты на модернизацию. А потом пойдет чистая экономия.

К диспетчерской подошел молодой инженер-движенец с планшетом:

— Петр Игнатьевич, состав на Нижний Тагил готов к отправлению. По графику через двенадцать минут.

— Отлично, — кивнул начальник станции, сверяясь с карманными часами. — Давайте зеленый семафор.

Котов с удовольствием наблюдал, как четко работает новая система. Каждый состав точно по расписанию, каждый вагон используется с максимальной эффективностью.

— А помните, как раньше было? — усмехнулся Корнеев. — Вагоны по неделе простаивали, грузы терялись…

— Было и прошло, — ответил Котов, бережно укладывая гроссбух в портфель. — Теперь у нас железная дорога работает как швейцарские часы.

Над станцией разнесся гудок паровоза. Очередной состав со срочным грузом отправлялся в путь, точно по графику, прокладывая новые маршруты индустриализации.

* * *

Зал заседаний Московского комитета ВКП(б), 5 марта 1929 года, 10:00

Просторный зал в здании МК на Старой площади дышал торжественностью. Под тяжелой бронзовой люстрой производства «Моссельпром» длинный стол красного дерева был покрыт традиционным зеленым сукном. На стенах висели портреты вождей в строгих рамах и диаграммы выполнения промышленных планов.

Карл Янович Бауман, в строгом партийном костюме и неизменном пенсне на черной ленте, стоял у демонстрационной доски. Его тонкие пальцы с характерными чернильными пятнами указывали на графики роста производительности:

— Товарищи! За прошедшие три месяца на предприятиях объединения товарища Краснова производительность труда выросла на сорок семь процентов.

По залу прошел удивленный шепот. Старый большевик Николай Кузьмич Антипов, в потертой гимнастерке времен Гражданской войны, недоверчиво покачал головой:

— А не приписки ли это, товарищ Бауман?

— Вот документы, — Бауман раскрыл папку с грифом «Секретно». — Акты проверки комиссии ВСНХ. Заключения военной приемки. Данные подтверждены.

На столе президиума поблескивали хромированными деталями новенькие телефонные аппараты. Секретарь собрания быстро строчил протокол перьевой ручкой в толстой тетради, прошитой красной нитью.

— Разрешите доложить подробнее, — Бауман развернул схему технического перевооружения. — На Московском заводе внедрена система Гастева. В Златоусте запущен первый в стране автоматизированный мартен. В Нижнем Тагиле…

— Постойте, товарищ Бауман, — перебил его представитель Рабкрина в потертом кителе. — А как же классовая бдительность? Не слишком ли много иностранной техники?

— Товарищи, — Бауман снял пенсне и внимательно посмотрел на присутствующих. — Я лично проверял каждое предприятие. Везде крепкие пролетарские кадры. Да, мы используем иностранную технику. Но управляют ею наши, советские рабочие! И она передовая.

Он разложил на столе фотографии:

— Вот, смотрите, заводское училище в Златоусте. Дети потомственных металлургов осваивают автоматику. Вот диспетчерская московского завода, первая в стране система телевизионного контроля производства.

Члены бюро МК с интересом рассматривали снимки. Даже старые партийцы не могли скрыть удивления.

— А вот главное, — Бауман достал еще одну папку. — Экономические показатели. Себестоимость снижена на тридцать два процента. Качество продукции превышает все довоенные стандарты. Зарплата рабочих выросла в среднем на сорок процентов.

К столу подошел заведующий промышленным отделом МК:

— Карл Янович, а что с социалистическим соревнованием?

— Прекрасные результаты! — оживился Бауман. — Бригада молодого мастера Волынова уже три раза била рекорды производительности. На каждом участке доски показателей. Все на виду, все учтено.

Он развернул еще один чертеж:

— А вот система автоматического контроля качества. Теперь ни один дефект не проскочит. Военпреды в восторге!

Председатель собрания постучал карандашом по графину:

— Товарищи, предлагаю заслушать проект резолюции. Опыт объединения товарища Краснова заслуживает всяческого распространения.

— И поддержки! — добавил Бауман. — Нам нужно срочно внедрять эти методы на всех предприятиях.

В зале находился и старый кадровик Петр Семенович, помнивший еще дореволюционные заводы. Он тихо произнес:

— Вот это да… Не узнать родную промышленность. Как в сказке — за три месяца на десять лет вперед шагнули.

Бауман аккуратно сложил документы в кожаный портфель:

— Это только начало, товарищи. Только начало…

Через полчаса резолюция приняли единогласно. Партия давала зеленый свет новым методам организации производства. Индустриализация набирала обороты.

* * *

Весеннее солнце уже по-настоящему пригревало, хотя по утрам еще чувствовался характерный для московского марта морозец.

На Варварке, у стен древнего Гостиного двора, весело журчали ручьи. Из-под остатков почерневшего снега пробивалась первая робкая травка, а на ветвях лип, обрамлявших улицу, уже набухали почки.

Мой верный «Бьюик» осторожно объезжал глубокие лужи. В такую погоду центр Москвы традиционно разливался весенним половодьем. Степан, как всегда собранный и аккуратный в отглаженной форменной одежде, уверенно вел машину.

Подъехав к зданию ВСНХ, я на минуту задержался у входа. Над городом разносились бодрые марши. На площади Революции шла подготовка к первомайской демонстрации, рабочие устанавливали трибуны и развешивали красные флаги.

В прозрачном весеннем воздухе отчетливо вырисовывались строгие линии новых конструктивистских зданий, а у входа в Политехнический музей группа студентов-комсомольцев что-то горячо обсуждала, размахивая свежим номером «Правды». Москва просыпалась от зимней спячки, наполняясь новой энергией и трудовым энтузиазмом.

В приемной наркома тяжелой промышленности царила привычная деловая атмосфера. Секретарь в строгом темно-синем костюме-тройке что-то быстро печатал на «Ундервуде», телефонистка в белой блузке проворно соединяла звонки на коммутаторе. На стенах огромные производственные графики в дубовых рамах, показатели выполнения пятилетнего плана.

Я просматривал последние цифры в папке, когда массивная дверь кабинета открылась:

— Заходи, Леонид Иванович! — голос с грузинским акцентом невозможно спутать ни с чьим другим.

Орджоникидзе, в неизменном френче защитного цвета и хромовых сапогах, встретил меня у стола. Его кабинет я знал хорошо.

Те же тяжелые бордовые портьеры на высоких окнах, массивный письменный стол карельской березы, кожаные кресла для посетителей. На стене большая карта СССР с флажками строек первой пятилетки.

За распахнутым окном доносились звуки оркестра, репетирующего первомайские марши. Весеннее солнце заливало кабинет, высвечивая пылинки в воздухе.

— Ну, рассказывай, — Серго жестом пригласил меня сесть и достал из портсигара «Казбек».

— За последние три месяца, Григорий Константинович, мы достигли следующих результатов, — я раскрыл папку. — По военному заказу производство брони увеличено на восемьдесят два процента. Качество превышает немецкие образцы на пятнадцать-двадцать процентов. Особенно успешны испытания новой марки стали для бронепоездов КВЖД.

Орджоникидзе удовлетворенно кивнул, раскуривая папиросу. Дым «Казбека» поплыл к лепному потолку.

— На Урале внедрена комплексная система автоматизации. На Златоустовском заводе производительность выросла вдвое. В Нижнем Тагиле запущена первая в стране полностью автоматическая мартеновская печь.

— А люди как? Справляются с новой техникой? — Серго всегда начинал с главного.

— Отлично справляются. Система Гастева дает потрясающие результаты. Молодежь схватывает на лету. Старые мастера сначала упирались, но теперь сами предлагают улучшения.

Я достал фотографии новой диспетчерской в Златоусте. Огромная световая схема на стене, молодые операторы у пультов управления, телекамеры следят за производством.

— Смотри-ка, — Орджоникидзе с интересом разглядывал снимки. — Прямо как в Америке! А качество?

— Брак снизился с двенадцати процентов до одного целого и восьми десятых. Каждая плавка под контролем. Величковский разработал новую систему спектрального анализа прямо в процессе производства.

— Тот самый профессор? Который из эмигрантов вернулся? — прищурился нарком.

— Он самый. Создал целую научную школу. Молодежь к нему в очередь стоит.

Серго потушил папиросу, встал, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Остановился у карты:

— А что с гражданскими заказами? Турбины для электростанций?

— Специальные стали для турбин освоены полностью. Качество подтверждено немецкими специалистами. Первая партия уже на Волховской ГЭС, результаты превосходные.

Я развернул график поставок. Орджоникидзе внимательно изучил цифры:

— Значит, можем теперь сами, без немцев?

— Можем. И даже лучше. Наша сталь показывает износостойкость на двадцать пять процентов выше крупповской.

Серго довольно хмыкнул, взял со стола хрустальный графин с водой:

— Будешь?

Я кивнул. Вода из стакана приятно освежила.

— Теперь о планах, — я достал еще одну папку. — Предлагаю создать единый научно-производственный комплекс. От добычи руды до готовых изделий. С общей системой управления и подготовки кадров.

— Размах, однако! — Орджоникидзе уселся в массивное кресло красного дерева. — А потянешь?

— Структура уже создана. Вот схема, — я развернул чертеж. — Головной завод в Москве, два куста на Урале, в Тагиле и Златоусте. Свои рудники, научные центры, учебные базы. Система Гастева внедрена везде.

— А конкуренты? Рыков со своими не мешают?

— Пытаются. Но мы теперь сильнее. Технологии наши, кадры подготовлены, система работает как часы.

Орджоникидзе задумчиво постукивал пальцами по столу. Массивные часы на стене мерно отсчитывали время.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Ты показываешь результаты. Не словами, а делом. Не то, что многие наши крикуны. Готовь документы на создание объединения. Я доложу товарищу Сталину. Думаю, он одобрит.

Когда я уже собирался уходить, Серго окликнул меня у двери:

— И вот еще что… Там на Урале, говорят, какие-то проблемы на руднике были? Авария?

Он прекрасно знал, о чем идет речь. Но предпочел переспросить.

— Были, — кивнул я. — Но мы все исправили. Новая система креплений, автоматический контроль. Теперь такое невозможно.

— Молодец, — Орджоникидзе улыбнулся. — Иди. Жду документы завтра к двенадцати.

Выйдя из здания ВСНХ, я на секунду остановился у входа. Легкий морозец пощипывал лицо, в свете газовых фонарей кружились редкие снежинки. У тротуара ждал мой «Бьюик», Степан уже прогрел мотор.

До завтра нужно подготовить все бумаги. Высшее руководство вроде бы одобрило наши достижения. Теперь можно двигаться дальше, к новым целям.

Я чувствовал себя превосходно. Доклад Орджоникидзе показал, что мы движемся вперед, ровно и без сбоев.

Если так будет идти дальше, досрочно выполним и военный и гражданский заказы. А уж тогда меня и вообще не остановят.

Когда я приехал на завод и вошел в свой кабинет, Головачев, против обыкновения взволнованный, положил передо мной три документа.

— Леонид Иванович, это срочно, — его круглые очки в тонкой оправе тревожно поблескивали. — Пока вы были у наркома, мы получили вот это.

Первая телеграмма из Златоуста. Текст, отпечатанный на бланке «Бодо», заставил меня нахмуриться: «Срочно тчк Немецкие специалисты отказываются продлевать контракты тчк Ссылаются указание Берлина тчк Угрожают демонтировать оборудование тчк».

Вторым лежало письмо из Промбанка. Банк неожиданно отзывал крупный кредит, выданный под модернизацию Нижнетагильского завода. Формальная причина это «переоценка рисков». Я сразу узнал почерк Кригера, нашего старого недруга из Риги.

Но настоящий удар таился в третьем документе. Официальное письмо из ВСНХ. Межлаук требовал приостановить все работы по новой броне. Якобы «Сталь-трест» представил доказательства, что технология является их разработкой, незаконно присвоенной нами.

Вот тебе и доклад Сталину. Что же Орджоникидзе, не знал об этом? Или знал, но ничего не сказал? Будет смотреть, как я буду выпутываться?

— Это еще не все, — Головачев протянул свежий номер «Торгово-промышленной газеты». На второй странице бросался в глаза заголовок: «Тревожные факты с уральских заводов». Статья, подписанная неким «инженером К.», обвиняла нас в авантюризме и перерасходе средств.

— Вызывайте всех, — я снял трубку с телефонного аппарата. — Немедленно.

Через пятнадцать минут кабинет заполнился. Величковский, с еле заметной улыбкой на тонких губах. Котов с неизменными конторскими книгами в черном коленкоровом переплете. Сорокин, раскладывающий чертежи. В углу примостился Глушков, что-то быстро записывающий в блокнот. И, конечно же, сам Соколов, главный инженер.

— Ситуация серьезная, — я обвел взглядом собравшихся. — Они ударили сразу по всем направлениям. Технологии, финансы, репутация…

— Позвольте, — Величковский перестал улыбаться и поднял руку, как школьник. — Но ведь у нас все документы на технологию брони! Полный комплект чертежей, результаты испытаний, все в наличии.

— А немцы? — перебил Сорокин. — Как же так? Без них часть оборудования просто встанет.

— И военный заказ… — начал было Соколов.

— Спокойно, — я оглядел собравшихся. Что-то они выбиты из колеи. Привыкли к тому, что все идет хорошо. — Разберем по порядку. Николай Александрович, вы с Сорокиным срочно готовите полное техническое досье по броне. Все расчеты, все испытания, особенно результаты военной приемки.

Я посмотрел на главбуха.

— Котов, соберите все финансовые документы. Каждую копейку, каждый акт, особенно по модернизации. Покажем, куда и как пошли деньги.

— А немцы? — снова спросил Сорокин.

— У нас уже есть свои специалисты. Те же братья Макаровы из Златоуста, они все оборудование наизусть знают. И чертежи все у нас. Справимся.

Я еще раз посмотрел на бумаги.

— Товарищи, есть информация, — я раскрыл на столе тонкую папку. Сообщение от Рожкова. — Источник в Риге сообщает: за всем стоит не только «Сталь-трест». Там целая группа, включая некоторых людей из правого крыла партии. У них связи с иностранными промышленниками.

— Вот как? — спросил Величковский. — А конкретнее?

— Пока выясняем. Но точно знаем — готовится еще один удар. Возможно, через профсоюзы или через прессу.

Надо бы волноваться, бегать в ярости. Но я почему-то остался спокоен.

— Значит так, — я поднялся. — Даю всем два дня на подготовку материалов. Глушков, усильте охрану ключевых объектов. Особенно лабораторий и архивов. А противнику… — я улыбнулся, — противнику мы готовим сюрприз. Пора им воспользоваться.

Все это напоминало партию в шахматы. Конкуренты сделали свой ход, серьезный, подготовленный. Но у нас уже готова комбинация для контрудара.

Глава 22

Двойная игра

Середина марта выдалась на удивление теплой. Центральный аэродром на Ходынском поле встречал порывистым весенним ветром.

Я припарковал «Паккард» подальше от основной стоянки. Незачем привлекать лишнее внимание. Саму машину я временно взял на прокат у знакомых из наркомата.

Для сегодняшней роли я выбрал лучший костюм от Журкевича, темно-синий в тонкую полоску, и новый бежевый габардиновый плащ английского производства. Обычно я предпочитал более скромную одежду. Слишком дорогой костюм мог вызвать ненужные вопросы на партийных заседаниях. Но сегодня требовался другой образ.

Блестящий АНТ-3 выруливал на взлетную полосу. Вокруг огороженной площадки собралась небольшая группа приглашенных. Технические специалисты в кожаных тужурках, журналисты с блокнотами, представители наркоматов в строгих пальто и шляпах.

Я намеренно держался в стороне, изучая свою цель.

Я заметил ее сразу. Молодая женщина в светлом спортивном костюме и кожаной летной куртке увлеченно фотографировала самолет «Фотокором».

Анна Волжанская, по данным Рожкова, помощник технического директора «Сталь-треста», а на деле — негласный технический консультант всего объединения.

Ветер играл ее короткими темными волосами, на лице светилась азартная улыбка. Она постоянно меняла позицию, пытаясь поймать самолет в самом выигрышном положении.

В движениях чувствовалась какая-то порывистая энергия, совершенно не похожая на сдержанную грацию Лены. Я невольно поморщился от этого сравнения.

АНТ-3 начал разбег. Анна, закусив губу от волнения, припала к видоискателю фотоаппарата. Я выбрал момент и словно случайно оказался рядом:

— Простите, но с этой точки не самый удачный ракурс для съемки, — произнес я, чуть наклонившись к ней. — Солнце даст блик на фюзеляже.

Она обернулась, в карих глазах мелькнуло раздражение:

— Вы полагаете? — в голосе прозвучал вызов.

— Уверен. Вот отсюда, — я сделал пару шагов влево, — двигатели «Либерти» будут смотреться гораздо эффектнее. И свет падает правильно.

Анна с сомнением взглянула на меня, но все же передвинулась в указанном направлении. Самолет уже набирал скорость, и когда она сделала новый снимок, то не смогла сдержать возгласа восхищения:

— А ведь действительно лучше! Вы фотограф?

— Инженер. Леонид Иванович Северов, — я слегка поклонился. — Работаю в комиссии по авиационным сплавам. А фотография — просто хобби.

— А я знаю почти всех в комиссии, — она прищурилась, разглядывая меня с профессиональным интересом. — Странно, что мы раньше не встречались.

Я был готов к этому вопросу:

— Только вчера вернулся из командировки. Три месяца провел на уральских заводах, изучал новые методы производства сталей для двигателей «М-5».

Глаза девушки загорелись. Я точно попал в цель. По досье Рожкова я знал, что авиационные двигатели были страстью девушки,

— И что вы думаете о проблеме с клапанными пружинами? — спросила она, сразу переходя к сути. — Мы пробовали разные варианты легирования, но ничего не получилось.

АНТ-3 с ревом прошел над нашими головами, заглушая слова. К нам обернулось несколько человек.

Среди них я узнал известного авиаконструктора Поликарпова в потертом кожаном пальто и молодого инженера из ЦАГИ в студенческой тужурке.

Анна восторженно запрокинула голову, следя за полетом. Порыв ветра растрепал её волосы, на щеках появился румянец.

В этот момент девушка была удивительно хороша. Молодая, увлеченная, полная жизни.

— Потрясающе! — выдохнула она. — Вы только посмотрите, какая устойчивость на виражах! А ведь раньше у нас были серьезные проблемы с жесткостью крыла.

— Это благодаря новой технологии сварки лонжеронов, — заметил я. — И особому профилю крыла, разработанному в ЦАГИ.

— Да, я читала последний доклад профессора Жуковского, — подхватила она. — Но меня больше интересует, как решили проблему с перегревом двигателей. Ведь прежние сплавы не выдерживали температурный режим.

Мы увлеклись техническим разговором. Анна то и дело спорила, размахивала руками, мелодичный голос звенел от возбуждения. Она цитировала последние статьи из «Вестника металлопромышленности», упоминала эксперименты на заводе «Авиаработник».

— А вы уверены насчет температуры плавления хромистой стали? — она вдруг остановилась и испытующе посмотрела на меня. — По-моему, у вас ошибка в расчетах.

Я мысленно улыбнулся. Она проверяла меня. Что ж, я готов и к этому:

— Вы правы, — признал я. — Я назвал температуру без учета содержания никеля. С ним будет на сто двадцать градусов выше.

— Именно! — она торжествующе улыбнулась. — Я как раз работаю над этой проблемой. У нас на заводе…

Анна осеклась, явно пожалев об откровенности. Я сделал вид, что не заметил ее замешательства:

— Знаете, у меня есть интересные материалы по новым авиационным сплавам из последнего американского французского журнала. Если хотите, могу показать. Я как раз собираюсь в Политехнический музей. Там сейчас выставка «Достижения советской авиации».

Она колебалась лишь секунду:

— С удовольствием! Только сначала досниму испытания. Осталось всего два захода.

— Тогда жду вас у выхода через полчаса, — я достал часы, старинные, на цепочке, в золотом корпусе. — И может быть, вы позволите угостить вас чаем в «Праге»? Там подают отличные пирожные от Филиппова.

— Посмотрим, — лукаво улыбнулась она, снова поднимая фотоаппарат. — Все зависит от того, насколько интересными окажутся ваши французские журналы.

Я оставил девушку, а сам отправился прочь. Через пять минут я ждал ее у парадного входа Центрального аэродрома, глядя на строгое здание аэроклуба с колоннами.

Мысли невольно вернулись к событиям прошлой недели.

Удар «Сталь-треста» и вправду оказался неожиданным и точным. Сначала отзыв немецких специалистов, потом проблемы с кредитом в Промбанке, и наконец письмо из ВСНХ о приостановке работ по новой броне.

Они ударили сразу по трем направлениям — технологии, финансы, административный ресурс. Красивая комбинация, ничего не скажешь.

Рожков принес полное досье на руководство треста два дня назад. Я до сих пор помнил, как просматривал эти документы в своем кабинете под мерное тиканье стенных часов.

Связи в Берлине и Риге, теневые схемы финансирования, покровители из правого крыла партии. Но главное, удалось получить сведения по людям. Сухие строчки личных дел, фотографии, характеристики…

Рожков постарался на славу — собрал буквально всё.

Директор-распорядитель — Аркадий Петрович Беспалов, пятьдесят два года. Бывший царский чиновник, после революции быстро перекрасился, вступил в партию.

Блестящий организатор, хитер, осторожен. Слабое место — патологическая страсть к коллекционированию. Тратит огромные деньги на антиквариат, особенно любит китайский фарфор династии Мин. Часть коллекции прячет в Риге.

Его заместитель и серый кардинал Игорь Владимирович Казаков, сорок пять лет. Внешне респектабельный управленец, выпускник Петербургского политехнического.

За безупречным фасадом темная история. Рожков раскопал его связи с притонами на Цветном бульваре. Неподтвержденная информация, что его особая слабость — совсем юные девушки. Шантажируют многие, но он откупается. Опасен беспринципностью, ради прикрытия готов на любое преступление.

Технический директор — Николай Александрович Пирогов, сорок восемь лет.

Талантливый инженер старой школы, работал еще у Круппа. Фанатик точности, требует идеального порядка во всем.

Слабое место — больная дочь в Германии, лечится в дорогой клинике. Ради денег на ее лечение продаст любые секреты.

Финансовый директор — Петр Алексеевич Шевцрв, пятьдесят лет. Гений финансовых махинаций, путает следы через десятки подставных фирм.

Много знает о теневых схемах правых в партии. Слабость — карточная игра. Проигрывает огромные суммы в подпольных клубах. Имеет тайные связи с банкирскими домами в Швейцарии.

В отдельной папке от Рожкова имелись материалы по зарубежным связям «Сталь-треста». Хитросплетение контактов впечатляло.

Герр Кригер, управляющий «Русско-Латвийским банком» в Риге. Настоящий кукловод теневых финансовых схем.

За представительной внешностью респектабельного банкира (безупречные манеры, костюмы от лучших рижских портных, членство в яхт-клубе) скрывался хищник старой школы. Через его банк проходили многомиллионные транзакции между западными промышленниками и правым крылом партии.

Особые отношения с немецкими сталелитейными концернами. Личная слабость — страсть к редким драгоценным камням, особенно сапфирам. Коллекционирует их фанатично, не считаясь с затратами.

И еще Павел Николаевич Демидов, тридцать пять лет, внук последнего заводчика, сумел сохранить связи с европейской промышленной элитой. Формально — технический консультант шведской металлургической компании, на деле — негласный представитель интересов старых промышленных династий.

Блестяще образован (Оксфорд, затем Горная академия во Фрайберге), свободно говорит на пяти языках. Поддерживает тесные контакты с белоэмигрантскими кругами в Париже. Через него «Сталь-трест» получает новейшие технические разработки и организует поставки оборудования в обход официальных каналов.

Эти двое составляли идеальный тандем. Кригер обеспечивал финансовые схемы, Демидов — технические ноу-хау и связи с западными промышленниками. А «Сталь-трест» служил прекрасным прикрытием для их операций в СССР.

Но самое тревожное другое. В последней сводке Рожкова упоминалась секретная встреча в Риге — Кригер, Демидов и представители крупнейших германских концернов обсуждали план полного вытеснения моего объединения с рынка.

Методы предлагались любые, вплоть до… Я захлопнул папку. Некоторые подробности лучше не перечитывать. Но я их запомнил. И учитывал в предстоящих операциях против «Сталь-треста»

Что ж, теперь картина складывалась полностью. Международный капитал, старая промышленная элита и правые в партии объединились против меня. А милая девушка Анна, сама того не подозревая, стала важной частью их игры.

Среди прочих материалов имелась и тонкая папка с пометкой «Волжанская А. С.». Технический консультант, двадцать три года.

Круглая отличница Промакадемии. Незаурядный инженерный талант. Но что важнее, так это прямой доступ к секретной документации треста, присутствует на всех ключевых совещаниях. И при этом полное отсутствие опыта в закулисных играх. Идеальная мишень.

Я невольно поморщился. «Мишень», немного не то слово. Нет, Анна не мишень, она живой человек.

Но сейчас не время для сантиментов. Слишком многое поставлено на карту. Нужно знать, что готовит «Сталь-трест», какой следующий удар они планируют. И знают ли о моих ответных действиях. А для этого все средства хороши.

Я поправил воротник плана. Ветер трепал волосы. Дул в сторону летного поля.

Где-то там, среди облаков, АНТ-3 заходил на очередной вираж. Анна наверняка все еще снимает его «Фотокором», увлеченная и счастливая, даже не подозревая, что каждое ее движение просчитано заранее.

В досье много интересного. Увлечение авиацией. Отец работал на авиазаводе до революции.

Страсть к фотографии. Целая коллекция технических снимков. Одинока, потому что полностью ушла в работу после гибели жениха в Гражданскую. Независимый характер, любит спорить…

Я еще раз проверил подготовленные «французкие журналы», на самом деле искусно составленную подборку настоящих и поддельных материалов.

Нужно, чтобы девушка увлеклась, начала доверять. А там уже дело техники, как говорится.

Звук шагов прервал мои размышления. Анна шла через площадь, на ходу сворачивая ремешок фотоаппарата. Раскрасневшаяся от ветра, возбужденная после съемки.

— Надеюсь, я не слишком долго? — она улыбнулась, поправляя выбившуюся прядь волос.

— Нисколько, — я указал в сторону выхода. — Машина ждет у ворот. Политехнический музей или сразу в «Прагу»?

— Конечно музей! — в ее глазах загорелся азартный огонек. — Вы обещали показать материалы по новым сплавам.

Я галантно распахнул дверцу «Паккарда». Игра начиналась.

Когда мы выехали за ворота, я задумчиво сказал:

— Знаете, — сделал паузу, словно размышляя, — в музей мы всегда успеем. А вот такой момент может не повториться…

— Какой момент? — Анна вопросительно взглянула на меня.

— Я ведь не просто так работаю в комиссии по авиационным сплавам. У меня есть хороший друг, летчик-испытатель Громов. Он сейчас как раз готовит АНТ-3 к следующему полету. Хотите посмотреть на ваши любимые двигатели «Либерти» не на стенде, а в настоящем полете?

Глаза девушки расширились:

— Вы имеете в виду… прямо сейчас? И прямо в небо?

— Именно. Места в кабине хватит на двоих пассажиров. Конечно, если вы не боитесь.

— Я? Боюсь? — она даже задохнулась от возмущения. — Да я с детства мечтала подняться в небо! Но разве это возможно?

— Все возможно, если захотеть, — улыбнулся я. — Нужно только заехать на минутку в штаб авиаотряда. Там для вас приготовлен специальный комбинезон и шлем.

В тесной кабине АНТ-3 мы сидели так близко, что я чувствовал тепло ее плеча и бока. Кожаный шлем делал Анну похожей на мальчишку, но глаза сияли совершенно девичьим восторгом. Громов, мой старый должник, подмигнул мне через плечо:

— Готовы?

Взлет, и Москва провалилась вниз, превращаясь в игрушечный макет. Анна вскрикнула от восторга, когда самолет сделал первый вираж. Ее рука непроизвольно схватилась за мою.

— Невероятно! — кричала она сквозь рев мотора. — Посмотрите, как работают элероны! А двигатель! Вы слышите, какой ровный звук?

Она вся светилась от счастья, и в этот момент была настолько искренней, настолько живой, что я снова почувствовал укол совести. Но времени на сомнения не было. Громов заложил крутой вираж, и Анна прижалась ко мне еще теснее.

Полет длился около часа. Мы облетели Москву по широкому кругу, поднялись к облакам, спустились так низко, что, казалось, можно разглядеть лица людей на улицах. Все это время Анна восторженно комментировала каждый маневр, демонстрируя прекрасное знание авиационной техники.

Когда мы приземлились, ее щеки пылали, глаза блестели, и она никак не могла перестать улыбаться:

— Это было… это было… — она не находила слов. — Спасибо вам! Вы даже не представляете, что для меня значил этот полет!

— Теперь, — произнес я, помогая ей выбраться из кабины, — может быть, всё-таки в «Прагу»? Нам есть что обсудить, и не только про авиацию.

— Конечно! — она все еще в эйфории от полета. — Я хочу знать все про эти двигатели, про сплавы, про технологии термообработки.

По дороге в ресторан я мысленно поблагодарил Громова. Такой полет стоил десятка музейных экскурсий. Теперь Анна точно будет более откровенна.

«Прага» встретила нас теплом, негромкой музыкой оркестра и запахом свежей выпечки. Метрдотель, знавший меня как постоянного гостя, провел нас к уютному столику в углу, где можно говорить, не опасаясь лишних ушей.

Анна все еще была возбуждена после полета. Карие глаза сияли, на щеках играл румянец.

Она то и дело встряхивала короткими темными волосами характерным порывистым движением. Такая живая, такая непосредственная, совсем не похожая на сдержанную, всегда собранную Лену.

— Это просто невероятно! — она отхлебнула горячий шоколад, оставив забавное пятнышко над верхней губой. — Вы не представляете, как давно я мечтала полетать на настоящем самолете!

В отличие от Лены с ее безупречными манерами, Анна была по-детски неуклюжа. Она умудрилась уронить салфетку, чуть не опрокинула чашку, а когда смеялась — запрокидывала голову, совершенно не заботясь о том, как это выглядит. И это странным образом делало ее еще привлекательнее.

— У вас тут… — я показал на пятнышко шоколада.

Она смутилась, быстро вытерла губы, и это простое движение вдруг показалось удивительно очаровательным. Как и маленькая родинка на шее, как и легкий беспорядок в прическе, как и эта милая привычка покусывать нижнюю губу, когда она о чем-то задумывалась.

— А знаете, — она вдруг наклонилась ко мне через стол, понизив голос до заговорщического шепота, — я ведь поняла, что вы не просто инженер из комиссии. Ваши знания слишком глубокие…

Вот черт, неужели она меня раскусила? Но в глазах девушки плясали озорные искорки.

Так непохоже на всегда серьезный взгляд Лены. Я невольно залюбовался этой живой мимикой, этой детской непосредственностью, за которой скрывался острый технический ум.

— Вы меня раскусили, — улыбнулся я. — Но и вы ведь тоже не просто увлеченный авиацией фотограф?

Она прикусила губу. Этот жест я уже начал замечать как особенный признак её волнения. Потом решительно тряхнула головой:

— Знаете что? Давайте начистоту. Вы мне нравитесь, Леонид Иванович. И дело не только в полете и технических разговорах.

Ее прямота обезоруживала. Никаких игр, никакого кокетства. Просто искреннее признание. В неверном свете свечей ее личико казалось особенно юным и беззащитным.

Оркестр заиграл медленный вальс. Я встал и протянул ей руку:

— Потанцуем?

Она танцевала так же, как и жила, порывисто, страстно, полностью отдаваясь музыке. Временами неловко наступала мне на ноги, смущенно шептала «простите» и тут же снова увлекалась ритмом. От нее пахло весной, полетом и немного шоколадом.

Где-то на третьем танце она вдруг подняла на меня глаза:

— А у вас есть автомобиль? Не хочу еще домой…

В ее взгляде читалось такое откровенное желание продолжить вечер, что у меня перехватило дыхание. Я молча кивнул, расплатился и помог ей надеть пальто.

«Паккард» ждал у входа. Анна забралась на переднее сиденье, по-девичьи подобрав ноги. В темноте салона ее глаза казались огромными.

— Куда едем? — спросил я, заводя мотор.

— Куда хотите, — прошептала она. — Мне все равно. Только не домой…

Мы ехали по вечерней Москве. Анна прижалась к моему плечу, и я чувствовал, как она слегка дрожит, то ли от прохлады, то ли от волнения.

— Вы так и не сказали, где именно работаете в комиссии, — пробормотала она.

— В специальном отделе, — уклончиво ответил я. — Занимаюсь перспективными разработками.

— Значит, в ВСНХ? — в голосе девушки прозвучало искреннее уважение. Она явно решила, что я один из тех молодых перспективных специалистов, которых продвигают на ответственные должности в наркомате.

Я промолчал, сосредоточившись на дороге. Мой особняк в Архангельском переулке слишком известен в определенных кругах. Туда нельзя. К счастью, у меня есть небольшая квартира на Пречистенке, которую я держал для подобных случаев.

— Какая красивая лестница, — прошептала Анна, когда мы поднимались по старинным мраморным ступеням. — Настоящий модерн.

В квартире пахло книгами и кожаной мебелью. Я зажег лампу под зеленым абажуром. Анна остановилась посреди комнаты, нервно теребя пуговицу на жакете.

— У вас тут… уютно, — она попыталась скрыть смущение за светской беседой. — О, у вас есть «Технический вестник»! А это что за журналы?

Она подошла к книжным полкам, провела пальцем по корешкам. В неярком свете лампы ее профиль казался особенно трогательным.

— Хотите вина? — спросил я. — Есть отличный «Мукузани».

— Да… то есть, нет… то есть… — она совсем смутилась, закусила губу. — Леонид Иванович, я…

Я подошел сзади, осторожно положил руки ей на плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Анна, — тихо произнес я. — Вы дрожите.

Она медленно повернулась ко мне. В глазах плескалась растерянность и что-то еще — такое юное, такое беззащитное.

— Я никогда… то есть… — она запнулась. — Вы подумаете, что я…

Вместо ответа я осторожно поцеловал девушку. Она ответила неумело, порывисто, совсем не так, как Лена. В этой неопытности было что-то невероятно притягательное.

Потом мы долго сидели у окна. Анна курила папиросы, пускала дым колечками и говорила, говорила, о работе, о технике, о своих мечтах. Голова уютно устроилась у меня на плече, растрепанные волосы щекотали шею.

— Знаешь, — вдруг сказала она, перейдя на «ты», — я ведь правда никогда… То есть, был жених, но он погиб в Гражданскую. А потом только работа, работа…

Я молча гладил ее плечо. Где-то в глубине души шевельнулось что-то похожее на укор совести, но я постарался не думать об этом. В конце концов, она действительно мне нравилась. Эта искренняя, порывистая девочка с мужским умом и детской душой.

Уже под утро она заснула у меня на груди. Я осторожно укрыл пледом и долго смотрел, как первые лучи солнца играют на ее лице. Такая юная, такая чистая… И такая полезная для моих планов.

Прости, мысленно произнес я, касаясь губами ее спутанных волос.

Глава 23

Срочные меры

Я вошел в кабинет ровно в восемь утра. Несмотря на бессонную ночь, голова работала ясно. Может быть, помог обжигающе горячий чай, который я выпил перед уходом из квартиры на Пречистенке. А может, острота ситуации просто не оставляла места для усталости.

Старинные английские часы на стене мерно отсчитывали время. За высокими окнами в чугунных переплетах клубился мартовский туман, из которого проступали силуэты заводских труб.

Головачев уже ждал с папкой неотложных документов. Его круглые очки в тонкой оправе тревожно поблескивали.

— Леонид Иванович, телеграмма из Златоуста. Немецкие специалисты начали паковать чемоданы. Грозятся демонтировать часть оборудования.

— Созывайте всех, — я снял пальто и поправил галстук перед зеркалом в простой дубовой раме. — Через пятнадцать минут начинаем.

Первым появился Сорокин, молодой, но уже зарекомендовавший себя инженер. В потертой кожанке, с неизменной логарифмической линейкой в нагрудном кармане. За ним вошел Котов, главный бухгалтер, в строгом черном костюме дореволюционного покроя. Последним прибыл Величковский, слегка запыхавшийся, видимо, спешил из лаборатории.

— Ситуация серьезная, товарищи, — я развернул на столе карту наших уральских предприятий. — Немцы уходят, и нам нужно срочно сохранить все технологии. Сорокин, вы немедленно вылетаете в Златоуст. Задача — детально зафиксировать все процессы, скопировать документацию, составить подробные описания.

— Сколько времени? — Сорокин быстро делал пометки в блокноте.

— Максимум неделя. Возьмете с собой фотографа Симонова и чертежника Осипова. Каждую операцию — на пленку, каждый чертеж — в трех копиях.

Котов нервно теребил цепочку от карманных часов:

— А финансирование командировки? Все фонды уже распределены.

— Деньги найдем, — перебил я его. — Оформляйте как спецрасходы по оборонному заказу.

Величковский снял пенсне и протер его батистовым платком:

— Нужно срочно организовать обучение местных инженеров. У меня есть на примете несколько толковых выпускников Промакадемии. Молодые, схватывают на лету.

— Отлично, — я склонился над картой. — Готовьте список. Организуем ускоренные курсы прямо в цехах. Головачев, свяжитесь с директором Златоустовского завода Горшковым. Пусть отберет десять лучших мастеров для обучения.

В кабинет вошел Глушков, начальник заводской охраны. Его обычно невозмутимое лицо выражало тревогу:

— Леонид Иванович, по моим каналам информация, немцы начали паковать техническую документацию. Особенно беспокоит инженер Книспель, у него доступ к самым важным разработкам.

Я на секунду задумался, постукивая карандашом по столу. За окном пронзительно загудел заводской гудок, созывая первую смену.

— Так, слушайте внимательно. Сорокин, вы вылетаете сегодня же. Самолет АНТ-2 будет готов через два часа. Головачев, подготовьте все необходимые документы и мандаты. Величковский, к вечеру жду список специалистов для обучения.

Я повернулся к Глушкову:

— Усильте наблюдение за немцами. Но очень аккуратно, без топорной работы. Особенно за Книспелем. Документация не должна покинуть территорию завода.

— А если попытаются вывезти? — Глушков машинально поправил кобуру под пиджаком.

— Тогда подключим товарища Рожкова. У него есть полномочия… задержать для проверки.

Котов что-то быстро подсчитывал на счетах:

— На командировку нужно минимум три тысячи. Плюс оплата фотографу и чертежнику.

— Выделяйте из моего личного фонда, — я достал из сейфа пачку банкнот. — Потом разберемся с отчетностью.

На стол легла свежая телеграмма из Златоуста. Я пробежал глазами убористые строчки: «Книспель требует расчет… угрожает обратиться германское консульство… документация в личном сейфе…»

— И еще, — я поднял глаза на собравшихся. — Вы же помните, что за отзывом немецких специалистов стоит «Сталь-трест». Они готовят более серьезный удар. Эта информация пока не подлежит разглашению. Так что прошу сохранять бдительность.

В кабинете повисла напряженная тишина. Только часы продолжали размеренно тикать, отсчитывая драгоценные минуты.

— Значит, работаем так, — я взял карандаш и начал быстро писать распоряжения на листе плотной бумаги с грифом. — Сорокин, ваша основная задача — не просто скопировать документацию, а понять суть технологии. Особое внимание на тонкости термической обработки. Это их главный секрет.

Величковский задумчиво потеребил бородку:

— Нужно обратить внимание на режимы охлаждения. Там у них какой-то особый метод…

— Именно, — кивнул я. — И еще — хронометраж всех операций. Каждое движение немецких мастеров должно быть зафиксировано. Потом по этим записям будем обучать наших.

Головачев что-то быстро печатал на пишущей машинке:

— Леонид Иванович, а как быть с оборудованием? Они ведь могут отказаться его обслуживать.

— Уже продумал, — я достал из портфеля папку с чертежами. — У нас есть полные схемы. В крайнем случае, справимся сами. Тем более, — я позволил себе легкую улыбку, — не такое уж оно и сложное, это немецкое оборудование.

За окном раздался гудок паровоза. На заводскую ветку прибыл утренний состав с рудой. День набирал обороты.

— Все, за работу, — я поднялся из-за стола. — Сорокин, через час жду вас с вещами у проходной. Котов, подготовьте командировочные документы. Головачев, свяжитесь с Горшков, пусть встречает. И главное — никакой паники. Мы справимся.

Когда все вышли, я подошел к окну. В прозрачном весеннем воздухе отчетливо вырисовывались силуэты мартеновских печей.

Где-то там, в утреннем тумане, еще спала Анна. Странное чувство, думать о ней сейчас, посреди всей этой производственной суеты. Но я отогнал непрошеные мысли. Времени на сантименты не было.

* * *

Сумерки в Златоусте наступали рано. Мартеновский цех, освещенный заходящим солнцем, отбрасывал длинную тень на заводской двор. Сорокин в потертой кожанке стоял у окна технического отдела, наблюдая, как герр Книспель, главный немецкий специалист, запирает кабинет. Массивный старинный ключ повернулся в замке с характерным щелчком.

— Auf Wiedersehen, — буркнул Книспель, проходя мимо. Его помощник, молодой Вайсброд, торопливо семенил следом, прижимая к груди папку с чертежами.

Сорокин вежливо кивнул. За два дня пребывания в Златоусте он успел изучить их распорядок. Книспель всегда уходил ровно в семь, а через час возвращался проверить печи.

Вайсброд же больше не появлялся до утра, спешил к невесте из заводской бухгалтерии, которую нашел здесь. Все никак не мог намиловаться до отъезда.

— Герр Книспель, — окликнул Сорокин. — Можно вас на минуту? У нас проблема с термопарой на третьей печи.

Немец недовольно поморщился:

— Завтра. Сегодня я должен подготовить отчет для Берлина.

— Но температура растет, — Сорокин изобразил тревогу. — Боюсь, к утру можем потерять плавку.

Книспель раздраженно вздохнул, но профессиональная добросовестность взяла верх:

— Gut, показывайте.

Они направились к печам. Краем глаза Сорокин заметил, как Осипов, молодой чертежник, незаметно проскользнул в коридор технического отдела. Все шло по плану.

— Seltsam, — бормотал Книспель, изучая показания приборов. — Вчера все работало…

Сорокин начал длинное объяснение про возможные причины сбоя, намеренно путая технические термины. Немец морщился, поправлял, вдавался в подробные разъяснения. Время шло.

Через полчаса, когда они добрались до последней термопары, в цех вбежал запыхавшийся Вайсброд:

— Herr Knispel! Срочный звонок из немецкого представительства!

Книспель заторопился к телефону. Сорокин проводил их взглядом и быстро направился к техотделу. У двери его ждал Осипов, возбужденно размахивая стопкой синек:

— Александр Владимирович, мы успели! Все главные чертежи сфотографировали. Симонов сейчас проявляет пленки в заводской фотолаборатории.

— Тише, — Сорокин огляделся. — А документация по термообработке?

— В сейфе, — Осипов понизил голос. — Но я видел, как фрау Кестнер, их секретарша, прячет ключ в цветочный горшок на подоконнике. После семи она уходит.

Сорокин взглянул на часы. Без четверти восемь. Скоро вернется Книспель.

— Ждите здесь, — шепнул он Осипову и быстро двинулся по полутемному коридору к кабинету секретарши.

Массивный фикус в кадке отбрасывал причудливые тени. Ключ действительно оказался там, старомодный, с витиеватой головкой. Руки чуть подрагивали, когда он открывал сейф.

Толстая папка с грифом «Streng geheim» («Совершенно секретно») лежала на самом верху. Сорокин быстро пролистал страницы. То, что нужно. Полные расчеты режимов термообработки, графики, таблицы…

— Симонов! — негромко позвал он.

Фотограф появился словно из ниоткуда, с неизменным «Фотокором» наготове. Его пальцы летали над затвором с удивительной быстротой.

Внезапно в конце коридора послышались шаги. Характерная тяжелая поступь Книспеля.

— Быстрее, — прошипел Сорокин, торопливо возвращая папку в сейф.

Щелкнул последний кадр. Симонов растворился в темноте. Сорокин едва успел запереть сейф и вернуть ключ на место, когда в коридоре показалась грузная фигура немецкого инженера.

— А, русский коллега, — Книспель прищурился. — Что вы здесь делаете так поздно?

— Искал вас, герр Книспель, — спокойно ответил Сорокин. — Хотел сообщить, что с термопарой все в порядке. Видимо, временный сбой.

— Ja, ja, — рассеянно кивнул немец, отпирая свой кабинет. — Ваша техника устарела, много проблем.

Выйдя на заводской двор, Сорокин глубоко вдохнул морозный воздух. В нагрудном кармане кожанки лежала записка от Симонова: «Все снято. Начинаем проявку».

Завтра утром копии секретной документации будут уже на пути в Москву. А еще через неделю немецкие спецы могут хоть все с собой увезти. Самое важное останется у нас.

В темном весеннем небе над заводскими трубами загоралась первая звезда. Где-то в мартеновском цехе с грохотом выпускали плавку.

* * *

Столовая «Немецкий дом» на Мясницкой славилась квашеной капустой и домашним пивом. Здесь собирались германские специалисты, работавшие в Москве, инженеры, техники, представители торговых фирм. Вечерами звучала немецкая речь, из кухни тянуло ароматом жареных колбасок, а официантки в некогда белых фартуках ловко лавировали между столиками.

Я занял место в дальнем углу, откуда хорошо просматривался весь зал. На столе потертая клеенка в красно-белую клетку, пузатая пивная кружка и свежий номер «Berliner Tageblatt». Ровно в семь появились те, кого я ждал.

Вальтер Штрассер, ведущий специалист по мартеновским печам, грузный мужчина лет пятидесяти с окладистой рыжеватой бородой. И его коллега Курт Майендорф, высокий сухощавый инженер в пенсне, признанный эксперт по термообработке стали. Оба работали на заводе Круппа, пока их не пригласили в СССР по контракту.

— Guten Abend, — приветствовал я их по-немецки. — Не ожидали меня здесь встретить?

Штрассер настороженно поправил крахмальный воротничок:

— Herr Krasnow? Вы следили за нами?

— Что вы, — я улыбнулся, делая знак официантке в сером форменном платье. — Просто знаю ваши привычки. Милочка, — обратился я к ней, — для моих друзей лучшее пиво и фирменные колбаски.

Майендорф присел, аккуратно положив на стул потертый кожаный портфель:

— Если вы хотите обсудить наш отъезд, это бесполезно. Решение принято в Берлине.

— Знаю, — я закинул руку на спинку стула. — И догадываюсь, кто за этим стоит. Но я здесь не поэтому. У меня есть предложение лично для вас двоих.

Принесли пиво, темное, пенное, в тяжелых стеклянных кружках. Штрассер сделал большой глоток, утер пену с усов:

— И какое же?

— Вы оба — лучшие специалисты в своем деле. Такие люди нужны не только Круппу. Как насчет личных контрактов? Напрямую со мной, в обход всех ограничений.

Майендорф нервно протер пенсне:

— Но наши семьи в Германии… Фрау Штрассер болеет, моя дочь учится в Гейдельберге.

— Именно об этом я и хочу поговорить, — я понизил голос. — Вашей супруге, герр Штрассер, нужно лечение в Швейцарии? Будет. Вашей дочери, герр Майендорф, требуется оплата обучения? Не проблема. Плюс квартиры здесь, в центре Москвы. И, — я выдержал паузу, — счета в швейцарских банках на ваши имена.

Официантка принесла горячие колбаски с капустой. Аромат восхитительный, но немцы, казалось, даже не замечали еды.

— Сумма? — деловито поинтересовался Штрассер.

Я написал цифру на салфетке. Майендорф едва заметно присвистнул.

— Это в месяц?

— В месяц. Плюс премии за внедрение новых технологий. И главное — полная свобода технического творчества. Никакой бюрократии, никаких согласований с Берлином. Только чистая инженерная работа.

Штрассер задумчиво намазывал горчицу на колбаску:

— А если в Германии узнают?

— Не узнают. Официально вы уедете с остальными. Потом, через месяц, вернетесь по новым документам как специалисты из Австрии. История прикрытия уже готова.

Майендорф и Штрассер переглянулись. За соседним столиком группа немецких техников громко обсуждала футбольный матч между «Динамо» и «Пищевиками».

— Но все-таки… — Майендорф замялся. — Это ведь почти предательство.

— Чего? — я подался вперед. — Интересов концерна Круппа? Который сам предает вас, обрывая важнейшие исследования на полпути? Или интересов науки? Вспомните, герр Майендорф, вашу последнюю разработку по термообработке хромомолибденовых сталей. Разве не обидно оставить ее незавершенной?

Штрассер тяжело вздохнул:

— А вы хорошо подготовились, Herr Krasnow.

— Я знаю цену настоящим специалистам. И еще, — я достал из портфеля папку, — взгляните на эти расчеты. Мы почти подобрались к технологии производства брони принципиально нового типа.

Инженеры склонились над чертежами. Я видел, как загорелись их глаза. Настоящие технари не могут устоять перед интересной задачей.

— Это же… — пробормотал Майендорф. — Невероятно! Если добавить молибден в такой пропорции, то получается очень интересно. Как вы это придумали?

— И использовать ступенчатый отжиг, — подхватил Штрассер. — Ja, ja, тогда кристаллическая структура…

Я откинулся на спинку стула, наблюдая, как они увлеченно обсуждают технические детали. Дело сделано. Когда инженеры начинают спорить о кристаллических решетках прямо за ужином, они уже приняли решение, просто еще не признались в этом себе.

— Господа, — прервал я их через несколько минут. — У меня с собой готовые контракты. На русском и немецком. Обсудим детали завтра. И вот еще, — я положил на стол два конверта. — Здесь задаток. По тысяче швейцарских франков каждому. На первые расходы.

Немцы переглянулись. Сумма более чем щедрая. Это понятный им знак. Швейцарские франки в Москве 1929 года говорили о многом. О надежности, о связях с европейскими банками, о серьезности намерений.

Штрассер медленно протянул руку к документам:

— Надеюсь, вы понимаете, герр Краснов… Если что-то пойдет не так, мы рискуем головами.

— Все продумано. Завтра получите документы на новые имена. Через неделю уедете с остальными. А еще через две недели в Москву прибудут герр Вальтер Бауэр и герр Курт Вегнер, специалисты из Вены. С безупречной легендой и рекомендательными письмами.

Майендорф аккуратно спрятал конверт во внутренний карман:

— Знаете, а ведь эта идея с молибденом… Она действительно может сработать.

— Обсудим детали завтра, — я поднялся. — В восемь вечера, в моем кабинете. А сейчас, господа, наслаждайтесь ужином. Милочка, — подозвал я официантку, — сколько там? Дай счет, я оплачу.

Выйдя на вечернюю Мясницкую, я глубоко вдохнул морозный воздух. Где-то вдалеке слышался гудок паровоза.

В свете газовых фонарей кружились редкие снежинки. Два лучших немецких специалиста остаются у нас. Значит, главную часть технологии мы сохраним. А там и своих инженеров подготовим.

В этом направлении «Сталь-трест» просчитался. Думали ударить по нашим технологиям — а только помогли избавиться от зависимости от немецких концернов. Теперь наши лучшие специалисты будут работать напрямую на нас, без оглядки на Берлин.

Пора возвращаться на завод. Впереди большая работа.

Глава 24

Финансы

Я стоял у окна мартеновского цеха завода в Златоусте, наблюдая за первой самостоятельной плавкой. Всего три дня назад здесь еще командовали немецкие специалисты. Теперь же мы должны справиться сами.

— Температура тысяча пятьсот восемьдесят градусов! — четко доложил молодой мастер Рогов, сверяясь с пирометром. — Начинаем загрузку легирующих.

Величковский, не отрываясь от приборов, быстро делал пометки в журнале:

— Отлично. Все точно по новой технологии. Видите, Леонид Иванович, наши ребята даже лучше справляются. Немцы перестраховывались, держали температуру ниже оптимальной.

Старый мастер Кузнецов одобрительно кивал:

— За два дня все освоили. Молодежь схватывает на лету. Никакой лишней суеты, все по делу.

Бригада молодых сталеваров работала слаженно, четко выполняя каждую операцию. Вчерашние ученики немецких специалистов сегодня уже сами проводили сложнейшую плавку.

— Помните, как Книспель кричал, что без них мы и недели не продержимся? — усмехнулся Рогов, проверяя показания приборов. — А мы за три дня все их премудрости освоили. Да еще и улучшили кое-что.

Он двигался четко и быстро.

— Температура тысяча пятьсот восемьдесят градусов! — вскоре доложил он. Новенькая спецовка еще не успела пропитаться характерным запахом горячего металла. — Анализ шлака в норме!

— Превосходно, — Величковский сверился с графиками. — За эти дни вы освоили процесс лучше, чем я ожидал. Теперь надо точно соблюдать режим охлаждения.

Кузнецов, которого я срочно перебросил с московского завода, довольно покручивал седые усы:

— Степан у нас толковый. Еще при немцах все их ухватки подмечал, каждую мелочь в блокнот записывал. Теперь вот сам других учит.

В этот момент из печи брызнул сноп искр. Начинался самый ответственный этап плавки. Рогов мгновенно оказался у пульта управления:

— Внимание! Даем кислород! Следите за температурой!

По цеху разнеслась короткая команда, и умные приборы, еще недавно бывшие для местных рабочих загадочными «немецкими диковинами», послушно ожили под уверенными руками вчерашних учеников.

Кузнецов, потомственный сталевар с сорокалетним стажем, внимательно следил за работой бригады:

— Вот ведь как бывает, — проворчал он одобрительно. — Три дня назад немцы нос задирали, мол, без них все встанет. А мы не только справились, но еще и по-своему процесс наладили.

— И производительность выше, — подтвердил Величковский, сверяясь с самописцем. — Степан, покажи-ка молодым тот прием с продувкой, что ты вчера опробовал.

Рогов кивнул и быстро отдал несколько команд своей бригаде. Молодые рабочие, недавно робевшие перед немецкой техникой, теперь уверенно управлялись со сложным оборудованием.

— Михаил Егорович, — окликнул я старого мастера. — Как думаете, справимся с военным заказом в срок?

Кузнецов хитро прищурился, поглаживая седую бороду, тронутую рыжими искрами от печи:

— А то как же не справимся? Смотрите сами. Вон Степан со своими орлами уже третью плавку без единой ошибки ведет. Да и остальные бригады подтянулись. Надо только не мешать молодежи работать. Они все сами сделают.

В этот момент из печи взяли пробу. Рогов сам поднес ложку к глазам, внимательно изучая излом. Его движения были точными, уверенными. Совсем как у немецких мастеров.

— Идеально! — воскликнул он. — Николай Александрович, взгляните, структура точно такая, как вы говорили.

Величковский склонился над пробой:

— Превосходно, молодой человек. Такой стали у нас еще не было. Думаю, теперь можно с уверенностью сказать. Мы не только освоили немецкую технологию, но и улучшили ее.

Я посмотрел на часы. Всего три дня прошло с отъезда немецких специалистов, а завод уже работал как хорошо отлаженный механизм. Молодежь, получившая теоретическую подготовку от Величковского и практические навыки от таких мастеров как Кузнецов, уверенно вела сложнейший процесс.

«Сталь-трест» явно просчитался, рассчитывая парализовать наше производство отзывом немецких специалистов. Наши люди умеют учиться. И учиться быстро.

— Готовьте следующую плавку, — распорядился я. — Завтра начинаем работу в полную силу. Немцы нам больше не нужны.

За окнами занимался рассвет. Новый день обещал быть жарким — и в прямом, и в переносном смысле.

В тот же вечер, поговорив с Горшковым и Седовым, руководителями завода в Златоусте, мы вылетели обратно в Москву.

Старинный особняк в Архангельском переулке встретил меня гулкой тишиной и теплом натопленных печей. После промозглого уральского ветра московский вечер казался особенно уютным. Я только успел снять пальто и прошел в кабинет, когда Михеич, мой старый швейцар и нянька, доложил о приезде Котова.

Главный бухгалтер выглядел непривычно встрепанным. Его всегда безупречно отглаженный сюртук был помят, а в глазах читалась плохо скрываемая тревога.

— Простите за поздний визит, Леонид Иванович, — он достал из потертого портфеля толстую конторскую книгу в черном коленкоровом переплете. — Но дело не терпит отлагательств.

Я кивнул, опускаясь в кожаное кресло у камина:

— Что случилось, Василий Андреевич?

— Как вы знаете, благодаря интригам «Сталь-треста», Промбанк отзывает кредит, — голос Котова дрогнул. — Я проверил ситуацию. Она гораздо хуже, чем мы полагали. Банк отзывает весь кредит, под все уральские заводы. Требуют погасить задолженность в течение двух недель.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Только потрескивали поленья в камине да мерно тикали старинные напольные часы «Мозер».

— Сколько? — я с трудом заставил себя говорить спокойно.

— Два миллиона триста тысяч рублей, — Котов раскрыл гроссбух. — Плюс проценты за последний квартал, а это еще сто восемьдесят тысяч.

Комната словно качнулась перед глазами. Такой суммы у нас просто нет. Все средства вложены в модернизацию, в новое оборудование, в обучение специалистов… Каждая копейка в обороте и на счету.

— А наши резервы?

— Четыреста двадцать тысяч на московских счетах. Еще около трехсот можно собрать с уральских заводов, но это если остановить все текущие платежи.

Я встал и подошел к окну. В вечерней темноте поблескивали редкие фонари, где-то вдалеке слышался гудок паровоза. На секунду накатило отчаяние — все рушится, все планы, все достижения последних месяцев.

Но я тут же одернул себя. Нет, они именно этого и добиваются. «Сталь-трест» бьет по самому больному месту, по финансам. Значит, будем бодаться.

— Так, — я резко повернулся к Котову. — Пишите распоряжения. Первое: все некритичные проекты на московском заводе заморозить. Второе: средства уральских предприятий централизовать через нашу московскую контору. Третье…

Котов быстро строчил в блокноте своим каллиграфическим почерком.

— А как же модернизация? — осторожно спросил он. — После отъезда немцев нам еще нужно минимум полмиллиона на новое оборудование.

— Модернизацию не останавливать ни в коем случае. Это наш единственный шанс выжить. Сколько у меня личных средств на швейцарском счете?

— Восемьсот тысяч франков, — Котов сверился с записями. — Но, Леонид Иванович, это же ваши последние резервы…

— Переводите в Москву. Все до франка.

Главбух снял пенсне и устало протер глаза:

— Даже с этим не хватает почти миллиона. А если Промбанк потребует досрочного погашения по остальным кредитам, это будет катастрофа.

— Не потребует, — я решительно направился к секретеру красного дерева. — У меня есть кое-что на Стрешнева, их управляющего. Старые связи с белой эмиграцией, теневые сделки через рижские банки… Завтра с утра едем к нему на переговоры.

— А если не поможет?

— Тогда подключим кооперативные банки. У меня назначена встреча с Клюевым из Общества взаимного кредита. И еще… — я достал из ящика секретера пачку документов. — Здесь доказательства махинаций «Сталь-треста» с оборонными заказами. Думаю, товарищу Орджоникидзе будет интересно.

Котов аккуратно сложил бумаги в портфель:

— Рискованно играете, Леонид Иванович.

— А у нас есть выбор? — я невесело усмехнулся. — Готовьте полный отчет по финансам. Завтра начинаем борьбу за выживание.

Когда за Котовым закрылась дверь, я еще долго стоял у окна. В голове крутились цифры, схемы, варианты решений.

Где-то в глубине души шевельнулся холодок страха. Слишком много поставлено на карту. Но я заставил себя думать только о деле.

Они хотят нас уничтожить? Что ж, посмотрим, кто окажется сильнее. У меня есть преимущество. Я знаю, как работают финансовые схемы будущего. Теперь главное правильно разыграть эти козыри.

На следующий день с раннего утра я поехал решать денежные вопросы.

В приемной Промбанка царила все та же атмосфера дореволюционной солидности. Строгая секретарша с ниткой жемчуга на шее, тяжелые бархатные портьеры, паркет с инкрустацией. Даже запах не изменился, легкий аромат дорогого табака и свежего кофе.

Стрешнев встретил меня в своем кабинете. Как всегда безукоризненно одетый, с идеально повязанным галстуком и золотым пенсне на орлином носу. Но что-то неуловимо изменилось в его облике. Может быть, чуть более напряженная поза, или едва заметная складка между бровей.

— Присаживайтесь, Леонид Иванович, — он указал на кожаное кресло у массивного письменного стола. — Кофе?

— Благодарю, но давайте сразу к делу.

Стрешнев тяжело вздохнул, снял пенсне и принялся протирать стекла батистовым платком:

— Вы же понимаете, в каком положении я оказался…

За высокими венецианскими окнами падал мокрый снег. В мраморном камине потрескивали березовые поленья. Казалось, время застыло в этом кабинете, сохранив осколок старой, имперской России.

— Понимаю, Петр Николаевич. Как понимаю и то, кто именно оказывает на вас давление.

— Не просто давление, — Стрешнев поморщился. — Прямой приказ из очень высоких кабинетов. Рыков лично звонил.

— И что же такого страшного рассказал вам Алексей Иванович про мои заводы?

— Бесхозяйственность, — банкир старательно избегал прямого взгляда. — Нецелевое использование средств. Угроза срыва оборонных заказов…

— А вы сами-то в это верите? — я подался вперед. — Вы же видели наши балансы, производственные показатели, темпы роста…

— Верю или нет — уже не имеет значения, — Стрешнев встал и прошелся по кабинету. Его породистый профиль четко вырисовывался на фоне окна. — Решение принято на самом верху. «Сталь-трест» получил карт-бланш.

Это ему Рыков так мозги промыл? Надо же, как много значат связи.

— И вы готовы уничтожить налаженное производство только потому, что кто-то наверху решил передать его другим хозяевам?

Банкир резко повернулся ко мне:

— А что я могу сделать? Времена изменились, Леонид Иванович. Сейчас не девятьсот тринадцатый год, когда слово банкира что-то значило.

— Можете дать нам время, — я достал из портфеля папку с документами. — Вот здесь детальный план реструктуризации долга. Три месяца отсрочки, и мы гасим кредит полностью.

Стрешнев мельком глянул на бумаги:

— Невозможно. Приказано закрыть все кредитные линии в течение недели.

— Петр Николаевич, — я понизил голос. — А вы не задумывались, почему они так торопятся? Может быть, потому что через три месяца мы запускаем новый мартеновский цех? И тогда наша технология окажется вне конкуренции?

В кабинете повисла тяжелая тишина. Только часы в углу мерно отсчитывали секунды.

— Я понимаю все, — наконец произнес Стрешнев. — Но моя власть ограничена.

— Зато моя информация безгранична, — я выложил на стол еще одну папку. — Здесь материалы о некоторых довоенных операциях «Русско-Азиатского банка». В том числе, о роли одного молодого клерка в истории с векселями Путиловского завода.

Стрешнев побледнел:

— Вы блефуете.

— Проверьте. У вас там очень интересная подпись стоит. А найти человека, который ее опознает, труда не составит.

Банкир тяжело опустился в кресло. Его холеные руки едва заметно дрожали.

— Чего вы хотите?

— Немного времени. Всего три месяца.

— Неделя, — отрезал Стрешнев. — Максимум десять дней. Это всё, что я могу сделать.

— Месяц, — я встал. — И мы не будем углубляться в историю с векселями.

Он молча кивнул. На его лице читалось облегчение пополам с затаенной обидой.

— Прощайте, Петр Николаевич, — я направился к двери. — И не держите на меня зла. Каждый выживает как может.

Уже в дверях я обернулся:

— Да, и передайте Рыкову, пусть не торопится праздновать победу. Игра еще не закончена.

Выйдя на заснеженную улицу, я глубоко вдохнул морозный воздух. Даже месяц — это очень мало. Но все же лучше, чем ничего.

Теперь нужно срочно ехать в другие места. Время дорого.

«Бьюик» уже ждал у входа. Степан включил мотор, и мы тронулись по заснеженной мостовой. Степан уверенно вел машину между ломовыми извозчиками и редкими автомобилями.

— В Московский кооперативный, — коротко бросил я.

Скорницкий принял меня без обычных банковских церемоний. В его кабинете на Мясницкой все так же дышало деловой простотой — добротная мебель фабрики «Пролетарий», портреты вождей на стенах, новенькие конторские счеты на столе.

— Что ж, давайте посмотрим ваши документы, — он сразу перешел к делу, расстегивая ворот гимнастерки. — Без этих, — он мотнул головой, — купеческих расшаркиваний.

Я разложил перед ним балансы и производственные показатели. За окном глухо прогромыхал трамвай.

— Триста тысяч, — Скорницкий быстро пробежал глазами цифры. — Больше не смогу, даже если захочу. Но это твердо, под ваши московские активы.

— Сроки?

— Три месяца, потом продлим, если все будет в порядке. Надо только согласовать с районным совнархозом.

После кооперативного банка я направился в отделение Общества взаимного кредита на Варварке. Купеческий особняк петровских времен с колоннами, немного потрепанный, но все еще хранящий следы былой роскоши.

Председатель правления, грузный Семен Маркович Гуревич, долго разглядывал документы через толстые стекла пенсне:

— Двести пятьдесят тысяч, не больше. И то, если правление согласится. Сами понимаете, времена сейчас непростые.

Последним в списке был Московский городской банк. Его управляющий, бывший земский деятель Павел Дмитриевич Долгов, встретил меня настороженно:

— Сложно, голубчик, все очень сложно. Но если под залог оборудования… допустим, тысяч сто пятьдесят мы найдем.

Когда я вернулся в «Бьюик», уже перевалило за полдень. Семьсот тысяч не так уж плохо для первого дня. Но и этого катастрофически мало. Нужно искать другие источники.

После банков я отправился в промысловое товарищество «Красный металлист» на Таганке. Старый двухэтажный особняк купеческой постройки, где теперь разместилась артельная контора, встретил запахом щей из столовой и стуком конторских счетов.

Председатель правления Никифор Савельевич Мосолов, бывший путиловский мастер, хмуро изучал наши документы:

— Сто тысяч, — наконец произнес он. — Под залог станков и с обязательством взять на доработку часть наших заказов.

В транспортном кредитном обществе «Северный путь» на Каланчевской удалось договориться еще о восьмидесяти тысячах. Председатель правления, сухонький старичок в железнодорожной фуражке, придирчиво изучал схему наших перевозок:

— Но вагоны должны идти через наше общество. И по нашим тарифам.

Торгово-промышленное общество «Взаимопомощь» располагалось в бывшем доходном доме у Сретенских ворот. Его управляющий, грузный Семен Абрамович Зильберштейн, долго торговался, прежде чем согласиться на кредит:

— Семьдесят пять тысяч, не больше. И через наши оптовые базы пойдет часть металла.

Последним в списке значилось кредитное товарищество при артели «Техносбыт». Их председатель, молодой энергичный Василий Кузьмич Звонарев, сразу взял быка за рога:

— Дадим шестьдесят тысяч. Но вы обеспечите нам поставки инструментальной стали по твердым ценам.

К вечеру в моем блокноте набралось больше трехсот тысяч. Деньги небольшие, но каждая копейка сейчас на счету.

— В контору, — сказал я Степану, садясь в «Бьюик».

Нужно срочно вызывать Котова — пусть готовит документы под все эти мелкие кредиты. А завтра с утра начнем новый круг поисков. Время дорого, а нам еще предстоит найти почти миллион.

Пора собирать экстренное совещание. Будем думать, как мобилизовать внутренние резервы. И еще завтра предстоит непростой разговор с Орджоникидзе.

Темнело. На улицах зажигались фонари. Москва погружалась в зимние сумерки.

Глава 25

Аванс

Было уже далеко за полночь, когда я вернулся в заводскую контору. В полутемных коридорах пахло мастикой и остывшим металлом. Под ногами поскрипывали рассохшиеся половицы.

В моем кабинете горела только настольная лампа под зеленым абажуром. Котов не ушел домой, ждал, склонившись над конторскими книгами. При моем появлении он поднял голову, и я заметил, как осунулось его обычно румяное лицо.

— Ну что, Василий Андреевич, давайте подводить итоги, — я тяжело опустился в кресло, доставая блокнот. — Начнем с хорошего. От кооперативных банков и обществ взаимного кредита удалось получить обещания на общую сумму один миллион сто пятнадцать тысяч.

Котов быстро защелкал костяшками счетов:

— Так… Прибавляем четыреста двадцать с московских счетов… триста с Урала… восемьсот тысяч ваших швейцарских франков…

— И месяц отсрочки от Промбанка вместо недели, — добавил я.

Главбух снял пенсне и устало потер переносицу:

— Все равно не хватает почти семисот тысяч. А ведь есть еще текущие платежи, зарплата рабочим, сырье…

За окном протяжно загудел маневровый паровоз. На столе тихо шелестели страницы гроссбуха под сквозняком из неплотно прикрытой форточки.

— Есть еще один путь, — я подошел к окну, вглядываясь в темноту заводского двора, где мерцали редкие фонари. — Завтра с утра еду к Орджоникидзе. По оборонному заказу нам должны еще восемьсот тысяч авансом. Если удастся ускорить выплату, мы будем спасены.

— А получится? — в голосе Котова прозвучало сомнение. — Там же бюрократия, согласования всякие.

— Придется получиться, — я повернулся к нему. — Другого выхода у нас просто нет.

Старый бухгалтер понимающе кивнул, бережно закрывая гроссбух:

— Поздно уже, Леонид Иванович. Может, домой поедете?

— Нет, останусь здесь, — я снял пиджак и повесил его на спинку стула. — В семь утра нужно быть в наркомате, а из Архангельского переулка это целое путешествие. Да и поработать надо, подготовиться к разговору.

Котов засобирался домой, аккуратно укладывая бумаги в потертый портфель:

— Только не засиживайтесь слишком долго. Завтра важный день.

Когда за ним закрылась дверь, я придвинул лампу ближе и достал чистый лист бумаги. Нужно тщательно продумать разговор с Серго. Просто так наш аванс раньше срока никто не даст, значит, надо подготовить железные аргументы.

За стеной мерно постукивал телеграфный аппарат. Ночная смена принимала срочные депеши. Где-то в глубине здания гудели моторы вентиляции.

Завод жил обычной жизнью, и от мысли, что все это может остановиться из-за интриг «Сталь-треста», к горлу подступала злость.

Нет, не позволю. Слишком много сил вложено, слишком многое поставлено на карту. Даже если придется затянуть пояс до последней дырки, но производство должно работать.

Я придвинул бумаги ближе к свету и начал писать. Где-то в глубине здания часы пробили два ночи. Предстоял тяжелый день.

Спать я лег в три часа ночи, тут же, в кабинете. Долго не мог уснуть, ворочался на диване. Наконец, забылся тяжелым сном.

Утром проснулся, привел себя в порядок, быстро позавтракал сухим бутербродом и кофе, спозаранку поехал к Орджоникидзе.

В приемной наркома тяжелой промышленности царила привычная утренняя суета. Секретарь в темно-синем костюме-тройке что-то быстро печатал на машинке, телефонистка в белой блузке проворно соединяла звонки на коммутаторе. На стенах огромные производственные графики.

Я успел посмотреть последние цифры в своей папке, когда массивная дверь кабинета открылась:

— О, какие люди! Заходи, Леонид! — знакомый тягучий голос с характерным грузинским акцентом.

Орджоникидзе, в неизменном френче защитного цвета и начищенных до блеска хромовых сапогах, встретил меня у стола.

— Что там у тебя? — Серго жестом пригласил меня сесть и привычно достал из портсигара папиросу «Казбек».

— Беда, Григорий Константинович, — я раскрыл папку. — «Сталь-трест» через Промбанк пытается задушить нас. Требуют немедленного погашения всех кредитов.

— Знаю, — перебил Орджоникидзе, раскуривая папиросу. — Мне Межлаук докладывал. Сколько не хватает?

— Почти семьсот тысяч. Мы уже привлекли все возможные источники, но все равно остается огромная дыра в бюджете.

Серго хмуро выпустил струю дыма:

— А военный заказ?

— В том-то и дело. Мы его выполним точно в срок, технология отработана, первые партии уже сданы. Но нам нужно срочно получить положенный аванс, восемьсот тысяч по договору.

Нарком поднялся и прошелся по кабинету, заложив руки за спину:

— Не так все просто, дорогой. Финансовый отдел требует дополнительных согласований. Межлаук уперся. Говорит, нужно сначала проверить качество первых партий.

— Так ведь военная приемка уже подтвердила! — я достал акты испытаний. — Вот заключение, все показатели превышают требования технического задания.

— Это я знаю, — Орджоникидзе остановился у окна. — Но бюрократия… Даже я не могу просто так обойти все процедуры.

За окном накрапывал мелкий весенний дождь. Где-то вдалеке слышались гудки паровозов с Казанского вокзала.

— Григорий Константинович, — я поднялся и подошел к карте на стене. — Посмотрите. Вот наши заводы. Три крупнейших предприятия, десятки тысяч рабочих. Если они встанут из-за интриг «Сталь-треста», это будет катастрофа.

— Не пугай меня, — проворчал Серго, но я заметил, как в его глазах мелькнул огонек. — Что предлагаешь?

— Дайте распоряжение о внеочередной проверке качества. Пусть комиссия выедет хоть сегодня. Результаты будут через три дня максимум. А пока оформите срочный аванс под мою личную ответственность.

Орджоникидзе прищурился:

— А если комиссия найдет недостатки?

Я колебался недолго. Но все-таки твердо сказал:

— Тогда можете забрать мой пакет акций московского завода. Я передам их в залог наркомату.

Нарком удивленно поднял брови:

— Рискуешь, однако. Это же все твое состояние.

— А у меня выбора нет, — я пожал плечами. — Или спасаем производство, или все теряем. Пан или пропал.

Серго задумчиво покрутил в пальцах потухшую папиросу:

— Ладно, убедил. Сейчас вызову Межлаука, пусть готовит документы на аванс. Но комиссию я все равно пошлю, и очень серьезную.

— Хоть сегодня, — я достал еще одну папку. — Здесь полный отчет о модернизации производства. Пусть проверят каждый винтик.

Орджоникидзе нажал кнопку звонка на столе:

— Позовите Межлаука.

Пока мы ждали, он снова закурил:

— А знаешь, Леонид Иванович, я ведь понимаю, что там за Промбанком стоит. И кто на самом деле пытается тебя утопить.

— Догадываюсь, — я кивнул. — Но доказательств пока нет.

— Будут, — Серго усмехнулся. — Обязательно будут. А пока работай. Железо куй, пока горячо. Недаром ты сталевар.

В дверь постучали. Вошел Межлаук, заместитель наркома, с папкой документов под мышкой.

— Вот что, Валерий Иванович, — Орджоникидзе стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Готовь срочное распоряжение об авансе. И собирай комиссию. Поедете проверять качество продукции.

Межлаук поджал тонкие губы:

— Но по инструкции не положено.

— К черту инструкции! — рявкнул Серго. — Ты мне про качество расскажи. Броня лучше немецкой получается? Получается! Так какого рожна мы будем душить собственное производство?

Когда я выходил из наркомата, на душе было легче. Деньги придут через три дня. Если, конечно, комиссия подтвердит качество. Но тут я был спокоен. Наша броня действительно превосходила все стандарты.

Теперь надо продержаться эти три дня. И встретить комиссию так, чтобы ни один недоброжелатель не смог придраться.

Утро следующего дня выдалось промозглым. За проходной уже собралась вся заводская администрация. Такие проверки случались нечасто, и следовало встретить столичную комиссию со всем почетом.

Ровно в девять часов к заводским воротам подкатили два черных «Линкольн Л». Из первой машины вышел Межлаук. Высокий, подтянутый, с военной выправкой. Безупречно отглаженный темный костюм, накрахмаленный воротничок и золотое пенсне на черной ленте говорили о педантичности и внимании к деталям.

За внешним лоском угадывалась основательность опытного управленца, прошедшего путь от инженера-путейца до заместителя наркома тяжелой промышленности. В свои сорок пять он уже возглавлял Госплан, входил в президиум ВСНХ и считался одним из ведущих специалистов по планированию промышленности.

Следом появились остальные члены комиссии. Военпред Архипов, грузный мужчина лет пятидесяти с двумя ромбами в петлицах, по-военному четко козырнул собравшимся. За ним щуплый инженер-металлург Студеникин, весь какой-то встрепанный, с вечно сползающим пенсне и потертым портфелем подмышкой.

Эксперт по качеству Полозов, сухой и педантичный старик с аккуратно подстриженной седой бородкой, сразу начал что-то записывать в блокнот. Замыкал группу молодой секретарь комиссии Трескунов, в типичной для выдвиженцев кожаной тужурке, деловито раскладывающий папки с бланками актов.

— Доброе утро, товарищи, — я шагнул вперед. — Рад приветствовать вас на заводе.

— Здравствуйте, Леонид Иванович, — Межлаук сдержанно кивнул. — Начнем с документации. Где у вас техническая контора?

В технической конторе уже все готово к проверке — стопки чертежей, журналы испытаний, акты военной приемки. Величковский, в свежем накрахмаленном халате, с достоинством раскладывал материалы.

— Вот, пожалуйста, — он открыл первую папку. — Полный комплект технической документации по новой технологии производства брони.

Студеникин с видимым интересом склонился над чертежами:

— Любопытно, очень любопытно… Оригинальное решение по термообработке.

— Да, — оживился Величковский. — Мы внесли несколько существенных улучшений в стандартный процесс.

Межлаук внимательно изучал графики испытаний:

— Впечатляющие результаты. Но нам нужно все проверить на практике. Покажите цеха.

В мартеновском цехе как раз заканчивали очередную плавку. Раскаленная сталь потоком лилась в ковш, рассыпая вокруг сноп ярких искр.

— Великолепно! — не удержался Студеникин. — Какая чистота металла! Потрясающий цвет излома!

Даже сдержанный Полозов одобрительно качал головой, делая пометки в блокноте. Архипов с видимым интересом расспрашивал мастеров о тонкостях процесса.

К полудню мы закончили обход цехов. Настроение у всех было приподнятое. Комиссия явно осталась довольна увиденным. Даже обычно строгий Межлаук позволил себе пару одобрительных замечаний.

— Что ж, — сказал он, когда мы вернулись в заводоуправление, — предварительные выводы обнадеживающие. Но нам еще предстоят испытания на полигоне. Начнем после обеда.

Я посмотрел на часы. Близилось время решающей проверки. На душе спокойно. Мы уверены в качестве нашей брони.

Обедать комиссию я повез в хорошее место.

В небольшом ресторане «Метрополь» у Чистых прудов тепло и уютно. Белоснежные накрахмаленные скатерти, начищенные до блеска приборы, вышколенные официанты в черных фраках. Из глубины зала доносились негромкие звуки пианино.

Межлаук, сняв пенсне, с видимым удовольствием отведал фирменный борщ:

— Превосходно! Давно не ел такого вкусного борща. В наркоматовской столовой такого не подают.

— Это заслуга повара Михаила Петровича, — улыбнулся я. — Он еще до революции работал в «Славянском базаре».

Студеникин с аппетитом налегал на котлеты по-киевски, то и дело промокая усы крахмальной салфеткой:

— А знаете, Леонид Иванович, меня особенно впечатлила ваша система контроля температуры в мартенах. Очень оригинальное решение!

Архипов, расстегнув верхнюю пуговицу кителя, благодушно кивал:

— Да, техническая часть у вас на высоте. Давно не видел такого грамотного подхода к производству.

Полозов, обычно такой сухой и педантичный, даже позволил себе пошутить по поводу немецких специалистов:

— Они, верно, локти кусают, что уехали. Такое производство развернули без них!

Когда подали кофе с коньяком, Межлаук неожиданно встал, держа рюмку:

— Товарищи, я хочу поднять тост. За новую советскую промышленность! За таких руководителей, как Леонид Иванович, которые не боятся внедрять передовые методы! За успех нашего общего дела!

— За успех! — дружно поддержали остальные члены комиссии.

Трескунов, молчавший весь обед, тоже поднял рюмку:

— И за отличные результаты сегодняшних испытаний!

— Спасибо, товарищи, — я был искренне тронут. — Для меня очень важна ваша оценка.

После обеда все в приподнятом настроении. Даже хмурая весенняя погода не могла испортить общего благодушного настроя.

— На полигон? — Межлаук взглянул на часы. — Самое время. Машины уже должны ждать.

Мы вышли на улицу. У входа в ресторан действительно стояли два черных «Линкольн Л», поблескивая влажными от мороси боками. Моторы уже урчали, водители знали, что комиссия не любит ждать.

— Поедете с нами, Леонид Иванович? — любезно предложил Межлаук.

— Благодарю, но я на своей машине. Степан! — я махнул рукой шоферу, стоявшему у «Бьюика». — Поехали на полигон.

По дороге я мысленно перебирал нынешние впечатления. Комиссия явно настроена благожелательно, Межлаук, похоже, проникся уважением к нашей работе. Теперь осталось только провести испытания, и все будет в порядке.

А в качестве нашей брони я абсолютно уверен.

Полигон под Кунцево встретил нас низкими свинцовыми облаками и пронизывающим ветром. На бетонной площадке уже установлены щиты с броневыми плитами. Артиллеристы в брезентовых плащ-палатках хлопотали у приземистой противотанковой пушки.

Студеникин с интересом разглядывал наши образцы:

— Отличная структура металла. И толщина строго по техническим условиям.

Архипов придирчиво проверял углы установки щитов:

— Все по инструкции. Можно начинать.

Полозов достал из кожаного футляра хронометр:

— Будем фиксировать время между выстрелами и характер разрушений.

Межлаук поправил слегка запотевшее пенсне:

— Приступайте.

Первый выстрел прогремел особенно громко в морозном воздухе. Броня выдержала отлично — на поверхности едва заметное углубление.

— Превосходно! — не удержался Студеникин. — Смотрите, даже отколов нет!

Второй выстрел — тот же результат. Третий — снова успех.

Величковский, стоявший рядом со мной, довольно улыбался:

— Как видите, господа, все характеристики полностью соответствуют техническому заданию.

Архипов внимательно осматривал следы попаданий:

— Да, впечатляет. Даже лучше немецких образцов.

Полозов что-то быстро записывал в протокол, время от времени сверяясь с хронометром.

— Теперь проверим другую партию, — Межлаук указал на следующий щит. — Продолжайте.

Артиллеристы перенесли огонь на новую мишень. Я был совершенно спокоен. Эта партия прошла те же проверки, что и первая.

Грянул выстрел.

В первую секунду я даже не понял, что произошло. Вместо аккуратной вмятины на броне появилась уродливая трещина.

— Однако… — протянул Архипов.

— Следующий выстрел, — скомандовал Межлаук.

Второе попадание — и броневая плита разлетелась, словно стекло.

В воздухе повисла тяжелая тишина. Только ветер свистел в ушах, да где-то вдалеке лаяли собаки.

— Проверим еще один образец из той же партии, — голос Межлаука теперь звучал сухо и официально.

Результат оказался таким же.

— Полозов, — Межлаук повернулся к эксперту. — Немедленно отправляйте образцы в лабораторию. Нужен полный анализ металла.

Я смотрел на разбитые броневые плиты и не мог поверить своим глазам. Этого просто не могло быть. Мы проверяли каждую плавку, каждый лист…

Величковский побледнел так, что, казалось, вот-вот упадет:

— Я… я не понимаю… Мы же контролировали все параметры…

— В моей машине есть полевая лаборатория, — Студеникин больше не улыбался. — Можем сделать экспресс-анализ прямо здесь.

Следующий час прошел в тягостном ожидании. Студеникин колдовал над пробами, остальные члены комиссии негромко переговаривались, стоя поодаль.

Наконец металлург выпрямился:

— Нарушение технологии термообработки. Грубейшее. Структура металла полностью не соответствует заданным параметрам.

Межлаук достал из портфеля папку с гербовыми бланками:

— Будем составлять акт. Пройдемте в машину, здесь слишком холодно.

В теплом салоне «Линкольн Л» тишину нарушал только скрип пера. Межлаук писал быстро, четким канцелярским почерком. Остальные члены комиссии изредка вставляли замечания.

Последняя подпись легла на бумагу, когда уже начало темнеть. На полигоне зажглись прожектора, их резкий свет выхватывал из темноты разбитые броневые плиты — немые свидетели нашего поражения.

Глава 26

Поддержка Сталина

Когда комиссия уехала с полигона, сухо попрощавшись со мной, я сразу помчался к Орджоникидзе. Хотел объяснить, как так получилось.

В приемной наркома было непривычно тихо. Рабочий день давно закончился. Только настольная лампа на столе секретаря бросала желтый круг света на пустые бланки и стопки папок с исходящими документами.

— Заходи, — раздался голос Орджоникидзе.

В его кабинете пахло «Казбеком» и остывшим кофе. Серго сидел за столом, перед ним лежал раскрытый акт комиссии. В свете лампы под зеленым абажуром его лицо казалось особенно усталым.

— Присаживайся, — он кивнул на кресло. — Кофе будешь?

— Нет, спасибо, — я достал из портфеля папку с документами. — Вот передаточные распоряжения на акции. Все оформлено, как договаривались.

Орджоникидзе взял бумаги, но не спешил их подписывать. Вместо этого он долго разглядывал меня поверх листов:

— Знаешь, Леонид Иванович, за что я тебя уважаю? За то, что держишь удар. Другой бы уже истерику закатил, про врагов народа кричал бы. А ты спокоен, как удав

Я пожал плечами:

— Какой смысл в истериках? Надо работать.

— Вот именно, — Серго отложил документы и потянулся за портсигаром. — Будешь?

Я покачал головой. Орджоникидзе закурил, выпустил струю дыма в потолок:

— Только вот какая странность получается… Межлаук, умница, опытнейший инженер, вдруг безошибочно находит именно ту партию, где брак. Словно знал заранее, где искать.

— Случайность, наверное, — я старался говорить ровно.

— Случайность… — Серго усмехнулся. — У нас, большевиков, знаешь, какая поговорка? Случайности не случайны. Особенно когда речь о военных заказах.

Он помолчал, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу:

— Ладно, давай по делу. Акции я принимаю, как договорились. Это честно — ты сам такое условие предложил. Но завод пока остается под твоим управлением. Считай это… актом доверия. Ты ведь должен сдать заказы. Надеюсь, получится.

— Спасибо, Григорий Константинович.

— Не за что пока, — он придвинул к себе бумаги. — А теперь слушай внимательно. Даю тебе месяц. Найди, кто это устроил. Мне нужны факты — железные, неопровержимые. Понял? Но самое главное, сдай заказы. Аванс я тебе теперь дать не могу, извини. Делай, что хочешь, изворачивайся, нажали деньги, но сдай заказ, понял?

— Понял, — я встал. — Разрешите идти?

— Иди, — Орджоникидзе уже склонился над документами. Но когда я был у двери, вдруг окликнул: — И вот еще что… С Рыковым поосторожнее. Он может быть опаснее, чем кажется.

На улице моросил мелкий дождь. Я медленно шел к машине, обдумывая разговор. Серго дал недвусмысленный намек. За провалом испытаний стоит кто-то очень серьезный. Кто-то, кто точно знал, какую партию нужно проверять.

Значит, на заводе есть предатель. И я его найду, чего бы это ни стоило.

— В контору, — бросил я Степану, садясь в «Бьюик».

Ночь обещала быть долгой. Нужно заново просмотреть все документы, опросить всех причастных к производству злополучной партии. Где-то в этом ворохе бумаг и показаний должна найтись ниточка, ведущая к виновным.

В заводской конторе было темно и тихо. Только в моем кабинете горела настольная лампа да потрескивали поленья в старинном кафельном камине.

Я сидел в кресле, бессмысленно глядя на язычки пламени. Впервые за весь этот бесконечный день можно позволить себе осознать случившееся.

Все рухнуло. Годы работы, миллионные вложения, тщательно выстроенные планы — все превратилось в пепел, как эти догорающие поленья. В висках стучало от бессильной ярости. Хотелось что-нибудь разбить, закричать, но я только стиснул подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.

Там, перед Орджоникидзе я не мог позволить себе потерять лицо. Пришлось строить из себя бесстрастного робота. Если бы он знал, чего мне это стоило.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите.

Котов бесшумно проскользнул в кабинет, прижимая к груди неизменный гроссбух в черном коленкоровом переплете.

— Леонид Иванович… — он присел на краешек стула, раскрывая книгу. — Я тут подсчитал… У нас осталось всего на две недели зарплаты рабочим. А сырье… — он замялся. — На складах запас только на десять дней.

— Знаю, — я отвернулся к окну. За стеклом чернела ночь, только в мартеновском цехе горели огни. — Без аванса за военный заказ мы встанем. А если встанем, это конец. Полный и окончательный.

— Может быть, попробовать перезаложить оборудование? — неуверенно предложил старый бухгалтер. — Или…

— Нет больше «или», Василий Андреевич, — я невесело усмехнулся. — Все карты биты. Они нас переиграли.

Котов тяжело вздохнул и молча вышел. Он все понимал, сорок лет в бухгалтерии научили его читать цифры лучше любых слов.

Не успела закрыться дверь за Котовым, как снова раздался стук. На пороге стоял Величковский, нервно теребя золотую цепочку пенсне.

— Можно?

Я кивнул. Профессор прошел к камину, постоял, глядя на огонь:

— Я проверил документацию по той партии. Кто-то намеренно изменил режим термообработки. Это не могло произойти случайно.

— Какая теперь разница? — я впервые за весь день позволил отчаянию прорваться в голос. — Даже если мы найдем виновного — это ничего не изменит. Без денег завод встанет через две недели. Мы сорвем военный заказ, и тогда все пропало.

Я не договорил. Оба понимали, что означает срыв оборонного заказа.

— Но ведь качество нашей брони…

— К черту качество! — я с силой ударил кулаком по столу. — Какая разница, насколько оно хорошее, если мы не можем его производить?

Величковский не дрогнул. Он спокойно снял пенсне, достал батистовый платок и начал методично протирать стекла:

— Знаете, Леонид Иванович, в девятьсот пятнадцатом я работал в лаборатории Круппа в Эссене. И вот однажды старый Густав Крупп рассказал мне любопытную историю.

Он помолчал, разглядывая стекла пенсне на свет:

— В тысяча восемьсот одиннадцатом году их фирма была на грани разорения. Все средства ушли на разработку нового способа литья стали. Банки отказали в кредитах, конкуренты злорадствовали. И знаете, что сделал Фридрих Крупп, отец Альфреда?

Я молчал. Профессор аккуратно водрузил пенсне на нос:

— Он заложил последнее фамильное серебро, но не остановил печи. Потому что знал, остановить производство легко, а вот запустить заново… — он развел руками. — Через год его технология победила. А конкуренты, которые уже делили его наследство, кусали локти.

— То было в Германии, — я отвернулся к окну. — А у нас…

— А у нас, — перебил Величковский, — технология еще лучше крупповской. Я это точно знаю, я же работал у них. Да, сейчас нас загнали в угол. Но пока печи горят, ничего не потеряно.

Он направился к двери, но у порога обернулся:

— Вы думаете, почему я вернулся из эмиграции? Потому что там, в Европе, я был одним из многих. А здесь мы делаем то, что не удавалось еще никому. И я верю — это стоит любых потерь.

Профессор ушел, а я остался стоять у окна. В рассветных сумерках медленно проступали очертания заводских корпусов. Над трубами мартеновского цеха поднимался дым. Печи продолжали работать.

История про Круппа не слишком меня утешила. Там был частный завод, а здесь… Здесь совсем другие правила игры. И другая цена поражения.

Через две недели этот дым может исчезнуть. А вместе с ним исчезнет все, что мы создавали с таким трудом.

В камине догорали последние поленья. Их тусклое пламя казалось насмешкой над моими рухнувшими планами.

Я достал из сейфа графин, налил. Выпил. Потом еще и еще.

Сам не заметил, как в графине оставалось на донышке. Я плеснул остатки коньяка в тяжелый хрустальный стакан. Часы в углу кабинета пробили два ночи. За окном шел дождь.

Хмель не брал. Только в голове шумело, а перед глазами все так же стояли разбитые броневые плиты на полигоне. Чертов Межлаук, как он довольно щурился, подписывая акт…

На столе громоздились папки с документами, старые газеты, телеграммы. Я машинально перебирал бумаги, пока взгляд не зацепился за знакомый почерк на конверте.

Лена. Письмо пришло еще вчера, но я так и не распечатал его. Тонкие буквы, выведенные изящным каллиграфическим почерком — она всегда писала так, словно составляла дипломатическую ноту.

Повертел конверт в руках. Нет, не сейчас. Не хватало еще ее укоров и разочарования. Она ведь предупреждала, будь осторожен в борьбе со «Сталь-трестом», они сильнее. А я не послушал…

В буфете нашлась еще одна бутылка, старый «Хеннесси», подарок французской делегации. Грохнул пробку об стол. К черту все. Сегодня можно.

На улице зашуршали шины, проехал ночной автомобиль. Плеснул себе еще.

Перед глазами поплыло, но боль и отчаяние никуда не делись. Только притупились немного, словно присыпанные пеплом.

Письмо Лены так и лежало на столе. Рядом свежие телеграммы из Златоуста и Нижнего Тагила, с просьбой о помощи: «Срочно примите меры тчк».

Какие к черту меры? Все рушится. Все, что строил последние месяцы, рассыпается как карточный домик. И эта чертова партия брони…

Я рывком поднялся, качнувшись. В висках стучало. Нашарил телефонную трубку:

— Степан! Машину к подъезду.

Анна. Сейчас мне нужна была именно она — живая, настоящая, без этой вечной сдержанности Лены. Просто чтобы не быть одному.

«Бьюик» выкатился из ворот в ночную морось. За рулем Степан — молчаливый, понимающий. Не в первый раз везет меня по ночному городу.

Москва спала. Только редкие фонари отражались в мокрой брусчатке. На Пречистенке горело одно окно, она не спала, ждала. Словно знала, что я приеду.

— Не жди меня, — бросил я Степану.

Поднялся по лестнице, пошатываясь. В голове шумело, но сейчас это даже кстати. Хотелось забыться, не думать ни о чем.

Анна открыла сразу, словно стояла за дверью. В наброшенном на плечи халате, с растрепанными волосами. Такая юная, такая настоящая…

— Господи, что с тобой? — она втянула меня в прихожую. — Ты пьян?

— Немного, — я попытался улыбнуться. — Можно к тебе?

Она молча обняла меня. От нее пахло домашним теплом и какими-то травами. Я уткнулся лицом в ее волосы, и внезапно накатило, вся горечь поражения, вся злость на самого себя, все отчаяние…

— Тише, тише, — она гладила меня по голове, как ребенка. — Все будет хорошо.

Не будет, хотел сказать я, но промолчал. Сейчас не нужны слова. Просто стоять вот так, чувствуя ее тепло, забыв обо всем…

А в кармане пальто лежало нераспечатанное письмо от Лены. Как немой укор всему, что я делал в эти дни.

К черту все. Я прижал Анну к стене, поцеловал. Она тут же ответила.

Ее поцелуи были как спасение. Жадные, отчаянные, словно она хотела забрать всю мою боль, все отчаяние этого страшного дня.

Я повел ее в другую комнату. В полумраке спальни мы срывали друг с друга одежду, не в силах оторваться от губ друг друга. Девичья кожа пахла жасмином, волосы рассыпались по подушке темным ореолом.

— Мой… — шептала она, выгибаясь навстречу. — Мой…

Мы любили друг друга как в последний раз, яростно, неистово, забыв обо всем на свете. В ее прикосновениях была какая-то особенная нежность, словно она чувствовала мою потребность забыться, раствориться в этой страсти.

Позже, когда первое безумие схлынуло, мы лежали среди смятых простыней. Анна прижалась ко мне, положив голову на плечо. Растрепанные волосы щекотали мне шею.

— Ты какой-то другой сегодня, — она задумчиво водила пальцем по моей груди. — Словно что-то случилось.

— Просто тяжелый день на работе, — я старался говорить как можно более равнодушно. — Проблемы с новым проектом.

Она приподнялась на локте, в глазах мелькнуло что-то похожее на вину:

— Знаешь… я тоже сегодня узнала кое-что нехорошее. На работе.

— М-м-м? — я рассеянно гладил ее плечо.

— Это про Краснова, — она произнесла мою фамилию, не подозревая, что говорит о человеке, в чьих объятиях лежит. — Знаешь, есть такой конкурент. Наш самый опасный конкурент. Сегодня утром Беспалов был у себя в кабинете с Казаковым. Я принесла им документы и случайно услышала…

Она замолчала. Я продолжал гладить ее плечо, стараясь, чтобы рука не дрогнула:

— И что же ты услышала?

— Они говорили, что все идет по плану. Что комиссия сделает именно то, что нужно. И что… — она запнулась, — что сам товарищ Сталин одобрил эту операцию. Представляешь?

Я замер. Вот оно что. Значит, все решалось на самом верху.

— А потом Казаков сказал такую странную фразу… — Анна нахмурилась, вспоминая. — «Иосиф Виссарионович считает, что заводу Краснова не место в оборонке. Пусть Краснов катится к чертям со своими инновациями».

Она покачала головой:

— Знаешь, мне даже жаль его. Краснова этого. Говорят, он фанатик технического прогресса, столько сделал для модернизации производства. А его вот так, выкинули, как нашкодившего щенка.

— Жизнь жестокая штука, — я через силу улыбнулся. — Ты замерзла? Давай укрою…

Мы затихли под одеялом. Анна прижалась ко мне, такая теплая, живая, настоящая. И такая бесконечно далекая, ведь она даже не подозревала, с кем делит постель.

За окном начинало светать. Где-то вдалеке прогудел первый трамвай. Москва просыпалась, начинался новый день.

В полумраке я смотрел на ее спящее лицо и думал о том, как причудливо все переплелось. Она, такая искренняя в сочувствии к человеку, которого даже не знает. Я, вынужденный скрывать свою личность от женщины, которой только что отдал всего себя.

И где-то там, в кремлевских кабинетах, уже решена моя судьба. Сам Сталин… Надо же. Что ж, по крайней мере теперь я знаю масштаб игры.

Осторожно, чтобы не разбудить Анну, я начал одеваться. Поскольку Степан уехал, я поймал такси «Рено NN».

В предрассветной мгле машина скользила по пустынным улицам. Степан привычно объезжал выбоины в брусчатке.

Я откинулся на спинку сиденья, пытаясь собраться с мыслями. В кармане пальто что-то мешало, и вдруг я нащупал конверт. Письмо Лены, про которое совсем забыл.

В тусклом свете уличных фонарей я разорвал конверт. Знакомый изящный почерк, тонкий аромат французских духов…

'Дорогой Леонид Иванович,

Прежде всего, надеюсь, у Вас все благополучно. Здесь, в Берлине, весна, но я не могу наслаждаться ею, слишком тревожные новости приходят со всех сторон.

На прошлой неделе в торгпредстве состоялась примечательная встреча. Представители ВСНХ вели переговоры с группой немецких инженеров, и не просто инженеров, а специалистов именно по металлургии. Их интересовали те же технологии, что внедрены на Ваших заводах.

Случайно услышала разговор Межлаука (он здесь с делегацией) с кем-то из местных промышленников. Речь шла о том, что эти специалисты будут работать на бывших заводах Краснова, именно «бывших», Леонид Иванович. Они говорили об этом как о деле решенном.

Но самое невероятное я узнала вчера от жены советника посольства (Вы ее помните, та самая дама, что так увлекается Шубертом). Ее муж проговорился, что вопрос с Вашими заводами решен на самом верху. Решение принял лично товарищ Сталин.

Простите мою прямоту, но я должна предупредить Вас, они готовят какую-то крупную операцию. Что-то связанное со «Сталь-трестом». Будьте предельно осторожны.

Помните нашу последнюю встречу в Москве? Я тогда сказала, что у Вас слишком опасные враги. Вы только рассмеялись. Теперь я понимаю, что даже не представляла истинного масштаба угрозы.

Берегите себя. И не пренебрегайте опасностью, на этот раз она слишком реальна.

Искренне Ваша,

Елена

p.s. Не пытайтесь ответить на это письмо. Я уезжаю в Вену, затем в Париж. Новый адрес сообщу позже'.

Я медленно сложил письмо. Значит, Анна подтвердила то, о чем Лена предупреждала еще неделю назад. И если сложить все вместе.

В предрассветной мгле деревья отбрасывали причудливые тени на мокрую брусчатку. Я трескуче рассмеялся. Таксист оглянулся на меня.

Оказывается, не надо искать диверсантов и предателей на заводе. Я их уже нашел.

Итак, что мы имеем? Сталин принял решение о ликвидации частных заводов в оборонке. «Сталь-трест» получил карт-бланш на операцию против меня. Уже подобраны немецкие специалисты, которые займут место моей команды. И сегодняшний разгром на испытаниях только первый шаг.

Масштаб игры оказался куда больше, чем я предполагал. Это уже не просто конкуренция. Это… смена эпох. Конец НЭПа в оборонной промышленности.

Где-то в глубине души шевельнулось горькое чувство иронии. Анна, сама того не зная, выдала мне важнейшую информацию. Лена, несмотря на нашу размолвку, осталась верным другом. А я… я оказался между двумя женщинами и двумя мирами, уходящим и наступающим.

Письмо Лены жгло карман. Как жгло душу воспоминание о теплых губах Анны и ее невольном признании.

* * *

Где-то за неделю до начала событий. Кремлевский кабинет Сталина

Глава государства неторопливо прохаживался вдоль длинного стола, покрытого зеленым сукном. В окно лился холодный мартовский свет. На столе лежала толстая папка с личным делом Краснова.

— Знаешь, Серго, — Сталин остановился у окна, разглядывая кремлевский двор, — я внимательно изучил все материалы по этому товарищу Краснову.

Орджоникидзе сидел в кресле, привычно поглаживая усы:

— Толковый хозяйственник, Коба. И технологии у него передовые.

— Вот именно, — Сталин развернулся, прищурив желтоватые глаза. — Слишком толковый. Слишком ловкий. За два месяца создал целую империю. Крестовского потопил, хотя сам еще щенок, молоко на губах не обсохло. Немцев переиграл, банкиров вокруг пальца обвел, военных заказов набрал… — он помолчал, раскуривая трубку. — А ты не задумывался, Серго, зачем ему это все?

— Как зачем? Производство развивает…

— Производство… — Сталин усмехнулся. — Ты посмотри на него внимательнее. Это же типичный нэпман. Делец. Капиталист. Сегодня он производство развивает, а завтра что? Завтра он потребует долю в управлении промышленностью. Потом — места в правительстве. Это же буржуазия, Серго. Новая буржуазия, которая опаснее старой. Те самые хищники, против которых мы делали революцию. Капиталисты.

Орджоникидзе нахмурился:

— Но его технологии… Его броня лучше немецкой. И он подконтролен нам.

— Вот именно поэтому он особенно опасен, — Сталин снова начал ходить по кабинету. — Он создает впечатление незаменимости. Но, — он поднял палец, — у меня есть план.

Он подошел к столу и раскрыл папку:

— Сейчас «Сталь-трест» готовит против него операцию. Рыков и его люди хотят отобрать у Краснова заводы. Пусть. Мы не будем мешать.

— А как же производство? Военные заказы?

— Терпение, Серго, — Сталин прищурился. — Когда Рыков его хорошенько прижмет, наш делец прибежит к нам. К партии. За защитой. И вот тогда…

Он выдержал паузу:

— Тогда мы поможем ему. На наших условиях. Пусть сам отдаст контроль над заводами. Добровольно. А потом… — он снова усмехнулся, — потом он конечно не справится с заказами. Сорвет сроки. И вот тогда мы его окончательно уничтожим. Уже за дело.

— А «Сталь-трест»? — Орджоникидзе хмуро смотрел на друга юности.

— А что «Сталь-трест»? — Сталин пожал плечами. — Рыков думает, что он очень хитрый. Пусть думает. Пока они будут драться с Красновым, мы получим и заводы, и технологии. А потом… — он сделал характерный жест рукой, — потом разберемся и с правым уклоном товарища Рыкова.

Он вернулся к окну:

— Главное сейчас — не спугнуть дичь. Пусть они думают, что играют друг против друга. А на самом деле… — он затянулся трубкой. — На самом деле это мы играем против них обоих.

— Коба, — Орджоникидзе поднялся, — но ведь Краснов действительно принес пользу…

— Все нэпманы приносили пользу, — перебил его Сталин. — И все они были врагами. Просто некоторые этого еще не поняли. Кстати, — он повернулся к Серго, — ты возглавишь комиссию по проверке качества его продукции. Лично. Это должно выглядеть убедительно. Хотя нет, пусть будет Межлаук. А ты позаботься о том, чтобы испытания провалились. С помощью Славы Менжинского. Ну там, сам знаешь. Какие-нибудь фокусы с контрольным материалом.

Орджоникидзе молча кивнул. Сталин вернулся к столу:

— И вот еще что… Когда будешь говорить с ним о помощи партии, будь убедителен. Он должен поверить, что мы на его стороне. — Сталин усмехнулся. — Пусть думает, что нашел защиту. До самого последнего момента.

За окном накрапывал весенний дождь. В его монотонном шуме словно слышался погребальный звон по эпохе НЭПа. И по всем, кто связал с ней свою судьбу.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Нэпман 2. Изящная комбинация

Content

Нэпман 2. Изящная комбинация

Глава 1 На полную мощность

Глава 2 Рекорд мартеновских печей

Глава 3 Примирение

Глава 4 Технологический прорыв

Глава 5 Испытания

Глава 6 В лаборатории

Глава 7 Саботаж

Глава 8 Автоматизация

Глава 9 Контрудар

Глава 10 Прорыв

Глава 11 Первая победа

Глава 12 Новый заказ

Глава 13 Инспекция

Глава 14 Испытание на прочность

Глава 15 Первые проблемы

Глава 16 Звоночки

Глава 17 Авария

Глава 18 Ледяной рудник

Глава 19 Новый противник

Глава 20 Преобразования

Глава 21 Ход за противником

Глава 22 Двойная игра

Глава 23 Срочные меры

Глава 24 Финансы

Глава 25 Аванс

Глава 26 Поддержка Сталина

Nota bene