Второе дыхание

1

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ — ОДЕССИТ.

ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ.

Двадцатый третий роман (тридцать третья книга)

цикла «Вечный капитан»

1. Херсон Таврический (Византийский).

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. Крылатый воин.

31. Бумеранг вернулся.

32. Идеальный воин.

33. НАЦИОНАЛЬНОСТЬ — ОДЕССИТ. ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ.

© 2024

1

Из-за сильного ветра, который постепенно стихал, я немного продрог, пока, выбравшись на песчаный берег, вытирался хлопчатобумажным полотенцем, прихваченным в дорогу, и быстро одевался в длинные черные семейные трусы, белую рубашку с коротким рукавом и светло-серый костюм, немного помятый в духе времени, в которое попал, желтоватую соломенную шляпу с черной лентой на тулье и обул коричневые босоножки из кожзаменителя. Во время этого процесса обнаружил, что пополнел, мешковатый костюм сидит теперь в обтяжку. То есть мне примерно столько же лет, сколько было во время приводнения на самолете. Не продумал я этот момент, иначе бы заказал костюм на размер больше. Пакет отнес к осыпи у склона, поросшей всего лишь кустами, деревьев еще нет, где присыпал сухими ветками и поджег газовой зажигалкой, которую бросил в костер. Если я переместился, всё это не успели придумать. Не будем вгонять в шок нынешних ученых. Длинный баул из плотной желтовато-серой дерюги с двумя ручками, изготовленный по моему заказу, надел, как рюкзак. В нем сагайдак с луком и колчаном, комплект брони солдата из предыдущей эпохи, который мне потребуется в следующей, браунинг с двумя запасными обоймами, швейцарский военный складной нож, пока не изобретенный, и стетоскоп из сороковых годов двадцатого века, потому что более раннего периода не нашел, набор отмычек из лонсдейлита (аллотропной модификации углерода), который тверже алмаза, немного еды — сухая колбаса, сыр, вяленая горбуша, вареные яйца, хлеб — и большая старинная стеклянная бутылка без этикетки, купленная на аукционе, наполненная дорогим французским красным вином и заткнутая настоящей пробкой. Общий вес был около пуда, и лямки сильно врезались в плечи.

Пилить мне километров двадцать. Утешало то, что перемещение состоялось. Я побывал в этом месте ночью в предыдущую эпоху и запомнил, сколько разноцветных огней светится вдоль берега моря. Теперь насчитал всего пару десятков, да и те были одноцветные, желтоватые. Раньше белый луч Херсонесского маяка терялся на фоне городской иллюминации, а теперь виден здорово. В том направлении я и потопал не спеша.

Времени у меня валом. Мой грузопассажирский пароход «Игнатий Сергеев», построенный в тысяча восемьсот девяносто шестом году, дважды затопленный белогвардейцами и столько же раз отремонтированный красногвардейцами, двухпалубный и двухвинтовой, работающий на линии Батум-Одесса, в без четверти четыре часа утра должен прибыть из Ялты в Севастополь, чтобы через пять с половиной часов убыть в Евпаторию, простоять там час и отправиться в Одессу. Это сейчас самый удобный и быстрый способ добраться до нужного мне города. Прямого поезда нет. Даже сообщение с Москвой и Ленинградом не ежедневное. На поезде можно доехать с двумя пересадками через Джанкой и Херсон или одной через Запорожье, посидев на станциях и потеряв полтора или двое суток, а так я без лишней суеты и нервотрепки, в более комфортных условиях через одни буду на месте.

До окраины Севастополя доплелся на рассвете. День обещал быть солнечным, пляжным. Я присел на деревянную лавку у каменного забора, сложенного из местного бледно-желтого ракушечника, достал из баула еду и вино. Нарезав бутербродов с сухой колбасой и сыром, перекусил, запивая дорогим французским вином. Давно не ел с таким аппетитом, со спецназовских времен. Вокруг меня бодро летали мухи, от которых отвык в предыдущую эпоху. Пожалел, что не прихватил с собой электронного «пискуна», который мигом разогнал бы их.

Во дворе наискось напротив открылись деревянные ворота. Пожилой мужичок с жидкой русой бородкой в черном картузе с лакированным козырьком, бледно-синей рубахе с длинным рукавом, серо-черных шароварах и кожаных коричневых шлепанцах на босу ногу вывел серого в «яблоках» старого мерина, запряженного в пролетку. Оставив его непривязанным, закрыл ворота. После чего, покряхтев, забрался на облучок.

— Куда изволите, господин хороший или товарищ? — обратился он ко мне.

— На Графскую пристань, — ответил я.

— Теперь она называется пристань Третьего интернационала, — сообщил он и лихо пообещал: — За рубль домчу мигом!

— А личико не треснет⁈ — полюбопытствовал я.

В Одессе за такое расстояние брали четвертак, самое большее копеек сорок, а Севастополь сейчас — захудалый городишко с ценами, соответствующими статусу. У меня роль учителя истории, приехавшего в Крым посмотреть развалины Генуэзской крепости и Херсонеса. Мне шиковать не положено.

— Не должно! — пошлёпав себя ладонью по морщинистой, загорелой щеке, весело произнес он. — Ладно, за двугривенный довезу потихоньку.

— Это другое дело, — согласился я, садясь в пролетку, которая сильно накренилась в мою сторону, благодаря хорошим рессорам.

— Поехали, Сивка! — стегнул он кнутом по мощному крупу мерина, после чего обернулся и спросил: — Небось, по торговым делам приезжал?

— Нет, я учитель истории. На развалины Херсонеса посмотреть. Ученикам рассказываю об этом городе, а сам никогда не бывал. Списался с однокурсниками, собрались там, сделали реконструкцию захвата города князем Владимиром — переоделись под его воинов и защитников и изобразили бой. Интересно было! Так увлеклись, что все деньги потратили. Ночевал за городом, чтобы на обратную дорогу хватило, — прикинулся я сирым и убогим.

— Всяко бывает, — дипломатично молвил извозчик, хотя вряд ли поверил мне.

Те, кто долго работает с людьми в сфере обслуживания, сразу видят, кого можно подоить, а с кого нечего взять. Видимо, я не похож на бедняка.

— Какой сейчас год? — спросил я на всякий случай.

— Двадцать пятый, — ответил он, оглянувшись и удивленно посмотрев на меня, а потом добавил: — Тысяча девятьсот.

— Мне все кажется, что нахожусь еще в десятом веке, когда князь Владимир захватил Херсонес, — сказал я, чтобы объяснить странный вопрос.

Извозчик пожал плечами — каких только идиотов не носит земля⁈ — и больше не приставал ко мне.

2

Севастополь просыпался. Люди шли в сторону порта и центра города. Обратил внимание на большое количество магазинчиков, частных мастерских. Напоминало царскую Россию. Новая экономическая политика рулит, не подозревая, что является предсмертной судорогой капитализма, что жить ей осталось года три, после чего впадет в ко́му на шестьдесят лет.

Пароход «Игнатий Сергеев» стоял у пристани. Черный корпус, белая надстройка с высокой черной трубой, по мачте перед и за ней, на которых можно поднять косые паруса. Извозчик высадил меня возле, как он сказал, бывшего караульного помещения — массивного одноэтажного здания с односкатной крышей, крытой красной черепицей, где теперь была касса акционерного общества «Совторгфлот», которому принадлежали, в том числе, и грузопассажирские суда, работающие на линии Одесса-Батум. Внутри было полутемное пространство перед деревянным барьером до потолка с двумя стеклянными зарешеченными окошками с овальным просветом внизу. Одно было закрыто, а по ту сторону второго сидел в свете, проникающем через высокое, не зарешеченное окно в стене слева, пожилой тщедушный мужчина в пенсне и с философским видом ковырялся в носу. Мне показалось, что он таким способом массирует свои извилины, благодаря чему и появляются абстрактные мысли. Услышав с запозданием мои шаги, отвлекся от глобальных проблем, вернулся к насущным.

— Мне нужен билет на пароход до Одессы, — сказал я.

— Остались только в первом и втором классе, — первым делом предупредил кассир.

Видимо, большая часть пассажиров предпочитает добираться в третьем классе.

— И почем второй? — продолжая играть роль бедного школьного учителя, спросил я.

— Одиннадцать рублей шестьдесят копеек за верхнюю полку в четырехместной каюте и ровно двенадцать за нижнюю, если багаж не тяжелее полутора пудов. За остальное доплата по пятнадцать копеек за полный или неполный пуд, и перевозиться будет в грузовом трюме, — заученно, монотонно просветил он. — Будете брать?

— А что делать⁈ Послезавтра надо быть на работе, — тяжело вздохнув, произнес я. — Дайте верхнюю во втором классе.

Я просунул в окошко деньги — два казначейских билета СССР образца тысяча девятьсот двадцать пятого года номиналом пять рублей, написанным на русском языке в центре под гербом между овалами с непонятным мужиком в кепке слева и крупной цифрой пять справа, а внизу еще на нескольких языках, и трехрублевку, на которой в обоих овалах была только цифра.

— Мелочь есть? — спросил кассир.

— Нет, — соврал я.

Он догадался, посопел, но все-таки отсчитал мне сдачу — серебряный рубль с двумя бородатыми педиками в обнимку на аверсе, один из которых показывает рукой за край монеты, мол, там нам не будут мешать, а второй держит в руке серп, чтобы, если обманут, использовать, как в устоявшемся сравнительном обороте, и серебряные двадцать и пятнадцать копеек, похожие на никелевые из моего детства, и медный пятак. Все монеты прошлого года выпуска. Отдал он деньги, положив их на билет — типографский бланк на плотной сероватой бумаге, в котором заполнил чернильной ручкой, старательно выводя буквы и цифры, название парохода, пункт назначения, номер каюты, дату, цену.

— Отправление в четверть десятого, не опаздывай, ждать не будут, — предупредил кассир.

Я пошел сразу на пароход, возле которого было пусто, даже пацанята отсутствовали в виду слишком раннего часа. Зевающий вахтенный помощник посмотрел билет, сказал вахтенному матросу — молодому рослому парню — номер каюты. Тот даже не дернулся взять у меня багаж, молча пошел впереди. Видимо, чаевые приказали долго жить вместе с исчезновением классового общества.

Каюта была небольшая с маленьким круглым глухим иллюминатором в борту. Вдоль боковых переборок по застеленной двухъярусной кровати с высокими бортиками и темно-синими шторками с внешней стороны и по рундуку до подволока у двери. Все места свободны, поэтому я засунул баул в рундук, разделся, повесил там же одежду и взобрался на верхнюю кровать, которая будет, так сказать, по ходу движения. Постельное белье было сыровато и воняло хлоркой. Деньги на всякий случай положил под подушку. Население послереволюционной России не внушало мне доверия.

Проснулся вечером. В каюте появились еще два пассажира, пожилая семейная пара, занявшая две койки у противоположной переборки. Муж был счетоводом в железнодорожном депо городка Березовка Одесской губернии, жена — домохозяйкой. Профсоюз выделил им две путевки в дом отдыха в Евпатории. Возвращаясь домой, решили шикануть, купили билеты во второй класс.

Я оставил их в каюте, пошел ужинать в ресторан. Там ничего не изменилось с царских времен, если не считать, что зал был общий на все три класса и один официант — девушка. До революции последнее было невозможно. Видимо, две войны основательно проредили мужское население. Меню, как и качество приготовленных блюд, осталось прежнее для заведения такого уровня. Правда, исчезли многие заморские продукты типа устриц и французского вина. Я заказал буженину под рюмку водки, щи с гречневой кашей и пожарские котлеты, сочные, с хрустящей корочкой. Мороженого у них не было, поэтому заказал цимес — отварную морковь с изюмом и черносливом, залитую омлетом. Неплохо пошел под кислый крымский «Рислинг», который подали в бутылке из толстого зеленого стекла.

Собирался посидеть до полуночи или дольше, но в половину одиннадцатого официант, парень лет двадцати, принес счет:

— Через пятнадцать минут закрываем ресторан.

— Почему так рано⁈ — удивился я.

— По требованию профсоюза. Переработка запрещена, — просветил меня официант и подсказал: — Можете взять вино с собой и допить на прогулочной палубе, а потом бокал и бутылку оставите у входа в ресторан.

Счет был на рубль и тридцать одну копейку. Дал полтора, отказавшись от сдачи. Профсоюз промолчал.

На прогулочной палубе стояли деревянные шезлонги с провисшими, полосатыми сиденьями. Большая часть была занята двумя компаниями, тоже изгнанными из ресторана. Я расположился подальше от них. Наполнив бокал и поставив бутылку на палубу, отхлебывал понемногу, покачивался вместе с пароходом, смотрел на безоблачное звездное небо и думал, что второй заход в эту эпоху получился более приятным.

2

Одесса осталась прежней. Мне кажется, что и внутренне она всегда одна и та же. Меняются дома, люди, транспорт, но дух жуликоватой предприимчивости, помноженной на чувство юмора, или наоборот коррозии не подлежит. Пожалуй, говор стал ближе к тому, какой в годы моей первой юности будут называть одесским.

На пирсе, к которому через несколько десятков лет будут швартоваться прогулочные катера, а сейчас прислонился левым бортом пароход «Игнатий Сергеев», пассажиров ждали не только извозчики, но и частное такси — темно-красный автомобиль с кузовом фаэтон модели «Пузырев А28–40», выпущенный перед Первой мировой войной. Водитель был в черной кожаной кепке с длинным лакированным козырьком. На вид лет сорок, но слишком много морщин, как будто мясо из-под кожи ушло на шикарные рыжеватые усы, как у приличного городового.

— Знаешь где-нибудь в Городе маленькую тихую гостиницу? — спросил я.

В большие соваться не рискнул. Там могут работать те, кто видел меня до революции. Не то, чтобы я сильно опасался, что меня узнают. Грехов за мной перед советской властью нет, если не считать вывоз за границу большей части семьи Суконкиных, но правоохранительные органы не знают, что летчиком, нарушившим несколько раз государственную границу, был я. Просто не хотелось лишних проблем. У меня уже существующих выше крыши.

— Конечно, товарищ, — не задумываясь, ответил таксист. — Довезу за полтинник.

— Поехали, — согласился я, садясь на заднее сиденье и положив баул рядом.

Семейная двухэтажная гостиница «Лонжерон» находилась неподалеку от спуска к одноименному пляжу. На втором этаже было восемь номеров с двумя кроватями, шкафом с овальным зеркалом на одной из дверец, столом и двумя стульями в каждом. На столе лежал лист плотной белой бумаги с перечнем дополнительных платных услуг и стоял на деревянной подставке стеклянный графин емкостью литра на три и два стакана из толстого желтоватого стекла. Все удобства — сортир и умывальник — в конце коридора, причем оба были общими, но первый с закрывающимися кабинками. Цена сорок пять копеек за одно место или восемьдесят за весь номер. Несмотря на курортный сезон, гостиница наполовину пуста. Видимо, бедные приезжали по дешевым профсоюзным путевкам в дома отдыха, а богатые снимали жилье поприличнее и ближе к морю или центру города.

Хозяин — пятидесятилетний пухлый ашкенази с мясистым носом в черных точках — обрадовался, что сниму целый номер, и не особо требовательно спросил:

— Документ какой-нибудь есть?

— Свидетельство о браке, — ответил я.

Оно было написано от руки и заверено печатями Макеевской волостной управы и епархии в тысяча девятьсот пятнадцатом году. За десять лет порядком истрепалось, но вполне устроило владельца гостиницы. Реставратор из предыдущей эпохи отбил первую часть потраченных на него денег.

У советских граждан пока нет внутренних паспортов. Вождь пролетариата Ленин заявил, что никакие документы, удостоверяющие личность, не нужны, что любой крестьянин может ехать, куда захочет, и никакой урядник ему не указ. Его слова истолкуют правильно, и крестьяне не будут иметь паспорта до тысяча девятьсот семьдесят четвертого года. Урядник им будет не указ, а вот милиционер проследит, чтобы крепостной не сбежал из колхоза. Можно, но не обязательно, получить удостоверение личности на три года, по желанию с фотографией почти любого размера и вида. Большая часть граждан не тратила на них деньги, потому что хватало паспортов, выданных при царе, или трудовых книжек, или профсоюзных билетов, или любых свидетельств, справок, мандатов с печатью. Паспорта были только заграничные, которые пока что может получить любой и поехать, куда пожелает. Стоит тридцать пять рублей — почти средняя месячная зарплата, так что мало кому по карману. Делают его, в зависимости от удаленности от Москвы, от одного месяца до трех. Знал бы, как всё обернется, не спешил бы, оставил бы Суконкиным деньги на документы и дорогу, но я решил провернуть по-быстрому, лихо — и поплатился. Хотя не так уж и плохо получилось. Более того, я заметил, что, вроде бы, помолодел лет на пять.

Я умылся, поменял рубашку, отдав грязную в стирку и глажку, чем сильно удивил хозяина гостиницы. Услуга такая была, стоила пятак за одну вещь, но другие постояльцы, видимо, стирали сами в умывальнике.

В соседнем двухэтажном доме на первом располагалась тесная парикмахерская с вертящимся креслом перед большим прямоугольным зеркалом и одним стулом для дожидающегося очереди. Сейчас на нем скучал мастер — пожилой лысый мужчина с бабьим лицом, несмотря на тонкие короткие усики или благодаря им. Увидев меня, вскочил и заулыбался льстиво.

— Подстричь-с, побрить-с? — залебезил он, почуяв во мне непролетарский элемент.

— Только побрить, — ответил я и предупредил: — Без одеколона.

Советский такой ядреный, что на меня собаки будут лаять.

— Как прикажете-с! — согласился он, помогая мне сесть, и обмотал вокруг шеи почти свежую белую хлопчатобумажную салфетку. — На отдых к нам или по делам?

— И то, и другое. Направлен сюда договориться о поставках серной кислоты для нашего завода и заодно навещу старых знакомых. Я до революции окончил химическое отделение университета, — сообщил ему новую легенду.

— Мечтал получить высшее образование, но не окончил ремесленное училище. Отец умер. Пришлось мне самому зарабатывать… — и парикмахер выдал мне весь свой жизненный путь — перечень малоизвестных мне голов и морд, прошедших через его руки, уложившись ровно к концу бритья.

Дом, в котором жили Суконкины, я опознал по пацанятам, которые играли во дворе в бабки, но третий был не Юра, который сейчас, наверное, делает то же самое в Кишиневе. Они не обращали на меня внимания, пока не остановился рядом.

— Чего надо, дядька? — строго спросил старший из них, рыжий и конопатый.

— Суконкины дома? — спросил я.

Он посмотрел на меня подозрительно и задал встречный вопрос:

— Это ты к ним приходил недели две назад?

Я кивнул.

— Нету их дома. Тетка Стешка, Витька, Юрка и Светка улетели к румынам на большом аэроплане, а дядьку Лешку поймали, когда границу переходил, в тюрьме сидит, — рассказал он.

— Никому не говорите, что спрашивал о них, — на всякий случай попросил я.

— Зуб даю! — зацепив ноготь большого пальца за резец и щелкнув, заверил пацаненок.

Это было последнее, что я прочитал в романе, который напишу через чёрт знает сколько лет, если брать линейное летоисчисление. Что будет дальше — понятия не имею, кроме заключительной главы. Иначе будет неинтересно. Скука — главный враг вечножителя.

4

Винный погреб работал, как и до революции, только вместо Ицика за стойкой был Моня, ставший похожим на отца, хотя пейсов не имел. Помогал ему подросток лет тринадцати, наверное, сын. Несмотря на то, что рабочий день еще не закончился, за столами сидели выпивохи с такими же биндюжными рожами, как и у их предшественников лет двадцать назад. Может быть, тоже похожи на своих отцов и занимают места, доставшиеся по наследству. На меня посмотрели настороженно, как коты на пробегающую через их двор незнакомую собаку.

— Шалом, Моня! — поприветствовал я, подойдя к стойке.

— Шалом алейхем! — ответил он, продолжая протирать грязным полотенцем коричневое керамическое блюдо.

— Я приходил к твоему отцу, когда искал Бубна и Хамца, и он посылал тебя за ними, — напомнил я.

— У меня хорошая память на лица, — спокойно произнес он.

— Мой родственник оказался в тюрьме. Надо кое-что передать ему. Сведи меня с человеком, который сможет это организовать, — сообщил я цель визита и положил на прилавок трехрублевую купюру.

Моня накрыл ее ладонью и посунул по прилавку к себе, тихо молвив:

— Приходи вечером, после восьми.

Я вышел к трамвайной остановке, чтобы проехаться до железнодорожного вокзала, навестить еще одного своего знакомого, и встретил другого. Там тусовались два ашкенази лет шестнадцати. Они старательно делали вид, что не знакомы, но, увидев меня, обменялись взглядами. Обычно щипачи (карманники) работают парой. Первый вытаскивает кошелек, незаметно передает второму и остается на месте, а тот отходит к задней двери, чтобы на первой же остановке выйти через разные. Если на первого наедут, обвинят в краже, он чист. Один из щипачей показался мне знакомым. К тому же, Еврейская больница, рядом с которой он жил, неподалеку.

Как-то в первый год после мореходки направили меня из Одессы в Измаил на судно. Оформил я в милиции пропуск в пограничную зону, приехал на автовокзал, купил билет. До оправления автобуса было время, поэтому в магазине затарился парой бутылок пива, сел на скамейке, цежу потихоньку. Рядом приземлялся чувак моих лет не уголовной внешности, завел разговор. Пожаловавшись на безденежье, предложил вместе с ним прокатиться в трамвае. Он щипнет лапотник, передаст мне, на остановке выйдем и поделим. У меня хватило ума отказаться. Позже знакомый уголовник растолковал, что меня в блудняк заманивали на роль попки. Даже если щипача схватят за руку, которую засунул в чужой карман, он еще ничего не украл, а после того, как передал лопатник подельнику, ему ничего не предъявишь. Сразу уйдет в отказ, мол, знать тебя не знает. Зато тебе с чужим имуществом на кармане впаяют по-полной.

— Смотри, Боря, спалишься на мелочевке, сломаешь себе жизнь, — предостерег его, хотя прекрасно знал, что ничего подобного не случится.

Будущий командир Пятьсот третьего штурмового авиационного полка покраснел, как девица, которую застукали во время мастурбации, и, развернувшись, молча пошел в сторону своего дома.

— Ты хто такой, шобы указывать⁈ — наехал на меня его подельник.

— Упади, сявка, — тихо и строго приказал я, глядя в темно-карие, выпученные глаза.

— Не пугай, не таких видали! — заносчиво, но слишком высоким голосом, произнес он и сразу последовал за Борей Пивенштейном.

Видимо, скоро должен подойти поезд дальнего следования, потому что на привокзальной площади стояли с полсотни извозчиков, поглядывали на выход из здания вокзала. Нужный мне, как обычно, расположился с краю. Удивляюсь, как он при таких деловых качествах до сих пор не умер с голода.

Пролетка накренилась, когда я встал на подножку, и Павлин перестал пялиться на вход в здание вокзала, повернул голову в мою сторону и радостно воскликнул:

— Барин! Опять приехали!

— Не ори. Трогай, — приказал я.

Извозчик хлестнул коня, и пролетка быстро покатила в сторону Пушкинской улицы.

— Надолго приехали? — полюбопытствовал он, обернувшись.

— Не знаю точно. Надо одному человеку помочь, а такие дела быстрыми не бывают, — ответил я и сам спросил: — Ты каждый день в это время стоишь у вокзала?

— Когда как, — ответил он.

— В ближайшие дни приезжай к поезду, — попросил я. — Может быть, понадобишься мне.

— Могу опять только на вас целый день работать. Сделаю скидку до рубля в день, — предложил он.

— Нельзя. И дело не в деньгах. Не хочу привлекать внимание к себе, — объяснил я.

— Оно и понятно! — многозначительно произнес Павлин.

— Отвези меня к Александровскому парку. Там раньше было очень хорошее кафе, — приказал я.

— В «Бристоле», который сейчас «Красный Спартак», открыли на днях ресторан. От пассажиров слышал, что там те же повара, что и при царе, — поделился он важной информацией.

— Наверное, там и официанты те же, так что мне лучше туда не соваться, — отказался я.

— Как прикажите, барин, — согласился он и повернул направо, к парку.

Заведение, в котором я когда-то пил пиво со Станиславом Цихоцким, теперь называлось «Пролетарий». В зале на желтоватой стене висел транспарант из красной материи с белым текстом «Пей, но знай меру, в пьяном виде ты можешь обнять своего классового врага». Именно под ним сидела компания из семи мелких торговцев, судя по черным жилеткам поверх рубашек разного цвета, изрядно пьяных, но никто не обнимался — призыв сработал наполовину. Судя по легкой улыбке, старый сухой официант в белой курточке узнал меня.

— Изволите-с пива? — поздоровавшись, спросил он.

— Оно такое же хорошее, как раньше? — ответил я вопросом на вопрос.

— Почти-с, — скривив плотно сжатые губы в подобие улыбки, признался он.

— А поесть что посоветуете? — задал я еще один вопрос.

— Рыбное заливное свежее, уху из ставридки утреннего улова и телячью отбивную, — перечислил он и добавил: — Есть наливка вишневая хорошего качества.

— Неси всё, наливки рюмку на пробу и бутылку пива, — распорядился я.

— Мигом-с! — пообещал он.

Если бы не дурацкое название, транспарант и пьяные торговцы, решил бы, что я опять в дореволюционной России. Только вот знаю, что недолго музыка играла, недолго нэпман танцевал.

5

В восемь часов вечера винный погреб был забит, ни одного свободного стола. Табачный дым висел плотным кучевым облаком, через которое с трудом пробивался желтый свет трех, сменивших керосиновые, электрических лампочек в белых керамических стаканах, свисавших с потолка на проводах, обмотанных промасленной бумагой. На меня, как показалось, никто не обратил внимания, хотя очень не похож на остальных посетителей. На мне новый, купленный несколько часов назад, свободный, темно-серый костюм. В обтягивающем, в котором прибыл сюда, привлекал слишком много внимания, потому что так сейчас не одеваются. Или я слишком мнительный. Пуговицы пиджака расстегнуты. Сзади за поясом браунинг. Место это, да и вся Молдаванка, переполнено неадекватными персонажами.

Когда подошел к стойке, Моня посмотрел мне за спину, как догадываюсь, ожидая подтверждения, что со мной согласны общнуться, после чего сказал тихо:

— Второй стол справа.

Я положил на стойку серебряный рубль:

— Сделай нам вина.

Там сидели три человека. Лицом ко мне у прохода здоровый парень лет двадцати трех с туповатым лицом вышибалы, а ближе к стене — тип лет пятидесяти, невысокий, крепкий, явно каленый, причем отмотал не один срок. Я сразу понял, что он за главного, и сел напротив наискось, после чего разглядел соседа, который был кучером, когда работали ювелирки и банки с Бубном и Хамцом. Звали его, вроде бы, Валёк.

— Не сразу узнал, — сказал я и протянул ему руку для пожатия, после чего и остальным двум.

К моему удивлению, рука у главаря была вялая.

— А ты не изменился, Барин, — признался Валёк и представил своих корешей, начав почему-то с верзилы, наверное, получил от него когда-то: — Гиря и Турок.

Последний имел типичную славянскую внешность, но погоняло присваивают по самым непредсказуемым причинам.

Глядя на Турка, Валёк продолжил, ухмыляясь:

— Он работал с Бубном и Хамцом до тебя, а потом оказался надолго на Сахалине!

— Наверное, икры красной наелся там от пуза, — иронично предположил я.

— Она у меня в печенках сидела! — искренне признался Турок.

Приятно узнать, что не один я такой любитель этого деликатеса.

К нам подошел сын Мони, поставил глечик с вином, чистый стакан из толстого стекла и коричневое керамическое блюдо с тоненько нарезанными серым хлебом и белой сочной брынзой. Я налил всем, попробовал вино. Так себе, для убогих.

— За знакомство! — предложил я тост.

Выпив для приличия полстакана, перешел к делу:

— У кого из вас есть выход на крытую?

— У всех, — ответил Турок. — Что и кому надо передать?

— Заключенному Суконкину привет от свояка и пять рублей, чтобы не похудел, и подсказать мне, как выглядит тюремный врач, где живет. Хочу договориться с ним, чтобы перевел моего родственника на больничку. Там выжить легче, — ответил я.

— Деньги и на словах передать нетрудно. Рубль сверху — и завтра получит, — заверил он. — Про доктора расспрошу.

Я дал ему шесть рублей без условий и предупреждений. Вор вору должен верить.

— Валёк сказал, что ты раньше работал с толковым «медвежатником». Он при делах или всё? — поинтересовался Турок.

— Не знаю. Он вернулся на родину, в Польшу, до революции. Больше ничего о нем не слышал, — сообщил ему. — Я теперь без него справляюсь.

— Так ты можешь сам подломить несгораемый шкаф⁈ — не поверил Турок.

— Таки да, но не любой. Может, попадется какой очень сложный, — ответил я, чтобы была возможность закосить, если вариант не понравится.

— Есть в Городе один кооператив. Продает сахар и зерно за границу, а оттуда разные товары возит. У них стоит старинный несгораемый шкаф, большой, две дверцы, и высокий такой, — он поднял руку сантиметров на десять над головой. — Вчетвером с места сдвигают, а чтобы унести, человек десять надо или больше.

— Сколько у него замочных скважин? — спросил я.

— Два ключа надо, — не задумываясь, ответил Валёк.

— Есть ли охрана? — задал я следующий вопрос.

— Нету, а в шкафу столько денег бывает, что закрыть не могут! Вот шлемазлы! — произнес он таким тоном, будто уже обворовал этот кооператив.

— В какие дни такое случается? — задал я следующий вопрос.

Мои сокувшинники переглянулись.

— Выясните. Глупо будет вскрыть его, а там пусто или мелочевка, — потребовал я. — Если там серьезные деньги, я готов поработать с вами. Нужен извозчик, чтобы неподалеку ждал, и один человек на стрёме, можно два или больше. Это уже ваше дело. Я беру сорок процентов от добычи, две пятые. В первую очередь валюту, золото, камешки. Остальное делите, как хотите.

— Я через вам удивляюсь! — возмутился Турок. — Мы приличные люди, у нас принято поровну!

— Тогда сам открой и подели, как хочешь! — шутливо подсказал я, после чего растолковал серьезно: — Мне вообще помощники не нужны, один работаю. Только наводчикам отстегиваю пятую часть. Вы и есть наводчики. Если деньги очень большие, один не унесу всё, могу взять помощников, которым делать по большому счету ничего не надо будет. Чисто покурят и смоются, если вдруг шухер. Один я спалюсь. За это и получат меньше. Как говорят коммунисты, от каждого по способностям, каждому по статье.

Они улыбнулись, опять переглянулись, после чего Турок согласился:

— Ладно, твои две пятые. Остальное мы поделим по-братски.

Значит, всё-таки не поровну.

— Завтра я узнаю, когда в шкафу будет много денег, — пообещал Валёк.

6

«Центральный рабочий кооператив (Церабкооп)» находился по адресу улица Раковского (бывшая Базарная), 32. На самом деле дом длинной стороной выходил на улицу Свердлова (Канатная), и у него была общая стена с экипажем Одесского мореходного училища, но вход во двор с Раковского. Именно через этот двор я частенько возвращался пьяный из самоволки, взбирался по пожарной лестнице на высоту метра четыре с половиной, до уровня парапета высокой каменной стены, отгораживающей нормальных людей от курсантов, перешагивал на него (сантиметров пятьдесят), шел несколько метров до начала крыши сарая, прилепленного с другой стороны, с которой спрыгивал на плац. Не уверен, что трезвым я проделал бы всё это так же лихо.

Мы зашли со двора через черный ход. Дворников больше нет, следить за порядком некому, вызывать милиционеров тоже. На двери замок был сувальдный, простенький. Я справился с ним за минуту. Внутрь, кроме меня, зашли Гиря и Турок. Первый с двумя холщовыми мешками под мышкой остался на стреме у входа, второй зажег свечу и пошел со мной, показал, где касса. Дверь была закрыта на сувальдный замок, такой же простой, как и на входной. То, как я быстро открываю их, понравилось подельнику, даже хмыкнул удовлетворенно.

Внутри в комнате без окон за деревянным барьером стояли два письменных стола: один впритык к нему, второй у боковой стены. Рядом с каждым по стулу с деревянным сиденьем. У дальней стены находился большой несгораемый шкаф черного цвета немецкой фирмы «Боде и Труэ». Замков, действительно, было два, но на каждой из двух дверец. Я чертыхнулся про себя. Сам виноват. Надо было уточнять все детали. По тем временам, когда создали этот сейф — конец предыдущего или самое начало этого века, действительно, был сложным для взлома. Неопытному «медвежатнику» потребовалось бы, минимум, часов десять-двенадцать на открытие всех четырех замков.

— Иди на шухер к главному входу. Дверь не закрывай, чтобы я слышал. Как вскрою, позову. Это будет не скоро, — сказал я Турку. — И не кури открыто, чтобы тебя не засекли через окно.

— Не учи, сам знаю, — огрызнулся он, зажег и отдал мне вторую свечу, положил на стол картонную пачку с еще восемью, изготовленную, судя по надписи на ней, на заводе Свешникова, и пошел, прикрывая рукой огонь своей, дальше по коридору в торговый зал, в который со Свердлова вела двустворчатая толстая дубовая дверь, а на окнах были решетки.

Я поставил возле несгораемого шкафа ближний стул, накапал на него расплавленного парафина, прикрепил свечу. На второй положил свой новый небольшой кожаный чемодан со стальными никелированными восемью углами и двумя замками. После чего достал из саквояжа стальной рычаг с квадратными отверстиями у концов и «свёртыш», изготовленный в предыдущую эпоху из лонсдейлита, используемого в ракетостроении. Он напоминает обычный ключ, только без зубчиков и на конце стержня квадратная головка под рычаг. Позаимствовал это ноу-хау в предыдущую эпоху, просматривая в интернете достижения по взлому сейфов. Вставляю «свёртыш» в скважину первого замка, насовываю на головку рычаг, чтобы смотрел на норд-ост. Так я смогу использовать вес своего тела. Резкое движение — хруст ломающегося металла. Главное, чтобы рычаг не сломался и, желательно, не согнулся. За «свёртыш» я спокоен, а все остальное и должно треснуть. Еще один заход — и замок превращается в металлическое изделие непонятного назначения. Такая же судьба ждет и остальные три. Прячу «свёртыш» и рычаг в чемодан, достаю отмычки и начинаю с серьёзным видом ковыряться в сломанном замке, потому что слышу шаги Турка.

— Шо тут трещало? — спрашивает он.

— Замок скрипел, открываясь, — ответил я и попросил твёрдо: — Уйди, не отвлекай.

Я поковырялся в замках еще минут десять для приличия, после чего тихо позвал подельника.

Турок притопал не спеша и начал с вопроса:

— Ну, шо, ваши сбоку, наших нет?

— Таки очень даже наоборот! — весело произнес я и открыл обе дверцы.

Тут мы с ним и присвистнули оба. В обеих половинах несгораемого шкафа на восьми полках лежали перевязанные суровой светло-коричневой ниткой пачки купюр по сотне одного номинала и немного россыпью и мешочки с монетами. На самых верхних — валюта: фунты стерлингов, доллары, французские франки, итальянские лиры, греческие драхмы, румынские леи. На самых нижних — холщовые мешочки с монетами, как серебром, так и медью, и один неполный с золотыми червонцами выпуска тысяча девятьсот двадцать третьего года, на аверсе которых мужик рукой сеял зерно на фоне дымящихся труб завода, а на аверсе было написано по краю «Пролетарии всех стран соединяйтесь!» и внизу «Р. С. Ф. С. Р.». Между ними — пачки перевязанных советских купюр, как мелочь — одна, две, три, пять, двадцать и пятьдесят копеек, так и рубли — один, три, пять — и червонцы — один, три, пять, десять и двадцать пять.

— Сейчас пересчитаем и поделим, — сказал я.

— Может, увезем всё и там тихо спокойно? — предложил Турок.

— Не хочу переться ночью на Молдаванку и обратно, — отказал я.

Взяв у кассиров лист бумаги и карандаш, начал пересчитывать добычу. Точные курсы валют я уже забыл. Знал только, что американский доллар сейчас по официальному курсу по два рубля, а неофициальному по четыре. Думаю, мои подельники понятия не имеют об этом, посчитал по выгодному для меня варианту. Серебряными и медными монетами не стал заниматься. Пусть забирают подельники. Получилось почти триста десять тысяч. Хорошо живут кооператоры. Поделил добычу на пять, умножил на два, после чего сложил в чемодан валюту, мешочек с золотыми червонцами, свою долю рублей в купюрах — трешках и пятерках — и червонцах. Бумажный червонец сейчас принимают почти все европейские банки, потому что обменивается на семь целых семьдесят четыре сотые грамма золота. Более того, их даже начали подделывать заграницей. Занимались этим белоэмигранты. Особой любовью пользовался один червонец. Купюры в двадцать пять червонцев могли быть переписаны. Я взял пачки из пяти и десяти червонцев. Заодно насыпал в карман брюк серебряной мелочи.

— Остальное, сто восемьдесят шесть тысяч, а с бумажной мелочью и монетами даже больше, всё ваше, — объявил я Турку.

— Гиря, или сюдой, — выглянув в коридор, тихо позвал он.

Подельник пришел с двумя холщовыми мешками. Они в четыре руки начали сгребать с полок пачки с купюрами, а потом сверху накидали мешочки с монетами.

— Оставьте им медь, чтобы утром сдачу было чем давать, — иронично произнес я.

— И точно! — согласился Турок. — Зачем нам эта мелочь с такими-то деньжищами⁈

Они отвезли меня к даче «Отрада». По пути Турок закинул, что у него есть на примете еще один несгораемый шкаф.

— Через три-четыре месяца, не раньше, иначе нас быстро вычислят, — сказал я, предполагая, что больше не встречусь с ними, но пока нужны, поэтому пусть дорожат знакомством со мной, помогают. — Этих денег вам должно хватить на такой срок. Как объявлюсь здесь, свяжусь с вами через Моню. Только найдите такой же жирный куш, как этот.

— Подыщем! — радостно пообещал он.

Я прошел мимо домов, в которых спали люди, только в одном окне увидел тусклый свет керосиновой лампы. Спустился по склону к входу в катакомбы. Днем побывал здесь. Всё было, как в мой предыдущий визит, когда скинул «хвост». На входе была оставлена свеча. Сейчас зажег её, прошелся до помещения, в котором раньше оставлял одежду. Под осыпью в углу припрятал чемодан с украденным, взяв с собой только три пачки купюр: одну трехрублевок и две пятерок.

7

Доктор Лобанов был невысок ростом и щупл. На тонком носу очки в темно-коричневой оправе из целлулоида. Аккуратные усы и бородка. Одет чистенько, но скромно, не по зарплате. Из трамвая он вышел за остановку от своего дома, завернул в небольшую пивную с грозным названием «Красный бронепоезд». Я дал доктору минут пять, после чего последовал за ним. Внутри было всего семь столиков без скатертей. Возле каждого четыре некрашеные табуретки. За короткой стойкой с двумя кранами и подносом с чистыми стеклянными бокалами, стоявшими вверх дном, толстоватый мужчина с геройскими усами. Наверное, отрастил их, когда служил в Гражданскую войну на бронепоезде. Официанта я не заметил, поэтому подошел к стойке и заказал бокал пива, который стоил восемь копеек.

Два столика были свободны, но я подошел к тому, за которым доктор Лобанов как раз заканчивал переливать прозрачное содержимое мензурки в свой бокал.

— Не возражаете? — спросил я, ставя бокал на столик.

На меня посмотрели сперва неодобрительно, а потом удивленно, и произнесли:

— Присаживайтесь, профессор.

Я опустился на табуретку и произнес:

— Извините, не помню, где мы встречались.

— Не удивительно: нас на курсе было больше ста человек. Вы преподавали нам органическую химию. На экзамене поставили мне «весьма удовлетворительно», и в итоге я получил диплом первой степени, — сообщил он.

— Значит, не зря прожил жизнь! — шутливо сделал я вывод.

Он улыбнулся, отхлебнул «ёршика» и продолжил:

— Вы были для студентов образцом для подражания, когда ушли добровольцем на войну. Многие последовали вашему примеру, бросив учебу.

— Вы тоже? — поинтересовался я.

— Да, но после окончания университета в шестнадцатом году. Служил в полевом госпитале Седьмой армии, а после революции — у Деникина. Так что теперь я лишенец, как бывший белогвардеец. Единственное место, куда меня взяли на работу с пониженным окладом и без надбавок, стала тюрьма, — печально поведал он.

Лишенцами называли лиц, которым запрещено участвовать в выборах. Им и членам их семей нельзя вступать в колхозы, артели, профсоюзы, получать высшее образование, не назначали пенсию и не выплачивали пособие по безработице, в государственных учреждениях платили самый низкий оклад и удерживали самые высокие налоги и пошлины.

— А вы как поживаете, профессор? — отхлебнув еще, полюбопытствовал он.

— В конце войны мой аэроплан сбили над Болгарией. Сумел сесть, выбраться на территорию Греции. Оттуда переехал во Францию, а когда началась революция, решил, что свободен от присяги, осел в Швейцарии. Преподаю в Женевском университете, — рассказал я.

— Хотел бы и я оказаться в Европе! — мечтательно произнес он.

— А в чём дело⁈ Выезд свободен, уезжайте, — подсказал я.

— У меня семья, двое детей. Нужны деньги на заграничные паспорта, билеты и жизнь там, пока устроюсь на работу, — печально перечислил он.

— Я вам помогу с этим, — сказал я.

— С какой стати⁈ — еще больше удивился доктор Лобанов.

— В порядке обмена: вы — мне, я — вам. Мой родственник оказался в вашей тюрьме. Пытаюсь вытащить его. Помогите мне, и я обеспечу вас деньгами на переезд в Европу, — сделал я предложение.

— Вы это серьезно⁈ — с большим сомнением произнес он. — И как я смогу вам помочь⁈ Я всего лишь врач, а не начальник тюрьмы.

— Допустим, вы диагностируете у заключенного холеру. Наверное, его переведут в карантин за пределами тюрьмы, не так ли? — предположил я.

Холера часто навещает Одессу. Помню, как в тысяча девятьсот семидесятом город закрыли на карантин. Это дало возможность одесситам, кто хотел, поступить в высшие учебные заведения, потому что конкурса не было.

— Да, — подтвердил он. — Был у меня случай — симптомы тифа у вновь прибывшего заключенного. Его в тот же день отправили в «Циркуль». Вернулся через неделю, Оказалось, что это нетипичная форма малярии.

«Циркуль» — это каменный двухэтажный подковообразный корпус городской инфекционной больницы, построенной в начале девятнадцатого века для борьбы с эпидемиями.

— Вот и найдите у моего свояка симптомы холеры, чтобы его перевели туда. Желательно в пятницу, — предложил я. — За это получите тысячу рублей. Пятьсот вперед. Этих денег хватит вам с семьей добраться даже до Америки и обустроиться там.

— Вы не шутите⁈ — не поверил он.

— Какие могут быть шутки⁈ Моему родственнику грозит большой срок за попытку тайно пересечь границу. Он не стал дожидаться меня, решил деньги сэкономить. Теперь вот расхлебываю, — рассказал я почти правду.

— Могу, конечно, дать ему слабительное, чтобы было похоже… — начал выстраивать он план операции, но вдруг запнулся и предупредил: — В «Циркуле» есть охрана, просто так не уйдешь.

— Это уже не ваше дело, доктор. Вам надо поставить диагноз и добиться отправки в «Циркуль». За это получите тысячу рублей. Вот пятьсот, — сказал я и, достав из внутреннего кармана пиджака пачку пятирублевок, перевязанных суровой ниткой, протянул ее под столом.

Доктор Лобанов посмотрел на меня взглядом Евы, отхлебнул «ёршика» — и прельстился. Его тонкие холодные пальцы коснулись моих, когда забирал деньги. Сомневаюсь, что пойдут впрок этому лузеру, что сумеет перебраться в Западную Европу, но это уже не мои проблемы.

8

Мы встретились с доктором Лобановым вечером в пятницу в пивнушке «Красный бронепоезд». Я угостил его пивом и отдал вторую пачку пятерок после того, как услышал, что Алексея Суконкина около четырех часов вечера отвезли с городскую инфекционную больницу с предварительным диагнозом холера. Несколько часов ушло на то, чтобы убедить начальника тюрьмы, что несвоевременная изоляция больного может привести к смерти многих заключенных и не только их, и чтобы организовать перевоз с конвоем в больницу. По тюрьме уже разлетелась весть, что Суконкин заболел холерой, никто их охранников не соглашался сопровождать его. Доктор Лобанов лично довез больного и убедился, что того поместили в отдельный бокс номер один для особо опасных. Все остальные были пусты.

— Рисковый вы человек! Всегда завидовал таким, как вы, — признался он и пожелал на прощанье: — Удачи вам!

— И вам тоже благополучно добраться до Европы! — сказал я.

Доктор Лобанов покивал и знатно приложился к кружке с «ёршиком». Подозреваю, что, когда напьется, решит, что завтра начнет осуществлять план по переезду, а как протрезвеет утром, отложит на завтра. И так каждый день.

Я не стал изменять традиции, начал операцию после полуночи, когда наступила суббота. На пролетке, управляемой Павлином, подкатил к городской инфекционной больнице, располагавшейся на улице Пастера. Надев белый халат, шапочку и закрыв лицо марлевой повязкой, перемахнул через чугунную ограду возле левого крыла, в котором находилось отделение с боксами для особо опасных больных. В него был запасный вход через одноэтажную пристройку, не охраняемый. Как мне рассказал доктор Лобанов, проходивший интернатуру в этой больнице, были уверены, что никто не сумеет преодолеть трое крепких дубовых дверей и четвертую железную решетчатую, которая подстраховывала внутреннюю. Охрана находилась у входа с противоположной стороны. У них были основания для этого, потому что пользовались запасным входом всего несколько раз в год, когда надо было занести или вынести что-нибудь очень тяжелое, чтобы не тащить через половину больницы, и старые сувальдные замки на толстых дубовых дверях основательно проржавели, открываясь очень туго и с громким скрипом. Пожалуй, отмычка из обычной стали сломалась бы, такое пришлось мне приложить усилие. Железная решетчатая дверь была сравнительно новой и внутри помещения, замок открылся легко и тихо. Дальше был коридор, освещенный единственной лампой, по обе стороны которого находилось по десять боксов с дверью и стеклянным зарешеченным окном рядом с ней. Первый бокс был слева от входной двери. В нем светилась настольная лампа с темно-зеленым абажуром, стоявшая на тумбочке рядом с не расстеленной кроватью, на которой лежал мой свояк, одетый и с закрытыми глазами. Костюм был тот же, что в день, когда я прилетал за ним. Для меня это было много-много лет назад, а для него всего лишь несколько недель. Замок в двери был простенький и расхоженный. Как только я открыл ее, Алексей Суконкин резко встал.

Я приложил указательный палец правой руки к губам и показал, чтобы шел за мной тихо. Едва мы вышли из палаты, за входной дверью послышались голоса, мужской и женский. Как заверил меня доктор Лобанов, обход боксов делается медсестрой ночью раз в час или реже. Обычно в начале каждого, но возможны варианты. Мы вернулись в палату, подождали. Никто не заходил в отделение и голоса не умолкали. Наверное, щебечут голубь с голубкой. Ее счастье, иначе бы лежала связанная в кровати до утра.

Я быстро пошел по коридору к запасному выходу. Свояк не отставал, шагая не слишком громко. Видимо, кое-чему его научили на службе в контрразведке. Вы прошли железную дверь, которую я тут же закрыл на замок. Пусть гадают, куда делся больной.

Выйдя в большой больничный двор, засаженный деревьями и остановившись возле чугунной ограды рядом со мной, Алексей Суконкин прошептал радостно:

— До сих пор не могу поверить, что это не сон! Сначала думал, что меня разыгрывает кто-то, но шутники пять рублей не подарят. Пока вчера не узнал твой почерк, получив послание на французском языке с предложением пожаловаться в пятницу утром доктору на понос. Как ты с ним договорился?

— Тысяча рублей, — коротко ответил я.

— За эти деньги можно было купить начальника тюрьмы! — иронично произнес он.

— У меня не было выхода на него, а доктору Лобанову преподавал органическую химию в университете, — поведал я и увидел подъезжающую пролетку. — Вперед!

Мы перебрались через ограду, запрыгнули в экипаж, который сразу повернул с улицы Пастера, бывшей Херсонской, на Островидова, бывшую Новосёлова, и покатил быстро в юго-восточную часть города.

— Я смотрю, у тебя и кучер прежний! — восхищенно произнес свояк.

— С высвобождением, ваше высокоблагородие! — оглянувшись, поздравил его Павлин.

— Спасибо! — произнес Алексей Суконкин и засмеялся радостно и громко, наверное, поверив, наконец-то, что свободен.

Мы высадились возле дачи «Отрада».

Я дал Павлину сто рублей пятерками и напомнил:

— Ты ехал домой, подобрал нас возле больницы, отвез на железнодорожный вокзал за рубль.

— Да помню я, барин! — отмахнулся он. — Никто меня не найдет. Кому я нужен⁈

— Мне, Может, еще раз приеду, — сказал я, понадеявшись, что этого не случится.

— Буду ждать, барин. Вы знаете, где меня найти. Если вдруг не будет, скажите другим извозчикам, что ищете меня. Они передадут мне, и я приеду к поезду, как обычно, — сказал Павлин.

Черт возьми, мне так не хотелось расставаться со стариком! Он стал частью моей жизни.

Я проводил Алексея Суконкина до входа в катакомбы, довёл до отсека, в котором стоял мой чемодан с деньгами и лежали принесенные днем одеяло и сумка со свечами, едой, водой в большой бутылке из-под вина и восьмизарядным револьвером «кольт», подогнанным Турком.

— Не высовывайся, что бы ни случилось. Я приду, когда стемнеет, поплывем в Румынию, — предупредил свояка.

— Могу подождать, когда ты на аэроплане прилетишь, — предложил он.

— Сбили его. Еле дотянул до Крыма, где сел на воду возле берега, — сообщил я.

— Жаль! — искренне произнес он.

— Ладно, привыкай к темноте и жди, — приказал я.

— С кольтом мне ничего не страшно! На этот раз меня не возьмут! — задорно произнес он.

— А как ты попался? — спросил я. — Видел, что ты убежал от конвоя.

— На границе взяли. Я отсиживался в кустах, чтобы ночью переплыть реку, и какой-то пионер донес о шпионе. Так мне сказали пограничники, которые меня повязали, — поведал Алексей Суконкин.

Подрастает новое поколение манкуртов.

9

На этих контрабандистов меня вывел Турок. Заверил, что люди надежные, никто не жаловался. Когда увидел их, подумал, что все довольны потому, что мертвые жалобы не пишут. Это были отец Мыкола, как он представился, лет под пятьдесят, кряжистый и бородатый, как старообрядец, хотя медный крестик был четырехконечный с распятым Христом, а не восьмиконечный, какой принят у раскольников. Этот и шестиконечный они считают незаконченными, но могут свой разместить внутри первого, и на нем не может быть распятого Христа, как бы повторения казни. Старший сын Гнат был в отца, но борода короче, а младший Сэмэн только начал обрастать шерстью. Все трое в мятых небеленых холщовых рубахах и штанах и босые. Они владели рыболовецким парусно-моторным баркасом длиной метров восемь с гафельным парусом на единственной мачте, ошвартованным к деревянному причальчику примерно к километре от дачи «Отрада» в сторону Аркадии. На бакштове двухвесельная лодка, накрытая сверху натянутым брезентом.

Я передал отцу привет от Турка и сказал, что мне и корешу надо свалить в Бессарабию, как одесситы до сих пор называют эту новую территорию Румынии.

— Заплатим по полтиннику, как положено, — пообещал я.

— Это не ты сбежал из холерной больницы? — спросил Мыкола. — Как бы нам заразу не подхватить.

— Я похож на больного? — задал я встречный вопрос.

— Да не, вроде, — почесав голову, покрытую лохматыми темно-русыми волосами, сказал он.

— Мы будем сидеть на носу, не приближаться к вам, если хотите, — предложил я.

— А вдруг вы заразные⁈ Надо приплатить по четвертному за риск, — потребовал он.

Значит, дело не в болезни, а жадности.

— Хватит по десятке, — вступил я в торг.

Сошлись на прибавке в тридцать с двоих. А я собирался дать им полтинник сверху, если бы довезли без проблем. Договорились, что придем к причальчику, как стемнеет.

Алексей Суконкин заждался меня. Представляю, как ему тяжко было сидеть почти сутки одному в тишине и темноте или даже при свече. Я принес ему новый серый костюм, который оказался немного великоват, особенно рукава пиджака, белую рубашку, темно-синий галстук, который он до поры до времени засунул в карман, чтобы не выделяться, и желтоватую соломенную шляпу-канотье, модную сейчас в Одессе. Его одежду спрятали в кустах ниже по склону. Наверняка описание ее разослали милиционерам. Кто найдет, тот и будет объяснять им, что Федот, да не тот.

Когда мы подошли к причальчику, на баркасе уже тарахтел маленький дизельный двигатель. Отец наклонился над ним, что-то подкручивая, а сыновья укладывали сеть, пахнущую подопревшей тканью.

Я отдал Мыколе пятьдесят рублей, показал остальные восемьдесят и объяснил:

— Получишь перед высадкой на берег. Если нас арестуют пограничники, эти деньги достанутся им.

На счет пограничников я, конечно, приврал. По пути к баркасу обговорил со свояком, как будем действовать, если наткнемся на милицию или пограничников. В плен мы не сдадимся. На пограничном катере вряд ли будет больше десяти человек, что для двух офицеров с боевым опытом и оружием решаемая проблема.

— Не боись, не зарестуют! — заверил он и приказал сыновьям отдавать швартовы.

Мы расположились в носовой части баркаса лицами к корме на рыболовной сети с довольно крупными ячейками, наверное, на кефаль, хотя ни один из членов экипажа ни разу не Костя. Чемодан и баул положили перед собой. Какая ни есть, а преграда.

Баркас, глухо тарахтя двигателем, пошел со скоростью узлов пять-шесть сперва на юго-восток, в сторону Тендровской косы, где, наверное, ставили сети. Примерно через час, когда берег не просматривался, виден был лишь огонь маяка на мысе Большой Фонтан, начали подворачивать на юг.

Я достал две большие темно-зеленые бутылки местного красного вина, которое хуже того, что пил у Мони. Стаканов не было, отхлебывали с горла. Обычно не в меру общительный свояк помалкивал.

— Что пригорюнился? — поинтересовался я.

— Думаю, чем буду заниматься в Швейцарии, на что семью содержать? Не уверен, что там нужны офицеры-контрразведчики или торговые агенты, — сказал он.

— Не бойся, что-нибудь придумаем, — пообещал я. — Вероник уже договорилась о работе Стефани учителем младших классов, и тебе найдем хорошее место.

— Да не хочется зависеть от тебя. Ты и так много для нас сделал, — сказал Алексей Суконкин.

— Если не боишься опять оказаться в тюрьме, можем провернуть какое-нибудь дело, темное и прибыльное, типа банк ограбить, — предложил я.

— Не боюсь, — согласился он и полюбопытствовал: — В чемодане деньги?

— Да. С местными босяками навестил ночью «Церабкооп», — признался я.

— Слышал об этом в тюрьме. Говорили, что отработал заграничный «медвежатник», взяли миллион, — сообщил он.

Так рождаются легенды. Первоклассный специалист всегда иностранец, и воруют миллионами.

— Это был ты? — задал вопрос свояк.

— Мне стыдно в этом признаться, — серьезным тоном начал я и закончил шутливо, — но там было намного меньше миллиона!

— Знаешь, когда мы встретились, я сразу подумал, что ты не из тех, кто дружит с законом, — сообщил свояк.

— Это закон не дружит со мной, — уточнил я.

— Стефани не сомневалась, что ты занимаешься чем-то преступным, но не могла понять, чем именно, — сообщил он.

Надо же, а я думал, что шпионит из ревности.

— Это я при ней ударился во все тяжкие, а с Вероник завязал, пока не сбили мой аэроплан. Решил, что советская власть мне задолжала, и взял своё, — выдал я почти правду.

Баркас подвернул на юго-запад, и сыновья подняли темно-серый парус-трисель, который поймал юго-восточный ветер. Скорость малость подросла. Где-то часа через полтора взяли еще западнее и выключили дизельный двигатель, пошли только под парусом курсом бакштаг, но примерно так же быстро. Предполагаю, что проходили район, где можно встретиться с пограничным катером. К тому времени у нас со свояком уже глаза слипались, но мы держались, боясь заснуть и не проснуться. Ему тоже не понравились физиономии контрабандистов.

10

Турок таки не соврал. Контрабандисты оказались надежными. Может быть, потому, что мы были настороже. На рассвете баркас подошел к берегу юго-западнее входа в Днестровский лиман возле села Будаки. Лодку подтянули к борту, сняли брезент, младший сын сел на весла Первым спустился в нее Алексей Суконкин, принял чемодан и баул. Я отдал Мыколе восемьдесят рублей, поблагодарил.

— Может, еще когда воспользуюсь, — сказал я на прощанье.

— Завсегда пожалуйста! — произнёс он.

Лодка доставила нас к песчаному берегу. Мы потопали с вещичками к одноэтажным домам по обе стороны пыльной грунтовой улицы, сложенным из ракушечника. Никаких заборов. По дворам и улице расхаживали куры и поросята, только выпущенные хозяевами. Мы приготовились дать отпор румынским пограничникам, чтобы не повторить судьбу Остапа Бендера, но их здесь и в помине не было. В одном из дворов босая женщина средних лет в белой косынке, рубахе и цветастой юбке рубила длинным тесаком на широкой лавке, потемневшей от времени, коричневато-оранжевую тыкву. Увидев нас, оторвалась от дела, посмотрела внимательно и без тревоги и продолжила. Видимо, здесь частенько по утрам появляются со стороны моря незнакомые люди.

— Доброе утро, хозяйка! Не подскажите, кто отвезет в Аккерман? — обратился я.

Она поприветствовала в ответ и показала на дом, расположенный дальше и на противоположной стороне улицы:

— Идите к Иону.

Это был худой мосластый старик с густыми седыми бровями и покрытом многодневной щетиной, узким лицом с впалыми щеками. Он уже запрягал вороного мерина в бричку с плетенным из лозы верхом, на бортах которой нарисованы яркие цветы. Наверное, использовалась, как свадебная.

— Пять рублей, — сразу объявил Ион тоном, не терпящим возражений.

Мы сразу согласились, за что свояка бесплатно напоили парным молоком. Я такое не пью, отказался. После чего мы расположились на жестковатом сиденье — кожаной подушке, набитой соломой или сеном — и поехали по пыльной грунтовой дороге со средней скоростью километров семь в час.

Примерно на полпути в селе Акембет, большую часть населения которого составляли татары, наверное, переселившиеся в свое время из Крыма, мы то ли поздно позавтракали, то ли рано пообедали в небольшой харчевне, которую язык не поворачивался назвать трактиром. Нам подали мамалыгу (каша из кукурузной муки) с жареной ставридой, муждеем (чесночным соусом) и брынзой и сармале (вариант голубцов в виноградных листьях). Запивали местным красным вином, довольно приятным. Рубли здесь не принимали. У меня самой мелкой была купюра в двадцать лей с орлом, летящим над рекой с плотами, на одной стороне и фривольной парочкой на другой. Сдачи у трактирщика не было, поэтому извозчик заплатил за нас два румынских лея, которые вернем ему по прибытию в Аккерман.

Еще часа через два с половиной добрались до города с пустыми из-за жары, пыльными улицами, местами вымощенными булыжником. О существовании асфальта здесь еще не догадывались. Зато был автомобиль-такси, как ни странно, черный «руссо-балт» с кожаным верхом, передним стеклом и красными сиденьями. Владельцем и водителем был бывший штабс-капитан русской армии с музыкальной фамилией Стравинский. За сорок леев, сделав нам двадцатипроцентную скидку, как бывшим старшим офицерам, он согласился отвезти в Кишинев, докуда, по его словам, было сто шестьдесят верст. Пообещал преодолеть их за четыре часа, если ничего не случится. По тону, с каким он произнес последние слова, нетрудно было догадаться, что непредвиденные ситуации бывают частенько, а автослесарь из него никудышный.

Зато болтал он без остановки, перекрикивая гул двигателя, лязг рессор, которые с трудом справлялись с колдобинами, и свист ветра. Мы слушали в пол-уха, потому что оба дремали. Сказывалась бессонная ночь.

В Кишиневе сперва отвезли Алексея Суконкина к дому нашей тещи, в котором теперь жила семья Антиохиных.

— Иди один. Я столько страстей не выдержу. Да и места там мало, остановлюсь в гостинице, — сказал я, когда подъезжали. — Приеду завтра и заодно заберу своё барахлишко.

Перед полетами за семейством Суконкиных я на всякий случай съехал из гостиницы, оставив багаж у Антиохиных. В «Швейцарской» всё было, как до революции, только цены в леях.

Портье узнал меня, спросил:

— Тот же номер?

Не помнил этого типа, потому что прошло много лет, а для него совсем недавно я снимал трехкомнатный номер «люкс» на втором этаже, в котором когда-то жил с Вероник перед венчанием.

— Да, — согласился я.

Глядишь, знакомая обстановка поможет вернуться в прошлое, забыть три эпохи из будущего, не самые плохие, если честно.

11

Чем хороша Румыния во все времена, включая советские, так это возможностью порешать любой вопрос за деньги. Нынешняя исключением не была. К тому же, свояк работал в администрации Кишинева и точно знал, кому и сколько надо отстегнуть. Он сразу обратился к Герману Пытне, бывшему поручику царской армии и бывшему исполняющему обязанности примара (мэра) Кишинева. Тысяча лей сняла все препятствия. Я набрал их, обменяв оставшиеся мелкие советские бумажные рубли, трешки и пятерки. Здесь из принимают, хоть и по убогому курсу, потому что многие местные предприниматели ведут дела с советскими нэпманами, часто бывают в Одессе и других городах по соседству. Через день у семьи Суконкиных были документы беженцев, дающих право на пребывание на территории королевства Румыния. Быть ее гражданами семья не собиралась. Просто нужен был хоть какой-нибудь документ для въезда в Швейцарию. Там дать на лапу, наверное, тоже можно, но всё очень сложно. Страна маленькая, утаить трудно.

Мы отметили получение документов в ресторане гостиницы «Швейцарская». Попробовали блюда румынской кухни: дроб (фарш из внутренностей барана с сыром, завернутые в сальник (слой жира под кожей) и запеченные в духовке), стуфат (бараньи ребра и позвонки, смешанные с зеленью, заливают боршем (кислым квасом), доводят до кипения и ставят в духовку томиться), сэрэмурэ (карп, обжаренный, а потом сваренный с овощами в борше), полумягкий белый сладко-кисло-соленый сыр телемя, папана́ши (двойные сладкие пончики из творога; нижний, бо́льший, заливают вареньем, а верхний — сметаной). Ели всё это под вишинатэ (вишневый ликер), а детям подали безалкогольную сокату — сок из цветков бузины, настоянный с медом, изюмом, лимоном и шафраном.

Стефани Суконкина, сидевшая справа, долго приглядывалась ко мне, а потом выдала:

— А ты помолодел за те дни, что мы не виделись.

— Серьезно⁈ — изобразил я удивление. — И сильно?

— Не знаю, лет на пять, наверное, — ответила она.

— Опасности, приключения взбадривают меня, начинаю худеть и выглядеть моложе, — нашелся я.

— Себе, что ли, найти приключения⁈ — иронично произнесла Стефани и покосилась на мужа, сидевшего справа от нее.

Алексея Суконкина таким не прошибешь. Он жевал вторую порцию дроба. Никак не наестся после одесской тюрьмы.

Мы с Андреем Суконкиным отправили Андрея Антиохина с дамами и детьми домой на извозчиках, а сами перебрались в винный погребок неподалеку, в котором сидели много лет назад. Заказали того же вина каберне. Оно всё такое же хорошее.

— Вспомнил, как ты предсказывал, что будет Первая мировая, две революции, развал России. Я тогда подумал, какую чушь ты несёшь! Как может развалиться такая великая страна⁈ Решил, что, если со Столыпиным ничего не случится, значит, и всего остального не будет. Передал твое предупреждение наверх с припиской, что от проверенного источника. Столыпина всё-таки убили, и следы вели в охранку. За лишние знания, как ты и предупреждал, меня сослали с повышением на Сахалин. Даже после начала войны я всё ещё не верил, и после обеих революций. Мог бы уехать в Соединенные Штаты из Владивостока, но надеялся, что случится чудо, что Российская империя опять возродится. Донадеялся… — с горечью рассказал свояк.

— Утешься мыслью, что через шестьдесят шесть лет советская власть отправится вслед за царской, СССР развалится на части и начнет возрождаться Российская империя, — еще раз предсказал я. — Жаль, не доживем!

— Хотелось бы пожить в новой империи! — мечтательно произнес он.

— Уверен, что тебе там не понравится, — сказал я.

— Кто знает! — возразил Андрей Суконкин.

И, действительно, кто⁈

12

Оставив Суконкиных в Кишиневе, я поехал на поезде в Бухарест, столицу Румынии. Был уверен, что без документов не смогу добраться до Швейцарии. Надо будет пересечь Венгрию и Австрию. Если от пограничников первой, как меня заверили, можно запросто откупиться, то со вторыми договориться будет намного труднее, если вообще возможно. Немчура, однако. Не захотел рисковать. Было бы глупо оказаться в тюрьме с той суммой денег, что у меня в чемодане. Как только увидят, сколько там, так сразу появится слишком много желающих забрать все или хотя бы часть. Купил билет в одноместное купе первого класса. Вагон напоминал те, что были в «Восточном экспрессе». Разница только в том, что ехали всего три человека: я и молодая пара в двухместном купе, которые были во второй половине. Парочка походила на молодоженов, поэтому я порадовался, что едут не через переборку со мной. Черноусый пожилой проводник не уступал французским услужливостью. Впрочем, я с ним почти не общался. Отправлялся поезд в двадцать три десять, поэтому я дождался, когда проводник расстелет постель, приказал разбудить меня за полчаса до прибытия и сразу лег спать, запершись. В полдевятого утра дал ему пять леев, и мой багаж — чемодан и баул — были переданы носильщику из рук в руки. Молодожены сами тащили свою поклажу по проходу вагона до платформы, косо поглядывая на меня.

Я думал, извозчик в Будаках, разрисовавший свой экипаж — большой оригинал. В сравнении с бухарестскими коллегами он оказался скромнягой. Везде, где можно было намалевать что-нибудь яркое или прицепить блестящее, они так и сделали. В придачу заплели гривы и даже хвосты. Андрей Антиохин, бывавший в столице по служебным делам, просветил меня, где лучше остановиться — самая шикарная гостиница города «Дворец Атене», где посольство Швейцарии — улица Григоре Александреску и сколько платить извозчикам.

Я выбрал самый скромный экипаж, сел в него, приказав поставить багаж у ног, потому что народ здесь вороватый, расплатился с носильщиком-амбалом, которому грузчиком бы работать, назвал гостиницу тщедушному извозчику, у которого черные усы был шире лица, а может, и плеч, и добавил:

— Два лея.

Свояк говорил, что хватит одного, максимум полутора. За два меня отвезли с ветерком.

Шестиэтажный отель, действительно, был шикарным. На мраморные колонны, позолоту, ковры, ценные породы дерева денег не пожалели. Обслуга была почти вышколенная. Единственный недостаток — все подряд предлагали поменять валюту по более выгодному курсу, чем в банках. Я снял номер с кабинетом за шестнадцать лей в сутки и за дополнительную плату — один лей в сутки — оставил чемодан с деньгами в несгораемом шкафу. Номер на третьем этаже оказался довольно приличным. Все удобства присутствовали. Окна выходили на площадь. Кровать широкая. Краны умывальника и ванной и рукоятка сливного бачка позолоченные. Розовое мыло пахло розами.

Приняв ванну после дороги и надев свежую рубашку и найденный среди вещей, оставленных у Антиохиных, галстук, синий в черную косую полоску, я отправился в посольство. Располагалось оно в небольшом четырехэтажном доме, покрашенном в бледно-зеленый цвет. Над входом, прикрепленный к навесу над крыльцом в одну ступеньку, развевался красный флаг с белым крестом. То ли в роли охранника, то ли мелкого клерка на дежурстве в прихожей сидел молодой человек лет двадцати двух в костюме-тройке, несмотря на то, что температура снаружи была около тридцати градусов выше нуля, а в помещении, как мне показалось, всего на пару меньше.

Он поздоровался и спросил на немецком языке:

— Вы по какому вопросу?

Я ответил на французском:

— Мой аэроплан утонул в море вместе с моим паспортом. Я живу в Женеве, преподаю в университете, — и назвал свое имя.

— Подождите, я доложу о вас, — сказал он и ушел в коридор.

Вернулся через несколько минут и проводил меня в кабинет секретаря Дитриха Швабе — пухленького очкарика с красными, обгоревшими на солнце щеками и облупленным носом. Обгореть в конце лета — это надо быть оригиналом. Впрочем, как я уже понял, в Румынии другие не задерживаются надолго. Он записал данные обо мне и заверил, что вот прямо сейчас свяжется с руководством в Берне, сообщит о моем несчастье, а они — с Женевой, и, как только придет подтверждение, мне тут же выдадут временное удостоверение, которого хватит, чтобы вернуться домой.

— А как вы отсюда добираетесь до Швейцарии? — поинтересовался я.

— Можно поездом через Вену или пассажирским самолетом через Мюнхен. Сюда летают немецкой авиакомпании «Аэро Ллойд», — слегким немецким акцентом сообщил он на французском языке и, улыбнувшись, сказал: — Хотел добавить, если не боитесь летать, а потом вспомнил, что вы пилот!

— Да, прилетел на своем, улечу на чужом, — пожаловался и спросил: — Не подскажите, где находится офис компании «Аэро Ллойд»?

— Главный на аэродроме «Бэняса», это километров девять на север от города, и есть касса на железнодорожном вокзале. Мы обычно там покупаем билеты, — ответил Дитрих Швабе.

В кассе компании «Аэро Лойд», больше напоминавшей магазинчик мелкого торговца, сидел за барьером смазливый мужчина лет двадцати семи с черными волосами, зачесанными волной, как предполагаю, местный вариант донжуана. Он общался по телефону с дамой. Судя по количеству комплиментов, это не жена или невеста. Появившийся клиент не отвлек его от такого важного занятия. Видимо, в советском костюме я не выглядел богатым человеком, а беднота подождет. Только после пары десятков красивых фраз, клерк положил трубку. Наверное, расходы на телефон влетают компании в копеечку (леичку).

— Чем могу служить? — на румынском языке обратился он ко мне со слащавой улыбкой, как к бестолковой девице, потому что умные не обратят внимания на такое ничтожество, хотя, кто знает, противоположности имеют свойство притягиваться.

— Хочу узнать, можно ли нанять у вас самолет для перелета в Женеву, какова его вместительность и сколько это будет стоить? — сообщил я на немецком.

— Конечно, можно. Мы летаем по всей Европе на самолетах «Дорнье»: «Комета-3» и «Меркурий-1» вместимостью шесть пассажиров. Если не по установленному маршруту, то тариф будет отличаться от обычного с учетом наших дополнительных расходов, — рассказал он на немецком с сильным акцентом. — Сколько будет пассажиров?

— Четверо взрослых и трое детей, Одного ребенка шести лет возьмут на руки. Или полетит всего один человек и обычным рейсом с пересадкой в Мюнхене, — ответил я.

— Нет-нет, трое детей по весу равны двум взрослым, так что такой вариант возможен! — успокоил клерк, вдруг поняв, с кем имеет дело. — Какого числа вы хотели бы полететь?

— Послезавтра или послепослезавтра, — ответил я.

Если документы к тому времени не сделают, что скорее всего, с румынскими пограничниками как-нибудь договорюсь, а в Женеве на аэродроме меня знают все, включая бродячих собак и кошек.

— Сейчас я позвоню в головной офис. Они подсчитают, сколько это будет стоить, — сказал он и сразу сделал.

Ему перезвонили минут через пять, в течение которых мне пришлось выслушать, как клерк поступил в Берлинский университет на факультет филологии, но из-за начавшейся войны вынужден был вернуться на родину недоучкой. Почему не получил образование в том же Бухарестском университете, он умолчал. Аренда самолета до Женевы с дозаправкой в Загребе обошлась мне в девятьсот восемьдесят лей. Вылет послезавтра в семь утра. Я тут же пошел на почту и отправил телеграмму Суконкиным и Ване Антиохину в Кишинев, чтобы выезжали в Бухарест завтра дневным поездом.

13

Мы приехали на аэродром без четверти семь на двух такси — новых машинах-кабриолетах марки «Австро-даймлер». Никто из румынских властей даже не глянул наши документы, не спросил, куда летим? Их вообще не было в тот момент на территории аэродрома. Наверное, не встают в такую рань из принципа.

«Дорнье-Комета-3» — цельнометаллический моноплан с высокорасположенным крылом. Двигатель «роллс-ройс» мощностью триста шестьдесят лошадиных сил позволяет лететь с крейсерской скоростью сто пятьдесят пять километров в час на дистанцию тысяча пятьдесят километров. В пассажирском салоне с прямоугольными иллюминаторами стоят шесть плетеных кресел. В подволоке два люка, позволяющие лететь с ветерком. В кормовой части туалет. Вход в открытую кабину пилотов из салона. Надо подняться по трапу выше где-то на метр. Узнав, что я лётчик-ас, участник Первой мировой войны, разрешили посидеть в кабине, посмотреть, что там к чему. В общем, авиастроение стремительно приближается к тому, что будет во Вторую мировую. Я даже подумал, не купить ли такой же? Будет возможность возить всю семью на берег Средиземного моря летом.

Один пилот сразу запустил двигатель на прогрев, а второй помог нам усесться в плетеные кресла, надежно прикрепленные к палубе, засунуть багаж под сиденья. Пристежных ремней пока нет. Стефани и дочка Света заняли места в первом ряду по обе стороны прохода в кабину летчиков и лицом к остальным пассажирам. Шестилетнего Юру не пришлось держать на коленях, расположился на моем бауле, который оставили в проходе. При взлете держался руками за ножки кресел второго ряда, в которых сидели старший и двоюродный братья. Мы со свояком были в третьем ряду — у параши.

Самолет быстро разогнался, легко оторвался от земли. Стефани и Света сидели с зажмуренными глазами, хотя это второй их полет, не в диковинку. Пацаны пялились в иллюминаторы и обменивались восторженными возгласами. Алексей Суконкин, летевший впервые в жизни, вцепился в рукоятки кресла.

Когда набрали высоту в четыре тысячи метров и болтанка стала меньше, свояк сказал мне тихо:

— Думал, будет страшнее.

— Несколько полётов — и будешь чувствовать себя, как при поездке в автомобиле, — поделился я опытом.

Мне, летавшему в самолетах с трех лет, легко было говорить это.

Я достал сумку с продуктами, раздал всем бутерброды и детям — стаканы с сокотой, а взрослым — с красным вином. Ничто так не притупляет страх, как еда и питьё. Вскоре все начали разговаривать громко, перекрикивая гул двигателя. Через час пообвыклись, начали расхаживать по салону, меняться местами.

Юра встал у иллюминатора в проходе между первым и вторым рядом, который напротив входной двери в самолет, прилип носом к стеклу. Ему было интересно смотреть на горы, долины, озера, реки, города и села… После первого полета, когда приземлились в Кишиневе, он заявил мне, что тоже станет летчиком. Почему нет⁈ Эта профессия будет востребована в ближайшие лет сто, как минимум.

В Загребе простояли часа полтора на частном аэродроме, пока заправляли самолет. Пара извозчиков, которых, видимо, предупредили, что прилетят пассажиры, отвезла нас в ближайший трактир — довольно большое пустое помещение, потому что местные уже отобедали. Хозяйка-толстушка, узнав, что мы русские, обслужила нас на высшем уровне. Хорваты всё ещё считают Россию своим покровителем, что очень скоро не помешает им перебежать на сторону немцев. Начали с бутербродов с бакаларом — паштетом из соленой трески. Затем была йота (густой фасолевый суп с салом, репой, картошкой, специями), бограч (местный гуляш из говядины, свинины и курятины с картошкой, помидорами, сладким перцем) и гибаница (многослойный пирог с творогом, яблоками, изюмом, орехами). Запивали местным розовым вином, довольно приятным, я даже прихватил с собой пятилитровую бутыль с узким горлышком, оплетенную лозой.

Вторая часть пути была короче километров на пятьдесят, но по ощущениям — на все двести. Пассажиры привыкли, перестали бояться. К тому же, после сытного обеда на всех напала спячка. В кресле с прямой спинкой не покемаришь, поэтому клевали носами, кто как умел. В начале восьмого вечера самолёт приземлился на аэродроме Женевы.

14

Для Вероник я отсутствовал полтора месяца, а для меня разлука длилась три жизни с другими женами и детьми. Я смотрел на эту женщину, все еще красивую, в самом расцвете женственности, и чувствовал, что она нравится мне даже больше, чем во время начала наших отношений. Она растеряла девичью угловатость и закрепощенность, округлилась и поверила в себя, благодаря чему расцвела. До сих пор пытаюсь понять, что она нашла во мне? Я никогда не был красив, галантен, богат, знатен, хотя и прямо противоположное не про меня. Так, серединка на половинку по всем показателям. При ее красоте могла бы найти и получше, но выбрала меня, рискнула, прожила несколько лет вне брака, что в то время было подвигом. С другой стороны я дал ей всё, что желает не чересчур мечтательная женщина: любящий муж, дети, большой дом, сытая жизнь, не слишком роскошная, но выше, чем у значительного большинства, социальный статус верха среднего класса или низа богачей. В сравнении с сестрами, особенно средней, она самая удачливая.

Вероник почувствовала мою влюбленность и даже смутилась немного. Людей, проживших вместе почти два десятка лет, новая вспышка должна, наверное, испугать или, как минимум, насторожить. Пока мы были на людях, она старалась не показать это, радовалась и плакала вместе с сестрой и матерью вызволению семьи Суконкиных из рук большевиков, которых в Западной Европе настолько демонизировали, что тысяча девятьсот тридцать седьмой год ничего уже не добавит. Когда гости были распределены по спальням и другим комнатам, Вероник ушла в ванную надолго, словно предстоящая ночь — самая важная в ее жизни, нужно не сплоховать. Пришла, пахнущая дорогим мылом, и первым делом выключила свет, чтобы я не увидел что-нибудь лишнее. Легла рядом со мной притихшая, скованная, как в первые наши ночи.

Я не спешил, наслаждался ее смущением, настороженностью.

— Когда Ирэн написала, что ты не вернулся из полета, у меня появилось предчувствие, что мы больше не увидимся. Я уже оплакала тебя, — не выдержала и призналась Вероник.

— Наверху решили переписать сюжет. Видимо, там сочли, что ты наказана недостаточно, — якобы шутливо сказал я и положил руку на ее правую грудь, уже не такую упругую, но налитую, с набрякшим соском, сдавил его, делая больно.

Жена глуповато хихикнула, будто пощекотал ее, а когда поцеловал в губы, подалась ко мне всем телом, теплым и мягким. Я сразу вспомнил всё: что ей нравится, а что не очень, как растянуть удовольствие и как довести быстро, как заставить изгибаться, царапаться, кусаться, стонать захлёбисто… Хотел завести посильнее, но не выдержал, сорвался, овладев энергично. Судя по бурной реакции, это тоже понравилось. Улетев, Вероник сжала меня ногами и руками, не отпуская, не давая скатиться с нее, потому что на большее сил у меня не осталось. Долго лежала неподвижно, а потом заплакала горько, как на похоронах. Я лег рядом и принялся гладить ее по голове, успокаивая.

Выплеснув эмоции, положительные и отрицательные, Вероник радостно сообщила:

— У меня такое чувство, что мне опять семнадцать, что мы только встретились, и это первый раз у нас!

— У нашей любви открылось второе дыхание, — сделал я вывод.

— И еще мне показалось, что я с другим мужчиной. Умом понимаю, что это ты, но кажется, что одновременно и не ты, — призналась она. — У тебя был кто-нибудь в это время?

— Не задавай глупые вопросы — и не услышишь глупые ответы, — посоветовал я.

Пусть думает, что имел кратковременную связь. В этом плане женщину не проведешь. Она подстраивается под мужчину биологически, поэтому чувствует любое изменение параметров, как физических, так и духовных. Видимо, начинают царапать, как щербинки.

— И ты помолодел. Стефани тоже это заметила, и мама, — рассказала она.

— Считай, что сдала мужа в ремонт и получила обновленную версию, — пошутил я.

— Нет, серьезно, ты теперь выглядишь, как мой ровесник, хотя старше на пять лет, — продолжила жена разоблачать меня.

— Я бы на твоем месте радовался, что у тебя такой молодой муж, — подсказал ей.

— Чему тут радоваться⁈ На тебя теперь молодые девушки будут заглядываться! — поделилась она опасениями. — Мне и так непонятно, почему ты выбрал меня. Стефани намного красивее и умнее. Я была уверена, что ты никогда не расстанешься с ней, что у меня нет шансов.

— У мужчин и женщин разное представление о красоте, — поделился я жизненным опытом.

— Да, я знаю, но всё-таки, почему ты выбрал меня, а не более красивую, богатую, знатную? — настырно допрашивала она, чтобы, наверное, нарваться на комплимент.

— Потому что я привередливый. Это еще называют узкой избирательностью. Мне нужна была именно ты, потому что укладывалась в заданные параметры, — выдал я научное объяснение и приказал: — Всё, спи. Утром будешь доставать меня.

— Угу, — промычала Вероник, перевернулась на бок, прижалась ко мне и почти сразу заснула.

Я еще какое-то время лежал, обдумывал ее и мои слова. Получается, что самый крепкий брак — это когда каждый уверен, что ему сделали одолжение.

15

Утром после завтрака я сперва отвез Ваню Антиохина в пансионат, в котором успели пожить его старшие брат и сестра, когда учились в Женевском университете.

— Надеюсь, вы будете вести себя так же хорошо, как ваши родственники, и не будете огорчать дядю, — пожелала ему хозяйка заведения, сухая вобла в возрасте за пятьдесят, дав ключи от комнаты, которую порекомендовал старший брат.

Понятия не имею, чем она лучше остальных, точно таких же, но у молодежи свое представление о том, что такое хорошо, а что не очень.

Следующим пунктом был визит в банк «Ломбар Одье и Ко». Меня обслужил лично красноглазый альбинос Корсин Штайнер, свидетель на моей свадьбе, таки женившийся на Манон, втором свидетеле, и поднявшийся, в том числе и благодаря мне, на должность заместителя директора. Мы с ним были на «ты». Я обменял привезенную валюту, включая червонцы, на швейцарские франки, которые закинул на счет. Оставил себе только золотые червонцы. Теперь у меня есть собственный золотой запас, как у приличного государства.

— Продал коммунистам свой аэроплан. Предложили очень хорошие деньги — и я не устоял, — выдал байку, откуда у меня столько денег, и попросил: — Только никому об этом не говори. Для всех остальных аэроплан утонул в море.

— Меня научили хранить тайны клиентов, — заверил он.

— Проверь советские деньги. Получил их от, вроде бы, надежного человека, но, говорят, червонцы часто подделывают в Западной Европе, пытаясь подорвать экономику коммунистов. Мало ли… — предупредил я.

— Да, я слышал об этом. Не беспокойся. Мы проверяем любые поступающие к нам деньги, особенно иностранные купюры большого номинала. Они могут быть в розыске. Полиция сообщает банкам номера украденных, — сообщил он.

— То есть вам из СССР сообщают о кражах⁈ — немного напрягся я.

— Нет, в отличие от Российской империи они отказались обмениваться информацией. В этой программе участвуют только страны Западной Европы, Северной Америки, Австралии, — рассказал Корсин Штайнер по секрету.

Надо же, как я удачно проскочил, привезя во Францию и Швейцарию украденное в Одессе. Наверное, успел до того, как Россия начала сотрудничать с западноевропейскими банками, или номера купюр поленились переписать.

— Германия тоже участвует? — на всякий случай поинтересовался я.

— Она временно исключена, — ответил он.

Немцев после поражения в войне отымели все, кому не лень, отобрав всё, что только можно. Германия стала наглядным примером, что станет с любой страной, посмевшей покуситься на могущество Британской империи.

Третий визит я нанес в «Женевскую строительную компанию». Директором ее все еще Роберто Мойер, которому уже за шестьдесят, но выглядит бодренько и не изменяет красному галстуку-бабочке. Он, как обычно, пожаловался на жару, хотя было всего-то градусов двадцать пять. Видимо, итальянские корни обязывали постоянно жаловаться на погоду, иначе придется жаловаться на жизнь.

— У вас есть что-нибудь непроданное из нового? — спросил я.

— У нас всегда что-нибудь есть! — хвастливо произнес он. — Уточните, что именно вам нужно?

— Дом для родственников, сбежавших из Советского Союза. Что-нибудь с тремя спальнями в приличном районе, но не для богачей, — ответил я.

— Именно таким жильем для среднего класса мы сейчас и занимаемся. Есть очень приличный дом и недорого. Заказчик, владелец большого магазина, решил переехать. Пока мы строили, у него начались какие-то неприятности с налоговой инспекцией. Не наше это дело, поэтому не буду углубляться, — рассказал директор компании.

Надуть налоговиков — святая обязанность каждого уважающего себя, богатого швейцарца, но попасться на этом — непростительный поступок, о котором говорить не принято.

— В итоге он отказался от покупки, потеряв залог. Так что уступлю вам с большой скидкой, как постоянному покупателю! — закончил Роберто Мойер.

Дом был двухэтажный с небольшим двориком и сараем. Внизу кухня, столовая, гостиная и маленький туалет. Наверху три небольшие спальни, ванная комната и еще один туалет. В сравнении с квартиркой, в которой Суконкины жили в Одессе — это роскошные апартаменты. Если не понравится, заработают деньги и купят лучше.

Я был плохого мнения о родственниках. Стефани радостно ахнула, когда увидела, где будет жить. Алексею тоже понравилось. Вчетвером — Вероник увязалась за нами — поехали в мебельный магазин, где оставили дам выбирать обстановку для дома, а процесс этот бесконечен — до закрытия магазина. Вместе со свояком я вернулся в «Женевскую строительную компанию», где подписали договор, согласно которому Алексей Суконкин стал владельцем дома.

— Когда поедем возвращать долг? — спросил он по выходу из здания компании.

— Не суетись. Надо уточнить кое-какие моменты. Жду сообщение от наводчика, — ответил я и пообещал: — Предупрежу заранее.

Когда вернулись в магазин, дамы все еще обсуждали, что выбрать. Пришлось применить мужской деспотизм и прекратить издевательства над продавцами. Я оплатил покупку, выписав чек, и отдал директору ключи от дома и список, составленный Стефани, где и что поставить.

После этого дамы прошвырнулись еще по десятку магазинов, где накупили много всякой всячины. После того, как покупки перестали помещаться не только в багажнике моего автомобиля, но и в салоне, решили сделать перерыв до завтра. Купленное завезли в дом, куда уже доставили мебель на четырех подводах, запряженных парами ломовых лошадей. Стефани покомандовала от души, и мы поехали обедать к нам.

— Сестра беспокоится, как они рассчитаются с тобой? — сообщила Вероник, когда мы ночью остались, наконец-то, одни.

— Лёша отработает. У меня на него есть планы. Хочу собственное дело завести, — признался я, не уточняя, какое именно.

16

Любой нормальной стране нужны состоятельные, образованные граждане, особенно если у них есть собственное недешевое жилье и богатый поручитель из местных, поэтому проблем с получением вида на жительство у семьи Суконкиных не было. Стефани устроилась в школу учителем младших классов. Как объяснила Вероник, к ее сестре присмотрятся и, если поймут, что хорошо владеет французским языком, который собиралась преподавать, переведут в «предметницы». Дети начали учиться в той же школе. После советской вольницы им было трудновато привыкать к швейцарской дисциплине. Глава семьи отправился на три месяца в частную школу пилотов в Оберридэне, кантон Цюрих, созданной Альфредом Контом, швейцарским пионером авиации. Осваивал новую профессию — учился летать на австрийских гидропланах «Лённер». Это была идея Алексея. Во время перелета из Бухареста в Женеву свояк рассказал, что хотел стать пилотом, но командование не отпустило. Я предложил ему осуществить мечту, оплатил обучение и расходы на съем жилья, питание, поездки домой.

Сам, перечитав свои лекции, в свое время предусмотрительно отпечатанные, вернулся к преподаванию органической и технической химии в университете. У меня теперь была проблема не ляпнуть лишнее — до чего нынешняя наука еще не докатилась. Были мысли сделать несколько громких научных открытий, но благоразумие отговорило. Все равно приписаны они будут не мне. Значит, что-то помешает. Почему-то мне не хотелось узнавать, что именно. Попытка продавить блокчейн (неизменяемую систему) может привести к неожиданной ее реакции, скорее всего, неприятной.

Побаловался по мелочам, вернувшись к своей любимой теме — накропав статью о новых красителях полимеров. Познакомил мир с теми, что вскоре станут самыми распространенными. В придачу ввел понятие «цветной маточной смеси»: несколько красящих добавок взвешиваются в нужных пропорциях, смешиваются с носителем — смолой или воском, после чего экструдируются (выдавливается, как фарш, или макароны, или крем на торт), разделяются на гранулы или растираются в порошок и упаковываются, чтобы добавлять в перерабатывающую машину при производстве цветных полимеров. Заодно приложил чертеж такого агрегата, позаимствованный из будущего.

Рукопись отправил в рецензируемый научный химический журнал «Helvetica Chimica Acta». Гельветика — это римское название будущей Швейцарии. Большую часть журнала занимали переводные статьи, поэтому труду профессора химии Женевского университета выделили место в ближайшем номере. Попросили присылать еще. Я написал им, что патентую вместе с этим агрегатом еще и линию по производству лекарств в форме таблеток, а не порошков, как сейчас принято, и упаковки их. Подсмотрел чертежи в историческом обзоре в предыдущую эпоху, когда узнал, куда отправлюсь. Получается, что сам у себя слямзил, ничего не изобретя. Главный редактор журнала Фридрих Фиктер, профессор химии Базельского университета, написал, чтобы присылал и чертежи этой линии. Техническая химия, а производство лекарств относится сейчас к ней, им тоже интересна. Я отправил. Пообещали, что выйдет через месяц после первой. У них не принято давать в номере более одной статьи каждого автора. Само собой, заявки на новые красители, перерабатывающую машину и линию по производству лекарств я перед этим зарегистрировал с помощью проверенной фирмы «Гюнтер и партнеры» в Федеральном ведомстве духовной собственности, чтобы получить патенты. Теперь никто их не украдет, хотя в Швейцарии вообще туговато с воровством, и это притом, что здесь не отсекают руки попавшимся и сроки за кражи, особенно еды, непростительно маленькие.

После выхода первой статьи на мои лекции записалось сразу десятка три студентов с других специальностей, чтобы изучать органическую или техническую химию, как дополнительный предмет. После второй — еще десятка полтора. Типа я убедил их, что являюсь действующим ученым, да еще и практиком, потому что было указано, что изобретения в процессе получении патентов. В этом плане швейцарцы, за редчайшим исключением, не размениваются на журавлей, предпочитая ловить синиц. Вторым следствием было предложение нового ректора, которые меняются каждые два года, Жоржа Вернера занять место заведующего кафедрой вместо состарившегося Люка Болье. Я отказался, предложив на это место преподавателя аналитической химии профессора Жана Кляйна.

— У меня и так времени не остается на науку. С удовольствием отдам и половину курса технической химии или, что лучше, возьму только ее, а органическую пусть преподает кто-нибудь другой, — объяснил я.

— Мы дали объявление во Франции о свободной вакансии. Если найдется желающий, со следующего семестра отдадим ему органическую химию, — заверил ректор.

Заведующий кафедрой, узнав об этом разговоре, хотя свидетелей не было, стал относиться ко мне еще лучше, если такое возможно при его сухости.

В-третьих, мне опять написали из Бернского университета. Им позарез нужен толковый и, так сказать, действующий профессор технической химии, а не теоретик. Отказал и им. Женева мне больше нравится. Здесь теплее и море ближе.

В-четвертых, обе статьи перепубликовали во французском научном журнале «Анналы химии и физики» и с легкой иронией пожурили, что не прислал сперва им, как раньше. У них и гонорары выше, и престижнее. Пообещал, что следующая будет их. У меня есть наметки на несколько статей. Всем ныне существующим журналам хватит по одной и еще останутся.

17

В этом году протестантское и католическое Рождество выпало на пятницу. То есть в тех странах, в которых этот день — государственный праздник, будут отдыхать три дня подряд. Я решил воспользоваться этим.

Алексей Суконкин, окончив школу пилотов и получив лицензию, сидел дома без работы. Пока что это не шибко востребованная профессия. К тому же, сильную конкуренцию составляли военные летчики, оставшиеся без дела, особенно немецкие. Германии запретили иметь собственную военную авиацию, а мощность двигателей, скорость, потолок гражданской были ограничены, чтобы не смогли переоборудовать в боевые самолеты. И еще я заметил, что воздухоплавание для свояка оказалось не совсем таким, каким мечталось. Он боялся летать, хотя старательно скрывал это. Я вызвонил его, забил стрелку в баре неподалеку от их дома, куда прикатил на своем «кадиллаке-53».

Заведение было небольшое. Несмотря на чистоту и отсутствие пьяного быдла, у меня не пропадало ощущение, что пришел в винный погреб Мони. Мы сели за столик, застеленный скатертью в черно-красную клетку, заказали бутылку гренаша из Сардинии. В последнее время я подсел на это вино с забавной кислинкой и ароматом разогретых на солнце камней.

От закусок Алексей Суконкин отказался шутливо:

— Скоро ужин. Сам знаешь, что со мной сделают, если буду плохо кушать и подавать детям дурной пример.

— Выезжаем в четверг утром на машине. Возьми револьвер и оденься во всё чёрное или тёмное. Обязательно возьми перчатки, чтобы не оставить отпечатки пальцев. В отъезде будем дня два. Якобы я прочитал в английском журнале «Международный полёт» объявление о продаже хорошего самолета в Бордо, смотаемся посмотрим. Если понравится, купим, — сообщил я и спросил: — Тебя учили в контрразведке гримироваться? Неплохо было бы обзавестись на пару дней усами и бородами.

— Особо не учили, но представление имею, — ответил он. — Тут неподалеку магазин, где продают аксессуары для актеров, клоунов. Куплю, что надо для двоих.

Мы выехали в восемь утра. Нам надо было преодолеть до темноты около пятисот пятидесяти километров. Примерно на половине пути, за Систероном, свернули в лес. Снега здесь еще нет. На некоторых деревьях не все листья опали. Я поменял номера на машине на французские. Сделал их сам из фанеры. Сейчас можно иметь из любого материала, хоть из картона, лишь бы хорошо читались. Пришлось заранее просверлить в корпусе новые отверстия, потому что французские почти вдвое длиннее и на четвертьу́же, чем швейцарские.

В Салиньяке остановились возле придорожного ресторана, удивительно домашнего, может быть, благодаря официантке, милой и заботливой. Был пост по случаю Сочельника у католиков, поэтому отобедали густым буйабесом из речной рыбы с пастой руй (оливковое масло, панировочные сухари, чеснок, шафран, перец), которую намазываешь на хлеб, жареным карпом с тианом (нарезанные и запеченные в духовке в специальном глубоком глиняном блюде помидоры, баклажаны, кабачки, сладкий перец и местные травы) и, по совету официантки, нугой Монтелимар, в которой вместо грецких орехов был сладкий миндаль и еще лавандовый мёд. Всё было очень вкусно, а десерт — просто объедение. Вино выбрали розовое провансальское «Шато д’Эскланс», недорогое и довольно приятное.

После обеда еще раз свернули в лес и обзавелись усами и короткими бородками, став похожи на эмигрантов из России, которых много осело в этих краях. Глянув в зеркало автомобиля, не узнал сам себя. Впрочем, и без грима не узнаю.

Поужинали в Канне на восточной окраине в небольшом ресторанчике, где нас обслуживал насупленный пожилой официант. То ли мы ему не понравились, то ли по жизни такой. Мы съели суп писту из бобов, гороха, разных овощей и немного макарон, морского черта (европейского удильщика) с белым плотным мясом без костей, запеченного в духовке с овощами, боттаргу (засоленную и засушенную оранжевую икру кефали) и оладьи с яблоками, запивая белым кислым вином «Кассис». Засиделись долго. Спешить уже было некуда.

В Монако заехали с севера по кратчайшему пути к казино около половины одиннадцатого ночи. Несмотря на Сочельник или благодаря ему, игра шла полным ходом, судя по количеству автомобилей, припарковавшихся на стоянке. Я еле нашел местечко в самом дальнем конце ее, как раз там, где нам надо.

В городе-стране было сыро и зябко. С моря дул холодный ветер, наполненный влагой. По улице, освещенной редкими тусклыми фонарями, идут двое мужчин в черных шляпах и темных длинных пальто. У одного в руке черный кожаный портфель. Никто не попался им навстречу. Все сидят по домам, разговляются в связи с окончанием поста после появления первой звезды. Да и кому охота шляться по улицам в такую мерзкую погоду⁈

Трехэтажное здание монегасского отделения банка «Барклайс» в темноте выглядело мрачновато, несмотря на белый цвет стен. Лестницы и крыльцо не освещались, чему я порадовался. Отдав кожаный портфель свояку, быстро открыл отмычками обе входные двери. Замки оказались довольно простенькими. Охраны внутри нет. Непуганые лохи.

В операционном зале было тепло и сухо и воняло прокисшим элем. Наверное, отметили наступающее Рождество чисто по-английски — нажравшись до поросячьего визга и облив и обрыгав всё, а уборщицы придут только в понедельник рано утром. Мы миновали кассовый зал, вышли в коридор, из которого вела дверь на первый этаж, где за двумя металлическими дверьми находилось хранилище с тремя большими двухдверными несгораемыми шкафами английской фирмы «Чабб». Цвет темно-серый, джентльменский. У каждой дверцы по два двусторонних замка с заслонкой, которую придется закреплять в верхнем положении с помощью обычного пластилина. Люблю его с детства, когда помогал мне реализовать незатейливые фантазии. У меня дома стоит продукция фирмы «Чабб», но меньшего размера, купленная по прилету из Одессы, потому что вспомнил, как эти сейфы будет нахваливать лет через двадцать пять тогдашний директор монакского отделения банка «Барклайс». Перед приездом сюда я потренировался на своем на тот случай, если не сработает «свёртыш». Ничего сложного, несмотря на то, что был с разворотом замочной скважины и имел блокиратор, срабатывавший, когда используют не тот ключ. В последнем случае надо было сделать оборот в обратную сторону.

Алексей Суконкин принес из операционного зала стул с продавленным кожаным темно-коричневым сиденьем, на которое я поставил фонарик-лантер, принесенный в портфеле. Там еще лежат на всякий случай свечи. Фонарики сейчас не очень надежные, быстро разряжаются.

— Иди на стрёму, — приказал я.

Незачем ему видеть, как просто взломать сейф. Пусть охраняет меня. У него с собой револьвер, привезенный из Одессы, и пачка патронов. Мы договорились, что будем прорываться с боем, если вдруг застукают.

Главное в работе нынешнего «медвежатника» — точность движений, а будущего — грубая сила. Вставляю в замок «свёртыш-бабочку», надевая на него рычаг, выкованный в Женеве из закаленной стали. Одно резкое движение — и замок сломан. В сравнение с сейфом в кооперативе, раньше делали лучше.

За десять минут были открыты все три несгораемых шкафа. Я позвал свояка. Мы подошли к крайнему справа.

— Сейчас узнаем, не зря ли мы все это затеяли? — объявил я и открыл сразу обе дверцы.

М-да! Не зря, конечно, но я ожидал большего. В правой части лежали пачки монегасских франков разного номинала, в левой — французские, всего тысяч на восемьсот пятьдесят (около тридцати семи с половиной тысяч долларов при курсе четыре и семь десятых цента за один). Утешало, что последних было раза в три больше.

Средний несгораемый шкаф оказался щедрее, благодаря большому количеству британских фунтов стерлингов, курс которых сейчас четыре доллара и восемьдесят шесть центов за одни, и небольшим партиям другой валюты: швейцарским франкам (по девятнадцать и три десятые цента за один), германским маркам (по двадцать три и восемь десятых цента), австрийским шиллингам (по четырнадцать центов), итальянским лирам (по четыре американских центов за одну) и даже шведским кронам (по двадцать шесть и восемь десятых цента). Всего по самым скромным подсчетам тысяч на сто десять долларов.

Самое забавное, что британские фунты, которые сейчас главная мировая резервная валюта, выглядят самыми несерьезными. Они все еще односторонние белого цвета. Никаких рисунков, если не считать бабу на троне в верхнем левом углу. На каждой написано «Я обещаю выплатить предъявителю по первому требованию сумму в столько-то фунтов». Самая крупная купюра — пятидесятка. Их было всего девятнадцать штук. Остальные в пять, десять и двадцать фунтов стерлингов. Последних было больше всего и самые потрепанные.

Левый несгораемый шкаф был дорогим, наверное, только вот большую часть того, что в нем хранилось, продать, не засветившись, не получится. Почти все пространство занимали акции и облигации самых разных компаний. Больше всего было «Акционерного общества морских купален и пула иностранцев в Монако», то есть казино Монте-Карло. Я уж было собирался закрыть обе дверцы, когда увидел на нижней полке темно-синие мешочки с эмблемой банка. В одном были необработанные алмазы, мелкие и средние, еще в двух — почти две сотни золотых соверенов, выпущенных в седьмом, двенадцатом и пятнадцатом году этого века. Каждый весит восемь грамм без двух десятых. Проба девятьсот семнадцатая. Такая монета сейчас стоит немногим более ста пятидесяти долларов. Содержимое мешочков я пересыпал в свой портфель, а их оставил на полке. Всё меньше убытка потерпевшим.

Мы выгребли все банкноты из двух несгораемых шкафов в два черных мешка, которые я прихватил из Женевы. Пересчитывать на месте нет смысла. Сказал свояку, что пятая часть пойдет наводчику, якобы бывшему русскому офицеру, который какое-то время служил швейцаром в монегасском отделении банка «Барклайс», а остальное поделим по-братски за вычетом его долга. Как и положено офицеру царской армии, он даже не заикнулся о возможности проконтролировать мои подсчеты.

На улицах ни души. Если кто-то и увидел двух мужчин с черными мешками на плече, то, наверное, принял за Пер-Ноэля (Отец-Николай) и Пер-Фуэтара (Отец-Фуэтар). Первый — это Святой Николай, французский аналог Деда Мороза, который раздает подарки послушным детям, а второй — его спутник с розгами для непослушных. Пока что американская мода не добралась сюда, и оба ходят в красных длинных халатах с капюшонами. Я буду нанимать эту сладкую парочку для вручения подарков детям Шона Вудварда. Сейчас типа сам иду поздравлять, но переоденемся возле дома жертвы.

Мы уложили мешки на пол возле заднего сиденья и отправились домой. Через Италию было бы короче, но придется два раза иметь дело с итальянскими пограничниками, порой непредсказуемыми, а между Францией и Швейцарией пока нет никаких пунктов проверки документов и досмотра багажа. Теперь ехали быстрее и осторожнее. С таким грузом лучше не попадать в аварию. На наше счастье дороги были пусты. Приличные люди в Рождественскую ночь сидят дома. Сделали всего две остановки: утром перед Греноблем заехали в лес и поменяли номера на машине и избавились от грима и на противоположной окраине города наскоро выпили горячего крепкого чая с круассанами в бистро и помчались дальше.

18

Хранить так много компромата у себя дома было неразумно. Необработанные алмазы и золотые монеты я решил приберечь. У них нет номеров, от других ничем не отличаются, не докажешь, что раньше принадлежали банку «Барклайс». Швейцарские франки номиналом от ста и ниже отдал Алексею Суконкину. Двухсотки и тысячи на всякий случай повезли вместе с иностранной валютой обменивать в Германию. Женам сказали, что едем смотреть другой самолет в Мюнхене. Стефани, увидев у мужа так много денег, наверное, догадалась, что мы замутили что-то криминальное. Может быть, поделилась с младшей сестрой, но обе делали вид, что верят в озвученную нами причину отъезда. Главное, что не к любовницам.

Первым делом мы заехали в Альтенрайн, городок в кантоне Санкт-Галлен. Там сейчас находится завод немецкой компании «Авиационные заводы Дорнье», производящей самолеты, на одном из которых мы прилетели из Бухареста в Женеву. По Версальскому договору запрещено было производить такие большие и с мощным двигателем, поэтому предприятие переместили на противоположный берег Боденского озера, на территорию Швейцарии, где нет никаких ограничений. Городок и завод неподалеку от него располагались на самом берегу озера. Это были четыре больших сочлененных здания: первое очень высокое, второе немного ниже, а третье и четвертое одной высоты и еще ниже. Плюс рядом три административных и складских здания и травяное поле с взлетной полосой длиной шестьсот метров. Молодая и довольно симпатичная секретарша с такими ярко-красными губами, что позавидовал бы светофор, который уже изобрели, но пока встречается слишком редко, узнав, что мы потенциальные покупатели, улыбнулась, как потенциальным претендентам на ее руку и сердце, сходила доложила директору и сразу пригласила к нему в кабинет, придержав дверь.

Густаву Шульцу немного за пятьдесят. На голове большая лысина, по краям которой остатки белесых волос. На мясистом носу, красном, как у алкаша, очки в тонкой оправе из желтого металла. Под ним — тонкие жидкие усики, что есть, что нет. Черный костюм-тройка чист и наглажен. Галстук бордовый. Сидел за длинным рабочим столом, перед которым стояли три стула для посетителей и еще пять у стены под довольно большим черным распятием.

Поздоровавшись за руку и представившись, Густав Шульц первым делом спросил на немецком языке:

— Вы имеете какое-то отношение к авиации?

— Я бывший военный летчик, а мой компаньон имеет гражданскую лицензию, — ответил я за обоих на немецком языке.

Свояк подсказывал, когда я запинался, подбирая нужное слово.

— Это хорошо, потому что иногда приходят люди, которые не могут объяснить, что они хотят, — сказал он. — Для чего вам нужен самолет и почему именно наш?

— Мы летали летом, как пассажиры, на «Доринье-Комете-3». Решили, что у него слабоват двигатель и малая вместимость. Недавно я прочитал в английском журнале «Международный полет», что у вас появилась новая модель «Доринье-Меркурий-2» на восемь пассажиров с двенадцатицилиндровым шестисотсильным двигателем «бмв-6». Он заинтересовал нас. Мы с компаньоном хотим заняться пассажирскими перевозками, — рассказал я.

— Мы сейчас выполняем заказ для немецкой авиакомпании «Немецкий Аэро Ллойд». Сможем принять ваш заказ на вторую половину марта, — проинформировал он.

— Нам это подходит. Как раз зарегистрируем компанию, получим все необходимые документы, — согласился я.

— Вам нужен один самолет? — задал он вопрос.

— Думаю, что больше, а сколько именно — это будет зависеть от цены, — сказал я.

— Базовая модель с двигателем «бмв-6» стоит девяносто две с половиной тысячи немецких марок или сто четырнадцать тысяч швейцарских франков. Если купите три самолета, сделаем скидку в пять процентов, — сообщил он.

— А если четыре? — поинтересовался я.

— Шесть процентов и за каждый следующий по полпроцента, — ответил директор завода.

— Пожалуй, остановимся на четырех, — решил я. — Надо будет дооборудовать их: сделать кабину закрытой, провести водяное отопление в нее и пассажирский салон, чтобы можно было летать круглый год, и установить мягкие сиденья с откидывающейся спинкой и пристежными ремнями. Я пришлю вам чертежи, что и как сделать.

— Закрытая кабина будет ухудшать обзор пилотам при посадке и взлете, — предупредил он.

— Сделаем ее с открывающимися окнами, — дополнил я. — Зато пилоты не замерзнут во время перелета. Хоть в Арктику отправляйся.

— Как хотите. Мы выполним любые распоряжения клиента за дополнительную плату, — сказал Густав Шульц.

Мы согласовали дальнейшие действия. Я пообещал в течение месяца прислать чертежи. После чего они просчитают весь заказ и пришлют договор. Подписав его, должен буду перевести на их счет предоплату в размере десяти процентов, а в середине марта оплатить первый самолет и так далее.

19

Швейцарский город Кройцлинген образует единое городское пространство с немецким Констанцем. На границе установлены на тротуаре по деревянной будке с табличкой на немецком «Пограничный контроль» и по шлагбауму на расстоянии метров двадцать друг от друга. Оба были подняты. Швейцарский пограничник даже носа не высунул из будки, а немецкий увидел швейцарский номер на машине и махнул рукой: проезжай!

Отъехав от границы с километр, остановились возле сберегательной кассы, которые очень распространены в Германии. Их создают благотворительные фонды, разные общественные организации, муниципалитеты… Обычно процент по кредиту у них ниже, чем в больших банках, но оперируют малыми суммами. Чисто перехватить до получки или купить в кредит мебель, подержанный автомобиль.

Алексей Суконкин с прилепленными бородой и усами выходит из автомобиля, неспешно направляется к двери сберкассы. Я жду, приготовив на всякий случай пистолет. Время тянется медленно. Самому легче сходить, чем так ждать, но свояк лучше говорит на немецком языке и выглядит представительнее. Несмотря на годы, прожитые под властью коммунистов, из него так и не выветрились повадки царского старшего офицера.

Дверь сберкассы открывается, из нее спокойно выходить Алексей Суконкин, идет по тротуару дальше по улице. Я жду: не выскочит ли за ним в погоню кассир или охранник. Вроде бы, всё прошло успешно. Трогаюсь с места, медленно догоняю свояка, останавливаюсь.

Свояк садится в автомобиль, отдает мне пачку немецких купюр и произносит шутливо:

— Легче лёгкого! Кассир посмотрел банкноту на свет, проверяя, не фальшивая ли. На номера даже не глянул и ничего не спросил. После чего посчитал, сколько мне причитается, и сразу выдал. Судя по всему, частенько обменивают деньги швейцарцам, заехавшим сюда по делам.

— Это хорошо. Тогда продолжаем обменивать здесь, — сказал я.

Предполагал, что именно так и будет. Даже если номера купюр были переписаны, и их все-таки сообщат немецким банкам, сюда известие дойдет нескоро. К тому времени уже не вспомнят, кто их обменял.

— Давай несколько банкнот, а то по одной слишком долго будет, — предлагает Алексей Суконкин.

Я выдаю ему швейцарские две тысячные банкноты и пять двухсоток. Мы едем дальше, останавливаемся возле второй сберкассы. Потом третьей и четвертой. Пятым был «Баден-Вюртембергский муниципальный банк». Я вручаю свояку пачку монтегасских франков и итальянских лир. Он возвращается минут через пять с немецкими марками.

— Надо было больше взять, — сообщает свояк. — Меняют без проблем.

Мы едем дальше. В сберкассах обменяли крупные банкноты швейцарских франков, а в отделениях банков — австрийские шиллинги, итальянские лиры, монтегасские франки любого номинала. Я решил избавиться от них, как от одной из улик.

Позже, в городах по пути к Мюнхену, начали сбывать английские банкноты в пятьдесят фунтов стерлингов, номера которых наверняка переписаны. За каждую с учетом процента за обмен получали почти тысячу германских марок. Сперва давал свояку по одной купюре, потом, по его просьбе, по две и даже три.

Как сказал Алексей Суконкин, валюту брали охотно. Видимо, дело в том, что Германия только в прошлом году вынырнула из гиперинфляции, когда буханка хлеба стоила двести миллиардов марок и были купюры номиналом пятьдесят триллионов. Все боялись повторения, поэтому на всякий случай запасались деньгами соседних государств.

До столицы Баварии доехали в девятом часу вечера, когда уже было темно, и только потому так быстро, что сберкассы и банки закрылись. Остановились в отеле «Кённигсхоф (Королевский Двор)», расположенном в месте, где сходились под острым углом две улицы, и на вершине этого треугольника оставалось место для парковки машины. Здание четырехэтажное с мансардой под темно-красной крышей. Первый этаж с большим вестибюлем с мраморными колоннами и рестораном высотой в два следующих. Оба портье средних лет с выправкой военных офицеров. Не удивлюсь, если это так и есть. В Германии сейчас высокая безработица. Экономика только начала оживать после гиперинфляции. Самое забавное, что и они сразу поняли, что мы бывшие офицеры.

— Какой номер желаете снять, герр…? — обратился один из них к Алексею Суконкину, угадав в нем старшего, и замолчал, ожидая подсказки.

В немецких отелях сейчас не надо предъявлять документы. Регистрируют под любым именем, какое назовешь.

— Герр оберст (полковник), — подсказал мой свояк.

— Герр оберст, — улыбнувшись, повторил портье.

— Есть у вас с двумя спальнями и холлом? — задал вопрос Алексей Суконкин.

— Конечно, герр оберст. Семьдесят марок в день, — ответил он и, увидев кивок, положил на стойку ключ от номера триста одиннадцать.

— Мы приехали на машине, «кадиллак» со швейцарскими номерами, оставили ее далеко от входа, ближе места не было. Нельзя ли будет переставить ночью? — спросил мой свояк.

— Оставьте ключи, я сделаю, — пообещал портье.

Алексей Суконкин, который вел машину на последнем отрезке, положил на стойку ключи и купюру в десять марок. К нему стремительно возвращались повадки полковника царской армии.

Номер был большой, но нуждался в ремонте. Мебель и постельное белье тоже пора обновить. Зато чистенько. Армейский старшина не докопался бы.

Мы оставили в номере два чемодана и саквояж, набитые банкнотами, спустились в ресторан, который освещали две огромные бронзовые люстры с двенадцатью лампочками и бесчисленным количеством стеклянных висюлек каждая. Свободный столик был только в углу рядом с входом. За остальными гужбанили немецкие бизнесмены с девицами разной легкости поведения. Мне сразу пришел на ум шестнадцатый год в России.

Официант, пожилой, сухопарый и какой-то негибкий для своей профессии, принес нам два меню в кожаных темно-коричневых переплетах и замер в паре шагах от столика, ожидая заказ.

В немецкой кухне есть три продукта — свинина, картошка и пиво. Всё остальное добавляют в блюда слишком привередливых. Богатые баварцы в этом плане делают сейчас полшага в сторону, отдавая предпочтение телятине. Порции огромные, с одной едва справишься.

— Может, закажем колбаски-брецели, как в день нашего знакомства? — иронично поинтересовался я.

— Нет уж, я голоден! — отказался свояк и выдал: — Я тогда счел тебя самоуверенным студентишкой, возомнившим себя Шерлоком Холмсом. Если бы кто-нибудь сказал мне, что ты станешь моим родственником и несколько раз изменишь мою жизнь, я бы засмеялся ему в лицо.

— Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — выдал я житейскую мудрость.

Он заказал швайнхаксе — свиную рульку, которую несколько дней маринуют в пиве с чесноком и тмином, а потом пару часов томят в духовке — с обацдой — мажущейся оранжевой пастой из зрелого сыра со сливочным маслом, паприкой и тмином. Я выбрал позаимствованный у французов и творчески переделанный бёфламот — телячью лопатку, которую маринуют несколько дней в красном вине с лавровым листом, можжевеловыми ягодами, гвоздикой, перцем, потом легонько обжаривают на топленом сливочном масле, чтобы «закупорить» мясной сок, и несколько часов тушат в духовке под крышкой. Гарниром были картофельные клёцки и тушеная краснокочанная капуста. Запивали пивом. Заказать вино было бы преступлением против Германии. На десерт оба взяли яблочный штрудель с чаем.

С трудом справившись с рулькой, Алексей Суконкин оставил недоеденным штрудель и недопитым чай, выдохнул тяжело и спросил:

— Много еще осталось банкнот?

— Две английские пятидесятки, тринадцать французских пятитысячных и десятка три тысячных, — сообщил я.

— С французскими быстрее пойдет. Их можно менять пачками. Завтра утром добью, — сделал он вывод и поинтересовался: — Куда дальше поедем?

Я не ожидал, что обмен получится таким легким, быстрым, поэтому собирался прокатиться по южной части Германии, а если потребуется, то и по центральной и даже северной.

— Да, пожалуй, здесь и останемся, — решил я.

Хотелось вернуться домой к Новому году. Говорят, с кем его встретишь, с тем и проведешь. Предыдущий я встретил с Зуюк и сыном на Сахалине, а провел второе полугодие в Женеве с Вероник и дочками. Заканчивающийся тысяча девятьсот двадцать пятый — в Швейцарии, а потом оказался среди военнослужащих советской армии. Видимо, примета не про меня или я не про неё.

20

У меня не было планов покупать немецкий автомобиль. Собирался съездить в Париж и приобрести американский. Закончив обмен крупных банкнот, мы ехали к банку, чтобы избавиться сразу от всех мелких английских и французских. За рулем был Алексей Суконкин, научившийся водить машину перед поездкой в Монако. Катим себе по улице, стараясь не сильно пугать извозчиков, которые еще не исчезли, как класс, гиперинфляция помогла продлить существование. Вдруг я увидел вывеску на большом магазине «Продажа автомобилей. Михаэль Шумахер». Аж дернулся от удивления. Потом решил, что это знак судьбы, и сказал свояку развернуться и подъехать к магазину.

Внутри большого помещения стояли на значительном расстоянии друг от друга всего восемь машин немецких компаний «Даймлер» и «Опель». Пока что это не элитные бренды, даже фирменных символов на капоте или радиаторе нет. В Европе в лидерах французы, итальянцы, американцы. Последние давят конкурентов низкой ценой, даже несмотря на затраты на перевозку через океан. Иначе бы давно захватили весь рынок. Я обратил внимание на черный четырехдверный пятиместный седан «опель-10/40» с двумя запасными колесами на нижних концах передних крыльев и по бокам двигателя.

— Что значат эти цифры? — спросил у молодого продавца, белобрысого и конопатого, как и положено истинному арийцу.

— Первая — это количество налоговых лошадиных сил, а вторая — реальных, — объяснил он и затараторил: — Двигатель четырехцилиндровый объемом две тысячи шестьсот двадцать кубических сантиметров разгоняет до скорости восемьдесят пять километров в час; трехступенчатая трансмиссия…

— Поднимите капот, а мы пока внутри посмотрим, — распорядился я.

Салон был удачный, на заднем сиденье поместятся трое не толстых пассажиров. Руль слева и рычаг переключения скоростей посередине. Пока что немцы по непонятным мне причинам, может быть, подражая ненавистным англичанам, часто делают праворульные машины и рычаг помещают у правой дверцы, чтобы, наверное, мешал выходить.

Я включил зажигание, запустил двигатель. Мы выбрались наружу, с умным видом посмотрели на работающий двигатель. Ничего не тарахтело.

— Что скажешь, Лёша? Готов приобрести такой? — поинтересовался я на русском языке.

— Не отказался бы! — восхищенно произнес свояк.

— Сколько стоит машина? — задал я вопрос продавцу.

— Эта модель — восемь с половиной тысяч марок, — ответил он. — Можем продать только колесную базу за семь тысяч, а остальное закажите в независимом кузовном ателье. Мы сотрудничаем с тремя. Могу пригласить сюда представителя любого из них.

— Нам некогда ждать так долго, возьмем эту, — решил я.

— Сейчас я позову хозяина, оформим сделку! — радостно произнес продавец и побежал к двери в дальнем конце помещения рядом с закрытыми воротами, ведущими во двор, через которые, как догадываюсь, загоняли сюда автомобили.

— Теперь у тебя будут свои колёса, — сказал я Алексею Суконкину.

— Спасибо! — поблагодарил свояк. — Стефани от радости умрет. Все уши прожужжала мне, как неудобно просить тебя каждый раз, когда надо съездить куда-нибудь, — после чего спросил: — А ты себе не будешь брать?

— Хотел после Нового года съездить в Париж, «американку» приобрести, но продавец натолкнул меня на одну идею, сейчас разузнаю, — сказал я.

Хозяину автомагазина Михаэлю Шумахеру под сорок. Может быть, дед будущего гонщица. Высок и подтянут, из-за чего смахивает на бывшего офицера. В Германии все похожи на военных, потому что с детства приучены ходить строем. Он тоже белобрыс, но не конопат. Волосы зачесаны назад, лежат ровненько, боясь шелохнуться. Представляю, что он вытворяет с теми, что нарушат порядок.

Поздоровавшись, он задал вопрос:

— Господа желают купить автомобиль?

— Да, вот этот, — показал я на выбранный нами «опель-10/40». — Но сперва хотел бы узнать по поводу вон того белого «мерседеса-24/100/140». Почему в названии три цифры? Что значит последняя?

— У этой модели на шестицилиндровом двигателе объемом шесть тысяч двести сорок кубических сантиметров стоит компрессор. В обычном режиме мощность сто лошадиных сил. Если включить компрессор, увеличивается до ста сорока, — проинформировал директор магазина.

— Очень интересно! — произнес я. — Как мне объяснил ваш продавец по поводу «опеля», я могу купить колесную базу с двигателем, а кузов заказать в ателье. На «мерседес» это тоже распространяется? Потому что выставленные у вас модели меня не устраивают.

— Конечно, можете! Есть два варианта: с короткой базой, как у этой модели, или длинной, как у желтого, которая позволяет сделать пассажирское купе четырехместным, сиденья напротив друг друга, — показал Михаэль Шумахер на следующий автомобиль. — Первый стоит девять тысяч, второй — девять с половиной.

— Мы купим у вас «опель-10/40» и, возможно, длинную колесную базу «мерседеса-24/100/140». Мне надо поговорить с представителем кузовного ателье, узнать, смогут ли они сделать то, что мне надо? Позвоните в то, которому по силам выполнить очень сложный заказ быстро и хорошо, — попросил я. — Пока он будет ехать сюда, мне бы хотелось продать свой старый автомобиль. Не подскажите, где тут поблизости покупают подержанные?

— Мы тоже занимаемся перепродажей. Если договоримся по цене, вычтем из оплаты за новую, — сообщил директор. — Что у вас за автомобиль?

— Восьмилетний «кадиллак-53», — ответил я. — Стоит у входа.

— О! Диковинка в наших краях! Только в журнале видел! — воскликнул он, направляясь к входной двери.

Торговаться он умел. Сошлись на двух с половиной тысячах. Тут же был вызван со двора автослесарь, который перегнал обе машины во двор, свинтил швейцарские номера со старой и прикрепил на новую, просверлив дополнительные отверстия спереди и сзади, потому что немецкие номера тоже отличаются по размеру от швейцарских. Мы со свояком переложили два чемодана и саквояж в «опель-10/40». Собирались, сделав дела, отправиться домой.

Директор автомагазина пригласил нас выпить пива, пока приедет представитель кузовного ателье, и спросил:

— Где желаете: в кнайпе или биргартене?

В Германии распитие пива — это типа религиозного обряда, который надо совершать каждый день в определенных местах. Чисто заскочить и дернуть кружку в пивном подвале — биркеллере, или выпить не спеша в компании единомышленников в пивном кабачке — кнайпе или шенке, или заодно перекусить в пивном кафе — гастштетте, или солидно поесть в пивном ресторане — бирхаусе, или недорого оттянуться на свежем воздухе в пивном саду — биргартене. Скупой немец, несмотря на солидный навар, который поимеет с нас, дорогие варианты не предложил.

День был не холодный, но и теплым не назовешь, поэтому я выбрал кнайпе. Пивная располагалась черед два дома от магазина. Это было маленькое заведение на четыре шестиместных стола. Сейчас только за одним сидели двое. Мы расположились за соседним, хотя у немцев принято без разрешения подсаживаться на свободные места. В таких заведениях подают всего два сорта: хелль (светлое) и дункель (темное). Последний считается самым баварским, потому что готовится по средневековому рецепту из смеси обычного и обжаренного солода, откуда темный цвет, ярко выраженный солодовый вкус и более высокая цена.

Если не уточнишь, подадут светлое, поэтому я сразу сказал:

— Мне дункель.

— Мне тоже, — поддержал свояк.

— Тогда и мне, — не стал отделяться от коллектива Михаэль Шумахер и показал толстому краснолицему бармену три пальца, тряхнув ими в воздухе.

Через пару минут официант — парнишка лет шестнадцати — принес нам на деревянном лакированном подносе по кружке темного пива. Напиток оказался отменным. Что мне нравится в Германии — пиво везде одинаково хорошее, свежее, что в крутом ресторане, что в дешевой забегаловке. Меняются только оттенки вкуса. В каждой немецкой пивоварюшке свои погремушки.

Мы уже допивали бокалы, когда появился сам хозяин кузовного ателье, отправленный сюда продавцом автомагазина и представившийся герром Шлоссером (Слесарем). Видимо, своим делом занимается. Увидев, что мы пьем дункель, показал бармену четыре пальца, тряхнув ими в воздухе. Значит, это общебаварский жест, надо запомнить.

К делу перешли только после того, как отхлебнули пива. Я нарисовал карандашом в блокноте хозяина кузовного ателье, каким должен быть кузов — похожим на те, к которым я привык с детства, в том числе с задним багажником. В нём внизу под прочной крышкой должно лежать запасное колесо, а не висеть, прикрепленным к кузову снаружи. Добавить зеркала, боковые и над лобовым стеклом. Руль слева, рычаг переключения скоростей посередине. Отопление всего салона горячей водой из системы охлаждения. Сиденья темно-коричневые. Внутренняя обивка крыши и боковых панелей кожаная цвета слоновой кости. Заодно подсказал, как улучшить рессоры и тормоза.

— Какого цвета сделать кузов? — задал он вопрос.

— «Мерседес» может быть любого цвета, но обязательно черного, — просветил я.

Герр Шлоссер удивился такому экстравагантному заказу, но всё записал и пообещал выполнить за пять, нет, за шесть дней.

— Сделаем быстро. У нас сейчас нет заказов. Обычно простаиваем неделю до и две после Рождества, — рассказал хозяин кузовного ателье, после чего отхлебнул пива для смелости и спросил: — Вы инженер?

— Профессор химии и бывший военный летчик, — ответил за меня свояк.

— О! — в один голос изумились оба немца.

Уверен, что моя военная профессия впечатлила их больше.

21

Мы отвезли герра Шлоссера на новеньком «опеле-10/40» в его ателье, которое располагалось на правом берегу реки Изар и представляло собой большой ангар с двумя автоямами, семью разными станками, листами стали, громоздившимися высокими стопками в обоих дальних углах, деталями, разложенными на полках и повешенными на крюки, вбитые в стены. Как догадываюсь, здесь заодно ремонтировали машины. Я пообещал вернуться через пару часов, оплатить заказ, который должен к тому времени обсчитать бухгалтер.

Сперва заехали в «Коммерческо-дисконтный банк», у которого, как мне сказали, есть отделения по всей стране, что предполагало определенную надежность. Здание было в три этажа и, несмотря на большие окна, казалось бетонной глыбой. Дверь мне открыл важный пожилой усато-бакенбардный швейцар в темно-зеленой ливрее, из-за которой и так похожий на офицера казался и вовсе генералом. Операционный зал большой, разделенный на три части: отгороженные барьером и стеклом с решеткой кассиры, зал для простых клиентов и небольшой пространство с мягкими креслами и столиками для важных. Я с саквояжем в руке сразу отправился в третью, поставив саквояж на столик и плюхнувшись в кресло. Ко мне тут же прилетел из-за барьера клерк лет тридцати пяти, со впалыми, чахоточными щеками, одетый простенько, но чисто.

Четко поздоровавшись, он поинтересовался:

— Чем наш банк может помочь, герр…?

Я назвал свою настоящую фамилию и выдал легенду:

— Хочу поменять валюту, французские франки и английские фунты, на немецкие марки и оставить у вас на счете, пока не разберусь с деловым партнером или не найду другого. Он попросил меня оплатить заказ наличными в иностранной валюте, причем мелкими купюрами, пообещал значительную скидку. Я, как дурак, собирал их в разных банках, а когда привез, вдруг оказалось, что сделка отменена. Подозреваю, что у него какие-то проблемы с властями.

— Внутри страны запрещены торговые операции в иностранной валюте, — подсказал клерк.

— Может быть, но меня это не касается, в чужие дела не лезу, — согласился я. — Чтобы не таскать так много денег туда-сюда через границу, я решил поменять их на немецкие марки и оставить в банке. Ваш оказался первым солидным заведением на моем пути.

— У нашего банка отличная деловая репутация! — заверил он и спросил: — О какой сумме идет речь?

— Более ста тысяч марок, — ответил я и похлопал по набитому саквояжу.

Клерк растянул в улыбке тонкие губы, благодаря чему вздулись впалые щеки и пригласил, показав рукой направление:

— Давайте пройдем в отдельный кабинет!

Кабинет был маленький, с одним квадратным столом и четырьмя стульями. Я сел на один, клерк — напротив, а прибежавшие следом за ним два молодых помощника — по бокам от нас. Один проверял и пересчитывал французские франки, второй — английские фунты стерлингов. Последние еще раз осматривал старший клерк. Убедившись, что все настоящие, перевели в марки, удержали комиссию.

— Общая сумма сто шестнадцать тысяч четыреста двадцать девять марок, — объявил клерк,

— Сто оставлю у вас на текущем счете, а остальные заберу, — решил я и дал ему швейцарский паспорт для оформления договора.

Минут через пятнадцать я вышел из банка с почти пустым саквояжем.

— Как прошло? — поинтересовался свояк.

— Нормально, — ответил я. — Мелкие банкноты не вызывают подозрения. Их подделывать себе дороже.

Следующей остановкой был пятиэтажный «Баварский муниципальный банк». На три четверти он принадлежит государству и на четверть местным сберкассам. Поддерживают друг друга. Операционный зал меньше. Швейцара на входе и зоны для важных клиентов нет. Этому банку не надо лишний раз напрягаться. Через него крутятся государственные деньги.

Увидев у меня в руке чемодан, тут же подлетел пухленький клерк в очках с круглыми стёклами в стальной оправе, которые я сперва принял за пенсне, и произнес строго:

— Извините, но сюда нельзя заходить с чемоданами!

— Это не чемодан, а кошелек с деньгами, — уточнил я.

— А-а! О-о! — промычал он и, растянув пухлые розовые губы в улыбке, мило пригласил: — Пройдемте в кабинет!

Видимо, вспомнил недавние времена, когда обесцененные деньги носили мешками.

Примерно через час мы со свояком вернулись в кузовное ателье. Я заплатил пять тысяч триста двадцать марок за новый кузов для длинного шасси, которое уже привезли из автомагазина, и перегон автомобиля в Женеву.

— За эти деньги с небольшой доплатой можно было купить два таких «опеля», как твой, — подсчитал я.

— Зато ни у кого не будет такого автомобиля, как у тебя! — польстил Алексей Суконкин.

— Да, на дело на ней не поедешь, — сделал я вывод, после чего передал ему оставшиеся в саквояже немецкие марки: — Это на регистрацию закрытого акционерного общества «Женевские авиалинии», в котором твои сорок процентов и будешь директором, и на жизнь до первой зарплаты, которая случится не раньше мая.

— Я теперь капиталист! — иронично и в то же время радостно произнес он.

— Стефани расскажешь по очень большущему секрету, чтобы проболталась только сестре, что я разработал систему, как выигрывать в казино. Ты точно не знаешь ее, только то, что на старых столах чаще выпадают одни и те же последовательности номеров. Мы с тобой перед католическим Рождеством съездили в Энген-ле-Бен, пригород Парижа, и нагрели тамошнее казино на солидную сумму. Ты помогал мне, следил, какие цифры выпадут на других столах. Мы переходили от одного к другому, делая ставки. На выигранные деньги купили новые автомобили, а остальное вложили в авиакомпанию. Так что вы больше ничего не должны мне. В Германию ездили, чтобы поменять французские франки на немецкие марки и оплатить покупку самолёта, избежав уплаты налогов в Швейцарии. Я сказал, что так будет лучше. Ты в этом не разбираешься, поэтому в финансовые дела не вмешивался, — проинструктировал я.

— Это ты хорошо придумал! — похвалил свояк. — А то жена достала расспросами, где мы были и откуда у меня столько денег⁈

Мы решили не задерживаться в Германии, От компромата избавились. Больше здесь делать нечего. Поехали в Женеву, до которой около шестисот километров. Вести машину будем по очереди. Если устанем, поспим в каком-нибудь придорожном отельчике. Мы теперь оба богатые, можем позволить себе дешевые номера.

22

Само собой, Стефани проболталась младшей сестре. Я бы удивился, если бы случилось обратное. Вероник распирает от любопытства, но прямо спросить не решается, чтобы не подставить среднюю сестру. К тому же, у нее появились новые заботы — опять беременная. По ее подсчетам, залетела в ночь, когда я вернулся. Не зря слетал в советскую Россию. Решили, что после рождественских каникул Вероник не вернется к преподаванию в школе. Отныне будет домохозяйкой, присматривающей за тремя детьми. Вместо нее зоологию будет преподавать Стефани Суконкина, которая лучше вписалась в швейцарскую систему образования, потому что более жесткая, дисциплинированная, пунктуальная. За половину учебного года к ней присмотрелись и решили, что подходит. Место преподавательницы французского языка занято, поэтому доверили другой предмет. Выпускнице Одесских высших педагогических курсов это нетрудно. В Российской империи образование давали фундаментальное и разностороннее. Я, как выпускник естественного отделения физико-математического факультета, имел право преподавать в гимназии, ремесленном или коммерческом училище не только химию, но и физику, математику, биологию, зоологию, географию.

Пятого января прибыл из Германии мой автомобиль «мерседес». Пригнал его немец в возрасте под тридцать, явно повоевавший в Первую мировую, и потребовал подтвердить распиской, что товар доставлен в целости и сохранности. Обращался ко мне строго «герр майор». Алексей Суконкин сказал хозяину кузовного ателье, что я бывший военный летчик в этом чине, а тот, видимо, проинформировал водителя-перегонщика. Я вручил ему расписку и добавил десять швейцарских франков на чай. Это, примерно, его заработок за два дня. В ответ мне козырнули четко по форме и поблагодарили.

Сказать, что кузов моего нового автомобиля поражал воображение швейцарцев во всех кантонах — ничего не сказать. Я прокатился на ней в Базель и обратно. Стоило припарковать «мерседес» где-нибудь минут на десять или дольше, как собиралась толпа. Мужчины осматривали со всех сторон, заглядывали в салон, а женщины пялились издали и молча, придумывая, наверное, что сделают с мужем, чтобы и он купил не хуже.

В столицу полукантона Базель-Штадт я ездил на встречу с деловыми партнерами. Второй полукантон Базель-Ландшафт — сельскохозяйственный. Наполеон разделил их. Вероник и на этот раз поехала со мной, хотя я честно ответил на ее вопрос, что казино там нет. Остановились опять в отеле «Три короля» в том же номере. Лифта всё ещё нет.

На следующее утро я встретился в банкетном зале отеля с директорами компаний, входивших в картель «Базельский синдикат». Эдуарду Сандозу уже семьдесят два года, но все еще рулит своей компанией. «Гейги» представлял директор Густав Гербер, а «Компанию химической промышленности Базеля» — Иоганн Шрайбер. По условиям картельного договора компании продавали товары по одинаковой цене, разделив рынки, между собой торговали по себестоимости, вместе закупали сырье крупными партиями, добиваясь значительных скидок, обменивались техническими знаниями, производство любого товара поручалось той компании, которая могла сделать дешевле, и объединяли доходы. «CIBA(КХПБ)» принадлежало пятьдесят два процента, а «Гейги» и «Сандоз» — по двадцать четыре. Как миноритарный акционер всех трех, я присматривал, чтобы не возникало недоразумений. В итоге прибыль выросла втрое — и тёрки стали редкостью. В последнее время по моему совету ее стали вкладывать в производство лекарств. За истекший год доходы от этого направления составили четверть от всех. Мои изобретения, патенты на которые получил перед самым Новым годом, как красителей, так и оборудования для производства их и таблеток, заинтересовали компаньонов. Договорились о цене и заплатили мне акциями. Поскольку перед прибытием в эту эпоху я разузнал истории всех трех компаний, в первую очередь на производстве каких лекарств они раскрутились, посоветовал заняться разработкой именно этих, подкинув идеи, в каком направлении двигаться ученым их лабораторий.

По окончанию мероприятия Эдуард Сандоз пригласил меня пропустить по кружке пива в баре. Сели за столиком в углу, чтобы никто не мешал. Вроде бы в Швейцарии делают пиво немцы, по большей части перебравшиеся из Баварии, а получается хуже. Может, из-за воды или немецкого порядка не хватает. Мы выпили, поболтали за жизнь. Старику, как догадываюсь, просто не с кем поговорить. Всем остальным что-нибудь надо от него, а я, как он считает, почти такой же богатый, просить ничего не буду.

— Оба мои сына не хотят заниматься бизнесом. Избаловал их. Один стал скульптором, второй считает себя писателем. Не знаю, на кого оставить компанию, — пожаловался старик.

Он три года назад, убедившись, что даю дельные советы, предлагал мне место генерального директора в «Сантоз». Я отказался, объяснив, что предпочитаю заниматься наукой.

— Природа отдыхает на детях, — сказал я. — У меня и вовсе две дочери. Может, внуков дождусь и передам им управление активами.

На самом деле я знал, кому что оставлю и как этим распорядятся. Мои наследники станут, в том числе, акционерами транснациональной фармацевтической компании «Новартис», которая образуется после слияния участников «Базельского синдиката».

23

Швейцария — это страна для среднего класса. Да, в ней есть и очень богатые люди, но ведут они себя, согласно протестантской этике — скромно и не бездельничают. Я тоже, если не считать навороченный автомобиль, не выпендриваюсь. Кроме преподавания в университете, где после рождественских каникул веду только курс технической химии, потому что зачислили на должность профессора химии француза Жана Люли и отдали ему органическую, принимаю активное участие в заседаниях Большого совета кантона, на котором обсуждаются все текущие вопросы, включая бюджет. Очень важные выносятся на референдум. Как следствие, у меня налажены рабочие отношения с представителями исполнительной власти, которые без проблем зарегистрировали авиакомпанию «Женевские авиалинии». Более того, как только мы получили в апреле первый самолет и начали совершать полеты, стали участниками правительственной программы поддержки предпринимательства, которая заключалась в льготном налогообложении, компенсирующем около десяти процентов расходов. Мы подпадали под условия, потому что эксплуатировали самолеты, произведенные в Швейцарии, базировались на аэродроме страны и летчики являлись гражданами её.

Это было хорошее подспорье, ведь пассажирские перевозки пока что не очень выгодный бизнес. Самолеты вместительностью четыре пассажира приносили доход только при чартерных перевозках богатых клиентов. Шестиместные на регулярных линиях болтались около нуля, сильно завися от загруженности каждого рейса, поэтому без поддержки правительства выживали с трудом. У нас были восьмиместные, что приносило доход само по себе, плюс субсидии и перевозка почты, которые делали бизнес очень выгодным, особенно зимой, когда большая часть конкурентов не летала, потому что в их самолетах, в отличие от наших, пассажирский салон не отапливался, а кабина пилотов и вовсе была открытой.

Первой линией была Женева-Париж-Лондон. Мы с Алексеем Суконкиным слетали сами, нашли партнеров по продаже билетов, оплатили рекламную компанию. Первый отрезок длиной немногим более четырехсот километров, который «Дорнье-Меркурий-2» с улучшенным двигателем «бмв-6ю» с компрессором, выдававшим шестьсот пятьдесят лошадиных сил, преодолевал за два с половиной часа с учетом взлета и посадки. Там дозаправлялся в течение часа, давая пассажирам время посидеть в баре, и через два часа, преодолев ещё триста сорок пять километров, садился в Лондоне, чтобы утром отправиться в обратный путь. Если не считать первые рейсы, пока не заработало «сарафанное радио» и не повлияла реклама, отрезок Париж-Лондон был заполнен в обе стороны. Когда на линии появился второй самолет, позволявший за два дня, а англичанам и вовсе за несколько часов, смотаться туда-обратно, некоторые стали летать из одной столицы в другую просто из любопытства или ради острых ощущений. Это позволило нам поднять цену, и билет стал дороже, чем до Женевы, до которой наполненность была в среднем пять с половиной пассажиров, что тоже неплохо.

Со второй линией определились не сразу. Очень выгодная Женева-Цюрих-Мюнхен, на которой можно было слетать туда-обратно за день, в тёплое время года была занята конкурентом, швейцарской авиакомпанией «Ad Astra Aero (лат.: К звёздам по воздуху)». Я подумал, что с наступлением холодов они перестанут летать, и мы, доведя к тому времени свой парк до шести бортов, захватим линию, продлив ее до Берлина. Наверняка на последнем отрезке будем зарабатывать больше, чем на предыдущих двух. Получив третий самолет, мы сперва попробовали линию Турин-Генуя-Флоренция-Рим. Если по Италии наполненность была более-менее, то до Женевы редко когда летело больше трех пассажиров. Четвертый самолет пустили по маршруту Женева-Милан-Рим — и поняли, что нашли золотую жилу. После чего перевели на нее и третий самолёт, плюнув на деньги, потраченные ранее на рекламу предыдущей линии. На первом отрезке протяженностью в двести пятьдесят километров наполненность тоже была не ахти, зато на втором в четыреста восемьдесят — почти всегда аншлаг. Наверное, выгоднее было бы летать только по Италии, но тогда бы остались без швейцарских субсидий для всей компании, а открывать еще одну в Милане не было желания. Во-первых, лень мотаться туда, а без надзора оставлять итальянцев нельзя, иначе вся прибыль будет оседать в карманах управляющего; во-вторых, со временем местные авиакомпании освоят эту линию и потеснят нас; в-третьих, на носу Вторая мировая война, в которой Италия будет активным участником в отличие от Швейцарии.

24

Время от времени мне становилось скучно. Тогда я ехал на аэродром, который в последнее время получил неофициальное название Куэнтрен, и летал на свободном самолете авиакомпании «Женевские авиалинии». «Дорнье-Меркурий-2» был тяжелее «Гота-5», это чувствовалось особенно четко на взлете, и управлялся труднее. Фигуры высшего пилотажа выполнять на нем было сложнее и рискованнее. Адреналина было, конечно, больше, но потерять дорогой самолет не хотелось. К тому же, утром приходилось заправлять самолет по новой, задерживать рейс. Решил не напрягать своих служащих, купить что-нибудь меньше, легче и быстрее.

Я обратил внимание на гоночный самолет «НИД (Ньюпор-и-Делаж)-42С» еще в предыдущее пребывание здесь, потому что, благодаря двигателю «Испано-Сюиза-12» мощностью шестьсот лошадиных сил, разгонялся до трехсот тридцати километров в час, а крейсерская скорость без малого три сотни. Это был спортивный, облегченный вариант истребителя, который предложили на конкурс для французской армии — одноместный моноплан с верхнерасположенным крылом и подкосами («полуплан») с фиксированным шасси, у которого между колесами располагалось дюралюминиевое аэродинамическое крыло. Кабина открытая. Дальность полета — пятьсот километров. По отзывам испытателей, чуткий в управлении, что всегда было фишкой «Ньюпоров», и очень маневренный. К тому же, французский франк в последнее время стремительно дешевеет, за год опустившись еще на полтора американских цента, до трех целых и двух десятых за один.

Завод и штаб-квартира компании-производителя «Ньюпор-Делаж» находились в Сюрене — пригороде Парижа. Вторник и среда у меня были свободными днями, поэтому потратил их на поездку во Францию. Заодно узнал, как чувствуют себя пассажиры в наших самолётах и что говорят о компании и не только. Через проход от меня сидел упитанный розовощекий усатый предприниматель из Орлеана, из-за которого вылет задержался минут на десять. Он примчался на извозчике в самый последний момент. Сразу после взлета и набора высоты француз достал из портфеля два толстенных бутерброда, один с плавленым сыром, а второй с шоколадом, и умял их, запивая белым вином из горлышка светло-зеленой стеклянной бутылки. После чего повертел головой, выбирая, с кем бы общнуться, и остановился на мне, как на самом удобном варианте — надо всего лишь голову повернуть влево. Впрочем, его звонкий голос слышали и остальные четыре пассажира, сидевшие впереди нас.

— Вы швейцарец? — спросил он.

— Да, так получилось, — шутливо-виновато произнес я.

Он воспринял серьезно и сказал:

— Женева — это почти Франция. Даже больше, чем какой-нибудь Страсбург. Месяца три назад был там. Они всё ещё немцы.

Пятьдесят пять лет назад Германия оттяпала у французов Эльзас, столицей которого является Страсбург, и Лотарингию, а после Первой мировой вернула. Видимо, оккупация не прошла бесследно.

После чего сосед преставился Эмилем Дюраном, рассказал, что ездил заключать договор о поставках насосов, которые производит его завод; что самолеты сделали его жизнь намного лучше, потому что движутся быстрее поездов; что наши лучше, чем у конкурентов, потому что сиденья мягкие, удобные; что было бы прекрасно, если бы они летали еще и в тот же Страсбург, где ему приходится бывать чаще, чем хотелось бы; что Франция из-за бестолкового правительства катится к чертям… Когда он сделал паузу, чтобы сходить в туалет, я притворился, что сплю. Видимо, то же самое сделали и остальные четыре пассажира, потому что Эмиль Дюран обратился к одному из них, не услышал ответ, покряхтел, повертелся, скрипя сиденьем, после чего и сам захрапел, да так громко, что лучше бы болтал.

По прилету в Париж я нанял такси на базе автомобиля «ситроен-б2». Почти все были этой модели с открытой водительской секцией, часто отделенной от пассажиров стеклянной перегородкой. Различались только кузова: кабриолеты, ландо со складывающейся крышей над пассажирами, фаэтоны, купе на два пассажира. Я выбрал довольно свежий последний вариант. Водитель средних лет с выбритым до синевы лицом, услышав, куда надо отвезти, открыл дверцу, помог мне сесть, закрыл ее. У меня появилось впечатление, что путешествую в портшезе, только нахожусь слишком низко.

Париж стал лучше с тех пор, как я приезжал во Францию за самолетами для Швейцарии, несмотря или благодаря обесцениванию франка. Слабая валюта притягивает иностранных покупателей, что помогает оживить промышленность и сельское хозяйство. Я тому пример. На улицах много женщин в красивых нарядах. Жаль, красивые лица забыли надеть. Хватает фланирующих хлыщей. Их много в любой столице, но нигде так, как в Париже, не наслаждаются своей бесцельностью.

По прибытии на место таксист помог мне выбраться, получил щедрые чаевые и спросил:

— Месье останется здесь или вернется в Париж?

— После переговоров поеду в «Риц», но не знаю, как долго они продлятся, — ответил я.

— Подожду вас здесь, — предложил он.

Я предупредил письмом компанию «Ньюпор-Делаж» о своем приезде с целью заказать самолет, но не назвал точную дату, потому что весной погода непредсказуема, а если не вылечу во вторник, то поездку придется перенести на неделю. Не знаю, кто удивился больше — я, потому что меня не ждали, или они, потому что я приехал. Секретарша, молодая и раскованная, страшненькая и сексапильная, выслушав, зачем я появился у них, зашла в кабинет директора и задержалась там надолго. Я еще подумал, что успели перепихнуться, хотя вышла не разгоряченная и пригласила меня зайти.

Директор был сравнительно молод, слегка за сорок, то есть по легенде ровесник меня в этой эпохе, хотя во второй версии я моложе на пять лет. Одет элегантно: строгий темно-серый костюм-тройка, сидевший на нем, как влитой, без единой морщинки, белая рубашка, темно-красный в золотую полоску галстук, носовой платочек того е цвета, уголок которого выглядывал из левого нагрудного кармана. Только слишком длинный тонкий загнутой нос как-то не вязался с одеждой. Возникало впечатление, что облачен в украденное, чудом оказавшееся впору. Кстати, замечал за многими французами, что упаковка лучше содержимого.

Я поздоровался, представился, сел на указанный стул с темно-красным сиденьем, довольно мягким, по другую сторону широченного стола со столешницей из красного дерева, заваленного папками разного цвета, картонными и кожаными. Видимо, таким способом экономили на втором столе, который принято ставить перпендикулярно директорскому. Я еще раз повторил цель визита.

— Вообще-то мы сделали всего один образец для соревнований, но, если вы хотите, изготовим второй. Сразу предупрежу, что это будет эксклюзивный образец, поэтому обойдется дороже серийной модели, — представившись Анри Лекоком, сказал директор.

— Это понятно, — согласился я. — К тому же, я бы хотел внести некоторые изменения. Чертежи привез.

— Это надо будет согласовать с нашим главным конструктором месье Делажем. Некоторые изменения могут сильно повлиять на летные качества самолета, — предупредил директор и, позвонив надраенным бронзовым колокольчиком, который прятал между папок, дождался, когда заглянет секретарша, приказал: — Пригласите месье Делажа, если не сильно занят.

— Не думаю, что мои улучшения как-то на них скажутся, — усомнился я, — но вам решать.

— Вы пилот? — спросил он, чтобы заполнить паузу.

— Бывший военный летчик, майор. Сейчас мажоритарный акционер авиационной компании «Женевские авиалинии», — проинформировал я.

— О!– восхищенно воскликнул Анри Лекок и признался: — Я летал в Лондон и обратно на ваших самолетах. Удобные сиденья, хорошие пилоты!…

Он заливался, пока не пришел главный конструктор. Я не простой покупатель, а владелец авиакомпании, то есть статус у меня выше. Значит, меня надо развлекать. Мало ли, вдруг решу купить и их истребители или бомбардировщики, переделанные в авиалайнеры⁈

25

Главный конструктор Гюстав Делаж тоже наш ровесник. Лысый, усатый, с округлой славянской физиономией и среднего размера прямым носом. Встретил бы в России, решил бы, что русский. Я изложил ему свои хотелки: увеличение топливного бака на восемьдесят-сто литров; замена кормового полоза на колесо; фонарь на кабину, открывающийся назад, и обогрев ее от двигателя; сиденье удобное, если за спиной ранец в парашютом, которые становятся нормой; пристежные ремни с замком на груди, чтобы открывались одним нажатием. Кроме первых двух пунктов, остальные на летные качества самолета не влияли, поэтому о них даже не говорили, так, прихоть клиента.

— Вы пилот? — был первый вопрос Гюстава Делажа.

Я дал тот же ответ, что и директору, добавив, что в войну командовал авиаотрядом в русской армии, а когда учился, летал на самолетах их фирмы.

— А мне сказали, что вы швейцарец! Думаю, откуда у них авиаотряды⁈ — хохотнув, произнес он.

— Сейчас я швейцарец, — заверил его.

— А мне не дали повоевать. В пятнадцатом году отправили в тыл конструировать новые самолеты, — рассказал он.

— Они были правы. Не в обиду, но, как конструктор, вы нужнее, чем даже самый лучший летчик-ас, — тонко польстил я.

Гюстав Делаже повелся, заулыбался по-детски, а потом спросил:

— Много трофеев на счету?

— Всего шесть. В конце шестнадцатого года я летал на русском «Анасал-ДС». Над Болгарией схлестнулся с двумя немецкими «Альбатрос-Д2»'. Встреча закончилась со счетом один-один. Я сумел сесть неподалеку от греческой границы, вышел к союзникам. Пока добирался до Франции, началась революция в России. Я не захотел принимать участие в братоубийственной войне, осел в Швейцарии, — поведал я.

— «Анасал» — это самолеты месье Анатра? — спросил он.

— Да, — подтвердил я. — Вы с ним знакомы?

— Первое время, перебравшись во Францию, он заходил к нам, собирался стать компаньоном, но не сложилось. Наши акционеры не захотели. Потом предлагал авиадвигатель, созданный вместе с компанией «Пежо» — и тоже ничего не получилось. Сейчас он живет недалеко отсюда, в Ла-Гарен-Коломб, — сообщил Гюстав Делаже.

— Точный адрес не знаете? — спросил я.

— Нет. Мы с ним встречались в баре «Матрёшка́», — сделав ударение на последнем слоге в названии, поведал главный конструктор. — Его там хорошо знают, значит, месье Анатра бывает часто.

После чего вернулись к заказу. Теперь уже разговор шел по-другому, как со старым приятелем.

— Для чего вам нужен самолет? — поинтересовался он.

— Для души, — ответил я. — Когда становится паршиво, поднимаюсь в небо и кручу фигуры высшего пилотажа. Сразу становится легче. Авиалайнер «Дорнье-Меркурий-2» для этой цели подходит плохо. Иногда летаю по делу, поэтому нужна бо́льшая дальность, чтобы реже заправляться.

— Это не проблема. Увеличу топливный бак в фюзеляже на сто тридцать пять литров, чтобы хватило на семьсот километров. Немного потеряете в скорости, — пообещал главный конструктор.

— Не страшно. Я не собираюсь участвовать в гонках, устанавливать рекорды. Вернувшись с войны, перестал заниматься ерундой, — поделился я.

— Как я вас понимаю! — искренне воскликнул он и продолжил: — С колесом тоже ничего сложного. Я хотел установить, но заказчик, Военное министерство, потребовал, чтобы истребитель, который мы разрабатываем, можно было использовать, в том числе, как палубный на авианосцах, которые сейчас входят в моду, все без ума от них. Я решил, что полоз легче будет заменить посадочным крюком.

— Когда сможете сделать? — задал я вопрос.

— До конца недели. Мы хотели изготовить еще один экземпляр для соревнований, но потом отложили, появились более важные дела. Всё, что надо, имеется. Осталось только собрать, отрегулировать, испытать, — пообещал Гюстав Делаже.

— Прилечу в следующий вторник, — пообещал я и спросил: — Какова будет примерная цена?

— Где-то около девяноста тысяч франков, — ответил он.

По нынешнему курсу это менее трех тысяч долларов. «Мерседес» обошелся мне дороже.

— Оставлю вам чек в немецких марках на сумму в сорок пять тысяч французских франков, а остальное доплачу, когда буду забирать, — предложил я.

— Это будет здорово! — радостно оповестил директор завода, который всё это время помалкивал.

Как догадываюсь, у него отношения с главным конструктором по варианту «Один должен умереть».

26

Таксист ждал меня. Завидев, сразу открыл дверцу и спросил:

— В «Риц»?

— Нет, — ответил я. — Сперва в Ла-Гарен-Коломб. Надо найти там бар «Матрёшка́».

— Я знаю, где он. Несколько раз отвозил туда русских офицеров, — сказал таксист.

Бар был большой, расписанный снаружи под хохлому. Вывеска на двух языках, русском и французском. На двустворчатой двери нарисована красная матрёшка выше человеческого роста, которая разделялась на две части по вертикали при открытии-закрытии. Внутри всё простенько, если не считать несколько небольших картонных игрушек-символов России разного цвета, развешанных по стенам. Заняты всего два столика: за одним сидел тощий старик с длинной бородой старообрядца, за другим — два мужчины лет тридцати пяти, еще не растерявшие военную выправку и жесты. На меня посмотрели с интересом. Наверное, догадались, что русский, а раньше не видели здесь. За стойкой стоял крепкий тип с густой темно-русой шевелюрой, подстриженной коротко, и усищами, как у Будённого, одетый в клетчатую зелено-желтую рубашку и сверху черная жилетка, как у приказчика. Кулаками опирался на стойку, будто собирался вот прямо сразу выматерить меня и выгнать вон.

Поздоровавшись на русском языке, я заказал бокал сотерна. Это вино изготавливают из винограда, покрытого «благородной» плесенью, что случается не всегда, поэтому стоит недёшево.

— Восемь франков, — объявляет бармен, поставив передо мной бокал, наполненный желтоватым вином.

Я положил на стойку купюру в десять франков, показал жестом, что сдачи не надо, и произнес:

— Мне сказали, что здесь бывает господин Анатра Артур Антонович.

— Заходит иногда, — сказал он.

— Мы с ним знакомы по Одессе. Не передадите ему записку? — спросил я.

— Если зайдет, передам, — ответил бармен.

Я положил на стойку сложенный лист бумаги, на котором в кабинете директора авиазавода написал, кто я такой, что случайно узнал, что он здесь бывает, что нахожусь в Париже проездом, что остановился в «Рице», пробуду до утра, что, если есть желание, можем встретиться, а если получит записку поздно, пусть оставит в отеле номер телефона, я позвоню, когда приеду в следующий раз. После чего похабно, в два захода, опорожнил бокал прекрасного вина и пошел на выход.

— Теперь в «Риц», — приказал я таксисту.

Вот уж где ничего не меняется.

Портье узнал меня и, поздоровавшись и улыбнувшись, спросил:

— Номер с кабинетом и видом на площадь? Правильно?

— Поражаюсь вашей памяти! — честно признался я, заставив его расцвести от счастья, после чего попросил, назвав фамилию: — Мне могут позвонить. Соединяйте в любое время.

— Обязательно! — заверил он и вручил ключ от номера, не спросив никаких документов.

Богатым клиентам они не нужны.

Артур Анатра позвонил около семи, когда я уже собирался в ресторан.

— Вы уже поужинали? — спросил он после обмена приветствиями.

— Только собрался, — признался я.

— Давайте встретимся в ресторане вашего отеля и поужинаем вместе, вспомним молодость, — предложил он.

— С превеликим удовольствием! — согласился я.

Сидеть на улице было холодно, поэтому все посетители были во внутреннем зале ресторана. Было их мало, как и постояльцев в отеле. Не сезон и, наверное, не та экономическая ситуация. Я занял свободный столик подальше от компании из двенадцати человек, которые праздновали юбилей одного из них, видимо, самого богатого, потому что славословие не прекращалось. Пожилой официант узнал меня, а я его нет. Как догадываюсь, это одно из отличий богатого от бедного. Мне от официанта ничего не надо, поэтому и помнить не обязательно, а ему наоборот.

— Поставьте на лёд бутылку шампанского экстра брют. Жду старого знакомого, с которым не виделись много лет, — заказал я.

Официант стушевался, признался виновато:

— У нас есть только обычный брют. Об экстра я не слышал, спрошу у сомелье.

Видимо, я опередил время, и пока что сухое шампанское не делают без дозажа — добавления виноматериалов и сахара, чтобы компенсировать потерю жидкости при дегоржаже — удалении замороженной пробки из дрожжевого осадка, образующейся при ремюаже, когда бутылку на два-три месяца ставят горлышком вниз под углом сорок пять градусов в специальные пюпитры и каждый день проворачивают, чтобы примеси сводились вниз. В экстра брют добавляют то же вино, а не экспедиционный ликер.

— Хорошо, давайте то, что есть, — милостиво согласился я. — А пока принесите мне безалкогольный аперитив из разных соков.

Артур Антонович Анатра стал еще толще, но при этом, как раньше, подвижен и телом, и умом. Поздоровавшись за руку, он сразу предложил перейти на «ты».

— Мы теперь в одной лодке, и она не наша, и в придачу дырявая! — горько произнес он и приказал официанту, подошедшему с двумя меню: — Бутылку шампанского брют!

— Месье уже заказал, — проинформировал тот.

— Ну, рассказывай, где ты, что, как, чем занимаешься? Вижу, что в отличие от многих наших соотечественников сумел хорошо устроиться, потому что правильно просчитал перспективу, — потребовал он и первым выложил о своих мытарствах: — Я, пусть и с запозданием, последовал твоему совету и в восемнадцатом году, когда Одессу оккупировали австро-венгры, продал им двести аэропланов «Анасал» и перевел деньги через швейцарский банк в французский. В начале девятнадцатого, когда англичане и французы начали покидать Одессу, улетел на своем самолете в Париж. Сначала жил на авеню Шарля Флоке, потом в пригороде Нейи-сюр-Сен, потом уехал в Монако, консулом которого в Одессе был с шестнадцатого года. Скучно там, сбежал в Берлин. Собирался с компаньонами создать авиастроительный завод, но не получилось из-за ограничений, наложенных на Германию. Вернулся во Францию и поселился в Ла-Гарен-Коломб неподалеку от завода компании «Пежо». У меня с ними совместные проекты по разработке авиационных двигателей.

Я рассказал о своем житье-бытье, в том числе о собственной небольшой авиакомпании, умолчав, что владею крупными пакетами в трех химических компаниях и небольшими в электростанции «Шанси» на реке Рона и производителя электротехники «Эшер-Вис и Ко».

Дальше под шампанское и еду начали вспоминать прошлое. Мой собеседник как бы пытался вернуться в Одессу начала двадцатого века, когда он был молод, сказочно богат, полон энергии и проектов. Только вот в жизни обратной дороги нет. У всех остальных нет, кроме меня и, может быть, еще нескольких счастливчиков или неудачников, смотря как посмотреть. Наверное, от осознания этого к концу ужина Артур Анатра загрустил. Я проводил его до такси, пообещал, что позвоню, когда приеду в Париж в следующий раз, но для себя сделал вывод, что лучше не разговаривать о прошлом с теми, у кого раньше всё было намного лучше, а о чём-либо другом им неинтересно.

27

Май месяц оказался урожайным на хорошие события. Семнадцатого числа Вероник родила сына, которого, потому что мне было без разницы, русская женская часть большой семьи после долгих обсуждений решила назвать Владимиром в честь отца тещи. Теперь у Светланы Владимировны было по три внука от каждой дочери, что сочли хорошим знаком. Правда, у младшей набор отличался — две девочки и один мальчик, а не наоборот, как у старших, но эту ошибку природы сочли несущественной. Через неделю младенца крестили в Крестовоздвиженском соборе, построенном в Женеве ровно шестьдесят лет назад на холме на левом берегу Роны. Участок подарило правительство кантона с условием, что принадлежать будет до тех пор, пока стоит храм. Это обычная белокаменная православная церковь с пятью золочеными куполами. Что там внутри, не знаю, не заглядывал. В нее ходят все православные домочадцы, отвожу их на машине, а потом отправляюсь по своим делам или сижу в баре неподалеку. Крестной стала Стефани Суконкина, а крестным, ввиду отсутствия других достойных кандидатов, Иван Антиохин, который, в отличие от старшего брата, довольно успешно учится в университете. По выходным обедает у нас или Суконкиных. Иногда, во время очередного приступа безденежья, заходит по будням. В начале каждого месяца я оплачиваю комнату в пансионе и перевожу двести франков (средняя зарплата швейцарского рабочего) на его счет в банке «Ломбар Одье и Ко». Студенту денег не может хватать по определению, сколько ни давай, поэтому бабушка и обе тети помогают. Я делаю вид, что не догадываюсь об этом.

На следующий день мне прислали из редакции номер французского научного журнала «Анналы химии и физики» с перепечаткой моих статей о красителях и линии по изготовлению таблеток и чек гонорар, довольно скромным из-за ослабевшего франка. В следующие три дня пришли два письма с предложениями о сотрудничестве. Видимо, швейцарский журнал «Helvetica Chimica Acta» не шибко читают за пределами страны. Запомню на будущее, что не надо тратить на него время.

Первой отреагировала французская компания «Заводы Пуленк-Фрери». Она занимается производством многих химических продуктов, начиная от реактивов для фотографирования и заканчивая лекарствами. Это они изобрели первый местный синтетический анестетик «Стовайн (Амилокаин)». Также занимались жаропонижающими лекарствами, которые и хотели производить в виде таблеток, но ранее не могли решить технические вопросы. Собиралась купить по дешевке, за пятьдесят тысяч французских франков. Я написал им, что являюсь акционером картеля «Базельский синдикат», поэтому помогать конкурентам за гроши не собираюсь. Больше потеряю, чем получу. Потребовал полмиллиона, можно акциями. В итоге сошлись на четырехстах тысячах наличными. Это около двенадцати тысяч восьмисот американских долларов. Запускать чужака в свою компанию не решились.

Вторым с запозданием на пару дней отреагировал немецкий синдикат «И. Г. Фарбениндустри АГ (Сообщество интересов красильной промышленности)», созданный год назад путем объединения шести крупнейших химических концернов Германии: «БАСФ», «Байер» и «Хехст» (доли по двадцать семь целых и четыре десятых процента), «Агфа» (девять), «Электрон Гисхайма» (шесть и девять десятых) и «Вейлер-тер-Меер» (одна целая и девять десятых). Названия первой, второй и четвертой мне были знакомы по двадцать первому веку. Если бы не приближающаяся Вторая мировая война, взял бы с них акциями, как они и предлагали. Оттолкнулись от суммы, на которую я договорился с французами, помножили на шесть, договорились об оптовой скидке в шесть с половиной процентов и остановились на трехстах тысячах немецких марок, что по нынешнему курсу около семидесяти двух тысяч американских долларов.

Рано утром во вторник двадцать пятого мая я вылетел на своем самолете в Париж. Погода была солнечная, ветер боковой и слабый. Менее чем через полтора часа я приземлился на аэродроме Ле-Бурже на северо-востоке Парижа. Там меня ждал бордовый четырехместный кабриолет «салмсон» с молодым водителем, который попытался отобрать у меня черный кожаный портфель, почти пустой, поэтому я сумел отбиться. Усадив меня на заднее сиденье, он помчал по улицам Парижа на юг, в Витри-сюр-Сен, юго-восточный пригород, где находился головной офис компании «Заводы Пуленк-Фрери». Рулил молча — редкое качество у профессиональных водителей.

Офис был трехэтажный, но казался очень помпезным, благодаря колоннам, натыканным везде, где только смогли. Приняли меня в зале для совещаний. Из мебели там были только большой овальный стол и двадцать четыре стула вокруг него и маленький столик с печатной машинкой и стулом для секретаря-стенографа, сейчас пустовавший. Договор мне присылали на ознакомление. Убедившись, что в нем нет правок, я подписал. От имени компании это сделал один из трех братьев Пуленк по имени Камиль, которому было за шестьдесят, и руки тряслись, на одном экземпляре поставил небольшую кляксу. Испорченный оставили себе, а второй вручили мне вместе с чеком на четыреста тысяч франков и пожеланием сотрудничать и дальше. После чего молодой человек отвез меня на аэродром Ле-Бурже, где я заплатил за стоянку и дозаправку топливом и сразу вылетел во Франкфурт-на-Майне.

Через час и сорок минут, одолев четыреста восемьдесят километров, я приземлился на аэродроме на южной окраине города на правом берегу реки Майн. Там меня не ждали, потому что не знали, когда прилечу. Я договорился о дозаправке и нанял такси — коричневый «опель-10/40». У водителя были усы скобкой и сосредоточенное лицо, как у пилота по время посадки самолета. Так и хотелось сказать: «Расслабься, братан! Мы уже катимся по взлетке!».

Приняли меня в двухэтажном особняке. Снаружи он походил на обычный жилой дом богача, а внутри на типичный офис. Меня встретила у входа дама средних лет и толщины с белыми волосами, спереди зачесанными назад волной и свисающими до плеч по бокам и сзади. По размеру бюста тянула на белокурую бестию. Остальное нуждалось в хорошей корректировке. Хотя у каждого свои бестии. Она проводила меня на второй этаж в кабинет председателя правления синдиката герра Карла Боша.

Бывает так, что глянешь на человека — и в голове вспыхнет какое-то слово или пара, по большей части неприличные. У меня зажглось «Немчура поганая!». Карл Бош был чистокровным пожилым арийцем — крепким, подтянутым, белобрысым, подстриженным коротко, с цепким взглядом через очки в золотой оправе, усами чуть длиннее, чем у Гитлера, плотно сжатыми тонкими губами и раздвоенным подбородком. Несмотря на его штатский костюм и моё знание, что имею дело с доктором химии, причем довольно талантливым, читал его труды, меня не покидало чувство, что имею дело с генералом.

— Добрый день, коллега! — поздоровался он и предложил занять место у короткой ножки Т-образного стола. — В молодости я разрывался между металлургией и химией, сделав выбор в пользу второй, но именно это мне и помогло сконструировать установку по производству синтетического аммиака. Увидев ваши статьи, я подумал, что, наверное, и вы в свое время делали такой же выбор.

— Увы, должен вас разочаровать! — признался я. — Выбирал между химией и геологией, получив университетский диплом по обеим дисциплинам, но защитил докторскую степень по первой, хотя предлагали и по второй. Пошёл по более лёгкому пути: к моменту окончания университета у меня уже были публикации в рецензируемом научном журнале, поэтому защита диссертации стала чистой формальностью.

— Что ж. значит, мы оба не ошиблись, — раздвинув губы в подобие улыбки, произнес он.

Секретарша принесла договора, положила передо мной и подала ручку, которую обмакнула в бронзовую чернильницу в виде дельфина, стоявшего на хвосте с открытым ртом. После того, как я расписался, вернула ручку на место, промокнула подпись пресс-папье с верхней крышкой из черного дерева, перенесла договора председателю правления и повторила манипуляции. После чего один экземпляр и чек на триста тысяч немецких марок положила в папку из темно-коричневой кожи и оставила на столе передо мной, а второй унесла, не промолвив за всё время ни слова. Бесценная женщина: с таким бюстом — и всё время молчит.

Мы обменялись рукопожатиями с Карлом Бошем.

— Буду рад увидеться с вами снова! — пожелал он на прощанье.

На аэродром меня отвезли на его четырехместном кабриолете черного цвета «штайгер-11/55».

Через час с четвертью, одолев триста десять километров, я приземлился на аэродроме Обершляйсхайм неподалеку от Мюнхена. Раньше здесь базировались вояки, а сейчас обслуживает гражданские авиалинии, в том числе самолеты нашей компании. Меня встретил клерк — тридцатисемилетний мужчина, одетый в не новый, но старательно отутюженный костюм. Держался напряженно-заискивающе. Видимо, решил, что я с проверкой.

— Прилетел по личному делу, — успокоил его. — Проследите, чтобы заправили полный бак самолета.

Меня уже поджидало такси — «опель-4/14» зеленого цвета. Почти все автомобили этой модели имеют такой цвет, из-за чего получили прозвище «Лягушка». Мы прокатились в «Баварский муниципальный банк», где я акцептировал чек, полученный от «И. Г. Фарбен». Увидев, кто его выдал и сумму, кассир посмотрел на меня, как на местечковое божество. Таксист, поджидавший у банка, отвез на аэродром. Дал ему пару марок на чай. Остальное получит от нашего отделения.

Ещё час и сорок минут — и я добрался до Женевы. Если бы не самолет, эта поездка растянулась бы дня на три, если не больше. Не зря купил его.

28

Приближались летние каникулы, и я задумался о том, что лучше проводить их на берегу моря. Ближним было Средиземное с городом Канны, в котором есть аэродром. Во вторник я полетел туда на своем новом самолете «НИД-42С». Крейсерская скорость у него была двести девяносто километров в час и равна расстоянию от Женевы до аэродрома рядом с Каннами. Гору Монблан оставил слева, не приближался к ней. Семь лет назад Вальтер Миттельхольцер, совладелец и нынешний директор авиакомпании «Ad Astra Aero», пролетел над этой горой, о чем писали взахлеб все швейцарские газеты. Знали бы они, над какими вершинами летал я!

Через час приземлился на знакомом по будущему аэродроме. Он дальше от Монако, чем расположенный на берегу моря в Ницце, зато на нем спокойнее, не надо ждать разрешение на взлет и посадку и представителей власти не бывает. Сейчас и вовсе пусто, ни самолетов, ни машин не видно. Ангар всего один, и тот закрыт. Здесь намного теплее. Зря не надел летний костюм.

Когда я приземлился, от ангара к самолёту притопал не спеша, вразвалку молодой тип в вылинявшем от стирок, бледно-синем комбинезоне, просветил:

— Стоянка двадцать франков в сутки, полные или нет. Если в ангаре, двадцать пять, — и спросил: — Заправляться будете?

— Да. Залейте на всякий случай сто литров, — подтвердил я и поинтересовался: — Где нанять такси или извозчика?

— Могу позвонить, чтобы приехали, — сказал он и ожидающе посмотрел на меня.

Я дал ему алюминиевую монету в два французских франка.

— Сейчас приедут, месье! — радостно пообещал он, торопливо зашагав к ангару.

Минут через десять прикатило старенькое такси марки «ситроен-б2» с открытой водительской секцией. Пассажирский салон на два места имел брезентовую крышу и отделялся стеклом от водителя.

— Куда вас отвезти, месье? — спросил пожилой худой водитель с обветренным лицом, хотя на машине есть переднее стекло, и кайзеровскими усами, хотя явно не служил в армии.

— Надо повозить меня по городу на побережье. Хочу посмотреть дома на продажу, узнать цену. Наверное, поговорю с продавцами. Потом вернемся назад, — объяснил я.

— Можете нанять меня за двенадцать франков в час, — предложил он.

— Так и сделаем, — согласился я, садясь в машину, и приказал: — На мыс Антиб.

Мы заехали на полуостров по западному берегу. Песчаные пляжи, отгороженные от жилой зоны высокими каменными стенами, чистая вода, дно опускается плавно. Как раз хорошо для детей. Миновали марину, почти пустую, всего две яхты. До Первой мировой войны курорт облюбовали английские и русские аристократы. Иметь здесь виллу было мечтой многих жителей Санкт-Петербурга, Москвы и других северных городов поменьше. Во время войны первые резко обеднели, а вторые и вовсе исчезли. На многих виллах вывеска «Продается».

Я знал, что курорт начнет оживать после Второй мировой войны, что цены взлетят до небес, что это будет выгоднейшее вложение денег, поэтому высматривал виллу с большим земельным участком, пока не нашел такую на улице Онд. За высокой каменной стеной в глубине, между высоченными пиниями с широкими кронами и эвкалиптами стояло белое трехэтажное здание с плоской крышей с балюстрадой по краю и желтоватыми пятнами в тех местах, где обвалилась штукатурка. Между двумя колоннами массивные чугунные ворота, покрытые темно-синей краской, вспученной кое-где, а то и вовсе обвалившейся, открывшей ржавчину. Рядом в стене темно-синяя чугунная дверь, тоже требующая зачистки и покраски. Сверху свисала на поржавевшей железной цепочке захватанная деревянная рукоятка. Я подергал ее. По ту сторону двери зазвенел колокольчик. Подождал минуты три, повторил.

— Иди, иду! — послышался со стороны дома женский голос.

Судя по серо-синему чепчику и переднику, это была служанка. Ей лет тридцать. Невысокая кареглазая блондинка с заискивающим взглядом и низкой полноватой задницей.

— Вилла продается? — задал я вопрос.

— Да, месье. Заходите, если желаете посмотреть, — пригласила она. — Хозяева поехали к дочери в Ниццу, но я могу показать вам всё.

— А кто хозяева? — поинтересовался я.

— Русские. Генерал Епанчин. Они до войны всё здесь скупили, а теперь продают, — ответила она, после чего закрыла за мной дверь и на всякий случай спросила: — А вы француз?

— Гражданин Швейцарии, — ответил я и поинтересовался: — Говорите по-русски?

— Немного, — призналась она.

К дому вела дорога, выложенная каменными плитами, между которыми протиснулась ярко-зеленая трава. Крыльцо из голубовато-серого каррарского мрамора под каменным навесом. Полы в комнатах тоже мраморные. Потолки высотой метра четыре с половиной. На первом этаже тесный туалет, кухня, столовая, гостиная, кабинет и маленькая библиотека, заполненная книгами на разных языках, включая русский. На втором и третьем по четыре просторные спальни и тесному совмещенному санузлу с сидячими ванными. На плоской крыше столик и три шезлонга. Вид сверху прекрасный. Впрочем, со второго и третьего этажей не намного хуже.

— Сколько они хотят за виллу? — спросил я у служанки.

— Не знаю, — ответила она, но, получив купюру в пятьдесят франков, сразу вспомнила: — Хотели миллион. Покупатель-англичанин предлагал полмиллиона. Не договорились, и он купил другую, поменьше, на улице Тамизье за шестьсот тысяч.

Я видел в гостиной на столике телефон, поэтому сказал:

— Позвоните хозяину, пусть приедет. Я пока съезжу по делам.

Когда я был гражданином Монако, банка «Лионский кредит» уже не существовало. Его национализировали после Второй мировой войны. Сейчас он все еще самый крупный частный банк страны с отделениями почти во всех городах ее. Антибское отделение небольшое, с маленьким операционным залом и всего тремя кассовыми окошками, из которых работало только одно, и я был единственным клиентом. Сезон еще не начался. Кассир, улыбчивый живчик с длинными тонкими пальцами, увидев сумму на чеке, задергался быстрее.

Он быстро оформил чековую книжку и задал вопрос:

— Перебираетесь к нам на жительство?

— Если найду подходящую виллу, — ответил я.

На самом деле уже нашел, осталось только договориться. Русские за границей считают, что с соотечественника надо драть три шкуры. Скорее всего, виноват комплекс неполноценности. Чувствуют там себя ущербными, поэтому отыгрываются на своих.

29

Генералу Епанчину под семьдесят. Седые волосы зачесаны назад. Густые широкие седые усы недавно подстрижены. Всё ещё ровно держит спину, как положено военному. В белом летнем костюме выглядит, как его прославленный предок-адмирал. Жена, как догадываюсь, его ровесница, но смотрится старше лет на пять. Она тоже ровно держит спину и сильно пудрит лицо, чтобы, наверное, загрунтовать морщины, которых слишком много. Светло-сиреневое платье стянуто в широкой талии. Наверное, носит корсет в любую погоду. Когда я вернулся, они пили чай на террасе, идущей вдоль столовой и кухни, на которую вели по застекленной сверху двери из этих помещений. На столе стоял медный самовар, на верхушке которого примостили фаянсовый чайник с заваркой, фаянсовая чаша с сушками, хрустальная вазочка с вишневым вареньем, судя по косточкам, которые лежали на блюдцах супругов, и три фарфоровых прибора: чайные чашки, розетки для варенья, ложечки. Один пока не востребован.

Генерал встал, поприветствовал меня кивком головы и показал на свободный стул с фиолетовой подушкой:

— Присаживайтесь, месье.

Служанка тут же налила мне чай.

— Как вас величать? — спросил хозяин виллы.

Я представился, накладывая варенье из вазы в розетку.

— Вы русский⁈ — удивился он. — Жюли сказала, что швейцарец.

— Теперь швейцарец, — уточнил я.

— Отреклись от родины⁈ — саркастично спросил он и, как догадываюсь, получил ногой по ноге под столом.

— От той, что сейчас, — уточнил я и попробовал варенье; ничего так, в меру сладкое и кислое.

Генерал гмыкнул, потому что мои слова, видимо, совпадали с его отношением к СССР, после чего представился Николаем Алексеевичем и супругу Верой Карловной и произнес:

— Страшно подумать, что там сейчас творится!

— Живут потихоньку. Человек ко всему привыкает. Сейчас стало лучше, разрешили частную собственность, магазины забиты товарами, — рассказал я. — Был в Одессе прошлым летом, вытягивал родственников в Швейцарию.

— Интересно было бы посмотреть, — помечтал он.

— Съездите. Если не зверствовали во время Гражданской войны, проблем не будет. Ко мне не приставали. Только слежку установили, но им этому делу еще учиться и учиться, — посоветовал я.

— Я был к тому времени в отставке, жил в Крыму, — сообщил он и полюбопытствовал: — Вы воевали в Гражданскую?

— Бог миловал! — шутливо ответил я. — Мой аэроплан в конце шестнадцатого сбили над Болгарией. Выбирался через Грецию, Италию, Швейцарию. Там меня и застало известие о революции. Решил, что свободен от присяги, и остался в Женеве.

— Ах, лётчик! — с легким пренебрежением произнес генерал Епанчин. — То-то я смотрю, что не похожи на кадрового офицера.

— Я резервист. Попал на фронт, как подпоручик-артиллерист, потом перевели в летчики. До войны окончил авиашколу, — рассказал я

— До каких чинов дослужились? — спросил он.

— Капитан. Командир Тридцать шестого авиационного отряда Четвертого корпуса Румынского фронта, — чётко доложил я и, упреждая следующий вопрос, дополнил: — Награжден орденами Святых Станислава, Владимира и Георгия.

Генерал Епанчин еще раз гмыкнул. За два с небольшим года от подпоручика до капитана — это не слабо. Да и награды не абы какие.

— У нас здесь есть отделение Русского общевоинского союза, в котором много офицеров. Есть и летчики. Обычно собираемся в Ницце после субботней службы в Николаевском соборе, — сообщил он.

— Стараюсь держаться подальше от эмигрантов. Слишком много в них злобы и нежелания адаптироваться к новой ситуации, живут только прошлым, — проинформировал я. — Пусть мертвые хоронят мертвых. Я всё забыл и начал сначала.

— Чем занимаетесь? — поинтересовался генерал.

— Профессор химии в Женевском университете и член Большого совета кантона, — сообщил я.

О том, что владею авиакомпанией, не стал говорить, чтобы не загнули цену.

— О-о! — восхищенно воскликнула Вера Карловна, до этого молча и ненавязчиво наблюдавшая за мной, и задала самый важный для женщины вопрос: — Вы женаты?

— Да, — подтвердил я. — Сын и две дочери.

— А у нас только дочка. Живет в Ницце с мужем и сыном, нашим внуком Эдиком. Ее муж агроном, служит в крупной французской компании, — поведала она.

— Жалованье профессора позволяет вам иметь виллу в Антибе⁈ — продолжил удивляться Николай Алексеевич.

— Конечно, нет. Ещё занимаюсь изобретательством, — ответил я и выдал заумное, чтобы произвести впечатление: — Получил патент на методы изоляции электрических проводов с помощью триацетатных гидрофобных нитей и способы окраски их в разные цвета азокрасителями и продал право на него нескольким компаниям.

Судя по выражению лица генерала Епанчина, заумь для него началась уже со слова «электрических». Для его жены, наверное, со слова «патент», поэтому впечатлилась до восхищения. Вера Карловна расспросила меня о житье-бытье в Швейцарии, после чего сослалась на домашние дела, ушла.

— Я продаю эту виллу за миллион франков, — известил генерал Епанчин, когда мы остались одни.

— В ремонт ее придется вложить еще половину этой суммы, — напомнил я. — Проще купить тысяч за пятьсот поменьше и в лучшем состоянии.

Он напрягся, собираясь послать меня к черту, как предыдущего покупателя, но потом, видимо, вспомнил наставления жены и произнес:

— Хорошо, я сбавлю сто тысяч.

— Остановимся посередине, на семистах пятидесяти тысячах, и прямо сейчас поедем к нотариусу оформлять промежуточный договор, — предложил я. — Через две-три недели вы избавитесь от собственности, которую трудно содержать, и переедете в Ниццу, поближе к внуку.

Николай Алексеевич посопел сердито, потому что хотел больше, произнес:

— Мне надо посоветоваться с женой.

Уверен, что Вера Карловна подслушивала. Заключительная часть моей реплики предназначалась именно для нее. Что и подтвердилось. Вернулся генерал Епанчин обмякшим, словно сломался внутренний стрежень. Мне даже стало жалко его. С другой стороны предложенной мною суммы хватит им на скромную квартиру в Ницце и лет на десять беззаботной жизни. Не думаю, что проживут дольше.

— Хорошо, едем к нотариусу. Сейчас вызову извозчика, — сказал он, стараясь не встретиться со мной взглядом.

— Меня ждет такси у ворот, — проинформировал я. — Берите документы — и поедем.

Пожилой нотариус с курчавой шапкой густых черных волос, усами и козлиной бородкой был медлителен и дотошен. Он долго изучал документы на виллу и выданный Францией, нансеновский паспорт ее владельца. В тысяча девятьсот двадцать втором году в Женеве на конференции Лиги наций, созданной после Первой мировой войны, чтобы защищать интересы победителей, был разработан документ для беженцев, который действовал во входивших в нее странах. Прямо на обложку наклеивалась марка стоимостью, эквивалентной пяти французским франкам, после чего документ становился действующим и позволял свободно перемещаться, получать со временем гражданство любой из них. Я оплатил услуги и внес десять процентов от стоимости покупки, выписав чек на «Баварский муниципальный банк». Нотариус предупредил нас, что отныне генерал Епанчин не имеет права продать виллу без моего согласия, а у меня есть время на отказ от сделки до заключения основного договора, но не более двух месяцев, иначе потеряю залог.

— Оформлять виллу на вас или напополам с супругой, чтобы уменьшить налог на наследство? — спросил нотариус.

— Платить их будем по французским законам? — задал я встречный вопрос.

— Нет, по законам своей страны, — ответил он.

— Тогда на меня. В Швейцарии нет налога на наследство, — решил я.

— На проверку уйдет десять дней, — сообщил нотариус. — Если все будет в порядке, извещу вас телеграммой.

— Приеду в первый вторник или среду после получения ее, — пообещал я.

После чего отвез Николая Алексеевича на виллу.

— Говорите, можно свободно въехать в Россию? — спросил он по пути.

— У меня получилось через румынскую границу. Ничего не проверяли, только вещи перерыли. Не знаю, что они мечтали найти в моей сменной одежде, — иронично рассказал я.

Оставшуюся часть пути генерал Епанчин молчал. Наверное, прощался с виллой — очередной нитью, связывающей его с красивым прошлым. Лет до пятидесяти мы уверены, что лучшее впереди, а потом вдруг понимаем, что оно позади.

30

В летнюю сессию я не лютовал. У меня всё хорошо, так что пусть и у студентов будет повод для радости. Человек по пять с каждого курса аттестовал по результатам семестра. На предпоследней лекции объявил, чтобы на следующую пришли с зачетками, и поставил им оценки по экзамену. И им хорошо, не надо готовиться, и мне меньше времени слушать блеянье. Такое сейчас, не знаю, как в будущем, не принято, но ректор Жорж Вернер помалкивает. Ему осталось всего ничего работать на этой должности. В следующим учебном году ректором станет Уильям Раппар.

Третьего июля в Женевском университете начались летние каникулы. Во второй половине дня, когда прибыл рейс «Женевских авиалиний» из Италии, я погрузил в него два семейства, свое и Суконкиных, и лично отвез в Канны. Младший из Суконкиных, Юра, сидел на месте второго пилота. Я даже дал ему порулить немного. Пацан был счастлив без меры. Хочет стать лётчиком. Это мирило его с расставанием с одесскими корешами, переходом на французский язык и строгой дисциплиной в швейцарской школе. Юра тяжело переживал переезд в Женеву, хотя младшим обычно дается это легче.

На аэродроме в Каннах нас уже ждали четыре такси, с которыми договорился, когда прилетал сюда три дня назад, чтобы проверить, как идут ремонтные работы на вилле. Они доставили всех в Антиб. На вилле еще не закончили отделочные работы снаружи и по благоустройству территории, но внутри всё готово: сделан капитальный ремонт, перепланированы санузлы, став больше и обзаведясь нормальными ванными, душем, биде. Надо было заменить и докупить мебель. Оставил это жене и свояченице, пусть отведут душу.

Сам тут же вернулся на аэродром и перегнал самолет в Женеву, чтобы на следующее утро он отправился в регулярный рейс. Садился в темноте. Пока что это редко кто делает, несмотря на то, что на самолетах есть прожектора и подсветку взлетной полосы оборудовали почти на всех аэродромах. Раньше пилоты просто выпрыгивали на парашютах, если не успевали добраться засветло, а топливо заканчивалось. На кого упадет аэроплан, тому и счастье.

Переночевав дома, утром поехал в Антиб на «мерседесе». Самолет «НИД-42С», оставил свояку, который летать не любит, предпочитает добираться на своем «опеле». Сразу прочувствовал собственным телом разницу между путешествием до одного и того же пункта по земле и воздуху. Вдобавок к меньшей в три-четыре раза скорости перемещения, путь по суше длиннее раза в два, потому что надо огибать отроги Альп.

К моему приезду на вилле добавилось мебели. Последнюю выгрузили прямо перед тем, как я заехал во двор. Пришлось уступить дорогу широкой телеге, запряженной парой ломовых лошадей. В доме стал гам, какой могут создать шестеро детей, оказавшихся на новом, незнакомом месте. Казалось, что их целый пионерский отряд.

Детям Суконкиных, поживших в Одессе, море было не в диковинку, а мои дочки не могли нарадоваться. Песчаный пляж Дез Онд возле нас узкий, метров шесть-десять. Со стороны суши его ограждает от проезжей части каменная стена высотой метра полтора. По другую сторону улицы каменные ограды вилл, в том числе нашей. В другую сторону залив Жуан. Дно опускается плавно. Кое-где на дне камни, маленькие и побольше, покрытые зелеными водорослями. В одном месте в море уходят низкая неширокая каменная полоса длинной метров тридцать, часть которой, метров пять, находится под водой, а на дальнем конце, укрепленном каменной кладкой, развалины артиллерийской башни. По заливу раскидано еще несколько небольших низких скал, выглядывающих из воды.

Немного южнее находится марина Пор де Л’Оливет. Точнее, это стоянка рыбацких лодок, защищенная каменной полосой со стороны открытого моря. Заодно в ней стоят яхты богачей.

Юго-западнее, напротив Канн и примерно в километре от суши, бухту прикрывают от штормов Леринские острова. Самый большой — Сент-Маргерит длиной около трех километров и шириной до девятисот метров. На нем находится тюрьма «Форт Рояль», в которой держали человека в железной маске. До сих пор неизвестно, кто это был. Второй остров по размеру, короче в два раза, и тоже обитаемый — Сент-Онора. На нем находится большой монастырь, основанный в начале пятого века. Сейчас принадлежит ордену цистерцианцев. Остальные острова маленькие или вовсе скалы. Я свозил туда оба семейства, когда купил яхту.

Уже знал, когда и как покину эту эпоху, поэтому больше не боялся выходить в море. В Антибе, Каннах и Ницце ничего приличного не было. Пришлось мне съездить в Марсель и заказать там парусно-моторную на местной судоверфи в Старом порту. У них был почти готовый парусный шлюп с металлическим корпусом длиной одиннадцать метров и шириной два. Заказчик приказал долго жить, а наследникам недостроенная яхта была не нужна, чтобы не увеличивать сумму налогооблагаемой базы и, как следствие, налога на наследство, который увеличивается пропорционально. Мне продали ее за шестьдесят тысяч франков (менее двух тысяч долларов). Больше ушло на доводку. Я оплатил установку небольшого дизельного двигателя мощностью пятьдесят пять лошадиных сил, который сейчас ставят на рыболовецкие суда, внутреннюю перепланировку и отделку и паруса: бермудский грот, кливера, обычный и штормовой, и неизвестный нынешним владельцам парусных судов генакер, напоминающий парашют. Все работы выполнили за две недели. Расплатился с ними чеком на «Баварский муниципальный банк». К моему удивлению, в последнее время французский франк начал укрепляться, видимо, оттолкнувшись от дна, а немецкая марка — проседать. Пока это происходит еле заметно, но главное — тенденция.

3

31

Дни у нас начинаются одинаково — с шумного легкого завтрака. За большим овальным столом собирается целая орава. Чай, кофе, бутерброды, сдоба, овощные и фруктовые салаты. Глаша и Жюли не успевают менять блюда. Иногда им помогает Розмари — двадцатиоднолетняя горничная, нанятая на летний сезон, в обязанности которой входит уборка дома и сада.

После чего табор отправляется на пляж с зонтами, подстилками, корзинами с едой и питьем. Дамы в закрытых длинных купальниках сидят в тени, купаясь очень редко, только когда очень хочется в туалет по-маленькому. На пляже такого заведения нет, а домой идти по жаре лень. Время от времени мимо нас проходят торговцы всякой всячиной, как на советских и российских пляжах в настоящем и будущем. Здесь это явление исчезнет во второй половине двадцатого века и возродится в начале следующего, только коробейниками будут исключительно негры и арабы. Предлагающие сладости сразу направляются к нам. Наверное, делаем им дневную выручку. Покупаем потому, что это единственный способ выманить детей из моря без крика и слёз. Впрочем, вода чистейшая и очень теплая. Температура выше, чем в Одесском заливе, куда время от времени поднимается с глубин холоднючая. Я научил всех плавать, кроме сына, которого море пока не интересует, плавает исключительно в миске с теплой мыльной водой.

Обедаем и ужинаем в ресторанчике на нашей улице дальше от пляжа. Там хорошо готовят рыбу: буйабес; мариновавшихся ночь в цитрусовом соусе, жаренных сардин с соусом из морских ежей, которых едим и сырыми, положенными на кусочек хлеба, похожего на резной крендель с военным названием фугас, а сверху капля лимонного сока и чуток сливочного масла; писсаладьер — местный вариант пиццы из сардин, анчоусов, черных оливок (кайеток) и другой зелени, но без помидор. К ним добавляем рататуй из тушеных овощей, мескалан — салат из листьев одуванчиков, цикория, рукколы, щавеля, кервеля, листового салата и, как догадываюсь, всего остального, что можно надрать на на обочинах дорог; курже флёр — омлет с цветами цуккини; сыр банон, острый на вкус, завернутый в листья каштана; сокка — лепешку диаметром в метр из нутовой муки и оливкового масла, запеченную в духовке на специальной сковороде и посыпанную перцем, которую нарезают ломтиками, берут руками и едят горячими. Мы, наверное, были единственными посетителями, которым выставляли сразу всю сковороду. На десерт калиссон в виде лодочек — миндальная паста с вареньем из дыни и апельсинов; торт а де блеа — пирог со швейцарским мангольдом, листовой свеклой, которая в Швейцарии не растет; и эклеры — куда ж во Франции без них⁈ Дети запивали соками, взрослые — белым вином с солоноватым привкусом из рыбацкой деревушки Кассис, которое хозяин ресторанчика закупал в бочках и разливал в керамические кувшинчики.

После обеда сиеста. Дрыхнут все, включая прислугу. Дети и я — в саду в тени дома и деревьев на специальных топчанах. Женщины — в доме, где душно, несмотря на деревянные жалюзи, закрывающие окна. В это время воздух настолько горячий, что кажется, будто звенит, как туго натянутая тонкая струна.

После ужина дети остаются дома, а я с тремя дамами отправляюсь на прогулку. На автомобиле добираемся до центра Канн, или Ниццы, или Марселя и прогуливаемся там пешком, сидим на террасах кафешек, ходим в театры и кинотеатры, которые плодятся с невиданной быстротой. Дамы обязательно смотрят все новинки. Я это немое безобразие игнорирую, жду в кафе за бокалом вина. Пока что водитель не обязан быть трезвым.

Когда яхта была готова, перегнал ее в марину рядом с виллой. На следующее утро табор отправился в морской круиз. Сперва обошли Леринские острова. Потом отправились в сторону Монако против северо-восточного ветра. Дизельный двигатель разгонял яхту до четырнадцати узлов. За полтора часа вышли на траверз княжества. Я показал дворец принца Луи Второго. Его внук Ренье сейчас ходит под стол пешком, не подозревая, что познакомится со мной.

После того, как показал знаменитое казино, Вероник спросила:

— Может, съездим туда вечером?

— Я не играю в азартные игры, — напомнил ей, о чем и так знает прекрасно.

— Я сыграю, а ты подскажешь, как это делать, — предложила она. — Хочу выиграть!

— Мне кажется, у тебя есть всё, что может пожелать разумная женщина. Не гневи бога, — посоветовал я.

— Нет, мне просто интересно посмотреть, как это происходит, — произнесла она в оправдание.

— Незаметно, — сообщил я. — Заходишь богатым, а выходишь нищим.

— Но кто-то же выигрывает, — стоит она на своём.

— И больше туда не ходит, чтобы не проиграть. Удача — дама очень капризная, и не любит, когда ей надоедают, — разъяснил я.

Она поняла намек и сделала вид, что не обиделась. Тут как раз заплакал наследник, который четко чувствует настроение матери даже на расстоянии в несколько метров, пошла кормить его.

Обратно шли под парусами. Я поднял грот, кливер и запустил генакер, который резко добавил хода яхте, несмотря на то, что ветер был слабоват. Шли со скоростью узлов семь-восемь, потратив на обратный путь почти три часа.

У дам сразу пропал интерес к яхте, а у меня наоборот. Обычно я оставлял их на пляже, а сам отправлялся на яхте на рыбалку или просто походить под парусами, если ветер был свеж. Обычно со мной отправлялся Витя, старший сын Суконкиных. Этот, как и отец, летать боится, а море любит. Когда Алексей приезжал на автомобиле в Антиб на выходные, отправлялись втроем.

Однажды смотались с ночевкой на Корсику и Сардинию, порт Сассари. Последний остров пока что не облюбовали богачи, поэтому малонаселен и тих. Мы обменяли в порту свежепойманного голубого тунца на продукты, изготовленные из него: мохаму — филе, выдержанное в соли два дня, а потом высушенное на солнце в течение двух-трех недель, и боттаргу — завяленную икру, покрытую для сохранности пчелиным воском. И то, и другое я когда-то давно покупал у финикийцев. Заодно в припортовом ресторанчике нам приготовили по куску филе с овощами и подали к нему местное белое вино нурагус средней кислотности с привкусом зеленых яблок. В магазине по соседству я купил десятилитровую бутыль из толстого темно-зеленого стекла, оплетенную виноградной лозой, с красным вином каннонау — местным сортом гренаша, как по мне, даже лучшим, чем французский или испанский.

32

Я твердо уверен, и меня никто не переубедит, что лето — самое короткое время года. Оно никогда не бывает длиннее отпуска. В конце августа я погрузил оба семейства, загоревшие и отупевшие от безделья, на прилетевший из Женевы самолет. Проследив, как виллу приготовили к зимовке, рассчитал Розмари и дал последние указания Жюли, которая будет присматривать за ней до следующего сезона. После чего отправился вслед за родней на автомобиле. Ехал неторопливо, переночевав в Гренобле в новом отеле «Королевский». Из окна номера были видны Альпы. Горы подсказали, что лето далеко.

Я вернулся к преподаванию в Женевском университете. Заодно провел в лаборатории ряд исследований, найдя практическое применение знаниям, почерпнутым в будущем. Сейчас больным при гипокальциемии (недостатке кальция), а это от беременных до туберкулезников, прописывают таблетки хлорида кальция с неприятным горько-соленым вкусом, который в придачу приводит к расстройству пищеварения. Я решил заменить его на глюконат кальция, нейтральный на вкус. Получал его путем окисления глюкозы из пшеничного крахмала гипохлоритом кальция, который в свою очередь производил при взаимодействии хлора и гашеной извести (гидроксид кальция), образованной из негашеной (оксида кальция), созданной при термической обработке обычного известняка (карбоната кальция). Я придумал на нынешнем техническом уровне всю линию от переработки первичного сырья до получения таблеток. Подав заявку на патент, написал и отправил статью во французский научный журнал «Анналы химии и физики».

Вслед за этим известил всех трех участников «Базельского синдиката» о своей разработке. Заинтересовала она только компанию «Сандоз», которая всё больше переключалась на производство лекарств. Я слетал с Базель, встретился с Эдуардом Сандозом, показал чертежи. Мы договорились об оплате акциями компании права на патент после и в случае его получения.

— Моим наследникам неинтересно мое дело, — в очередной раз пожаловался он и спросил: — Если начнут распродавать компанию, увеличите свою долю в ней? Хочется, чтобы она попала в хорошие руки.

— Конечно, — согласился я. — Вопрос будет только в том, насколько большой пакет смогу купить в тот момент.

— Я укажу в завещании, чтобы в первую очередь предложили вам, — пообещал Эдуард Сандоз.

Параллельно с преподаванием и научно-изобретательской деятельностью занимался «Женевскими авиалиниями». Когда похолодало, Алексей Суконкин сообщил мне, что авиакомпания «Ad Astra Aero» закрыла линию Женева-Цюрих-Мюнхен, потому что кабины пилотов и пассажирские салоны самолетов не отапливались.

— Давай перехватим? — предложил свояк. — У нас накопилась прибыль примерно на полсамолета. Возьмем кредит в банке и закажем еще один. Или добавь ты, увеличь свою долю.

— Мы сделаем по-другому, — решил я. — Дам деньги на два самолета, но якобы это будет кредит от немецкой компании на более хороших условиях, под семь с половиной процентов, а не восемь, как у швейцарских банков.

Я бы мог и «Ломбар Одье и Ко» продавить на такой процент, но тогда бы доход пошел им. А так мои деньги будут приносить прибыль мне и заодно развивать мой бизнес. Мы списались с компанией «Авиационные заводы Дорнье». С заказами у них, как я понял, было не ахти, поэтому с радостью согласились построить еще два самолета по нашему проекту, пообещав скидку в три процента. Я слетал туда, встретился с директором Густавом Шульцем.

— Если хотите, можем поставить вам за небольшую доплату улучшенный, более мощный двигатель в шестьсот сорок лошадиных сил. Это поможет увеличить скорость километров на десять в час.- сказал он.

— Хотим, — тут же согласился я. — Более того, после получения второго самолета готовы модернизировать двигатели на наших старых. Возможно такое?

— Будем рады! — признался Густав Шульц.

Мы договорились об оплате за новые самолеты и модернизацию двигателей на старых, после чего я полетел в Мюнхен. Там в «Баварском муниципальном банке» оставил график переводов денег на счет компании «Авиационные заводы Дорнье». Пусть мои деньги работают на меня, а не на немецкую экономику.

Через три с половиной недели новый самолет начал работать на линии Женева-Цюрих-Мюнхен-Берлин. Первые два отрезка были накатаны конкурентами из «Ad Astra Aero», а последний — авиакомпанией «Немецкая воздушная Ганза» или в будущем просто «Люфтганза». Обе с наступлением холодов ушли с рынка. Их клиенты перебежали к нам с огромным удовольствием, потому что у нас и сиденья мягче, и в салоне очень тепло, сидели без верхней одежды. Особенно прибыльным был отрезок Мюнхен-Берлин, приносивший больше дохода, чем предыдущие два, отказаться от которых мы не могли, чтобы не остаться без субсидий швейцарского правительства.

33

У меня были большие планы на линию по производству глюконата кальция. Когда слишком сильно раскатываешь губу, с нее всё сваливается. Никто не заинтересовался моим изобретением. Как предполагаю, кто-то счел не очень выгодным выпуск этого лекарства, кто-то, как «И. Г. Фарбен», придумал свою линию. Только компания «Сандоз» сразу по получению мной патента подписала договор и через день начала производство глюконата кальция, потому что уже всё было готово к запуску. Новое лекарство продавалось очень хорошо, причем по всему миру. Компания даже передала часть заказов «Гейги». К осени немцы оценили выгоду, приносимую глюконатом кальция, и запустили своё производство, отвоевав у «Сандоз» примерно половину рынка, и партнер остался без дополнительной прибыли.

С наступлением тепла в воздушные перевозки вернулись наши конкуренты, швейцарский и немецкий. Оба снизили цены на билеты. Нам тоже пришлось, но были в маленьком плюсе, благодаря субсидии государства и большему количеству мест в самолетах. Если бы взяли кредиты в банке, как наши конкуренты, наверное, было бы хуже. Только вот кредитором был я, поэтому просрочка и пенни «Женевским авиалиниям» были не страшны. Наоборот, в моих интересах, чтобы штрафы росли, увеличивая мою прибыль и уменьшая налоги.

Первой сдалась компания «Ad Astra Aero». Ее директор Вальтер Миттельхольцер прилетел на переговоры из Цюриха в Женеву. Блондин среднего роста и сложения с явными признаками нарциссизма. Ему тридцать три года, но заносчив на все тринадцать. Любит говорить и не любит слушать. Он был искателем приключений, а не бизнесменом. Летал по всему миру и фотографировал всё подряд, а потом писал книги, которые становились бестселлерами. Недавно смотался в Кейптаун и накалякал «Африкафлюг». Мой племянник Юра Суконкин в восторге и от лётчика, и от книги. Отец по его просьбе попросил у автора автограф, что стало переломной точкой в переговорах. Вальтер Миттельхольцер согласился уступить нам линию Женева-Цюрих-Мюнхен, кроме чартеров с богачами, а мы со своей стороны отказались от линии Женева-Цюрих-Инсбрук-Вена, которую якобы собирались освоить, прикупив еще два самолета, и любые другие из его города.

— Мы же швейцарцы. Зачем нам воевать друг с другом, когда для этого есть много иностранных авиакомпаний⁈ — сказал он на прощанье.

Жаль, что Вальтер Миттельхольцер додумался до этого, только когда попытка демпинговать закончилась провалом.

В итоге наша прибыль малость подросла, что позволило и дальше сражаться с «Люфтганзой», образованной полтора года назад в результате слияния компаний «Авиатранспорт Юнкерс» и знакомой нам «Авиа Ллойд». Они даже перекинули на маршрут Мюнхен-Берлин один из своих восьми цельнометаллических трёхмоторных самолетов «Юнкерс-Г31», который мог перевозить сразу пятнадцать сидячих пассажиров или десять лежачих на раскладных креслах, что использовалось на дальних перелетах ночью, и имел на борту стюардессу, которая продавала спиртные напитки. Пассажиров, конечно, они у нас отняли, но эксплуатация на такой короткой линии с дешевыми билетами оказалась для них намного убыточней, чем для нас. Эти самолеты из-за прожорливости трех двигателей и так с трудом окупали себя. Как утверждают злые языки, авиакомпанию грело правительство, чтобы можно было в случае войны переделать самолеты в бомбардировщики и военные летчики не утратили навыки. В начале сентября, когда впереди замаячили холода, «Юнкерс-Г31» вернули на линию Берлин-Копенгаген-Стокгольм-Хельсинки и связались с нами, пригласив письмом встретиться на нейтральной территории в Цюрихе или Мюнхене.

Я выбрал Цюрих. К тому времени как раз вернулся вслед за семьей из Антиба, отдохнувший, загоревший, полный сил и желаний, и возобновил преподавание в Женевском университете. Свободными у меня в этом семестре были среда и четверг. Забил стрелку на полдень среды в ресторане отеля «Центральный дворец», чтобы потом пообедать и обмыть соглашение или продолжение войны.

Прилетел туда на своем самолете в начале одиннадцатого. На такси добрался до отеля, который расположен в центре города. Это большое старинное пятиэтажное здание с мансардой. В баре расположился за столиком в полутемном углу и заказал бокал пива дункель, который и здесь оказался хуже мюнхенского.

Сижу себе, цежу потихоньку пивко и вдруг чувствую взгляд. Смотрел на меня мужик с соседнего столика, тоже в одиночку потягивавший пенный напиток. На вид мой ровесник. Белобрысый, с длинными усами, концы которых загнуты вверх, похож на военного. Если штатский, значит, точно немец, если военный, могут быть варианты. Мне показалось, что раньше видел его, но не мог вспомнить, где.

— Извините, вы похожи на человека, которого встречал во время войны в России, — произнес он.

— В Галиции летом шестнадцатого. Вас сбили, и вы оказались в плену, — сразу вспомнил я.

В то время к пилотам, даже вражеским, относились с благоговением. Молодого немецкого лейтенанта привезли к нам, чтобы мы посмотрели на него не только через прицел пулемета. Вместе с ним отправились в ресторан, где алкоголь развязал языки, и разговор пошел живее и интереснее.

— Имя забыл, — признался я.

— Петер Бек, — представился он.

Я назвал свое и пригласил его за свой столик. До переговоров времени валом. Поможет скоротать.

— Разрешите угостить вас в ответ на то угощение? — предложил немец.

Почему нет⁈ Правда, мы угощали в ресторане, а он в баре, но это уже ерунда.

Петер Бек заказал нам по рюмке кирша, который гонят из забродившего сусла черной черешни вместе с косточками, благодаря чему у напитка миндальный аромат и привкус. Мы дернули, разговорились, перейдя на «ты». Я рассказал свою военную лётную эпопею, он свою. Оказалось, что пробыл в плену немногим более полугода, а потом был обменян на какого-то русского лётчика. Дальше воевал на Западном фронте. После войны был уволен со службы. Сейчас работает в компании «Люфтганза».

— Давай угадаю: ты прилетел вести переговоры с представителем швейцарской компании «Женевские авиалинии», — сказал я.

— Да, помогаю своему начальнику, — признался Петер Бек, завис малость, после чего спросил удивленно: — Так это ты⁈

Мы оба заржали настолько громко, что даже невозмутимый бармен, а другие на этой должности долго не держатся, перестал протирать чистый бокал, замер с белой салфеткой в руке.

Я заказал еще кирша, мы хлопнули и перешли к делу. Наплёл немцу, что нам уходить с линии Мюнхен-Берлин никак нельзя в ближайшие два года, пока не отобьем кредиты, взятые на покупку самолётов.

— Она самая доходная для нас, — соврал я, потому что «миланская» была выгоднее. — Как рассчитаемся с банками, тогда можно будет поискать другую. Вот думаем летать из Цюриха через Мюнхен и Инсбрук на Вену.

— Это тоже наша линия. На ней летают «Юнкерсы-Г31», — заявил он.

— Если не будете выдавливать нас с «берлинской», мы туда и не полезем. Зря вы начали ценовую войну. Пассажиров сейчас много, всем хватило бы. У нас всего два самолета, по одному рейсу в день. Тем более, что в холода вы летать не будете, — объяснил я.

— Не ожидали, что вы окажетесь такими устойчивыми. Две другие швейцарские компании ушли с наших линий, — проинформировал Петер Бек.

— Так ими управляют не бывшие фронтовики, как мы со свояком и совладельцем. Он, правда, пехотинец, зато полковник, — высказал я предположение.

Высокий чин произвел впечатление на немца, который закончил военную службу всего лишь капитаном.

— А продать свою компанию не хотите? — закинул он. — Мы заплатим хорошую цену.

— Давай вернемся к этому разговору через полтора года, весной двадцать девятого. К тому времени мы постараемся рассчитаться с долгами, заимеем хорошую отчетность, цена компании станет выше, — предложил я.

Из бара мы плавно перебрались в ресторан отеля «Королевская пещера», где к нам присоединился главный переговорщик с немецкой стороны — герр Шредер, как он представился. Поскольку обед входил в расходы на переговоры, мы оттянулись на славу. Заказали французское шампанское «Вдова Клико», сладкое, как попросили немцы, и отведали под него, опять же по их желанию, рагу по-цюрихски: телятину нарезают поперек волокон, маринуют четверть часа в оливковом масле с паприкой, потом обжаривают с крупно нарезанными грибами минут пять, добавляют сливки, петрушку и цедру лимона и тушат в духовке, пока не станет мягким, после чего подают с картофельным пюре. Петер Бек изложил своему шефу наши предварительные договоренности: устанавливаем на линии Мюнхен-Берлин единую цену; «Женевские авиалинии» больше не лезут ни в какие города Германии, а «Люфтганза» — в Цюрих и Женеву, в остальные могут; перед началом теплого сезона тысяча двадцать девятого года проводим переговоры о поглощении немцами нашей авиакомпании, цену которой определят две аудиторские компании — немецкая и швейцарская; если покупатели захотят, они смогут оставить «Женевские авиалинии» своей дочерней иностранной компанией, не подпадающей под ограничения.

Как догадываюсь, последний пункт был самым важным. Немецкое правительство получало большие транспортные самолеты и возможность натаскивать своих летчиков для будущей войны. До начала Второй мировой осталось двенадцать лет.

34

Алексей Суконкин очень удивился, когда узнал, что я не собираюсь расширять парк самолетов компании «Женевские авиалинии». Более того, договорился продать ее немцам.

— Осенью двадцать девятого года в США начнется экономический кризис, который затронет и остальные страны, в первую очередь Западную Европу, — просветил его. — Мы продадим свою компанию дорого, а потом, если захотим, зарегистрируем новую. Хотя у меня другие планы. Почему бы нам не завести сеть автозаправок⁈ Количество автомобилей будет расти стремительно. В Женеве уже сейчас не хватает заправочных станций. Возле каждой очереди. И у нас есть еще один плюс — возможность обслуживать ещё и самолеты. Сперва построим рядом с аэродромом хранилище топлива. Будет покупать по оптовой цене, заправлять свои самолеты и заодно продавать в розницу другим авиакомпаниям.

Пока что заправка производится из грузового автомобиля с бочками, который привозит топливо с небольшой частной нефтебазы, расположенной рядом с железнодорожным вокзалом.

Поскольку свояк не сомневается в моем знании будущего, не спорит. Наоборот, мысль завести сеть автозаправок нравится ему больше, чем управление авиакомпанией. Самолеты он не очень жалует, а вот автомобилистом стал заядлым, после того, как заимел «опель-10/40». Теперь только и разговоров, какие новинки появились на автомобильном рынке и как можно усовершенствовать уже имеющийся автомобиль. Я произвожу понемногу моторное масло для наших машин и самолетов на маленькой установке, расположенной в гараже. Говорю, что привозят мне по заказу из Америки. Сейчас все уверены, что самое современное делается именно в этой стране.

— Как только закроем кредит, полученный на покупку самолетов, зарегистрируем дочернюю компанию, допустим, «Нефтепродукты Женевы», купим участок земли рядом с железной дорогой и аэродромом и начнем сооружать подземное топливохранилище, а сверху над частью него — помещения для насосных станций, техники, персонала. Я не большой специалист в этом. Надо будет поговорить со строителями и инженерами, заказать проект, — продолжил я делиться планами. — Тогда наш бизнес не слишком затронет Вторая мировая война, потому что будем обслуживать внутренний рынок.

Про грядущую войну я ему тоже рассказал. Свояк делает вид, что верит мне, но, как догадываюсь, грандиозность грядущей беды пока не укладывается в его голове. Я бы тоже не поверил, если бы мне рассказали, что будет в Третью мировую войну, которая не знаю, когда случится, и надеюсь, что не попаду.

После окончания ценовой войны наши доходы сразу восстановились, а поздней осенью, когда конкуренты вышли из игры, и вовсе полезли вверх. Пассажиров было много, несмотря на то, что мы подняли цену. Кредит за самолеты гасился быстро.

Девятого января в Лозанне умер Эдуард Сандоз. Меня известили телеграммой, и я прилетел на похороны на своем самолете, благо состоялись они в воскресенье. Последнее прибежище он нашел в семейном склепе, построенным покойным лет десять назад. Народа было много. Пришли не только родственники, жена и два сына, но и служащие, в основном офисный планктон. Сыновей зовут Эдуард-Марсель и Морис-Ив. Первому сорок семь лет. Говорят, неплохой скульптор, театральный декоратор. Является членом совета директоров компании «Сантоз». Я пересекался с ним несколько раз. Второму тридцать шесть лет. Видел его впервые. Считает себя писателем. Его книги не читал, поэтому не знаю, талантлив ли. Скорее всего, нет, иначе бы помнил еще по первой своей эпохе. В молодости я читал взахлеб и всё подряд.

Ближний круг, в который на один раз включили и меня, отправился в ресторан «Пинте Бессон» на «стоячие» поминки в отдельном зале. Видимо, чтобы гости не задерживались надолго. Подавали красное и белое вино и шнапс, который обожал Эдуард Сантоз. Любовь к этому напитку передалась только младшему сыну, быстро опьяневшему. После чего начал незатейливо терроризировать менеджеров компании, вынужденных терпеть его выходки, пока не нарвался на меня.

— Выпьешь со мной? — предложил он, протягивая рюмку шнапса.

— Нет, — ответил я.

— Почему⁈ — искренне удивился Морис-Ив Сандоз.

— Мне еще лететь домой на самолете. Да и крепкие напитки пью только по вечерам в кругу приятных мне людей, — объяснил я.

— Я, значит, неприятный⁈ — начал он заводиться.

— Именно так, — спокойно произнес я.

Мой ответ ошарашил его, сбил спесь:

— Ты кто такой?

— Крупный миноритарный акционер компании «Сантоз» и еще нескольких, — спокойно ответил я.

— А-а, это тебе отец приказал продать часть акций! — вспомнил Морис-Ив Сандоз, причем произнес это так громко, что все посмотрели на нас.

— Видимо, да, — согласился я.

После чего он потерял ко мне интерес, пошел искать гибкую жертву.

Ко мне сразу подошел старший из Сандозов, извинился за младшего, объяснил:

— Брат был любимцем отца.

— Я понимаю, — успокоил его. — Если не возражаете, я покину вас. Мне еще лететь домой.

— Я свяжусь с вами на днях. Обсудим пожелание отца, чтобы вы увеличили свою долю в нашей компании, — пообещал он на прощанье.

Не обманул. Через три дня пришло письмо с вопросом, как много акций я хотел бы купить? Я указал сумму, которая была на тот момент на моем счете в банке «Баварский муниципальный». Видимо, это было намного меньше, чем он опасался, поэтому сделку по биржевой цене, без накруток, закрыли быстро. Мои наследники, если не профинькают акции, станут очень богатыми людьми после того, как «Базельский картель» распадется, а потом опять сольется, превратившись в конце концов в фармацевтический гигант «Новартис».

35

За зиму компания «Женевские авиалинии» неплохо заработала и погасила большую часть кредита, полученного на покупку самолета. Мы договорились с Алексеем Суконкиным, что лето проведем на море. Бизнес налажен, наши самолеты летают без особых происшествий, поэтому на пару месяцев можно оставить компанию под присмотром наемного менеджера, а самим отдохнуть в Антибе. Дам и детей отправили на пассажирском самолете. Я полетел на своём, поднявшись в воздух после них и долетев намного раньше. Алексей Суконкин выехал за день до нас на «опеле-10/40», а следом катил мой «мерседес», управляемый нанятым водителем. Они встретили на аэродроме авиапассажиров. Наемный водитель полетел на самолете в Женеву, а мы со свояком отвезли на машинах свои семьи на виллу.

Это было уже третье лето в Антибе. Детвора обжилась, изучила окрестности, завела знакомых. Иногда в нашем саду собирался целый отряд подростков.

Мы со свояком подсели на морские путешествия и рыбалку. Иногда берем с собой Витю, старшего сына Суконкиных, который считает себя взрослым, не якшается с детворой. В следующем году он оканчивает школу и собирается пойти учиться на инженера-электрика. Отношения с химией у Вити не сложились. Днем неподалеку от берега мы ловили на донки дораду, она же золотой спар, она же аурата, она же морской карась. Очень вкусная рыба, слегка сладковатая, костей мало, можно есть сырой. Она держится у дна и зубы имеет крепкие, разгрызает мидии, поэтому примерно в метре от грузила крепили поводки с большими крючками, на которые насаживали креветок или мясо мидий. Берет и на кусочки других рыб, но плохо, только когда очень голодная, наверное. Обычно, если попадалась мелочь, резали ее и насаживали на самые верхние крючки. Неподалеку от берега ловили дораду весом грамм триста-четыреста, а на глубине мог попасться экземпляр в пять-семь и более килограмм. Заморишься вываживать. Может и снасть порвать.

Иногда выходили в открытое море и ловили троллингом голубого тунца. Для этого на моей яхте есть на корме надежные держатели для четырех удочек с большими катушками. Наживкой были воблеры, изготовленные и раскрашенные самостоятельно. Здесь, конечно, не океанская рыбалка, где можно поймать тунца весом с полтонны, но порой попадались килограмм на двадцать-тридцать.

Улов отдавали в ресторан, в котором питались наши семейства. Повара готовили и подавали нам на обед и ужин. Если привозили много, часть улова шла на взаимозачет. Иногда оставались нам должны, рассчитывались на следующие дни.

Однажды ночью мы со свояком возвращались со слабым попутным ветром под парусами с дальней рыбалки. На бакштовах тянули трех живых голубых тунцов: одного килограмм на пятнадцать и двух около десяти. Спешить нам было некуда. Всё равно придется ждать, когда придет хозяин ресторана, примет добычу. Местные рыбаки редко привозили свежего тунца, поэтому забирал у нас охотно и платил щедро. Все равно эти деньги возвращались к нему. Милях в двух от берега увидели небольшой дрейфующей сухогруз. Ходовые огни на нем не горели, только тусклый фонарь с абажуром, вывешенный с палубы за борт, противоположный от берега, выкрашенный, как и надстройка, в темный цвет, поэтому сперва я услышал голоса, а потом уже разглядел судно. С него что-то передали на маленькую четырехвесельную лодку с двумя гребцами, которая быстро понеслась к берегу. Корпус моей яхты и паруса тоже имеют военно-морскую, пятнистую окраску, поэтому увидели ее не сразу. На сухогрузе запустили двигатель, услышав который лодка подвернула к берегу и понеслась еще быстрее.

— Что-то тут противозаконное творится, — сделал вывод Алексей Суконкин.

— Наверное, контрабандисты, — предположил я.

— Что это за контрабанда такая, если помещается в одной маленькой лодке⁈ — удивился он.

— Тогда это шпионы, — шутливо предположил я.

— Может быть, — не стал он спорить.

— Вспомни молодость: проследи и выясни, — предложил я.

— Как ты любишь говорить, почему нет⁈ — согласился свояк.

Предполагаю, что он скучает по прошлой службе. Наверное, это очень обидно опуститься с должности начальника контрразведки военного округа в директора небольшой авиационной компании. Я уже не говорю о его работе торговым агентом в Одессе. Это было вообще днище, о котором Алексей Суконкин даже вспоминать не хочет.

36

Я был уверен, что поговорили и забыли, но свояк резко охладел к рыбалке в открытом море с возможной ночевкой. Он подвозил меня и сына Виктора к яхте, а потом отправлялся по своим делам. Первой напряглась Стефани. У нее, как догадываюсь, климакс со всеми вытекающими неприятностями для окружающих.

Однажды она поймала меня одного и довольно резко наехала:

— Куда ездит мой муж по ночам?

— А почему ты спрашиваешь у меня⁈ — удивился я. — Задай этот вопрос ему.

— Потому что он сказал, что по твоей просьбе посещает казино, следит за старыми рулетками, — сообщила Стефани.

Я мысленно выругал свояка за то, что не предупредил меня о таком оригинальном алиби, что не ускользнуло от моей бывшей любовницы.

— Если ты всё знаешь, почему спрашиваешь⁈ — раздражённо произнес я, чем окончательно убедил ее в том, что мы собрались обобрать какое-то казино.

— Захотела и спросила, — бросила свояченица, чтобы последнее слово было за ней, и больше не терроризировала меня.

Прошло еще несколько дней, и Алексей Суконкин опять решил смотаться на рыбалку. Мы отправились за дорадой, встав на якорь в паре милях от берега. Там была банка на глубине метров двадцать, над которой «паслось» много всякой рыбы. Поменяв на спиннингах блесны на свинцовые грузила, над которыми по четыре поводка с большими крючками с наживкой, начали ловить рыбу. Берет быстро и жадно, но не всегда та, что нам нужна. Иногда попадается лаврак (сибас), тело у которогоу́же, но мясо такое же вкусное, иногда всякая непотребная мелочь, которую резали на кусочки и использовали в качестве наживки.

— И что ты нарыл, следя по моей просьбе за старыми рулетками в казино? — полюбопытствовал я.

— Стефани проболталась? — задал свояк встречный вопрос. — Надо было как-то объяснить ей, где пропадаю днями и ночами.

— Можно было меня предупредить, — упрекнул я.

— Пообещала, что не будет приставать к тебе, — произнес он в оправдание.

— Ты даже не подозреваешь, на что способна ревнивая женщина, — сказал я.

— Вот уж не думал, что меня будут ревновать! — ухмыляясь, признался он, после чего поделился информацией: — Ты был прав. Это контрабандисты. Скорее всего, возят золото: объем маленький, а один человек несет с трудом, и забирает груз владелец ювелирной мастерской. Наверное, из Африки доставляют. Алжир или Марокко.

Во Франции в этом году для укрепления франка вернули обмен купюр на золото, но только сумму в двести пятнадцать тысяч на двенадцать с половиной килограмм. Богатый поменяет, а бедного незачем баловать. Может быть, поэтому выгодно сейчас ввозить золото во Францию. Или оно ворованное, и так легализуют.

— Расскажи поподробнее, что нарыл, — попросил я.

— Ночью их судно ложится в дрейф неподалеку от берега, передает там груз приплывшим на лодке, а утром становится в Каннах к причалу под разгрузку. Те, что на лодке, отец и сын, отвозят полученное в свой дом на окраине города. На следующее утро к ним приезжает на новеньком автомобиле «ситроен-б14» хозяин ювелирного магазина- мастерской из Ниццы, забирает груз и отдает деньги. Отец и сын отвозят их в корзинах с куриными яйцами и сыром на телеге в порт, где продают товары капитану судна и заодно передают деньги.

— А где в Ницце находится ювелирный магазин? — поинтересовался я.

— Недалеко от казино «Лазар», которое на главной площади Массена. Так что я не совсем врал Стефани, — ответил он, улыбнувшись.

— Давай завтра утром съездим и посмотрим на него, — предложил я.

— Ты хочешь… — начал он и запнулся

— Если судьба посылает нам возможность отнять то, о чем не заявят в полицию, почему бы не попробовать⁈ — молвил я. — Удобнее всего сделать это ночью в ювелирном магазине. К тому же, для ювелира потеря будет не смертельной, как для лодочников. Только надо узнать, когда в следующий раз прибудет судно.

— Оно возвращается через неделю. Один раз опоздало на день. Ушло позавчера. Значит, через пять или шесть дней придёт, — сообщил свояк.

— Как раз успеем подготовиться, — сказал я.

37

Я заходил в этот магазин с женой Алисой Вудвард (Леруа) лет через двадцать с лишним. Она затащила меня, чтобы дать понять, что именно хотела бы получить в подарок на день рождения. Губа у нее будет не дура. Подарок — браслет с изумрудами — обойдется мне почти в семьсот долларов. На эти деньги тогда можно было купить автомобиль «форд» без наворотов. На обоих широких окнах, закругленных сверху, узорные стальные решетки. Вход в глубине короткой арки, над которой к стене приделан высокий выпуклый темно-красный навес с надписью желтыми буквами «Золотой сфинкс». Трехступенчатая лестница ведет к двойной двери: первая тяжелая, из толстых дубовых досок, со старым большим замком с пятью сувальдами, днем открытая и зацепленная крючком, приделанным к стене, вторая — обычная со стеклянной верхней половиной, усиленной узорной решеткой из тонких узких стальных пластин. В будущем, как теперь понимаю, после нашего ограбления или следующего, над внешним краем нижней ступеньки лестницы сделают раздвижное решетчатое заграждение.

Мы, оба в темном, надвинутых на брови шляпах и с наклеенными черными усами и бородами подошли со стороны площади Массена, где оставили мой автомобиль у казино «Лазар» на самом краю стоянки. Там не видит швейцар, открывавший двери для клиентов. Ночь темная. Уличные фонари стоят редко и светят тускло. Возле магазина замедляем шаг, ждем, когда мимо пронесется, грохоча, грузовик — и, взбежав по лестнице, прячемся в арке. Я достаю отобранные заранее отмычки, ковыряюсь в замке. Сувальды старые, хорошо расхоженные и, видимо, недавно смазанные, открываются быстро и тихо. Во второй двери из всего три, но новее, поэтому вожусь с ними примерно столько же времени.

Закрыв за собой обе двери, заходим внутрь магазина. Алексей Суконкин зажигает фонарик и прикрывает его рукой, чтобы светил только вперед и вниз. В торговом зале остался легкий запах жасмина. Духами с таким ароматом пользуется один из продавцов — дама средних лет и не менее средней внешности, возможно, жена хозяина или родственница. Обычно, если нанимают на такую работу женщину, то молодую и красивую. Второй продавец — смазливый мужчина, обслуживавший двух девиц, когда мы заходили сюда четыре дня назад. Мне тогда показалось, что пришли они не за покупками, а построить ему глазки.

За прилавками, на которых под стеклянными крышками разложена дешевая мелочевка, стоит небольшой старый черный несгораемый шкаф французской фирмы «Фише». Мы не обращаем на него внимания, идем к двери, ведущей в соседнее помещение. Она тоже закрыта, но замок цилиндрический. Взлом его занимает у меня не больше минуты. За дверью короткий коридорчик. Слева дверь в туалет с унитазом и умывальником с цинковой мойкой. Прямо — в мастерскую на девять рабочих мест. В ней, как в кузнице, стоял запах горячей окалины, хотя с железом здесь не работали. Справа — в кабинет хозяина, тоже закрытая на цилиндрический замок, такой же примитивный, как и в двери напротив. Помещение маленькое, я бы даже сказал, неприлично скромное для такого богатого человека. Наверное, должно разжалобить налоговых инспекторов. В стене, общей с мастерской, большое окно, сейчас закрытое черной шторой. Внутри короткий стол, по стулу по обе стороны его, шкаф с папками и большой несгораемый шкаф с чугунным навершием в форме морды льва. Верхняя, бо́льшая, часть из стали, нижняя — из твердого дерева. На верхней дверце два замка-бабочки на одном уровне сантиметрах в пяти от её краёв. По четыре сувальды с каждой стороны. Я потратил на них не больше минуты.

Внутри три полки. На верхней низкой две коробки, обтянутые красным бархатом, в которых на черной материи лежали колье из изумрудов. На средней повыше — картонные коробочки, обтянутые черным или красным бархатом, с разными ювелирными украшениями среднего ценового диапазона. На нижней самой высокой — пакет из плотной бумаги, перевязанный бечевкой, в котором были сложены в два ряда десять пачек купюр номиналом пятьсот франков, и рядом — по одной двадцаток и пятерок. Как предполагаю, полмиллиона — плата за золото на передачу в Африку, а мелочь — капитану и лодочникам. В глубине кожаный мешочек с золотым песком, грамм двести, и еще три пустые.

— Побрякушки и золото не будем брать. Я не знаю здешних барыг, а если сами начнем сбывать, даже в Германии, запросто спалимся. О драгоценностях обязательно заявят в полицию, а золото не всякий решится покупать, — сказал я свояку.

— Как считаешь нужным, — согласился он.

Мы вышли в торговый зал, выглянули в окна, каждый в своё. На улице пусто, но слышны голоса. В сторону площади Массена шла ватага молодых людей, громко обсуждала Девятые летние олимпийские игры, которые проходят сейчас в Амстердаме. Французский боксер Арман Аппель сегодня завоевал серебряную медаль по боксу. Мы пропустили их вперед метров на пятьдесят, после чего, прикрыв за собой внешнюю дверь, пошли следом с такой же скоростью, чтобы не сократить дистанцию. Молодежь на площади повернула налево, а мы взяли правее, к стоянке автомобилей. Саквояж с добычей кинули на пол возле заднего сиденья, после чего поехали так, чтобы нас не увидел швейцар казино, петлянув немного по Ницце.

Вернувшись на виллу, я спрятал перевязанный пакет из саквояжа под сиденье, а пачки двадцаток и пятерок разделил на глаз напополам:

— Это нам на карманные расходы. Если будут меченые купюры, сожги.

— Обязательно! — радостно заверил он.

Утром он отвез меня на аэродром. Два парня из обслуживающего персонала выкатили мой самолет из ангара. Я сел в него с портфельчиком, в котором лежал всего один пакет, перевязанный бечевкой.

— Парашюта нет⁈ — удивился один из парней.

— Парашют придумал трус, — объяснил я, потому что в моё бессмертие в этой эпохе не поверят.

Через два часа я ехал на такси из аэродрома Мюнхена в «Баварский муниципальный банк». Там богатого клиента, который не любит платить налоги (а кто любит⁈), встретили радушно, отвели в специальную комнату, где пересчитали полмиллиона франков, перевели в немецкие марки и зачислили на счет, сильно просевший после покупки акций компании «Сандоз». Еще через два часа я приземлился на аэродроме Канны, раздал по пять франков парням, которые закатили самолет в ангар, и вместе с поджидавшим Алексеем Суконкиным поехал на виллу.

— Хоть на что-то пригодились мои прошлые знания, — глубокомысленно произнес свояк.

38

В начале января тысяча девятьсот двадцать девятого года до Швейцарии добрался из США первый озвученный мультфильм «Пароходик Вили». Были рождественские каникулы, поэтому оба наши семейства в полном составе дружно сходили на дневной сеанс в небольшой, на сорок мест, кинотеатр «Синема». Мультик понравилось всем, но особенно сыну Вове, которому почти три года. Он перекрикивал озвучку. Затем был американский немой фильм «Таинственная леди» с Гретой Гарбо в главной роли. Играла она русскую шпионку Таню Фёдорову, которая предает и чужих, и своих. Главное — процесс. Пиндосы уже тогда начали лепить из русских всякую непотребную мразь, что будет продолжаться следующие девяносто пять лет. Потом у них начнется Вторая гражданская война, и пиндосы вдруг узнают, что, как это обычно бывает, приписывали врагу собственные недостатки,

В феврале с нами связалась «Люфтганза» и напомнила о последнем пункте устной договоренности, которую обе стороны строго блюли полтора года. Мы подтвердили готовность выполнить и его. Немцы прислали независимого бухгалтера-ревизора, пожилого угрюмого типа с длинным носом, на котором восседали очки с толстыми стеклами в черепаховой оправе, а мы наняли его швейцарского коллегу, у которого нос был не меньше, но со зрением всё было в порядке. Наверное, поэтому нижняя и верхняя планки стоимости «Женевских авиалиний» у второго специалиста были выше. Мы наложили оба варианта друг на друга, разделили общую зону посередине и добавили еще пять процентов, что и стало ценой авиакомпании. Стороны подписали договор, и покупатель перевел продавцу восемьсот двадцать тысяч швейцарских франков (сто пятьдесят семь тысяч американских долларов).

Они были зачислены на счет нового закрытого акционерного общества «Нефтепродукты Женевы». К ним довалилось дополнительное вливание от нас двоих на сумму восемьдесят две тысячи немецких марок (сто две тысячи швейцарских франков или девятнадцать тысяч семьсот американских долларов) и дополнительно от меня еще десять тысяч пятьсот шестьдесят, чтобы доли остались прежними, переведенных из «Баварского муниципального банка». Я оставил там на счете сто марок, чтобы не закрывать его, а остальное перекинул в швейцарский банк «Ломбар Одье и Ко». Германию, как и остальные развитые страны мира, за исключением СССР, слабо вовлеченного в мировую торговлю, ждут трудные времена.

Мы уже получили на руки проекты, заключили предварительные договора с владельцами земельных участков и «Женевской строительной компанией». Как только пришли деньги, сразу всё завертелось: началось строительство большого топливохранилища рядом с аэродромом Женевы, четырех точек в городе и одной в пригороде Ланси. Через месяц заработали первые две заправочные станции, а к началу лета — и остальные.

Нынешние бензоколонки очень примитивны. Иногда это одна-две бочки, которые стоят на тротуаре. Продавец ручной помпой или подсосав переливает с помощью резинового шланга из них в мерную емкость, а потом в бензобак автомобиля. Делается это очень медленно. Если скопилась очередь, движение по улице сильно ограничивается. Никаких подъездных путей, сопутствующих услуг и мер безопасности. Постоянные разливы топлива и, как следствие, пожары. Проходивший мимо курильщик кинул на мостовую окурок или горящую спичку — и полыхнуло. Профессия продавца топлива считается тяжелой и опасной, женщин не берут. Жители соседних домов клянут заправщиков, на чем свет стоит, и делают всё, чтобы извести, пока те не сожгли их самих.

К нам сперва тоже отнеслись, мягко выражаясь, без энтузиазма. Отношение начало меняться, когда мы оборудовали подземные емкости для хранения топлива, оснастили их электрическими насосами и механическими дозаторами, пожарными щитами, предупредительными знаками, проложили асфальтные подъездные пути. Более того, на каждой заправке появился магазинчик, в котором не только оплачивали покупку бензина, но еще могли приобрести запчасти, в первую очередь моторное масло, автомобильные камеры и шины, аккумуляторы, свечи, и еще прохладительные напитки, легкие закуски, хлеб и другие продукты повседневного спроса, а также сходить в бесплатный туалет. Многие заправлялись именно у нас, благодаря последнему заведению. Пока сходят отлить, машина уже заправлена. К тому же, мы брали на работу женщин, причем не только кассирами, но и заправщицами. Работа физически нетрудная и рядом с домом, дети под присмотром. Мы задали новый уровень сервиса, и это понравилось не только жителям, но и руководству города, кантона и даже президенту Совета кантонов Швейцарии Оскару Веттштайну, который приехал в начале сентября в Женеву на служебном автомобиле и заправился у нас.

После заседания Большого совета кантона, его секретарь пригласил меня пообщаться с боссом. Оскару Веттштайну шестьдесят три года. Невысок, круглолиц, волосы волнистые, залысины спереди, под носом широкие усы.

— Мне много говорили о вас, как об ученом, предпринимателе и военном летчике, — начал он с комплимента. — Скажу честно, меня расстроило, что вы продали авиакомпанию немцам, но, когда увидел, во что вложили деньги — ваши бензозаправки, подумал, что так даже лучше. У нас есть еще две авиакомпании, а вот таких хороших станций нет. Поговорил с президентом кантона, чтобы помог вам расширить сеть.

— Благодарю за содействие! — искренне произнес я.

Как раз в это время мы пытались получить земельный участок под бензозаправку почти в центре города, но упирался мэр Женевы, который сейчас стоял неподалеку от нас и ловил каждое слово.

— Заодно хотел поговорить с вами по поводу новых самолетов для наших военно-воздушных сил. Мы рассматриваем предложения разных компаний-производителей. Нам нужна будет и ваша оценка, как летчика с боевым опытом, — продолжил он.

— С удовольствием помогу, но я бы посоветовал отложить покупку года на три-четыре. Во-первых, авиационная техника меняется очень быстро, и то, что сейчас предлагают, а я знаю обо всех новинках, к тому времени окажется технически отсталым. Во-вторых, у меня есть предположение, что скоро случится экономический кризис, который затронет все страны мира, в том числе и нас, и деньги пригодятся для решения более важных задач, — сказал я.

— Экономический кризис⁈ — удивленно переспросил он. — Вы точно знаете?

— Я не бог, стопроцентной гарантии дать не могу, но по моим подсчетам — вероятностью процентов девяносто — громыхнет до конца этого года, — предупредил я.

Оскар Веттштайн посмотрел на меня так, будто надеялся увидеть, что его пытаются разыграть.

Поняв, что собеседник предельно серьезен, гмыкнул расстроено и произнес:

— Я приму к сведению ваши слова.

Не знаю, сделает ли президент Совета кантонов Швейцарии так, как сказал, но мэр Женевы его услышал, и через два дня у нас будет разрешение на строительство шестой бензозаправочной станции. Мы как раз закончили строить топливохранилище и служебные здания на аэродроме и сразу перекинули технику на новый объект.

Теперь мы покупали топливо не автомобильными цистернами, а железнодорожными у знакомой мне «Французской нефтяной компании». При содействии правительства кантона Женева к топливохранилищу была проложена одноколейная ветка от расположенной неподалеку железнодорожной станции. Бензин сливался в резервуар самотёком за несколько минут. Оттуда насосами переливали в автоцистерны и развозили по заправочным станциям, своим и чужим. Мы теперь стали еще и мелкооптовыми продавцами. В общем, подготовились к экономическому кризису.

39

После разговора с Оскаром Веттштайном, президентом Совета кантонов Швейцарии, я не удержался и накалякал статью для газеты «Женевский журнал», самой влиятельной из франкоязычных. Жонглируя выражениями «кризис перепроизводства», «спекулятивный бум», «экономический пузырь», «избыточная закредитованность», я наукообразно изложил то, что, как знал, случится очень скоро и чему будет очень много теорий, но, даже все вместе, они так и не объяснят, почему это произошло. Само собой, мне не поверили. Маститые швейцарские экономисты и предприниматели чего только не написали в ответ на мою статью. Так продолжалось до двадцать четвертого октября. Потом все мои критики куда-то исчезли, а меня стали считать экономическим гуру, хотя такой термин еще не используется. Незадолго перед кризисом «И. Г. Фарбен» вышла на меня и других крупных акционеров «Базельского синдиката» и предложили образовать Двойной картель. Поскольку любое подобное объединение — благо для собственников и печаль для покупателей, я сразу согласился. Мои компаньоны тоже не выпендривались, прекрасно понимая, какие выгоды дает переход жесткого влиятельного конкурента в союзники. Несмотря на то, что немецкий картель был крупнее, швейцарский приносил больше дохода и обладал большим количеством патентов, поэтому встречу провели в Цюрихе.

«И. Г. Фарбен» представлял председатель правления Карл Бош. Мы пересеклись в фойе отеля «Централ Плаза» возле входа в ресторан. Немец спустился из своего номера, направляясь в отдельный зал, арендованный нами, а я только приехал на такси из аэродрома.

— Вы входите в правление «Базельского синдиката»⁈ — удивился он, остановившись и поздоровавшись за руку.

— У меня доли во всех трех компаниях, поэтому служу им третейским судьей, — сказал я шутливо. — Заодно продаю патенты на свои изобретения.

— Над чем сейчас работаете? — поинтересовался он.

— Над присадками для моторного масла, — ответил я и объяснил: — Я еще и совладелец сети бензозаправочных станций.

— Если что-то придумаете, напишите мне, — предложил он и перешел к двум своим подчиненным, поджидавшим у входа в ресторан.

Мои компаньоны как-то очень нервно отнеслись к тому, что я на короткой ноге с Карлом Бошем.

— О чем вы с ним говорили? — глядя мне в глаза, строго спросил Эдуард-Марсель Сандоз в присутствии директоров двух других компаний «Базельского синдиката».

— Он спросил, над чем я сейчас работаю. Если вы забыли, мы оба еще и ученые, — сообщил я и посоветовал: — Не напрягайтесь, у меня нет акций «И. Г. Фарбен», а есть ваших компаний, поэтому буду отстаивать свои интересы.

— А над чем вы работаете? — полюбопытствовал и Густав Гербер, директор «Гейги».

— Над присадками для моторного топлива. Всё, что связано с двигателями внутреннего сгорания, с каждым годом будет востребованнее, — просветил я.

— Может, и нам заняться? — как бы самому себе задал он вопрос.

— Господа, прошу заходить! — потеряв ко мне интерес, пригласил всех Иоганн Шрайбер, директор «Компании химической промышленности Базеля», самой крупной в нашем картеле.

Два вышколенных официанта в белых рубашках с черными галстуками-бабочками, черных жилетах и брюках предложили нам напитки на выбор, спиртные и безалкогольные, после чего исчезли. Я взял бокал местного белого кисленького сильванера с травянистыми нотками. Собственно говоря, все уже было обговорено заранее. Открытым оставался только вопрос раздела прибыли. Немцы хотели слишком много. Понятное желание, но у нас такое же.

Выступил и я, обратившись к немцам:

— Господа, вы прекрасно знаете, что у нашего картеля доходность выше, а когда мы объединимся, вы тоже станете получать намного больше, чем сейчас, даже если согласитесь на наши условия.

Карл Бош обменялся взглядами со своими помощниками. Видимо, они заранее были согласны на наши условия, просто решили попробовать продавить: вдруг получится⁈ В итоге договор был подписан и обмыт французским шампанским. Я пил мало, потому что еще лететь домой. На следующий день у меня была лекция. Уступил только Эдуарду-Марселю Сандозу, который захотел выпить со мной, убедившись во время переговоров, что я не предатель.

— Отец перед смертью сказал мне, чтобы я прислушивался к вашим советам, — поделился он.

— У нас с ним, несмотря на разницу в возрасте, были хорошие отношения, не только деловые, но житейские, — сказал я.

— Да, он говорил. И еще, что иногда ему казалось, что вы намного старше него, — выдал Эдуард-Марсель Сандоз.

Значит, старик был умнее, чем я предполагал.

40

Мировой экономический кризис, который пиндосы назовут Великой депрессией, начался с обвала на одиннадцать процентов на Нью-Йоркской фондовой бирже. В пятницу и субботу успокоились, а в понедельник акции рухнули еще на тринадцать процентов, во вторник на двенадцать и к середине ноября подешевели наполовину. Тысячи заигравшихся брокеров-спекулянтов остались без штанов, а кто-то и с жизнью распрощался, выпрыгнув из окна торговой площадки или каким-нибудь менее оригинальным способом. Дальше пришел черед банков и фирм самой разной направленности, которые остались без кредитов и начали банкротиться пачками. Экономический кризис зашагал по планете.

Швейцарию с ее мощным золотым запасом это коснулось не сразу. Более того, в стране начался строительный бум. Богатые из других стран начали перебираться в спокойную гавань, обзаводиться жильем. Первые два года все оставалось, как прежде, разве что экспорт сильно просел, потому что соседи запустили девальвацию национальных валют, и наши товары стали слишком дорогими. Зато увеличился импорт на благо компании «Нефтепродукты Женевы».

Покупая у французов оптом подешевевший бензин, мы продавали его по старым ценам за крепкие швейцарские франки и расширяли свою сеть заправочных станций. Вскоре у нас уже было девять в Женеве и семь в пригородах. Алексей Суконкин, сомневавшийся, стоит ли продавать раскрученную авиакомпанию и начинать другой бизнес, не скрывал радости, что мы сделали это. Он теперь директор и совладелец очень доходной, быстро развивающейся компании, причем, за редким исключением, на свои, а не заемные деньги. Я предупредил свояка, чтобы планировал расходы в пределах наших реальных доходов. Можно было перехватить в банке, если появлялся интересный земельный участок, но немного и ненадолго.

Я тем временем преподавал в университете и, как сказал Карлу Бошу, занимался присадками к моторному маслу. Сульфид молибдена использовал только для наших автомобилей, не патентовал, оставив на свое американское будущее. Занялся дитиофосфатом цинка, противозадирной присадкой, предотвращающей контакт металла с металлом в зубчатых передачах, которая уже была известна к тому времени, как я буду работать летом в компании «Тексако», и имела разные варианты в зависимости от группы R, в данном случае алкила от одного до четырнадцати атомов углерода. Я тогда повозился немного с ней, а потом перешел к сульфиду молибдена. Теперь пришло время освежить знания из будущего и применить их на деле.

Получал присадку в два этапа: пентасульфид фосфора обрабатывал спиртами для получения дитиофосфорной кислоты, а затем нейтрализовал добавлением оксида цинка (цинковыми белилами). Больше времени заняло определение опытным путем процентного содержания присадки в моторном масле. Остановился на двух процентах. После чего разработал агрегат по получению присадки и на всё вместе оформил заявку на патент. Чуть позже написал статью и отослал во французский журнал «Анналы химии и физики».

Статья вышла чуть раньше получения патента. Как обещал, уведомил о ней председателя правления «И. Г. Фарбен» Карла Боша. Ответ получил быстро. Меня уведомили, что из-за сложной экономической ситуации синдикат сейчас не имеет средств для налаживания производства нового продукта. Может быть, воспользуются моим предложением, когда дела пойдут лучше. Компания «Гейги» тоже не заинтересовалась. Производители моторных масел по всему миру тоже оставили мою статью без внимания. В неудачное время вышла, не до присадок всем сейчас. Как бы самим не присесть, обанкротившись.

Тогда у меня и появилась мысль наладить собственное производство моторного масла с присадкой. Раньше мы занимались перепродажей чужого. После получения патента я подумал, почему бы нам не покупать моторное масло оптом напрямую у нашего торгового партнера «Французской нефтяной компании», а не у посредников, которые разливали его по емкостям разного объема и плюсовали к цене свою маржу, добавлять в него присадку и продавать под собственным брендом? Больших вложений для этого не требовалось. Мы арендовали с правом последующего выкупа здание обанкротившейся швейной фабрики в пригороде Мерен, установили там агрегат по производству присадки и линию по разливу моторного масла в стеклянные бутыли емкостью три, пять и десять литров с этикеткой «НаМ» — аббревиатурой от французского названия «Нuile à Мoteur (Моторное масло)» — и ниже «Нефтепродукты Женевы».

Сперва там было пять работников. Продавали моторное масло с присадкой на своих заправках, оставив только его, чтобы конкуренты не отвлекали покупателей, разместили рекламные щиты на территории. Товар, что называется, зашёл. Мы стали продавать его не только в розницу, но и мелким оптом. В начале лета выкупили здание, добавили в него стальной резервуар емкостью сто кубических метров, на вырост, для моторного масла, закупаемого у французов железнодорожными цистернами, и увеличили штат фабрики до сорока трех человек. Прибыль компании подросла, что позволило увеличить количество бензозаправочных станций, обосновавшись в других городах кантона. Власти этих населенных пунктов были нам рады. Пожары на плохо оборудованных заправках достали всех. Кто не хотел следовать нашему примеру, вкладываться в подъездные пути, подземные хранилища, пожарную безопасность, того городские власти начали прессовать. К этому процессу подключились и власти кантона, о чем я похлопотал, и продажа бензина из бочек на тротуаре ушла в прошлое, резко повысив доходность компании «Нефтепродукты Женевы».

41

Президент Совета кантонов Швейцарии Отто Феттштайн прислушался к моему предупреждению, не стал покупать военные самолёты, но второго декабря того года (на эту должность выбирают на один год) его сменил Антон Мессмер и продавил программу перевооружения военно-воздушных сил. Закупили шестьдесят пять французских истребителей «Девуатин-Д27» (максимальная скорость триста двенадцать километров в час, вооружен двумя пулеметами семь с половиной миллиметров) и лицензию на производство сорока голландских разведчиков-бомбардировщиков «Фоккер-КВ» (экипаж два человека, максимальная скорость двести пятьдесят километров в час, дальность тысяча километров, двести килограмм бомб на подвесках под крыльями, два пулемета «ФН» спереди и один «Льюиса» сзади калибром семь и девять десятых миллиметра), которое развернули на заводах государственного «Федерального конструкторского бюро» в Туне, кантон Берн, и «Дофлуг» в Альтенрайне, кантон Санкт-Галлен. По нынешним меркам, данные самолёты, скажем так, лучшие по соотношению цена/качество. Я бы выбрал другие, но меня забыли спросить. Наверное, поэтому и не нравятся мне.

Лето, как обычно, провели на вилле в Антибе. Прилетели туда на арендованном самолете компании «Люфтганза-Женева». Мой «мерседес» перегнал наемный водитель. Свой самолёт оставил Алексею Суконкину, чтобы прилетал к нам, а не трясся долго и нудно на автомобиле. Поскольку свояк летать не любил, навещал он свою семью за два месяца всего трижды — да простит меня Стефани! Она, кстати, начала делать карьеру в школе, став заместителем директора. Говорит в шутку или всерьез, что помог опыт обучения трудных подростков в СССР.

Как-то незаметно выросли дочки, заневестились. Они теперь вместе с двоюродной сестрой Светой, которая на год моложе, пропадают допоздна. Вероник не спит, ждет, когда вернутся, и мне не дает.

— Скоро станешь бабушкой, — каркаю я.

— Не говори так! — с нотками истерики требует жена.

Как и все женщины, она отказывается стареть, судорожно пытается растянуть молодость, которая, в отличие от Москвы, не резиновая, и старается не вспоминать, сколько лет отделяет от этого прекрасного возраста. Дай ей волю, не отмечала бы свой День рождения.

Виктор, старший сын Суконкиных, остался в Женеве вместе с отцом, проходит практику на заводе по производству электродвигателей. Он студент Швейцарской высшей технической школы в Цюрихе. Учится на инженерном факультете на кафедре «Электрическая техника». Местных принимают без экзаменов. Обучение платное, но, по мнению Алексея Суконкина, сущие гроши. Не могу даже примерно определить, сколько это, потому что, став директором компании «Нефтепродукты Женевы», свояк восстановил все замашки старшего офицера царской армии, которому неприлично считать свои деньги.

Наша компания развивается стремительно, несмотря на экономический кризис или благодаря ему. В Швейцарии появилось много безработных. Снизились зарплаты работников без специальности, каковыми являлась большая часть наших сотрудников на заправках. Нашими клиентами эта прослойка не была, так что снижение их покупательской способности не сильно сказалось на нас. Зато в страну перебралось много богатых, ездивших на больших, прожорливых машинах, которые обычно заправлялись у нас. Мы держали среднюю цену и при этом оказывали дополнительные услуги. Пока наш сотрудник заливал бензин в бак автомобиля, пассажиры могли сходить в туалет или выпить, перекусить в магазине. К такому быстро привыкаешь.

Иван Антиохин, ни разу не побывав в Антибе, хотя приглашали каждое лето, благополучно окончил Женевский университет, и уехал в родной Кишинев. Я предлагал остаться в магистратуре, обещал помочь с докторской диссертацией. Ваня не захотел. Не нравятся ему ни Швейцария, ни Франция. В Румынии всё проще, на расслабоне. Надеюсь, по душе будет и в СССР, частью которого через десять лет станет Бессарабия. Если же придется не по вкусу, посоветовал после начала Второй мировой войны перебраться в Швейцарию, прихватив сестру и брата с семьями. Вероник, овдовевшей к тому времени в очередной раз, всё интереснее будет.

42

Моя жизнь опять стала однообразной, скучной. Два с половиной года пролетели незаметно, словно их и не было. Я имел всё, что надо для достойной жизни, и больше ничего не хотелось. Даже забросил занятия наукой. Наверное, случился очередной кризис середины жизни.

Отдушиной и заодно лекарством от хандры стали занятия айки-дзю-дзюцу (айкидо). В Женеве появился японский шпион по имени Мицуги Ямада, открыл платную спортивную школу по этому виду единоборств. Это был тридцатишестилетний сухощавый тип ростом метр пятьдесят пять и весом немногим более пятидесяти килограмм. Не представляю, что он собирался выведать здесь. Наверное, в каком банке хранить деньги, которых у него кот наплакал. Поскольку я знал, что Швейцария не будет участвовать во Второй мировой войне, не стал закладывать Мицуги Ямаду местным компетентным органам. Иначе заниматься будет негде.

Этот вид единоборств предназначен, как я понял, не столько для самообороны, сколько для издевательства над противником, от которого отбиваются, стараясь не сделать слишком больно и не дай бог убить. Впрочем, когда видел в фильмах популяризатора айкидо Стивена Сигала, так не думал. Поскольку делать очень больно и убивать я к тому времени уже умел, решил обзавестись новыми навыками. К тому же, большие физические нагрузки выматывали основательно, поэтому появлялось острое желание отдохнуть, что делало жизнь насыщенной.

На первое занятие я пришел в кейкоги, специально сшитом для этого из плотной хлопчатобумажной ткани, усиленном на вороте, отворотах и рукавах куртки (уваги), за которые будут хватать во время бросков, которые является главной частью этого единоборства, и на коленях штанов (дзубон) для борьбы в партере. Пояс выбрал тоже белый, хотя уровень у меня не ниже первого дана, то есть черного. Мицуги Ямада очень удивился, когда увидел меня в этом наряде. Еще больше, когда я поклонился чисто по-японски и поприветствовал на его языке, назвав сэнсэем.

— Откуда знаешь язык? — спросил он.

— Жил в Порт-Артуре до Русско-японской войны. Занимался там дзю-дзюцу у японского сэнсэя, — сообщил я.

— Мне будет легче обучать тебя, — сделал он вывод и не ошибся.

Где-то с месяц Мицуги Ямада присматривался ко мне, а потом предложил стать помощником. От доли от доходов я отказался, хотя, как догадываюсь, платило японское правительство. Я приходил в додзё (место для медитаций, тренировок) для обретения гармонии с самим собой, если такое возможно. Заодно приводил туда сына. Мир жесток. Умение постоять за себя и своих близких может спасти ему жизнь.

Когда Вова в первый раз пришел домой с синяком под глазом, Вероник начала пускать пузыри:

— Он больше не пойдет туда!

— Я вмешивался в твое воспитание дочерей? — задал ей вопрос.

— Ну и что! — воскликнула она.

— Вот и ты не вмешивайся в воспитание сына, — потребовал я.

Поняв, что со мной номер не пройдет, начала обрабатывать сына, что, мол, нечего ему там делать, маленький еще, хотя ему пошел восьмой год.

Пацан послушал ее и спросил меня:

— Почему мама не хочет, чтобы я был сильным?

— Потому что женщины слабые и трусливые, — ответил я.

Сын просёк всю глубину моих слов и от занятий не отказался.

Как по мне, правильно сделал. Ситуация в мире становилась всё напряженнее. В конце января тысяча девятьсот тридцать третьего года рейхсканцлером Германии назначили Адольфа Гитлера, лидера Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Я обратил внимание, что все тоталитарные секты имеют в названии слово «рабочая», или «крестьянская», или оба. Через месяц был издан чрезвычайный декрет, отменяющий свободу слова, печати, личности, собраний и союзов. Потом появилось гестапо и исчезли остальные партии, остался только немецкий вариант КПСС.

Единственным приятным событием в этом году была отмена «сухого закона» в США. Даже Великая депрессия обрадовалась и начала уходить. В стране, где много пьют, ей делать нечего.

43

Весной тысяча девятьсот тридцать шестого года я предупредил Альфреда Ришара, действующего ректора Женевского университета, и Уильяма Раппара, его сменщика в следующем учебном году, что возьму перерыв на пару лет. Мол, у меня появилась одна интересная научная идея, для реализации которой придется пожить во Франции рядом с нефтеперерабатывающим заводом. Они поверили, посопели расстроено и дали объявления о вакансии профессора химии.

Университет — это тоже большая деревня, все всё знают. Кто-то сообщил моим дочкам, что я собираюсь уволиться. Они учатся в магистратуре. Обе хотели стать преподавателями зоологии, как мама, но я объяснил им, что тогда будут преподавать в разных школах, а им очень не хотелось разлучаться. В итоге Стефани, более серьезная и рациональная, поступила на отделение географии и геодезии, как ее бабушка по отцу, которая родилась в прошлом году в СССР.

— Почему ты увольняешься? — спросила Вероник.

— Так надо, — сказал я.

Чем короче ответ, тем меньше у женщины вопросов к тебе. Вероник пошепталась с сестрой и мамой — и общими усилиями сделали вывод, что разводиться я не собираюсь, а всё остальное ерунда, но любопытно.

Этот же вопрос задал и Алексей Суконкин, генеральный директор самой крупной в Швейцарии сети автозаправочных станций.

— Собираюсь повоевать в Испании, — дал я правдивый ответ.

— Там всё спокойно, войной и не пахнет, — возразил он.

— Скоро так завоняет, что вся Европа сморщится, — сообщил я.

Лето мы, как обычно, отправились на виллу в Антибе. Там было тихо, потому что дети повзрослели и предпочли остаться в Женеве под присмотром бабушки, которая в силу возраста потеряла интерес к отдыху на море. С нами только сын Вова, который разрывается между рыбалкой на яхте с папой и пляжем с мамой. Как я понял, Вероник с удовольствием отправляет его со мной. Ей тоже в силу возраста лежание на горячем песке надоело. Видимо, мой ответ свояку через его жену добрался до моей, потому что больше не доставала вопросами и относилась ко мне с повышенной заботливостью, как в первые годы совместной жизни, и я с появившейся из неоткуда жадностью наслаждался жизнью, предполагая, что впереди будет много всякого, менее приятного.

— Продадим виллу? — как-то перед сном спросил я жену. — Зачем она нам троим⁈ Намного дешевле будет снять номер в отеле на всё лето.

На самом деле я знал, что в ближайшие годы вряд ли приеду сюда, а без меня не захотят. Какой смысл тратить деньги на содержание того, чем не будешь пользоваться⁈ Потом начнется Вторая мировая война, и у нашей собственности во Франции может быть неожиданная судьба.

— Как хочешь, — привычно ответила Вероник.

Я заехал в агентство недвижимости «Ривьера» в Каннах, располагавшегося на первом этаже недавно построенного пятиэтажного дома. Начиная с позапрошлого года на всем побережье от Марселя до Монако началось строительство. В офисе за отдельными столами сидели, обдуваемые четырехлопастным серым вентилятором, приделанным к потолку, мужчина лет тридцати двух с лицом профессионального жиголо, одетый в светло-коричневый костюм и темно-коричневый с красными полосками галстук с послабленным узлом, который, увидев меня, сразу затянул, и улыбчивая женщина лет двадцати шести в желтоватом платье с красно-зелёными розами. Оба тут же встали и в один голос поприветствовали меня.

Объяснил им, что имею, и спросил:

— Как вы считаете, удастся продать виллу до конца лета за полтора миллиона франков?

Экономика стремительно пошла вверх. За время Великой депрессии валюты всех стран подешевели, но доллар опустили с особой изощренностью, уступил разве что германской марке. Французский франк оказался устойчивее, правда, в последние два года начал слабеть. В итоге в долларах и фунтах стерлингов моя вилла при той же цене стала дороже примерно в два раза. Я увеличил ее еще вдвое, чтобы был простор для торга.

— Сейчас хороший спрос на дорогую недвижимость в нашем регионе. Если снизить цену до миллиона трехсот тысяч и во время торга еще на сто-сто пятьдесят и дать рекламу не только в местных газетах, но и парижских и особенно лондонских, то всё возможно, — заверил меня Антуан Леру, как звали риэлтора, и спросил: — Вы готовы потратиться?

— Да, — согласился я.

Мы подписали договор. Недвижимость очень дорогая, поэтому сошлись на двух с половиной процентах от сделки. Меня предупредили, что, поскольку я владею виллой более шести лет, но менее двадцати двух, придется заплатить налог на прирост капитала (разницу между ценой покупки и продажи) в размере тринадцати процентов. Я выделил на рекламу тысячу франков, пообещав дать еще через месяц, если ответа не последует.

После чего отвез Антуана Леру на виллу, где он сфотографировал ее снаружи и изнутри.

— Мебель оставите? — спросил он. — Это будет большим плюсом.

— Конечно, — подтвердил я и поинтересовался: — Не знаете, кто занимается продажей яхт?

— Давайте попробуем добавить ее за отдельную цену, — предложил он. — Для любителя морских прогулок это может оказаться большим плюсом.

Мы отправились в марину, где Антуан Леру сфотографировал яхту немецким аппаратом «Лейка», записал ее технические характеристики. С виллой мне было не горько расставаться, а вот поняв, что останусь без яхты, почувствовал себя генералом Епанчиным, когда ехали с ним в машине после подписания предварительного договора.

44

Двенадцатого июля в Мадриде правые радикалы убили лейтенанта-республиканца Хосе дель Кастильо, а через несколько часов его соратники грохнули лидера монархистов Хосе Кальво Сотело. Скорее всего, повздорили два парня из-за бабы — и через неделю началась гражданская война. Генерал Франсиско Франко по кличке Пекеньо (Коротышка), потому что был мал ростом и имел высокий голос, поднял мятеж на Канарских островах, а потом и в испанской колонии Марокко. На следующий день его поддержали в метрополии. Наверное, неделя потребовалась на согласование действий. Дальше пошло по нарастающей.

Поскольку я знал, что война в Испании продлится три года, не спешил, ждал покупателя, который объявился только в конце августа. Это был Роберт Хейз — полноватый румянощекий тип сорока семи лет с рыжеватыми вихрами, торчавшими из-под белой соломенной шляпы и уже не модными бакенбардами. Самое забавное, что прочитал он объявление о продаже виллы в английской газете «Таймс», которую ему присылали в номер самой большой и шикарной каннской гостиницы «Величественный барьер», построенной в тот год, когда я купил виллу. Как сказал мне позже, сперва его заинтересовала яхта, а потом решил купить вместе с ней и собственное жилье.

— В гостинице тяжело жить. Французы такие шумные, — пожаловался он.

— С этим трудно не согласиться, мистер Хейз, — сказал я.

— Чем ты занимаешься? — поинтересовался он.

— Старший партнер в сети автомобильных заправочных, — ответил я.

— А я владелец текстильной фабрики в Манчестере. Решил отойти от дел, доверил управление наемному директору, — сообщил он и спросил, ненавязчиво, как бы ненароком, глядя мне в глаза. — Почему продаешь виллу и яхту?

— Мы здесь жили только два месяца летом. Приезжали большой семьей и с родственниками жены. Старшие дети выросли, им здесь неинтересно, а нам с женой и младшим сыном так много не надо. Неразумно тратить деньги на содержание дорогого имущества, которым почти не пользуешься. Дешевле будет снимать номер в гостинице на месяц. К тому же, у нас автомобильный бум начался, собираемся расшириться, залезть в соседние кантоны, но не хочется брать кредит. Недавний кризис научил быть осторожными в этом вопросе, — подробно рассказал я.

— Да, меня тоже тряхнуло основательно, думал, не выберусь, — пожаловался Роберт Хейз. — Поэтому и решил отойти от дел.

То ли еще будет через четыре года! Говорить ему об этом не стал, чтобы не спугнуть.

Ему понравились и яхта, и вилла, и даже мой автомобиль. У него чисто английская любовь ко всему старому. Мы сошлись на начальной цене — миллионе трехстах тысячах франков, но вместе с яхтой и «мерседесом». Роберт Хейз решил, что продавил меня, а я знал, что он влип по-крупному. Хотя, если переживет войну и протянет еще лет десять-пятнадцать, продаст виллу намного дороже.

Я отправил в Женеву Вероник и сына, у которого через два дня начинался учебный год, на четырехместном самолёте «Дорнье-Комета» швейцарской авиакомпании «Swissair», как назывались после слияния мои бывшие конкуренты «Balair» и «Ad Astra Aero», а сам остался в Антибе, дожидаясь, когда нотариус проверит и оформит сделку по продаже виллы. Это был тот же самый, только постаревший на одиннадцать лет, ставший совсем седым и неприлично медлительным. Мурыжил он нас три недели, но все-таки оформил.

— Могу выдать чек на английский банк «Барклайс», чтобы нам обоим не терять на обмене валют. Это очень надежный банк, — предложил Роберт Хейз.

Знал бы он, кому это говорит!

— Имел с ним дело, — признался я, не уточнив, какое именно.

В Женеву я поехал на поезде с пересадкой в Лионе. Французские вагоны первого класса все еще далеки от «Восточного экспресса». Впрочем, при их расстояниях это неудивительно. Шесть с половиной часов я просидел в почти пустом вагоне до Лиона, там прождал три часа и за два с половиной добрался до Женевы. Деньги, полученные от продажи виллы, яхты и автомобиля я вложил в тридцатилетние облигации четырех с половиной процентного займа, выпущенного кантоном после того, как швейцарский франк был отвязан от золота и сильно подешевел, и срочно потребовались деньги на выполнение социальных обязательств.

45

На испанской стороне границы в здании погранично-таможенной службы одноэтажном, старом и обшарпанном, ни души. Я вышел к нему ночью, обогнув по дуге французский пост, расположенный в паре сотнях метров, и дождался там рассвета. Оконные рамы кто-то неаккуратно выковырял. Битое стекло не увидел, значит, крестьяне прихватили то, что было плохо приколочено. Не пропадать же добру! Внутри остались деревянные стеллажи у стен, пустые, покрытые пылью, и на полу валялись исписанные синими чернилами листы бумаги. На юг, петляя между холмами или поднимаясь на них и спускаясь, вела асфальтная дорога в колдобинах, по которой я с рюкзаком за спиной зашагал в сторону города Фигерас.

Примерно через час добрался до поселения Ла-Жункера, знакомое мне, если не ошибаюсь, под римским названием Юнкера на Геркулесовой дороге, соединяющей Кадис с Римом. Оно теперь без крепостных стен, но всё такое же унылое, утомлённое знойным солнцем, несмотря на то, что была вторая половина сентября. Одноэтажные дома из местного светло-коричневого известняка. Маленькие дворы огорожены высокими каменными заборами. На многих зданиях красно-черные флаги анархистов. Время сиесты. На улицах пусто, даже собак и кур не видно. Такое впечатление, что городок вымер.

На главной площади церковь с сорванной дверью, которая лежала на каменном крыльце в три ступени. Напротив трактир с деревянным кувшином, висящим на цепочке на горизонтальном штоке под черно-красным флагом на вертикальном. Окна закрыты деревянными жалюзи, синяя краска на которых облупилась во многих местах. Дверь тоже когда-то имела такой цвет. В тех местах, где ее толкали руками и ногами, краска отсутствует полностью. Медный колокольчик издал звук, больше похожий на надрывное скрипение. В помещении полумрак и не так жарко, как снаружи. Пахнет табачным дымом, прокисшим вином и засохшим сыром. Возле двух длинных тяжелых столов по обе стороны по лавке. Я ставлю на одну из них рюкзак, иду к прилавку. На нем стоит деревянный поднос со стаканами емкостью грамм двести из толстого зеленоватого стекла, перевернутые вверх дном, рядом кувшин литра на три с белым сухим вином и второй, больше, с водой. Я наполняю стакан наполовину вином, наполовину водой. Такая смесь хорошо утоляет жажду. На прилавок кладу монету из алюминия и бронзы в один французский франк. Граница рядом, должны принимать такие.

Я уже допивал содержимое стакана, как услышал тяжелые медленные шаги. Из двери за стойкой вышел, тихо сопя, толстый мужчина с копной курчавых черных волос с сединой и заспанным, круглым, смуглым, вытянутым лицом, которое делили на две неровные части черные густые длинные усы, почти горизонтальные. Увидев меня, замер удивленно, словно пытался понять, не привидение ли я?

— Добрый день, синьор! — поздоровался я на испанском языке.

— Салют, камрад (товарищ)! — вскинув в приветствии руку со сжатым кулаком, ответил он радостно, потому что фантастическое предположение не оправдалось.

— Салют! — повторил я жест и слова. — Приехал помочь вашему делу. Зашел к тебе утолить жажду. Деньги на прилавке.

— Какие деньги⁈ — с веселым возмущением воскликнул он. — Пей, сколько хочешь! Раз ты наш друг, тебе всё бесплатно!

У испанцев нет промежуточных отношений между людьми. Или друзья, или враги. Любой населенный пункт делится по горизонтали на социальные слои и по вертикали на родственные и прочие связи, разбитые в свою очередь на группы, которые дружат друг против друга, перетасовываясь время от времени.

— Ты откуда, камрад? — спросил трактирщик.

— Из Швейцарии, Женева, — ответил я.

— О-о, это очень далеко! — поморщив узкий лоб, сделал он вывод.

Сомневаюсь, что он знает, где находится Швейцария, не говоря уже о Женеве.

— Ты на чем приехал? — поинтересовался хозяин трактира.

— От границы шел пешком, — сообщил я.

— В такую жару⁈ — воскликнул он. — Надо было подождать кого-нибудь! Хотя в ту сторону мы редко теперь ездим с тех пор, как выгнали во Францию наших помещиков и священников. Они нам больше не нужны! Пусть сидят на шее у лягушатников!

Вопрос веры — дело такое: сегодня да, завтра нет. Страны, более кондовой в религиозном плане, чем Испания, я не знал. Только у них инквизиция была естественной частью общества. И вдруг все стали атеистами, а иезуитов и вовсе поубивали.

— Мы теперь сами распоряжаемся землей. Организовали кооператив, вместе решаем, что и когда сеять, как распределить урожай, — продолжил рассказывать хозяин таверны, хотя, подозреваю, не знает, с какой стороны к плугу подходить.

Поняв, что говорить он будет бесконечно, успел вставить между фразами:

— Как мне добраться в Барселону?

— На поезде из Фигераса, — ответил он и, шлепнув одну ладонь о другую, воскликнул: — Чёрт побери! Тебе же надо доехать туда до отправления поезда! Сейчаспошлю сына, чтобы сказал Ренато, что есть попутчик до станции. Он тебя мигом довезет! И тут же заорал: — Хончо (сокращенно от Альфонсо)! Беги к дяде Ренато! Скажи, чтобы заехал сюда, забрал… — он запнулся и сказал спокойно: — Забыл, откуда ты?

— Из Швейцарии, — напомнил я.

— Чтобы забрал революционера из Швейцарии! — продолжил орать трактирщик. — Только бегом!

— Иду! — послышался из глубины дома недовольный детский голос.

Ренато, ровесник трактирщика, появился минут через двадцать. За это время я узнал историю Ла-Жункера и всех его жителей, включая младенцев, за последние лет триста. Извозчик был полной противоположностью — длинным и худым, зато усы точь в точь. Наверное, поэтому этих двоих и притягивало друг к другу. Повез он меня на телеге, нагруженной мешками с пшеничной мукой для снабжения революционных отрядов, в которую была запряжена верховая лошадь, довольно дорогая.

— Реквизировали ее у помещика! — похвастался возница и, пока ехали часа четыре, повторил мне всё, что я услышал от трактирщика о жителях его родного городка.

46

Маньяна переводится, как утро. Имеется в виду завтрашнее. В этом слове вся Испания с ее расслабленным ритмом жизни. Если попросишь аборигена что-нибудь сделать, услышишь именно это слова. Еще раз попросишь — еще раз услышишь. В третий раз тебя сочтут назойливым грубияном. Прийти вовремя на деловую встречу — недоразумение, причем непростительное. Это касается и расписания поездов. Когда Ренато уведомил меня, что поезд отправляется в полдень, а мы приедем позже, но все равно успеем, я поверил, потому что знал главную черту испанцев — непунктуальность. Мы приехали без двадцати два, а поезд приехал пять и отправился в обратный путь в восемь.

Все вагоны были одного класса и проезд бесплатный. Наверное, уборщикам не из чего было платить, поэтому мусора в проходах и между сиденьями было порой по щиколотку. Это никого не смущало. Пассажиров было мало, поэтому некоторые забирались с ногами на деревянные сиденья, курили ели, пили, швыряя на пол обертки, шелуху, горящие окурки… Вино пили из порронов. Это стеклянный или глиняный сосуд с двумя горлышками, Через одно, широкое, в него заливают вино, а через другое, сужающееся к концу, пьют, держась за первое и наклоняя так, чтобы струя попадала прямо в рот. Когда я путешествовал в Америку на испанской каравелле, примерно так же пили вино из небольших бурдюков, «выдавливая» струю. Гигиенично, но требует определенных навыков, чтобы не облиться и не захлебнуться,

Ренато предупредил остальных пассажиров моего вагона, а заодно провожающих и железнодорожников, что я революционер из Бельгии, который приехал помогать их правому делу, поэтому обращались ко мне, как к лучшему другу, норовили угостить. Я сказал, что очень устал, добираясь сюда, скрючился на скамейке, положив под голову рюкзак, и сделал вид, что сплю. Соседи пару минут говорили тихо, чтобы не мешать мне, а потом опять перешли на привычный для них тон, когда, если не знаешь испанский язык, не поймешь, почему они улыбаются, ругаясь.

Поезд ехал медленно, делал остановки в каждой деревне, где задерживался надолго. Кто-то выходил, кто-то заходил. Каждому из последних сообщали, что это спит революционер из Дании (Австрии, Голландии, Германии… — нужное подчеркнуть), которого надо разбудить в Барселоне. Не помню, как я заснул в этом гаме, но именно в столице провинции Каталония меня и разбудили. Солнце уже взошло. То есть поезд преодолел расстояние в сто сорок километров за десять с лишним часов.

— Камрад-англичанин, ты приехал! — растолкал меня небритый тип, от которого тянуло свежим перегаром. — Это Барселона. Пойдем, я отведу тебя в штаб.

Вообще-то я собирался пересесть на поезд до Мадрида, но, как мне рассказал станционный служащий в Фигерасе, пока ждали поезд, туда доехать по железнодорожной дороге сейчас нельзя. Северная ветка проходит через Сарагосу, которая в руках мятежников, а на южной группа офицеров-монархистов захватила узловую станцию Альбасете, но очень скоро, маньяна, она будет освобождена.

Не знаю, где барселонцы разжились таким количеством красной и черной краски, но в эти цвета было выкрашено всё, включая трамваи и даже подставки чистильщиков обуви. На каждом балконе по флагу, но могут быть варианты: просто красные, с желтыми серпом и молотом или разными аббревиатурами, красно-черные. На стенах революционные лозунги. Со всех сторон слышатся революционные песни. Почти все, включая женщин, в военной форме, но редко у кого полный комплект. Обычно или гимнастерка, или штаны, или пилотка, или, на худой конец, широкий ремень. И оружие мало кто имел, что, впрочем, не мешало каждому чувствовать себя революционером. На ум приходила фраза «В дурдоме каникулы».

Мой спутник, позабывший представиться, постоянно останавливался и, показывая на меня, сообщал всем, что я приехал из далекой Англии, чтобы помочь их правому делу. Пару раз я поправил, уведомив, что из Швейцарии, но меня проигнорировали и рассказчик, и слушатели. Зато угостили горячей тонкой лепешкой из пшеничной муки с подплавленным сыром и стаканом белого вина, довольно скверного.

Штаб располагался в церкви, из которой удалили все предметы культа. Над входом был красный плакат с желтыми серпом и молотом и буквами «PSUC» — аббревиатура от названия Объединенная социалистическая партия Каталонии, образованной слиянием Партии коммунистов Каталонии, Испанской социалистической рабочей, Каталонской пролетарской и Социалистического союза Каталонии. У меня появилось подозрение, что в Барселоне в каждом квартале, как минимум, по одному политическому объединению. На том месте, где раньше был амвон, стоял длинный стол, за которым лицом к входу сидели шесть человек, а напротив них чуть ниже стояло десятка два. Все говорили одновременно и при этом каким-то чудом понимали друг друга.

Мой проводник растолкал их, протиснулся к столу и доложил мужчине лет сорока двух, выбритому в отличие от всех остальных, в очках с круглыми стеклами в стальной оправе и с массивным раздвоенным подбородком:

— Камрад Хуан, я привел тебе революционера из Англии, — после чего протолкнул меня к столу.

Все сразу замолчали и уставились на меня.

— Салют! — поприветствовал я, подняв сжатый кулак.

— Салют! — дружно крикнули революционеры, после чего мужчина в очках произнес с сильным акцентом английском языке: — Добро пожаловать в Каталонию!

— Спасибо! — поблагодарил я на испанском и поправил: — Я из Швейцарии, а не из Англии.

— Всё равно мы рады тебе, камрад! — сказал он и сказал: — Насколько я знаю, твоя страна, как и наша, не участвовала в войне. Может, ты проходил воинскую службу?

— Я воевал, как артиллерист и летчик, — сообщил ему, не уточнив, в армии какой страны.

— О-о-о! — дружно проорали все.

— Ты как раз тот, кто нам нужен! У нас сейчас нет пушек и самолетов, но позарез нужны люди с боевым опытом. Назначаю тебя командиром центурии, которую мы сейчас набираем из добровольцев, — объявил очкарик и обратился к пухлой пожилой даме с собранными в высокий пучок, черными волосами: — Кончита, напиши приказ о назначении камрада командиром одиннадцатой центурии.

Мое мнение его не интересовало абсолютно.

— Как записать тебя, камрад? — спросила меня дама.

— Суиза (Швейцария), — ответил я, вспомнив испанские автомобили класса «люкс» и двигатели для самолётов компании «Испано-Суиза».

Незачем им знать, кто я такой.

47

Моя центурия располагалась в пустом складе торговой компании, руководство и работники которой разбежались. Выбрали строение на эту роль, как предполагаю, потому, что имелся широкий заасфальтированный двор, одна половина которого находилась в тени до сиесты, а вторая — после. Я успел как раз к завтраку. Ели в центре склада за длинным самодельным столом — плохо оструганными досками на нескольких козлах, сидя на длинных лавках, тоже недавно сколоченных. Известие о том, что прибыл новый командир, иностранец с боевым опытом, отметили громкими криками, несмотря на набитые рты, после чего мне и провожатому из штаба предложили места с краю и, как и всем, дали по большому куску коки — солоноватой лепешки с начинкой из кусочков мяса, баклажанной и красного перца и белое местное вино с приятным ароматом, но слишком кислое. Всё равно оно было лучше того, каким меня угостили на улице. Все пили из нескольких, около десятка, порронов, передавая друг другу, а мне налили в стакан.

После завтрака я приказал всем построиться во дворе в тени. Испанская центурия сильно отличалась от римской. В моей было всего шестьдесят три человека. Они стояли кривой линией в шеренгу по полтора — иначе этот строй не назовешь. Большая часть — юноши лет шестнадцати, как догадываюсь, с рабочих окраин. Они, ковыряясь в зубах, без всякого интереса смотрели на меня. Было и восемь женщин, не молодых, некрасивых, незамужних. Наверное, решили, что это поможет устроить личную жизнь, и, в общем-то, не ошиблись. Если рядом нет юных красавиц, таковыми становятся любые имеющиеся особи женского пола. Всего один, тридцати восьмилетний Хесус Родригес, служил в армии в молодости. До моего появления он командовал центурией, но очень обрадовался, узнав, что снят с должности. Я назначил его заместителем и одновременно командиром второй секции, как в революционной армии называют взвод.

Мятежники наступали, поэтому моя центурия нужна была на фронте вчера. Мне дали пять дней на подготовку ее к боевым действиям. При этом не было ни оружия, ни боеприпасов, ни обмундирования, ни даже обычных лопат. Пообещали, что привезут это всё маньяна. Поэтому в первый день я занялся строевой подготовкой.

— Зачем нам вся эта ерунда⁈ — сразу возмутился мужик лет под тридцать с многодневной щетиной, из-за которой был похож на добровольца с большой дороги.

— Мы не в королевской армии, нам это не надо! — поддержал его второй, тоже небритый, но единственный, имеющий полный комплект военной формы.

Я понял, что, если сейчас не заставлю подчиняться, центурия так и останется революционным сбродом, и четко изложил я свою позицию:

— Значит, так. В армии приказы не обсуждаются, а выполняются быстро и правильно. Кто не хочет делать это, тот трус или предатель, который не хочет учиться воевать и срывает подготовку других, помогая врагу. Поэтому каждый, кто откажется выполнять приказ или начнет его обсуждать, будет отчислен из центурии. Лучше я пойду в бой с пятью смелыми бойцами, чем с толпой трусливых болтунов.

— Тогда от тебя все разбегутся! — весело скалясь, заявил небритый.

— Выйди их строя, — приказал я.

— Это зачем? — задал он вопрос, нагло ухмыляясь, после чего сделал полшага вперед.

— Пошел вон отсюда, — спокойно произнес я. — Иди в штаб. Пусть тебя отправят в любую другую центурию. В моей ты не будешь служить. Мне трусы не нужны.

— Ты как меня назвал⁈ — мигом вспухнув, закричал небритый.

Сразу после завтрака я достал из рюкзака свой кобуру с парабеллумом, надел ее на пояс. Сейчас расстегнул клапан, достал оружие, направил ствол в лоб крикуны.

— На счет три пристрелю, — спокойно молвил я. — Раз. Два.

— Иди ты к черту! Я найду командира получше! — заявил он, быстро зашагав к воротам.

— Кому не нравится военная дисциплина, кто любит слишком много болтать, кто понимает, что в бою не справится со своими эмоциями, могут уйти вслед за ним, чтобы мне не пришлось убивать своих, — предложил я остальным.

К воротам направились еще двое: одетый в полный комплект формы и парнишка с узким лицом и худым нескладным телом.

Я засунул пистолет в кобуру и объявил:

— У нас осталось четыре дня до отправления на фронт. Этого слишком мало, поэтому будем заниматься напряженно. Я должен научить вас воевать, иначе погибнете в первом же бою.

Не знаю, что подействовало на них сильнее — мои последние слова или намерение пристрелить болтуна, но с этого момента приказы выполнялись быстро и без разговоров.

48

После сиесты я приказал Хесусу Родригесу проводить дальше строевые занятия, а сам пошел в штаб с пятью бойцами, наиболее сообразительными, быстрее остальных осваивавших азы шагистики, которых оставил у входа, чтобы не вступили в спор на моей стороне. Внутри церкви те же шестеро сидели за столом и человек двадцать дискутировали с ними на повышенных тонах. У меня появилось предположение, что персонажи не менялись с утра. Я протолкался к очкарику Хуану Коморера, который, как выяснилось, был генеральным секретарем партии PSUC (ОПСК).

— Для подготовки центурии мне нужны десять винтовок и семьсот патронов, — потребовал я.

— Маньяна, — произнес он.

— Сейчас, — сказал я и, поняв, что он опять собирается произнести заветное испанское слово, повторил твёрдо: — Сейчас.

Хосе Коморера вздохнул тяжело и приказал Кончите:

— Выпиши камраду Суизе пять винтовок и триста пятьдесят патронов.

Испанская безалаберность хороша тем, что работает в обе стороны. В арсенале, располагавшемся в двух кварталах от штаба, заправлял крупный мужчина с грубым лицом, на котором тонкие, аккуратно подстриженные усики альфонса казались неуместными. Я отдал ему выданный в штабе приказ, написанный от руки на листе бумаги, без подписи и печати.

— Иди сам выбирай, — даже не глянув в бумажку, разрешил он и махнул рукой в сторону длинного полуподвала с арочным входом.

Света там не было. Рядом с входом лежали навалом или стояли, прислоненные к стене винтовки и карабины самых разных систем и годов выпуска. Большую часть составляли немецкие винтовки «маузер-95» образца тысяча девятьсот девяносто восьмого года под патрон калибром семь миллиметров. Отличное оружие с магазином на пять патронов, точное, дальнобойное и убойное. Помню его по Первой мировой войне. Некоторые русские офицеры-артиллеристы возили с собой трофейные для охоты на крупного зверя и на всякий случай. К сожалению, именно эти достались испанцам. В некоторых я даже затвор передернуть не смог — так закипели от ржавчины. Еще были австрийские «манлихеры», американские «винчестеры» и даже русские «мосинки» точно в таком же запущенном состоянии. Я уже хотел набрать этого ржавого металлолома, но решил дойти до конца полуподвала. Для этого поджег клок газеты, валявшийся на полу, выложенном красным кирпичом. В самом конце были закрытые ящики, в которых лежали смазанные «маузер-95» по пять штук в каждом. Я подозвал четырех своих бойцов и приказал отнести в нашу казарму два ящика, не обращая внимания на крики заведующего арсеналом. Впрочем, он промолчал. Испанский пофигизм штука тонкая: не найдешь, где нарвешься.

С пятым солдатом мы нарыли среди всякого ржавого барахла по десять плоских штыков и шомполов к винтовкам не в самом мрачном состоянии. Затем отправились в соседний за патронами. Хесус Родригес просветил меня, что самые плохие — это изготовленные в Испании. Со Средневековья ничего не изменилось. Хорошие мастера встречались здесь, как исключение. Чуть лучше делают в Мексике. Самые хорошие — американские и немецкие. Нам нужны были последние. Подсвечивая себе другим зажженным клоком газеты, я после долгих поисков обнаружил деревянный ящик с надписями на немецком языке. В нем были три большие картонные коробки с двадцатью маленькими в каждой, в которых лежали винтовочные патроны в три ряда по пять, причем средний был в обойме. Весил ящик, судя по надписи черной краской, чуть более двадцати шести килограмм. Мы положили на верхнюю крышку штыки и шомпола и, взявшись за откидные, железные ручки на боках ящика, понесли его на выход. Заведующий арсеналом еще раз промолчал, хотя мы взяли в три раза больше патронов, чем было указано в письменном приказе. У меня появилось предположение, что дело не в испанском пофигизме, а в неумении читать.

Сразу за воротами боец предложил:

— Что мы будем сами нести⁈ Давай отвезем на повозке.

— А где мы ее возьмем? — спросил я.

— Стой здесь, — сказал солдат и метнулся наискось на другую сторону улицы, где возле овощного магазина разгружали двуколку, запряженную унылым длинноухим ослом.

Вскоре она, нагруженная пустыми корзинами, сложенными одна в одну тремя стопками, подъехала к нам. Возница помогал с радостью.

— Вива революция! — улыбаясь, крикнул он мне, показав кулак.

Оружие и боеприпасы сложили в кабинете директора склада, где обосновался я. Опыт общения с испанцами подсказывал, что в любом другом месте винтовки и патроны будут растасканы и испытаны на соседних улицах, и не гарантия, что без потерь среди мирного населения.

49

Основу моей центурии составляли стихийные социалисты-коммунисты-анархисты, абсолютно не разбирающиеся в политике, но хватало и приспособленцев, которые пошли в армию ради жалованья десять песет (до войны один доллар и двадцать пять центов, а сейчас, наверное, в разу меньше) в день и жратвы. В городе перебои с продуктами, цены стремительно растут, а нас кормили бесплатно два раза в день, утром и вечером, не очень разнообразно и без кулинарных изысков, но от пуза, даже оставалось. Я заметил, что некоторые солдаты припрятывали излишки и вечером относили своим родственникам. Делал вид, что не замечаю это. Как ни странно, мне, как командиру, было легче с женщинами и приспособленцами. Первые привыкли подчиняться, а вторые относились к службе, как к отработке кормёжки. Каждый день приходили новички по два-три человека. Кто-то оставался, кто-то в тот же день возвращался в штаб, а то и вовсе уходил к анархистам, которые были в Каталонии самой многочисленной партией, наверное, превосходили все остальные вместе взятые. По моему скромному мнению, это самая «испанская» партия.

После получения винтовок группы из десяти человек по очереди под моим руководством училась разбирать-собирать, заряжать-разряжать и чистить их. Остальные сколачивали мишени или, вооружившись метровыми шестами, отрабатывали штыковой бой под командованием Хесуса Родригеса. На третий день я показал на чертежах, нарисованных на стене склада, как надо целиться «под яблочко» и дал всем по очереди пощелкать из незаряженных винтовок, наведя на изготовленные ими, поясные мишени.

На четвертый поехали за город. На склоне холма вкопали десять деревянных мишеней с нарисованным в центре черным «яблочком». С расстояния в пятьдесят метров каждый пальнул по пять раз боевыми патронами. Несколько человек сумели всадили по одной-две пули в мишень. «Яблочки» оставались девственными, пока я тоже не отстрелял обойму, основательно «распечатав» одно из них. Вся центурия подошла к этой мишени и восхищенно похвалила меня. В этом плане испанцы не зазнайки, хвалят других, как себя. Во второй половине дня я еще раз прошелся по теории, объяснив, как надо сильно прижимать приклад к плечу, целиться, затаивать дыхание перед нажатием на курок… Теоретически все были снайперами.

Утром пятого дня еще раз сходили на стрельбище, потратили в два захода по восемь патронов. В промежутке я прочел еще одну лекцию по основам стрельбы из винтовки. В итоге последняя попытка была результативной: в каждой мишени после восьми попыток была хотя бы одна дырка.

После сиесты я сходил в штаб и доложил Хосе Коморере, что центурия готова к отправке на фронт.

— Молодец, камрад! Я знал, что ты справишься! — восторженно произнес он.

— Когда поедем на фронт? — спросил я.

— Маньяна, — ответил генеральный секретарь ОПСК.

— Тогда дай мне еще пятьсот патронов для обучения солдат, — потребовал я.

Выдали ордер на три сотни. Наверное, Хосе Коморера был уверен, что иностранцы возьмут ровно столько, сколько разрешили, или тоже страдал национальным достоинством. На этот раз я подошел к делу серьезнее. Приехали мы в арсенал на повозке, запряженной двумя мулами, на которой в нашем районе разъезжал торговец дровами. Он как раз распродал весь товар и собрался домой, но с радостью согласился помочь революционерам. Тем более, что мы пообещали уложиться в полчаса. Испанские полчаса.

Заведующий арсеналом забрал бумажку и сказал:

— Сами знаете, где брать.

Конечно, знаем. Сперва мы зашли в полуподвал, где лежали винтовки и нашли еще три ящика с немецкими «маузерами-95» и четыре с американскими винчестерами модели тысяча восемьсот семьдесят третьего года, произведенные двадцать лет назад под патрон калибра 44−40 (одиннадцать миллиметров) и магазином на двенадцать патронов. Для первых нашли всего два ящика патронов, один на девятьсот патронов, а второй на полторы тысячи. Зато для вторых нагрузили на тележку четыре ящика по тысячу двести в каждом. Хотели еще пару зацепить, но до заведующего арсеналом что-то начало доходить, двинулся в нашу сторону, поэтому я приказал торговцу дровами ехать к воротам.

— Заговори заведующего арсеналом, — толкнул я в бок ближнего солдата.

Тот быстро сообразил и завел разговор с заведующим арсеналом о ситуации на фронте, а потом перешел к политике. Когда испанцам делать нечего, ругают свое правительство.

50

Моя центурия, увеличившаяся до семидесяти девяти человек, занимает позиции километрах в четырех южнее города Уэска на дороге, ведущей в деревню Помпенильо и дальше на юг. Расположились мы на краю подковообразного холма с плоской вершиной и крутыми склонами. До нас здесь держало оборону другое подразделение партии ОПСК. Судя по окопам по грудь, среди тех, кого мы сменили, не было ни одного военного-пехотинца, даже в звании рядовой. До врага было метров семьсот. Он на таком же плоском холме с обрывистыми склонами. Попасть на такой дистанции мог только опытный снайпер с хорошей винтовкой. Таковых на нашем участке фронта нет. По крайней мере, я не слышал. Наверное, поэтому наши предшественники и не напрягались или просто командир не сумел заставить своих подчиненных выполнить приказ.

Я сумел. Через неделю у нас были окопы полного профиля и блиндажи, а не норы на два-три солдата, нарытые предшественниками. Заодно решил и вторую проблему — заставил оборудовать три сортира, два мужских и один женский. Раньше шага нельзя было ступить, даже в окопе, чтобы не вляпаться. Эта непосредственность испанцев меня бесила.

Застукав очередного серуна, парня лет шестнадцати, я спросил:

— Неужели трудно отойти метров на пять⁈

— Нет, — ответил он.

— Тогда почему ты устроился именно здесь⁈ — продолжил я задавать вопросы, судя по выражению лица испанца, очень глупые.

— А какая разница⁈ — удивленно произнес он.

Пришлось пригрозить увольнением из центурии, если будут гадить в окопах. Со временем привыкли к туалетам, хотя по ночам часто слышал, как отливают на стенку траншеи напротив входа в землянку. Это уже их проблемы. Я жил в отдельной, одноместной, вырытой лично для меня с огромным удовольствием, чтобы не мешал им жить, как привыкли.

Еще дальше в тыл, во впадине, находилась кухня, в которой два раза в день готовили горячую пищу. Там же хранились запасы продуктов, воды и дров. Всё это привозили крестьяне из соседних деревень. Они присвоили и разделили помещичьи земли, поэтому были кровно заинтересованы, чтобы сюда не пришли франкисты, как после первого октября стали называть врагов. В этот день мятежники избрали Франсиско Франко новым каудильо (вождем) нации и присвоили ему чин генералиссимуса. В радиусе километров пяти от нашей позиции найти дрова было невозможно. Всё было срублено до нас. Бревна и доски на землянку доставили, разобрав крыши сараев, с разграбленного монастыря, расположенного километрах в пятнадцати от наших позиций.

Еще одной проблемой было запретить стрелять в сторону вражеских окопов. В первый день каждый идиот из состава центурии потратил не меньше десятка патронов. Пока я в окопе, никто не стреляет. Стоит отойти, начинается пальба.

— Зачем вы тратите понапрасну патроны, которых у нас мало⁈ Всё равно не попадете! — бесился я.

— Так там же враги, — отвечали мне, не понимая, что меня раздражает.

— Вот и ори им проклятия, — посоветовал я.

— Они не услышат, — возражали мне.

— И на твои выстрелы тоже не отреагируют, — объяснил я.

Только после того, как четверо самых заядлых стрелков были разоружены и отправлены в Барселону или куда угодно, стрельба почти прекратилась. Иногда по ночам часовые, если не спали, палили с перепуга. К тому времени у всех были только испанские патроны, которые давали осечку через раз, а то и чаще. Немецкие и американские хранились в моей землянке. Получат перед боем, который, как я сделал вывод, случится не скоро. Ни у нас, ни у противника здесь не было сил для наступления. Основные бои шли на подступах к Мадриду.

По нам палили время от времени такие же идиоты из окопов напротив. Пули из винтовок долетали редко и посвистывая жалобно. Выпущенные из итальянского громоздкого станкового пулемета с водяным охлаждением «фиат-ревелли», если я правильно определил на такой дистанции, свистели веселее. Сразу понимаешь, что прошьют насквозь. Поэтому все приседали в окопах, дожидаясь, когда кончится коробчатый магазин на пятьдесят патронов. Раньше остановиться испанскому пулеметчику не позволяла национальная гордость. Изредка прилетали снаряды калибром три дюйма. Это была шрапнель, которая при разрыве на высоте накрывала большую площадь. Один раз попали по нашим позициям. Несмотря на мой приказ спрятаться в землянках, идиоты стояли в полный рост и высматривали, куда он летит. В итоге два убитых и шесть раненых, тяжелые. Их увезли на крестьянской повозке в ближний республиканский городок Сеса. На позицию никто из раненых не вернулся. С тех пор при свисте снаряда все запрыгивали в укрытия с резвостью и ловкостью цирковых гимнастов.

Раза два в неделю враг днем или ночью высылал небольшие отряды в сторону наших позиций то ли на разведку, то ли от скуки, то ли так пытались расправиться с неугодными. Шли толпой, громко разговаривая от страха, неверное, или по национальной традиции болтать всегда и везде, всем смертям назло. Ночью хватало нескольких выстрелов на звук голосов, после чего мятежники сбегали. Днем перестрелка длилась дольше. Вражеские солдаты залегали и начинали палить неприцельно. Наши отвечали так же метко. Патроны были испанские, так что я разрешал порезвиться. В итоге обе стороны расходились без потерь, если не считать легкораненых, но разговоров было на несколько дней, что у нас, что, догадываюсь, у них.

51

Через три недели мне стало скучно. Приперся в Испанию не для того, чтобы сидеть у черта на куличках и изображать занудного командира. Я засек, где находится пушка, из которой стреляли по нам. До нее по прямой километра три в сторону Уэски, может, больше. Холмистая местность скрадывает расстояние. Совершить атаку днем глупо. Нас просто положат из пулеметов, которых на противоположном холме аж три. Да и пушка им поможет. В русском трехдюймовом снаряде было двести шестьдесят круглых пуль весом десять грамм каждая. В испанском, думаю, не меньше, то есть штуки по три-четыре на каждого солдата центурии. Решил напасть ночью. Отобрал десять солдат, самых молчаливых по испанским меркам, предупредив, что пристрелю тут же того, кто откроет рот во время перехода. Вооружил всех винтовками «маузер-95» с примкнутыми штыками, измазанными сажей, чтобы не отблескивали в лунном свете, и выдал по сотне немецких патронов.

— Без моего приказа не стрелять. Вышли случайно на врага, работайте штыком. Представьте, что вы матадоры и обязаны заколоть, а не застрелить быка, — сделал я понятное им сравнение.

Загомонили радостно, что отобранные, что остальные, слушавшие инструктаж. Теперь точно лишней стрельбы не будет. Они тут все с детства матадоры или, на худой конец, пикадоры.

Вышли часов в десять, когда стало совсем темно. Компаса у меня не было, ориентировался по звездам. Мы обошли холм с вражескими позициями, двинулись по дороге к следующему, на котором была позиция артиллеристов. Я заставил солдат построиться в колонну по два. Теперь мы напоминали небольшое подразделение франкистов во главе с офицером, которое следовало ночью в тыл.

Не знаю, почему, у меня не было чувства опасности. Показалось, что и у моих подчиненных тоже отсутствует страх. Такое впечатление, что мы на прогулке или идем в соседнюю деревню к девкам. Воздух наполнен запахом сухой травы и еще чем-то, присущем только этим выжженным холмам, покрытым вереском, полынью, можжевельником. Чем ближе к Уэске, там больше звуков мирной жизни: человеческие голоса, лязганье железяк, скрип петель ставен и ворот…

Спокойная обстановка сработала против нас — проскочили позицию артиллеристов. Пришлось возвратиться. Может, так было лучше, потому что со стороны города нападения не ожидали. Мы подошли к позиции, на которой стояла пушка без щитового прикрытия. Часового возле нее не было. Нашли его спящим у стены, огораживающей двор дома, в котором, как позже выяснилось, обитал расчет под командованием молодого лейтенантика. Часового убили одновременными уколами нескольких штыков. Он только прохрипеть успел. Затем моя команда тихо вошла в дом, где в одной комнате при свете масляной лампы спали еще пять солдат, во второй — пожилые хозяева и в третьей — офицер с их дочкой. Я остался на улице под окнами — и правильно сделал. Когда в доме началась шумная резня, окно распахнулось от удара изнутри, и во двор выпрыгнул молодой человек в кальсонах. Приземлился неудачно, на четыре кости, получил от меня рукояткой пистолета по затылку и распластался на земле. В комнате, откуда он сиганул, послышались женские крики.

— Эй, осторожнее там! — прикрикнул я.

— Заткнись, шлюха! — прикрикнул один из моих подчиненных, и плач сразу стал тише.

Вместе с солдатами по ошибке убили и хозяина дома. Уцелел только командир, лейтенант Гарсия, который выпрыгнул из окна. По моему приказу его отконвоировали в дом, разрешили надеть парадную форму.

— В таком виде он будет казаться более ценным трофеем, — предположил я.

Собрав в доме оружие и боеприпасы, а заодно и заполненную на две трети бочку белого вина, вывели из конюшни шестерку мулов и серого в «яблоках» жеребца. Две пары длинноухих запрягли цугом в пушку, а третью — в артиллерийскую повозку, нагруженную двенадцатью снарядами и другими трофеями. На коне поехал я. Со всем этим добром мы спустились с холма на дорогу и, не особо прячась, направились в сторону своих позиций. Впереди скакал я. Лейтенант Гомес шел следом, чтобы в случае встречи с вражеским патрулем сообщить, что орудие меняет позицию по приказу командования. Мол, утром ожидается штурм.

Удобнее было бы проехать по дороге дальше, за наши позиции, но на холме по другую сторону широкой ложбины, по которой она пролегала, располагался отряд, как я понял, коммунистов-троцкистов из POUM (Рабочая партия марксистского единства), паливших по ночам в разные стороны без причины. Договариваться с ними даже днем было проблематично, а ночью и подавно. Мы довезли пушку до бокового склона своего холма, где и оставили ее и повозку до утра. Животных отвели в лощину, где была наша кухня, захваченное оружие и патроны — в мою землянку, пленного — в одну из старых нор, вырытых предшественниками, бочку с вином положили на бок на краю окопа, чтобы каждый мог нацедить себе, сколько пожелает, и отметить наш успех, первый и единственный на данном участке фронта за все время противостояния.

На рассвете, пока испанцы не узнали о нашей дерзкой вылазке, пушку и повозку с помощью веревок и добровольцев, подталкивавших снизу, затащили на вершину холма. Наши враги не сразу сообразили, что мы делаем. Стрельбу из пулеметов открыли, когда было уже поздно. В ответ я послал два снаряда прямой наводкой. Первый прошел выше, взорвался где-то позади вражеских окопов. Нанес ли какой-нибудь ущерб, не знаю. Второй врезался рядом с пулеметом в бруствер из мешков с песком или землей, раскидав несколько и подняв облако пыли, что было встречено радостными воплями моих подчиненных, хотя ни один из вражеских солдат не пострадал. Типа мы самые крутые. Франкисты намек поняли и больше не стреляли по нам из пулеметов до тех пор, пока пушку не утащили в тыл. Я отправил в штаб нашей бригады пленного лейтенанта Гарсию, с которым мои бойцы расстались, как со старым приятелем, и доклад о ночном налете и захвате трофеев. На шестой день оттуда приехали на тракторе, принадлежавшем ранее местному помещику, и утащили пушку и повозку с десятью снарядами. Нам передали благодарность от всей революционной республики. Зачем нам так много⁈

52

Двадцать шестого ноября нас сменила другая центурия, которая прибыла практически без оружия, только с ящиками патронов испанского производства. Мы оставили им свои винтовки. Их командир, похожий на жиголо, как и остальные красивые испанцы, покушался на мой пистолет, сильно огорчившись, когда узнал, что это мое собственное оружие. На двух раздолбанных грузовиках нас отвезли в Лериду, откуда на пассажирском поезде, который ехал со скоростью велосипедиста, добрались до Барселоны. На каком-то полустанке в наш вагон пытались загрузить отару баранов, но мы отбились. Хватило двух коз, которых везла на продажу бабулька, подсевшая на предыдущем. Эти козы разгуливали по проходу и ели еще дымящиеся «бычки», которые швыряли на пол бойцы, выкуривая одну сигарету за другой. На позиции у нас были большие проблемы с поставками никотина. В Барселоне каждому выдавали по пачке в день, а в окопах — по две-три сигареты. Основные испанские табачные плантации находятся на Канарских островах, которые в руках мятежников. Иногда крестьяне привозили самосад, который был больше похож, что по форме, что по качеству, на размочаленный веник.

На вокзале нас встретил представитель ОПСК, пожилой мужчина с поставленным голосом учителя младших классов, и отвел в кафедральный собор Барселоны, расположенный на Новой площади напротив отеля «Колон», в который перебрался штаб партии. По пути проводник обмолвился, что центурия потребуется для охраны партийного руководства. Кто собирался нападать на них в глубоком тылу, не сказал. Ответ напрашивался сам: реальная сила в провинции Каталония есть только у анархистов.

Во что превратили кафедральный собор, я смотреть не стал. Перепоручив командование центурией Хесусу Родригесу, пошел на доклад в отель «Колон», шестиэтажный с мансардой. На наружных стенах между окнами висели портреты Ленина и Сталина и растяжки с революционными лозунгами. На входе стояли, темпераментно болтая, аж пять охранников, вооруженных винтовками Мосина.

Увидев меня, примолкли, и один из них, самый усатый, спросил:

— С фронта, камрад?

— Да, — подтвердил я, потому что догадаться об этом нетрудно по моей двухдневной щетине, грязной и помятой форме и рюкзаку.

— Как там? — задал он второй вопрос.

— На Западном фронте без перемен, — ответил я.

Меня поняли поверхностно, хотя роман вышел отдельной книгой семь лет назад и хорошо был принят читающей публикой многих стран. Испания к таковым не относится, потому что читателей здесь ровно столько же, сколько писателей. Последние появляются только в бывших испанских колониях, а в метрополии не приживаются. Был один и тот Сервантес.

— Где сидит камрад Коморера? — в свою очередь спросил я.

— В ресторане, вон там, — показал рукой другой часовой

Я думал, что партийный функционер обедает, и решил последовать его примеру, если и меня угостят, но оказалось, что ресторан в первую очередь является рабочим кабинетом. Стиль руководства не изменился, только стол, расположенный на подиуме для оркестра, стал в два раза длиннее и за ним расположились тринадцать апостолов. Интересно, кто из них Иуда?

Я протолкался между горланившими просителями к Хосе Коморера и тихо, из-за чего все остальные вдруг замолкли, чтобы, наверное, услышать меня, поздоровался и доложил:

— Позицию на фронте сдали прибывшей центурии. Бойцов разместил в соборе напротив. Командование передал Хесусу Родригесу. Он справится. Сам убываю в Мадрид, помогу там. Дай мне какой-нибудь документ, чтобы не приняли за дезертира.

Паспорт и чековую книжку я оставил в ячейке банка «Лионский кредит» во французском городе Перпиньян, последнем относительно крупном перед франко-испанской границей.

— Кончита, выдай камраду Суизе проездные документы до Мадрида, — не забыв, как меня зовут, распорядился генеральный секретарь, после чего все, стоявшие перед столом, заорали с новой силой и ровно с того же места, где до этого заткнулись.

53

Отель «Континенталь» был пятиэтажным с мансардой и балконами в виде полуокружностей на втором, третьем, четвертом этажах и мансардном, а на пятом сплошной прямоугольный. Входы и окна арочные. Наткнулся на него случайно. Пошел к площади Каталония, на которой, как мне сказали, находятся лучшие отели города, по бульвару Рамбла, посередине которого была зеленая прогулочная зона, и увидел, как из отеля выходит пара прилично одетых людей, явно не испанцев. Барселона изменилась за два с небольшим месяца, что я отсутствовал. Раньше все выглядели военизированными голодранцами, а сейчас появились богато одетые, и никого это не оскорбляло. Стало меньше черного и больше красного. Здоровались, как до революции: не «салют», а «добрый день». Именно так меня и поприветствовал портье средних лет, одетый в темно-синий костюм и белую рубашку с красным, наверное, дань революции, галстуком-бабочкой.

— Есть у вас свободные номера? — спросил я, опустив рюкзак на сероватый мраморный пол.

— Да, всех категорий, включая «люкс», — ответил он.

— Для меня сейчас любой номер покажется «люксом», — произнес я. — Дайте одноместный попроще.

— Есть на четвертом этаже по двадцать песет в сутки, — сообщил портье.

Если учесть, что песета за последние полгода подешевела почти вдвое, цена божеская.

— Подойдет, — согласился я.

— Поймите нас правильно, но мы обязаны информировать полицию о каждом постояльце, — сообщил он виноватым тоном. — Есть у вас какой-нибудь документ, удостоверяющий личность?

— Этого хватит? — показал я «подорожную», выписанную Кончитой.

— О, ОПСК! Этого более, чем достаточно! — радостно объявил портье и переписал мое имя в журнал регистрации, добавив рядом название партии.

Так понимаю, в городе теперь рулят коммунисты, которым без капиталистов никак.

— Можно отдать одежду в стирку? — спросил я. — На фронте с этим были проблемы.

— Мы оказываем такую услугу. Позвоните мне, пришлю горничную, которая заберет вещи в стирку. Утром получите их чистыми. Можем даже парикмахера пригласить в номер, — рассказал он, отдавая ключи от номера четыреста семь.

— К парикмахеру сам схожу и заодно пообедаю и закуплюсь на вечер, потому что сменной одежды нет, — признался я.

Парикмахерская была наискось на противоположной стороне бульвара. Из трех мастеров работал один, но говорили все вместе, включая клиента, которого подстригали. Меня тоже подстригли и побрили. Во время первого процесса я поведал, как воевал под Уэской. Рассказ свелся к ночному рейду за пушкой. Уверен, что эту историю в ближайшие дни будут обсасывать во всех парикмахерских Барселоны и не только. Деньги с меня не взяли, зато песету на чай приняли. Стрижка и бритье стоили столько же, но это другое, как говорят продвинутые политики.

В ресторане по соседству я отведал каталонскую эскуделью — мясной суп с макаронами и/или рисом и овощами, который подают, как два блюда: сперва суп, а потом овощи и порезанную кружочками пилоту — большую фрикадельку, приправленную чесноком и петрушкой. Ленивые хозяйки готовят одно блюдо, и тогда оно называется эскуделья боррихада. Вторым блюдом взял ботифарру — белую вареную колбасу из свиного желудка, щёковины (жировая складка на шее) и белого перца с гарниром эскаливада — печеных баклажанов, сладкого перца и помидор, которым дают остыть, с соусом айоли из оливкового масла, чеснока, яичного белка и натертой груши. На десерт взял каталонский крем — местный вариант крем-брюле, но вместо сливок обычное молоко. Его помещают в глиняную чашку, посыпают сверху сахаром и ставят ненадолго в разогретую духовку, благодаря чему сверху образуется коричневатая корочка, сладкая, хрустящая на зубах. Напомнила мне ту, что образуется на топлёном молоке в русской печи, которую попробовал первый раз в детстве у бабушки по отцу. Заодно взял с собой шушу — полукруглые пончики с этим кремом. Запивал местным белым игристым вином кава.

По пути в отель заглянул в продуктовый магазинчик, где купил свежих лепешек и тонких свиных колбасок фуэт, похожих по форме на сосиски, но тверже и покрытых белесыми пятнами плесени, придающими специфичный вкус и запах, и две зеленые бутылки игристого вина кава с натуральными пробками, удерживаемыми стальной проволокой, как у шампанского. Со всем этим богатством вернулся в номер, набрал полную ванную теплой воды, сложил на полу возле входной двери всю свою одежду, в которой вши скакали табунами, позвонил портье, чтобы горничная забрала ее в стирку. Перед тем, как залезть в ванную, поставил на край ее бокал, наполненный вином, а на пол рядом — бутылку с остальным, и посмотрел на себя в большое овальное зеркало, приделанное к стене. Там, где кожа не загорела, она все равно была примерно такого же цвета из-за пятен и полос грязи. Пехота — негигиеничный род войск. В волосах копошились вши, не пожалевшие остаться в окопах вместе с крысами, которые частенько будили меня по ночам, пробегая по лицу, из-за чего укрывался головой. Теперь их ждало путешествие в грязной воде по трубам в Средиземное море. Интересно, выживет хоть одна?

Задержав дыхание, я медленно погрузился с головой в воду приятной температуры. Тело наполнилось ощущением невесомости. Под водой другое восприятие жизни, более легкое, что ли. Грязь начала раскисать и отслаиваться вместе с печальными воспоминаниями о суровых окопных буднях. Счастье — это когда из ада в рай или наоборот.

54

Штаб интернациональных бригад располагался в городе Альбасете на улице Свободы в казармах Гражданской гвардии. Этот населенный пункт всё-таки захватили, пока я сражался в пехоте. Приехал я на переполненном поезде. На перроне разгуливал патруль из двух пофигистов-итальянцев, которые, отчаянно жестикулируя, объяснили, как дойти до казарм, и даже прошли со мной немного, чтобы, наверное, не передумал и не сбежал. На КПП несли службу четыре солдата. Один, молодой итальянец, прислонив карабин к стене, стоял перед входом и, счастливо улыбаясь, отвешивал комплименты всем девушкам, проходившим мимо. Некоторые ходили туда-сюда по несколько раз. На меня он даже не глянул. Еще два, по виду французы, сидели в караульном помещении за стеклянным окном с «кормушкой» внизу, через которую я передал им свой «документ» и тут же, после того, как глянули на печать, получил обратно. Четвертый, скорее всего, немец, неторопливо прогуливался с винтовкой на плече внутри вдоль широких железных ворот с облупившейся местами черной краской, на обеих створках которых было по небрежно замазанному потёкшей, белой краской гербу короля Испании: красно-желтая корона, под которой в верхних четвертях желтый замок на красном фоне и темно-красный лев на белом, шагающий, карикатурно раскорячив лапы, налево, в прошлое, а на нижних два щита, в красно-желтую вертикальную полоску и красный с желтым восьмипалым крестом и зеленной точкой в перекрестии, а в центре — голубой щит с тремя желтыми лилиями.

— Товарищ, где штаб? — спросил я на немецком языке.

— Вон то здание, — показал он рукой на трехэтажное строение из местного камня-ракушечника.

Над главным входом был большой плакат на немецком языке «Слава дисциплине!». На соседнем здании между вторым и третьим этажами висела растяжка на французском «Опасайся венерических заболеваний!». Кому что, а курке просо.

На входе часового не было. Внутри тоже никто не поинтересовался, что это за тип с пистолетом в кобуре на поясе разгуливает по коридорам? Видимо, на призыв о дисциплине откликались только немцы, да и то не все. На месте франкистов я бы с одним взводом подготовленных бойцов зачистил все казармы. Впрочем, на той стороне, скорее всего, точно такой же бардак.

Увидев на двери старую, потускневшую, медную табличку «Канцелярия», я потянул на себя массивную бронзовую рукоятку, более светлую в том месте, где за нее брались. Внутри за столом, на котором стояла печатная машинка, сидела женщина в возрасте около сорока в зачесанными наверх назад черными волосами, покрашенными хной, и круглых очках в оправе из желтого металла.

Она оторвалась от чтения отпечатанного на листе желтовато-белой бумаги, спросила строго на немецком языке с испанским акцентом:

— Вы по какому вопросу, камрад?

— Доброволец. Перевожусь из Барселоны, служил командиром центурии в ОПСК. Для них я слишком ценный специалист, — ответил я и дал ей свою ксиву. — К кому мне обратиться?

Женщина прочитала мой документ и предложила, показав на стулья, стоявшие у стены напротив стола:

— Подождите, я доложу о вас камраду Лукачу.

Товарищ Лукач оказался полноватым сорокалетним евреем с ухоженным лицом с треугольными усиками под носом. Он встал из-за стола, заваленного бумагами, пожал руку и показал на один из двух стульев по другую сторону.

— Судя по прозвищу, ты швейцарец? — немного картавя, спросил он на немецком языке.

Судя по акценту, уроженец Австрийской империи, может быть, венгр.

— Да. Из кантона Женева, — ответил я.

— Это очень хорошо! Значит, французский тоже знаешь! — обрадовался он.

— И еще итальянский, испанский, английский и русский, — выдал я сокращенный список.

— Превосходно! У нас люди из разных стран, и так не хватает полиглотов, чтобы помочь им общаться! — продолжил он восхищаться, после чего перешел к, видимо, главному для него вопросу: — Тебя направило ОПСК. Ты коммунист?

— Беспартийный антифашист, — признался я.

— Тоже хорошо, — немного огорченно произнес он. — Из твоего направления я сделал вывод, что ты воевал не только у них, но и до Испании.

— Участвовал в Великой войне, — сообщил я.

Так сейчас называют Первую мировую.

— На чьей стороне? — задал он следующий вопрос.

— Это не важно, — сказал я.

— Ты мне не доверяешь⁈ — обиделся он.

— Именно тебе доверяю, но, хорошо зная безалаберных испанцев, не хотел бы, чтобы информация обо мне попала швейцарскому правительству. Наша страна придерживается нейтралитета, поэтому служба в иностранной армии считается уголовным преступлением, — объяснил я.

— Да, есть такая проблема, — согласился он и продолжил опрос: — Род войск, звание, должность, если не секрет?

— Не секрет. Начал, как призванный из резерва офицер-артиллерист, дослужился до капитана, командира батареи, потом был переведен в авиацию — до войны окончил авиашколу — и поднялся до майора, командира авиаотряда. Шестьдесят восемь боевых вылетов, шесть сбитых самолетов, — немного приврав, рассказал я.

— Барселонские камрады правильно поступили, отправив тебя в интернациональные бригады! Нам катастрофически не хватает старших командиров! — опять возрадовался камрад Лукач. — Самолётов у нас пока нет, но пушки привезли. Будешь командиром батареи в моей Двенадцатой бригаде. Учти, тебе придется самому отобрать и обучить людей, как можно скорее.

— Постараюсь, — скромно пообещал я.

55

Вот уж не думал, что мне придется воевать в Испании, командуя батареей российских трехдюймовок образца тысяча девятьсот второго года. На них удлинили ствол с тридцати до сорока калибров, увеличили угол возвышения с семнадцати до тридцати семи градусов, установили балансировочный механизм и новый панорамный прицел. В итоге подросли дальность стрельбы почти на пять километров и начальная скорость снаряда. Теперь есть и бронебойные. Обещают пробитие пятидесяти пяти миллиметров брони на дистанции пятьсот метров при угле встречи шестьдесят градусов и все семьдесят пять при угле девяносто. То есть любой нынешний танк прошьет насквозь. Зато транспортировка все еще на конной тяге со средней скоростью семь километров в час.

В моей батарее четыре орудия. На каждую расчет семь человек. Отобрал немцев, как наиболее образованных и дисциплинированных, только возничие были испанцами. В Двенадцатой бригаде имени Гарибальди, отведенной в тыл на пополнение после кровопролитных боев на подступах к Мадриду, командиром которой был камрад Лукач и к которой по его требованию прикрепили меня вместе с батареей, испанцев немногим более половины, хотя называется итальянской. Первый батальон состоит якобы из немцев, второй — якобы из итальянцев и третий — якобы франко-бельгийский. Есть еще две пулеметные роты и наша батарея.

Пехотинцев день-деньской гоняют по плацу или штыбуют коммунистической пропагандой. Какой-нибудь идейный балабол залезает на трибуну и часа два-три толкает речь. Рядом с ним переводчик, а иногда два или три, которые по очереди переводят его пламенные словеса. Солдаты стоят в строю, курят втихую, выпуская дым вниз, или негромко переговариваются, не вникая в услышанное. Я всего раз потратил время на такого болвана, после чего сразу после довольно сытного завтрака, который состоял из макаронного супа, омлета, тушеного мяса или жареной рыбы, белого вина и кофе или чая, начал уводить батарею на учения за город. Поскольку нас было мало и с пушками на плацу не потренируешься, остальным места не хватит, командование не возражало.

Обычно выезжали на защищенное от холодных ветров место, где мои подчиненные готовили пушки к бою и заряжали, наводили, а потом разряжали. Я долго объяснял немцам, как наводятся орудия, пока не определил восьмерых самых толковых. Одна половина стала командирами-наводчиками, а вторая заряжающими-заместителями, так сказать, запасной скамейкой. У меня всего одна буссоль, дальномер и бинокль немецкой фирмы «Цейс», отобранные у пленного испанского лейтенанта, поэтому больше ничему своих артиллеристов не учил. Хватит того, что сумеют выставить переданные мной целеуказания и выстрелить.

Обычно на этом учения и заканчивались. Боевые стрельбы были всего раз. Выпустили по три осколочных снаряда прямой наводкой по обрывистому склону холма, чтобы никого не зацепить ненароком. Командование предупредил заранее, но все равно в городе случился переполох. Кто-то пустил слух, что прорвались франкисты — и одни ударились в бега, другие начали менять флаг на своем доме, а третьи, обитатели казарм, приготовились к круговой обороне. Виновным объявили меня.

Позанимавшись и отдохнув на природе, к обеду возвращались в казармы. Обычно второй и третий приемы пищи ничем не отличались от первого, разве что вместо омлета давали тушеные овощи. После обеда, как положено, сиеста, несмотря на то, что была зима, пусть и не очень холодная. Обитателей северных стран этот местный обычай бесил, но, поскольку аборигены составляли большинство, ничего не могли поделать. После ужина солдаты, кто не в наряде, разбредались по Альбасете. Большая часть отправлялась в забегаловки пропустить литр-два винишка и поболтать за жизнь солдатскую. Меньшая — в бордели, которых в радиусе один километр было не меньше сотни. Это не считая, так сказать, индивидуальных предпринимательниц, которые могли обслужить по-быстрому в ближнем темном закутке. Цены от двадцати песет до двухсот, возможны варианты. Презервативов было мало и стоили дорого, поэтому триппер и сифилис выкашивали больше солдат, чем боевые действия.

Я пока верен Вероник. Проститутками брезгую, а остальные местные дамы слишком некрасивые. Такое впечатление, что сейчас женщина в Испании может быть или продажной, или уродливой. По вечерам хожу в дорогие рестораны, благо денег пока хватает. Заказываю бутылку вина и легкую закуску и под музыку гитаристов и/или пение исполнительниц фламенко думы думаю. Все чаще приходит в голову мысль, что зря приперся в Испанию. С другой стороны в Швейцарии было еще скучнее.

56

Семнадцатого декабря франкисты или, как их еще называют, мятежники, путчисты, фашисты, националисты захватили Боадилья-дель-Монте. Это западный пригород Мадрида. На следующее утро меня вызвали в небольшую двухэтажную гостиницу «Гран», куда к тому времени перебралось командование интернациональными бригадами. Лукач принял в номере «люкс», в холле которого сидела за печатной машинкой его секретарша с подкрашенными хной волосами.

— Твоя батарея готова вступить в бой, камрад? — спросил командир Двенадцатой бригады.

— Так точно! — бодро ответил я.

— Может, еще надо позаниматься? Говори правду, не стесняйся, — потребовал он.

— Конечно, надо, но на полигоне со стрельбами, а на это нет ни места, ни лишних снарядов. В бою доучатся, — сказал я.

— Тогда готовься к отправке в Мадрид завтра утром, — решил камрад Лукач.

На следующий день прошёл завтрак, прошёл обед. Я уж было подумал, что случится очередная маньяна, но во время сиесты — полный разрыв шаблона! — пришел приказ выдвигаться на железнодорожную станцию для погрузки. Пушки с помощью канатов закатили по доскам на платформы и закрепили. Лошадей завели в специальные товарные вагоны. Расчеты ехали в пассажирских вместе с пулеметчиками, которые погрузили свои «максимы» на наши платформы, и пехотинцами. До поздней ночи солдаты пили вино и горланили песни, радуясь предстоящим боям, в которых, как догадываюсь, многие из них погибнут. Поезд ехал быстрее обычных пассажирских, но две с половиной сотни километров до столицы Испании преодолел всего за каких-то одиннадцать часов. К тому времени все пассажиры дрыхли без задних ног, приходилось будить пинками и тумаками.

Пехота вышла быстро и потопала на своих двоих. Пулеметчики задержались немного, выгружая «максимы», и отправилась догонять их. Затем платформы перегнали на запасной путь, где мы выгружались часа два. Всё это время нас поджидал проводник на велосипеде. Он повел нас в парк Оэсте, чтобы оттуда стрелять по вражеским позициям в расположенном на противоположном берегу неширокой речушки Мансанарес, к западу от центра города, парке «Касса-де-Кампо (Загородный дом)» площадью почти две тысячи гектаров, дальнюю часть которого занимали мятежники. Название такое получил потому, что раньше это были охотничьи угодья короля, и там располагалась усадьба для отдыха. Теперь в парке отдыхают солдаты двух противоборствующих армий в промежутках между боями.

Я приказал выкопать огневые позиции и норы для расчета, чтобы смогли спрятаться во время контрбатарейной борьбы или при авианалете, и всё это защитить мешками и корзинами с землей и замаскировать ветками или срубленными молодыми деревцами. У врага много самолетов, которые бомбят город почти каждый день. Нам помогали местные жители, которые пришли со своими лопатами, кайлами, ломами. Откуда и зачем у жителей многоэтажек шанцевый инструмент, для меня осталось загадкой. Затем на противоположном берегу реки, на невысоком холмике метрах в трехстах позади окопов нашей пехоты, франко-бельгийского батальона, между двумя деревьями с широкими кронами оборудовали командный наблюдательный пункт — маленький окоп и землянку. Там днем находился я с двумя связистами, причем один с флажками на тот случай, если перебьют провода, но надо будет срочно передать целеуказания. Я установил дальномер и буссоль, выведя пузырек уровня на ноль, сделал привязку огневой позиции и КНП к местности, определил ориентиры и расстояние до них, произвел расчеты на карте, составил схемы переноса огня, проверил связь… После чего сходил к командиру пехотинцев, французу с прозвищем Креветка, потому что был невысокого роста, договорился о взаимодействии.

— Только по нам не попади! — шутливо пожелал он.

— На первый раз ничего обещать не могу, потому что расчеты плохо обучены, но со временем пристреляемся, — пообещал я.

В этот день и на следующий погода была мерзкая, с низкой облачностью и сырым ветром, может, поэтому обе стороны не хотели воевать. Первый бой случился через день. Националисты атаковали наши позиции при поддержке восьми итальянских танкеток «СВ-3/33», вооруженных двумя пулеметами калибром шесть с половиной миллиметров. Привыкшие, что у республиканцев здесь нет артиллерии, без опаски катили по дорожке к нашим позициям. Я заметил их на подходе. Первый пристрелочный снаряд лег сильно правее. Второй — немного левее. Следующие четыре осколочно-фугасные залпом подожгли одну танкетку и наделали дырок во второй, из-за чего остановилась, свернув в кусты. Остальные тут же развернулись и дали деру. Наш залп вдогонку повредил еще одну танкетку, которая замерла на дороге. Экипаж из двух итальянцев выбрался из нее и с хвастливой бравадой пошел не спеша в тыл. Будь у нас больше снарядов, проводил бы их, заставил кланяться, но надо было отбивать атаку пехотинцев-марокканцев из Африканского корпуса, воевавших на стороне врага. Оставшись без поддержки бронетехники, они не струсили, продолжили идти вперед, всё ускоряясь и выкрикивая что-то на берберском, вроде бы, языке. Первый же пристрелочный снаряд лег метрах в пяти позади них, свалив четверых и подогнав остальных, а залп — перед первой шеренгой, выкосив десятка полтора солдат, включая офицера-испанца. После чего все остальные, без всякой бравады и молча, ломанулись в обратную сторону, провожаемые пулями республиканцев из франко-бельгийского батальона.

Сразу после атаки ко мне пришел Креветка, поблагодарил за отличную стрельбу и добавил:

— С меня бутылка вина. Жду вечером в ресторане у реки.

57

Ночью без всяких договоренностей обе стороны не вели боевые действия. Не знаю, как проводили время наши враги, но у нас в тылу был Мадрид, который, несмотря на войну, жил своей обычной жизнью. Тут баррикада из мешков с песком, там разрушенное бомбой здание, а дальше светящиеся окна продуктового магазина или ресторана, из которого доносятся пьяные, веселые голоса. Днем была военная реальность, ночью — мирная. Говорят, раньше бомбардировщики мятежников наведывались и в потёмках, пока их не отучили наши истребители. Не только увеселительные заведения, но и многие магазины работали допоздна, потому что основные платежеспособные покупатели, военные, были заняты днём.

Не закрыт был и ювелирный магазин с решетками на окнах и крепким, не по-испански мрачным охранником с кольтом в кобуре на поясе. Хозяином и продавцом был пожилой носатый сефард с темно-коричневой родинкой над левой широкой густой бровью из толстых черных с сединой волосин, что придавало лицу мефистофелевское выражение. Я положил перед ним на прилавок необработанный алмаз весом девять десятых карата, позаимствованный из несгораемого шкафа банка «Барклайс» одиннадцать лет назад. Захватил все с собой, спрятав на дне большого темно-коричневого пузырька с таблетками. Деньги могли отобрать пограничники, если бы поймали меня, или украсть сослуживцы, что случалось нередко, а лекарство пока никого не заинтересовало. К тому же, здесь безопасно сбывать краденое.

— Необработанный гладкогранный второго качества и цвета, — сообщил я классификацию драгоценного камня.

Глаза сефарда полыхнули адским пламенем. Наверное, так происходит, когда за душу предлагают несоизмеримо высокую цену. Он достал из шкафчика монокуляр, который называют «глазом ювелира», включил яркую настольную лампу с сиреневым абажуром и в ее свете внимательно изучил алмаз, тихо мыча и кивая, из-за чего напоминал курицу, клюющую мелкое пшено.

— Тысяча песет, — предложил он, убедившись, что моя классификация совпадала с общепринятой.

Официальный курс испанской песеты сейчас равен семи с половиной американским центам за одну и падение продолжается, поэтому рыночный еще хуже.

— Песета с каждым днем всё дешевле, а алмазы становятся только дороже, — сказал я.

— Тысяча двести, — поднял он цену, подождал и накинул третью сотню песет.

Получив деньги, я спросил:

— Еще возьмете?

— Сколько угодно, — не задумываясь, ответил хозяин ювелирного магазина.

— Потребуется наличка, зайду, — пообещал я.

Поскольку подразделения в интернациональных бригадах комплектуются по национальному признаку, то и отдыхают так же. В каждом ресторане, баре, винном погребке рядом с линией фронта собираются «свои». Редко где бывают смешанные компании. Французов больше всего среди добровольцев, поэтому занимают самый просторный ресторан из расположенных рядом с пешеходным мостом Альмуникар через реку Мансанарес, который в тылу их позиций. Сразу после захода солнца с одного берега на другой плотной толпой переходят почти все солдаты франко-бельгийского батальона, кроме часовых, и к утру возвращаются в разное время небольшими группами или поодиночке. Где французы, там девушки, где девушки, там французы. Не сильно совру, если скажу, что в этом ресторане собрались все красавицы Мадрида. Они сидели между солдатами за столами, составленными по два-три, и таяли от комплиментов на плохом испанском языке.

Завидев меня, командир батальона Креветка прокричал:

— Суиза, иди к нам! Тебя ждет бутылка вина, обещанная мной!

Мне освободили место справа от него, потому что слева сидела девушка с густыми черными волнистыми волосами и черными глазами, одетая в красную блузку, напомнившая мне этикетку советских духов «Кармен». Макияж яркий, но аккуратный. Темно-красное пальто и черная маленькая сумочка на длинном ремешке висели на спинке стула.

Креветка показал жестом пожилому официанту, чтобы принес мне бокал, и сказал девушке на французском, медленно произнося слова:

— Наш камрад — отличный артиллерист! Его батарея без нашей помощи за несколько минут отбила атаку мятежников!

— Вуаля! — произнесла она, хотя, как я догадался, поняла в лучшем случае половину слов.

Когда официант принес мне чистый тонкостенный бокал, от которых я отвык в последнее время, и плеснул на донышко из бутылки, стоявшей на столе, я закрутил напиток, понюхал его, попробовал, после чего спросил на испанском языке:

— Есть у вас красное гран резерва?

Испанские красные вина по сроку выдержки делятся на ховен (молодое, обычно полгода в бочке и полгода в бутылке), которое сейчас пили французы, крианца (год и год и продается через три года после сбора урожая), резерва (год и два и продажа через четыре) и гран резерва (два и три года).

— Есть «Монастрель» из Аликанте по двадцать две песеты за бутылку, — с почтением наклонившись ко мне, как будто говорил на ухо по секрету, ответил он.

Монастрель — это винный сорт черного винограда Мурведр, который, как говорят, был завезен сюда финикийцами, а после был очень любим монахами, благодаря которым и получил второе название.

— Принесите три и чистый бокал, — распорядился я.

— Будет сделано, синьор! — произнес официант радостно, как слуга, соскучившийся по хозяину.

Французы не поняли, что я сказал ему, но догадались, и их командир произнес шутливо:

— Только не говори, что мы пьем плохое вино! Мы это и сами знаем! Просто, если заказываем хорошее и дорогое, нам все равно приносят дешевое!

Его подчиненные весело засмеялись.

— Со мной этот номер не пройдет! — в тон ему произнес я. — Угощу вас первоклассным.

Вино фиолетового цвета оказалось концентрированным и пряным, с ароматом мяса, за что и нравится многим. Одну бутылку официант, наполнив мой бокал на пробу и после одобрения добавив, поставил возле меня, а из двух других налил моим камрадам. Я угостил Креветку, его даму и своего соседа справа.

— Черт возьми, а мы пьем всякую гадость, уверенные, что ничего лучше здесь нет! — попробовав напиток, воскликнул командир франко-бельгийского батальона.

— А мама говорила тебе: «Учи иностранные языки», — поддел я.

— Вот и нет! Она утверждала, что по мне тюрьма плачет! — возразил он.

— Что тюрьма, что война — не сильно ошиблась, — сказал я.

— Это да! — радостно согласился Креветка и спросил, хитровато прищурив глаза: — Ты кадровый офицер?

— Нет, майор резерва, но с трехлетним боевым опытом, — признался я.

— О, это здорово! Нам с тобой сильно повезло! — продолжил он восхищаться и ненавязчиво допрашивать: — Чем ты занимался до войны?

— Преподавал в университете, — ответил я.

Моего собеседника и его сослуживцев сразу попустило. У французов сильно развито социальное расслоение и чутье на него. Каждый сидит на своей жердочке и позволяет тем, кто выше, срать ему на голову, поэтому и ненавидит их. Камрады, конечно, не ровня мне, но и я не капиталист, а человек благородной профессии.

— Неужели профессор⁈ — как бы удивленно произнес он и задал еще один вопрос: — Ты коммунист?

— Нет, антифашист, — сказал я.

— Тогда все совпадает! — сделал он вывод. — Я ни разу не встречал профессора-коммуниста или фашиста.

— Поезжай в Англию. Там и тех, и других навалом, — посоветовал я.

— У них всё не как у людей! — весело отмахнулся Креветка, и его подчиненные захохотали дружно.

58

Ее звали Татьяна Риарио де Маркес. Может быть, моя дальняя родственница. У родителей долго не было детей. Мать помолилась святой Татьяне — и родилась дочь. Для испанцев это обычная история. Они умудряются быть богохульниками и искренне верить в любые религиозные приметы и чудеса. Как-то незаметно Татьяна поменялась местами с Креветкой и оказалась слева от меня. Теперь я был обязан ухаживать за ней. Поскольку я почти без акцента говорю на испанском языке и знаю менталитет и дурные привычки аборигенов, делать это было нетрудно. Я в который раз использовал бабушку-испанку, благодаря чему был признан почти своим.

Наслушавшись от меня комплиментов, она вдруг спросила очень серьезно:

— Зачем ты сюда приехал? Ты не похож на них, ты из другого мира, где не знают нужду.

Я собирался отшутиться, но понял, что для нее очень важно услышать честный ответ, и предупредил:

— В двух словах это не объяснишь, а слушать долго научные рассуждения тебе будет скучно.

— Постарайся рассказать интересно и коротко, — предложила она.

— Давай попробуем, — согласился я. — Начну с терминов. Каждая страна — это экономический базис, представленный финансовыми элитами, и политическая надстройка, которую они выбрали и поддерживают. Каждому базису соответствует свой тип надстройки. Какой она будет — это компромиссное решение финансовых элит. Даже в так называемых демократических странах голосуют только за тех, кого выдвинули разные группы влияния. Да и не важно, как проголосуют, важно, как посчитают, а делать это будут они. Если вдруг по каким-то самым невероятным причинам к власти прорывается не тот, кто им нужен, находится полезный идиот, который решает проблему. Полезные идиоты — это люди, которые выполняют грязную работу для финансовых элит, будучи уверенными, что действуют в своих интересах или ради какого-нибудь святого или праведного дела типа «Свобода, равенство, братство». Теперь перейдем к Испании. Раньше у вас базисом было сельское хозяйство и элитами — богатые землевладельцы, светские и клирики, которых вполне устраивала королевская власть, дававшая им намного больше прав, чем другим сословиям. В последние десятилетия базис поменялся на капиталистический. Наиболее сильной финансовой элитой стала буржуазия, которую самодержавное и церковное всевластие не устраивало. Они поменяли надстройку, свергнув короля руками полезных идиотов. На этом буржуазная революция должна была закончиться, но вмешались две антисистемы, коммунистическая и фашистская. Первых представляют полезные идиоты, считающие себя коммунистами, социалистами, анархистами, а вторых — фашистами, фалангистами, националистами. Названия у них разные, но суть одна: они делают грязную работу во благо тех, кто будет жить за их счет. Обе антисистемы плохи, но в первой элитой являются представители одной религии — коммунизма, во второй — одной национальности, арийцев, и нескольких второстепенных. Как по мне, вторая опаснее, поэтому помогаю полезным идиотам уничтожать друг друга на стороне первой.

— Ты считаешь всех их, — Татьяна Риарио де Маркес обвела взглядом сидевших за нашим столом, — полезными идиотами⁈

— И нас с тобой тоже, — улыбнувшись, подтвердил я. — И нынешнее руководство республики, и Франко с мятежными генералами, хотя у него судьба сложится лучше, станет диктатором после победы.

— Думаешь, националисты победят⁈ — еще больше удивилась она.

Я точно знал, что так и будет, но изрек научное обоснование:

— Они полезные идиоты ваших новых финансовых элит, которым помогут собратья из других стран, потому что сейчас боятся больше коммунистической антисистемы, чем фашистской.

— Тогда мне совсем непонятно, что ты здесь делаешь⁈ — воскликнула она.

— Мне стало скучно, — признался я. — Так понятно?

— Да, — ответила она. — Я сразу почувствовала, что ты авантюрист.

— Птицы летают с подобными себе (Рыбак рыбака узнает издалека), — поделился я испанской народной мудростью.

Татьяна Риарио де Маркес улыбнулась, и я почувствовал волну симпатии, выплеснутую на меня с испанской щедростью.

Жила она в пятиэтажном доме неподалеку. Квартира из трех комнат, причем в одной обитала служанка, пожилая усатая женщина по имени Нерея, которая встретила нас в прихожей и тут же исчезла, повинуясь жесту хозяйки. В большой гостиной новая мебель. Девушка тоже не из тех, кто вырос в нужде. На двух подоконниках стояли растения в фаянсовых горшках, красиво расписанных. В спальне широкая кровать с пружинной сеткой, застеленная одеялом в темно-красном пододеяльнике, и стопкой из четырех разноцветных подушек мал мала меньше.

Меня не спросили, хочу я или нет, а просто сказали, чтобы проводил домой. Испанки, по крайней мере, молодые, даже не представляют, что кто-то может их не хотеть. Впрочем, насчет меня она не ошиблась. Не совсем мой типаж, но многомесячное воздержание сделало меня не шибко разборчивым. Когда Татьяна, зайдя в спальню, остановилась и повернулась ко мне, я тут же крепко обнял ее и поцеловал в губы. Отвечала умело и помогала раздеть себя. Как минимум, опыта года два-три, что для нынешней девятнадцатилетней испанки немного чересчур. Как говорят аборигены, у девушки три пункта должны быть короткими: юбка, язык и прошлое. Ни одного совпадения.

Тело было молодым, упругим и познавшим плотские радости. Отдавалась Татьяна боевито, словно должна была победить меня. При этом проигрывала или выигрывала быстро и часто, с каждым разом царапаясь всё истовее. Когда я слез с нее, засмеялась утробно, удовлетворенно, будто все-таки победила.

— Авантюристы — самые лучшие любовники! — то ли похвалила она, то ли поделилась сделанным ранее выводом.

— У тебя есть родственники в Андалусии? — полюбопытствовал я.

— Мой род оттуда. У моих предков был замок на берегу моря, — рассказала Татьяна Риарио де Маркес.

Тогда вполне возможно, что она моя пра-пра-(черт знает в каком колене)-внучка. Впрочем, при испанской ветрености это под большим вопросом.

— Почему ты спросил? — задала она встречный вопрос.

— В молодости пересекался в Марселе с ровесником-испанцем из Андалусии с такой же фамилией, — соврал я.

— Наверное, с моим отцом. Он любил путешествовать, особенно по морю, — сообщила она и добавила печально: — Когда мне было четырнадцать, он утонул во время шторма вместе с нашей яхтой. Никто не спасся. После этого мы переехали в Мадрид, подальше от моря.

Значит, точно мой потомок.

59

Не знаю, сказывается ли отсутствие у испанских генералов опыта ведения современных боевых действий или у них с Позднего Средневековья прижилась манера «мясных» штурмов, когда терции шли напролом, невзирая на обстрел из пушек, но каждая атака врага похожа на предыдущую. Впереди едут испанские танкетки, которых становится всё меньше, за ними валит плотной цепью пехота из Африканского корпуса — марокканцы с офицерами-испанцами — и сзади опять бронетехника, причем больше, чем впереди, которая служит заградительным отрядом, выкашивая из пулеметов тех, кто попробует отступить. Иногда от своих потери больше, чем от нас. Офицеры разряжены, как на парад. Я посоветовал Креветке отобрать метких бойцов, чтобы отстреливали командиров, после чего нижние чины разбегались, огибая танкетки по дуге большого круга. Поле боя было пристреляно нами. Когда атакующие выходили на такое место, я передавал приказ, даже не заглядывая в блокнот. Хватало двух, редко трех залпов — и атака захлебывалась. Перед окопами франко-бельгийского батальона оставались десятки трупов и иногда танкетки, которые наша пехота навещала по ночам, пытаясь утащить в тыл (не нашли трактор) или свинтить пулеметы. Заодно собирали патроны, с которыми были проблемы.

Наша батарея надоела противнику, и однажды утром во время отражения очередной атаки, по нам открыли огонь из немецких гаубиц калибром сто пять миллиметров. Четыре орудия установили на холме километрах в пяти от меня, не сочтя нужным замаскировать. Главным недостатком гаубиц была малая дальность стрельбы — всего девять километров. К этому надо добавить невысокий уровень профессионализма испанских офицеров-артиллеристов. Дворяне, не усложнявшие себе детство хорошим школьным образованием, предпочитали служить в пехоте или кавалерии. В те рода войск, где нужно знания, превышающие умение считать до ста, обычно шли простолюдины, которые по большей части перешли на сторону республиканцев.

После второго пристрелочного выстрела я обнаружил вражескую батарею, вычислил направление и примерное расстояние, после чего передал целеуказание своей. Первый наш снаряд лег с перелетом и левее, второй с недолетом правее. Фугасных снарядов у нас было намного больше, потому что на пехоту их не тратили, поэтому отгрузили гаубицам шесть залпов. После первого враги тут же прекратили стрелять, хотя их снаряды взрывались неподалеку от наших трехдюймовок, нервируя расчеты. Еще два-три их залпа — и неизвестно, чем бы закончилась артиллерийская дуэль. Калибр у них больше на треть, и примерно на столько же разрушительнее снаряды. У моих подчиненных нервы оказались крепче. Больше гаубицы не стреляли. По крайней мере, на нашем участке фронта.

После сиесты к нам приехал на роскошном автомобиле «испана-суиза» вишневого цвета командир Двенадцатой бригады генерал Лукач и поздравил батарею со «значительным вкладом в победу над националистами», пообещав наградить всех медалью «За заслуги». Не знаю, кто ему сообщил о нашей победе над батареей гаубиц. Креветка вечером в ресторане божился, что это не он.

После поздравлений и обещаний командир бригады отозвал меня в сторону и сообщил:

— К нам прислали несколько молодых офицеров-артиллеристов. Испанского языка не знают. Мы решили прикрепить двух к твоей батарее, чтобы поделился с ними боевым опытом, помог влиться в наши ряды.

— Без проблем, — согласился я.

Они приехали на следующее утро. На командный наблюдательный пункт их привел один из моих подчиненных, вздохнув облегченно, потому что был заподозрен в намерении отвести к врагам. Обоим двадцать три года. Судя по смирённым взглядам, женатые. На голове темно-синие пилотки с помпоном на коротком шнурке, пришитом к верхнему переднему углу, из-за чего при наклоне головы висюлька оказываются на уровне носа. Почему-то мне кажется, что это вариант морковки перед носом осла. Прическа полубокс, как здесь не стригутся. Лица напряженные, недоверие прямо таки сочится из пор. Видимо, замполиты наштыбовали их пропагандой по самые гланды. Одеты в серые комбинезоны, как большинство солдат Республиканской армии, но обуты в яловые сапоги, что большая редкость, тем более, для артиллеристов, которым грязь месить по дорогам и полям не приходится. Увидев, что привели на КНП, оба немного расслабились.

Поздоровавшись с ними за руку и отпустив провожатого, я представился и спросил:

— Как вас называть, камрады?

Один представился Мигелем, второй — Педро.

— Значит, Миша и Петя? — задал я уточняющий вопрос.

— Лучше называть испанскими именами, — потребовал первый.

— Как будто никто не знает, что вы из СССР! Да у вас на лицах это написано. Улыбаться научитесь. Здесь такими смурными не ходят, даже бездомные попрошайки, — насмешливо произнес я, заставив обоих покраснеть от смущения. — Ладно, мне без разницы. Не важно, как зовут кошку, если она ловит мышей. Будете здесь первые пару атак. Покажу, как надо делать, посмотрю, что умеете, а потом перейдете на батарею командовать двумя орудиями каждый.

После чего погонял их по полной программе, заставив проделать то же, что сам, когда расположился здесь. Оказалось, что дело знают. Видимо, царские офицеры-артиллеристы успели передать опыт. В этот день франкисты в атаку не ходили. Наверное, ждали пополнение, потому что в последней участвовало слишком мало солдат. До обеда и сиесты оставалось время, и я проинструктировал советских офицеров, как вести себя с аборигенами и продиктовал несколько самых ходовых фраз из тех, о которых комиссары умолчали.

— Откуда вы так хорошо знаете русский язык? — поинтересовался Педро.

Они обращаются ко мне строго на «вы», хотя в Республиканской армии принято на «ты», даже к генералам.

— Вырос в царской России. В начале семнадцатого мой самолет сбили над Болгарией, вышел в Грецию, потом оказался во Франции. Узнал, что случилась революция, там и остался. В Гражданской войне не участвовал, — подробно ответил я.

— Так вы еще и летчик⁈ — удивился он.

— Я многосторонняя личность. Был командиром летного отряда на Румынском фронте, — рассказал я.

— Мой отец воевал в Румынии пехотинцем, — сообщил Мигель.

— Может, встречались с ним, — предположил я, хотя в то время рядовой и капитан из разных родов войск имели слишком мало шансов познакомиться.

60

После сиесты, когда стало понятно, что атаковать нас не собираются, сводил парней к пехотинцам, познакомил с Креветкой. Они получили приглашение в ресторан и попытались уклониться. То ли денег было мало, то ли выполняли приказ не пить. Советские офицеры здесь по пьяни иногда откалывают такие номера, что их поступки обсуждаются по обе стороны линии фронта.

— Так дело не пойдет. Это ваши товарищи по борьбе, коммунисты из разных стран, которым, в отличие от вас, дома грозит тюрьма за нахождение здесь. Если откажетесь выпить с ними, значит, презираете. Именно так и поймут, — сказал я. — Ваше командование об этом не узнает, если сами не проболтаетесь. О деньгах не думайте, я угощу.

Они переглянулись и согласились.

Я сам был когда-то совком, понимал, что чувствуют эти парни, впервые попав за границу, где всё совершенно не так, как им рассказывали пропагандоны на родине. Оказывается, рабочие здесь живут лучше, чем в СССР, а про крестьян и вовсе молчу; что можно говорить всё, что хочешь, и ничего за это не будет; что иностранцам глубоко плевать на тебя, никто не собирается провоцировать; что проститутка — это не жертва капиталистической системы, а одна из разновидностей халявщиков… В ресторане, сев за общий стол рядом со мной, они были напряжены до тех пор, пока не выпили. После чего начали проявлять лингвистические способности — свободно общаться с соратниками, зная всего несколько слов на языке собеседника. Иногда я подсказывал им.

— Оттуда эти парни? — поинтересовалась Татьяна Риарио де Маркес.

— Трудно догадаться? — задал я встречный вопрос.

— Нет! — показав в улыбке ровненькие острые зубки, ответила она. — Представляла их другими.

— С рогами и хвостом? — подсказал я.

— Почти! — хихикнув, призналась она.

Она теперь сразу занимала место слева от меня. Креветка и остальные французы отнеслись к этому спокойно. Выбирает дама: сегодня этого, завтра того, послезавтра тебя… Другое дело, если отказывает всем. Вот это считается дурным тоном.

Обоим советским офицерам девушка очень понравилась. Как предполагаю, сказывалось продолжительное воздержание. Они добирались сюда три недели на грузовом теплоходе, который после Тунисского пролива сделали похожим на пассажирский лайнер, добавив фальшивую трубу и поменяв флаг на панамский. На подходе к Балеарским островам над ними долго кружили итальянские самолеты и несколько часов сопровождали два эсминца, пока на горизонте не появилась республиканская эскадра.

— Она не шпионка? — шепотом задал мне вопрос Мигель.

— С чего ты взял? — спросил я.

— Очень красивая, — ответил он.

Я повернулся к Татьяне Риарио де Маркес и перевел наш разговор:

— Они считают тебя франкистской шпионкой, потому что очень красивая.

Она улыбнулась немного наиграно и сказала:

— Поблагодари их за комплимент!

На самом деле парень, скорее всего, прав. Во-первых, не из того она сословия, чтобы поддерживать республиканцев, хотя, конечно, бывают самые невероятные исключения. Во-вторых, заметил, что девушка знает французский язык намного лучше, чем старается показать, и внимательно прислушивается, когда разговор заходит на военные темы, и даже сама переводит на них. Когда ей рассказали, как я разделал в пух и прах батарею вражеских гаубиц и о том, что приезжал генерал Лукач и пообещал наградить артиллеристов, как бы между прочим полюбопытствовала, на какой машине он ездит. Я подробно ответил на ее вопрос. Если в ближайшее время вишневую «испану-суизу» обстреляют или подорвут, у меня не останется сомнений.

Пятая колонна, как назвали франкисты свою агентуру в Мадриде во время атаки города с четырех направлений, работает довольно результативно. Постоянно загораются склады, глохнут танки, потому что в баки засыпали сахар или песок, вражеская авиация довольно точно и результативно бомбит тщательно замаскированные цели, в больнице оказываются с сильным отравлением советские советники и переводчики, жившие в престижном отеле, по ночам режут или отстреливают одиноких военных. Выходя ночью из ресторана и возвращаясь на рассвете от Татьяны, я первым делом расстегиваю клапан кобуры. Это в сельской местности нам рады крестьяне, захватившие чужую собственность, которую мы помогаем удержать, а в больших городах, в лучшем случае, считают иностранцами, которые влезли не в своё дело. Нынешние испанцы — не те ребята, которые долго упираются и соглашаются погибнуть за идею. Без нас всё закончилось бы быстрее и с меньшей кровью. Если бы вовремя не подоспели Одиннадцатая и Двенадцатая интернациональные бригады, Мадрид пал бы во время первого штурма. У городского гарнизона был приказ отступить без боя.

61

После трехдневного перерыва мятежники опять решились атаковать. На этот раз в первой линии перед марокканцами двигались немецкие легкие танки «Pz. Kpfw.1 (Панцер-1)». Я воспринимал их, как бронетранспортеры, потому что из башни вместо пушки торчали два расположенных горизонтально на одной линии, тонких ствола пулемётов калибром семь и девяносто две сотые миллиметра. Экипаж два человека, водитель и командир. По грунтовке максимальная скорость двадцать пять километров в час — хороший велосипедист обгонит. Броня толщиной до тринадцати миллиметров. Осколки снарядов трехдюймовки прошивали ее запросто. Судя по тому, как рывками, с остановками надвигались танки, экипажи слабо обученные, скорее всего, испанские.

— Смотрите и запоминайте, — приказал я Мигелю и Педро.

Когда первая линия вышла на пристрелянное место, я передал через связиста команду открыть огонь. Через несколько секунд над нашими головами просвистели четыре снаряда. Легли между танками, один из которых сразу остановился, и из него выбрались два члена экипажа, довольно резво побежали в тыл. Это не понтовитые итальянцы. После второго залпа у другого танка размоталась гусеница, из-за чего замер боком к нам.

— Эх, сейчас бы прямой наводкой его! — огорченно воскликнул Педро. — Может, прикатим одну пушку сюда?

— У нас слишком мало снарядов, чтобы тратить их на добивание. Враг выведен из боя, нанести урон не может, значит, забыли о нём. Ночью пехота раскулачит его и подожжет, закинув внутрь бутылки с бензином, — ответил я.

При слове «раскулачит» оба напряглись. Наверное, деревенские, не понаслышке знают, что это такое.

Третий залп угодил во вторую линию из пехотинцев-марокканцев, кривую и жиденькую, убив и ранив несколько человек. Остальные тут же рванули в обратную сторону, даже не захватив раненых. Их добьют наши. Марокканцы пленных не берут и им отвечают взаимностью.

— В следующий раз один из вас остается здесь и передает на испанском языке целеуказания на батарею, а второй руководит стрельбой пушек. Потом поменяетесь. Сейчас кинем монету, — решил я и достал серебряную монету в одну песету выпуска тысяча девятьсот тридцать третьего года, на аверсе которой восседала на каменной подставке босая дама Испания с колосом в руке, а на реверсе герб с коронной и Геркулесовы столбы по бокам.

Мигель выбрал орел и выиграл.

В этот момент я и услышал гул самолетов. Это была эскадрилья трехмоторных «Юнкерсов-Ю52/3мг3е» из четырех троек, построенных клином. Испанцы называют их индюшками. Наверное, из-за неубирающегося шасси. Пассажирская версия сейчас основная в компании «Люфтганза», которая, поглотив после отмены послевоенных ограничений «Женевские авиалинии», теперь летала в мой кантон под своим названием. Мне разрешили осмотреть самолет, посидеть в кабине в одном из первых, когда его заправляла компания «Нефтепродукты Женевы». Для того времени был очень продвинутым. Семнадцать пассажиров перевозил со средней скоростью двести тридцать километров в час на расстояние тысяча четыреста километров. Правда, топлива жрал много, но оно отбивалось, благодаря перевозке еще и почты и других попутных грузов, которые брали в придачу к пассажирам. Боевая версия оснащена двумя пулеметами семь и девяносто две сотые миллиметра, один на турели над фюзеляжем, второй под ним в откидной «корзине», и может взять в два отсека две бомбы весом двести пятьдесят килограмм или шесть стокилограммовых. Эти отметали второй вариант. Бомбы, как казалось, летели прямо на нас.

— В укрытие! — скомандовал я на русском, а потом и на испанском языке, потому что связист пялился на самолеты с детским восторгом.

При взрыве каждой бомбы земля под нами ходила ходуном, будто падали где-то совсем рядом, и с потолка обильно сыпалась сухая земля вместе с облаками коричневатой пыли. Как выяснилось позже, ближняя упала метрах в ста от нас. К концу бомбежки мы были в пыли, будто специально валялись в ней. В придачу набилась в нос, образовав там толстый слой, раздражающий, мешавший дышать, и рот, скрипя на зубах. Выбравшись из землянки, я долго сплевывал и сморкался в носовой платочек, который стал неприлично грязным.

Налет не прошел для бомбардировщиков даром. На них навалилась четверка советских «И-15». Замыкающую тройку отделали основательно прямо над нами. Было видно, как отваливались большие куски металлической обшивки крыльев. Немецкие самолеты оказались добротными, ни один не загорелся и не упал.

— Деревня, надо по кабине пилотов бить или по бензобакам! — крикнул я истребителям, точно они могли услышать.

— Наши лётчики лучше знают, — возразил Педро.

Я не удержался и выдал:

— Сынок, у меня на счету шесть сбитых самолетов. Уверен, что у них на четверых столько не наберется.

Это я умолчал о том, сколько сбил в других эпохах, включая более крепкие и надежные «Ю-87».

62

Рождественскую ночь я провел с Татьяной Риарио де Маркес в ее квартире. Служанка была отпущена на праздники домой, в деревню в горах. Я заказал в ресторане неподалеку еду, купил хорошее вино. Сидели при свечах. Во время авианалёта одна бомба упала рядом с электроподстанцией, выведя ее из строя. В итоге с наступлением темноты не работали ни магазины, ни увеселительные заведения.

— Хочу, чтобы в этом году закончилась война! — загадала желание девушка.

— Нет, еще два с лишним года будет продолжаться, — возразил я, не подумав, а потом сочинил оправдание своей осведомленности: — Мне ясновидящая предсказала это.

— А еще что? — спросила Татьяна, которую прямо таки распирало от любопытства.

— Что познакомлюсь в Мадриде с самой красивой девушкой! — отбился я комплиментом.

— Прямо так и сказала⁈ — не поверила она,улыбаясь счастливо.

— Не совсем, но мы все равно познакомились, — ответил я.

— Ты врунишка! — сделала она вывод.

— Птицы летают с подобными себе, — повторил я испанскую поговорку.

— Разве я тебя хоть раз обманула⁈ — как бы шутливо возмутилась она.

— Ты сама себя обманываешь, а это еще хуже, — сказал я.

Она потупила глаза и замолчала надолго, а потом отпила вина, золотисто-красного в свете свечи, и, стараясь не встретиться со мной взглядом, призналась:

— Иногда мне кажется, что вижу тебя насквозь, словно ты голый передо мной одетой, а иногда вдруг понимаю, что это ты одетый, а я голая.

— Не бойся, я не причиню тебе вреда, — успокоил ее.

А мог бы. Вчера вечером в центре Мадрида двое неизвестных кинули по гранате в легковую машину «испана-суиза» вишневого цвета и сразу скрылись. Водитель погиб. Генерала Лукача в ней не было.

— А какое желание ты загадал? — поменяла она тему разговора.

— Мое желание исполнится этой ночью, загадывать его незачем, а других пока нет, — отшутился я.

Татьяна Риарио де Маркес опять расплылась от счастья и произнесла кокетливо:

— Так уж и нет других⁈

— Ты не поверишь, но так оно и есть. Разве что скучно мне стало командовать артиллерийской батареей. Увидел, как нас бомбили «Юнкерсы», и самому захотелось перевестись в авиацию, — признался я.

— Ты ещё и лётчик⁈ — удивилась она.

— Так получилось, — произнёс я шутливо и добавил серьёзно: — У меня даже свой самолёт есть.

— Я так и думала, что ты не профессор, что ты скучающий богач, — сообщила она. — Что тебе плевать, кто победит в нашей войне.

— Не совсем. Если бы на стороне Франко не воевали немецкие и итальянские фашисты, я бы желал победы ему, но они с ним, поэтому я против него. Вам не повезло, что Испания стала полем боя двух сил зла, — объяснил я.

В начале девяностых я случайно познакомился с литературным переводчиком-испанцем, которого ребенком-сиротой во время Гражданской войны вывезли в СССР, а их отправляют сейчас сотнями, и воспитали в детском доме по законам марксизма-ленинизма. Как только коммуняк свергли, почти все эти дети, ставшие к тому времени советскими пенсионерами, получили без проблем испанское гражданство. Оказавшись на исторической родине, они сделали удивительное открытие. В СССР их убеждали, приписывая, как обычно, собственные недостатки другим, что каудильо Франко — диктатор и самодур, а оказалось, что подавляющая часть испанцев жалеет, что он умер так рано. При нем жили намного лучше, чем соседние страны. Он стер гримасы, как капитализма, так социализма, свел до минимума преступность, создав именно ту страну, в которой расслабленные испанцы чувствовали себя комфортно. К тому же, умудрился не вляпаться во Вторую мировую войну, не прогнулся под Гитлера, отделавшись отправкой одной дивизии на Восточный фронт — ответ СССР за участие в Гражданской войне, и даже заработал на помощи обеим сторонам, а после окончания ее сумел привлечь инвестиции, создав «испанское экономическое чудо» — взрывной рост промышленности.

— Ты опять меня запутал! Только решу, кто хороший, кто плохой, как ты всё перемешаешь! — пожаловалась она.

— Вот и не решай, не будь полезной идиоткой. Думай только о своих интересах. Тебе надо пережить войну и встроиться в новую реальность, в которой много лет правителем будет Франсиско Франко, — посоветовал я.

— Это не сложно. Моя мама знакома с ним. Она сейчас в Саламанке со вторым мужем. У него там текстильная фабрика, — поведала Татьяна Риарио де Маркес.

— Предложил бы тебе уехать к ней, но с кем тогда останусь⁈ — произнёс я.

— Не хочу в Саламанку! Там скучно! — тоном избалованной девочки произнесла она. — Говорят, что в следующем учебном году возобновятся занятия в университете в старых корпусах, и я продолжу учёбу на факультете гуманитарных наук, и стану первой в нашем роду женщиной с высшим образованием.

Новые учебные корпуса, построенные перед самой войной на северо-западной окраине Мадрида рядом с парком «Каса-де-Кампо», летом и осенью были местом ожесточенных боёв.

63

Двадцать девятого декабря республиканцы перешли в наступление, значительно продвинувшись в западном направлении, дойдя до городка Брунете. Через день моя батарея получила приказ следовать вслед за наступающими подразделениями. Мы решили срезать угол по парку. Погода была мерзкая. С утра висел густой туман, который к полудню разогнал холодный северный ветер. Земля раскисла. Колеса пушек и повозок застревали в грязи, приходилось помогать лошадям. Пока добрались до асфальтной дороги, бойцы батареи были так испачканы, будто ползли на брюхе. Я ехал на шестилетнем гнедом жеребце андалузской породы, не крупном, но красивом. Таких держат для парадов. Видимо, экспроприировали в поместье какого-то богатого офицера-мятежника.

К вечеру добрались до юго-восточной окраины городка Боадилья-дель-Монте, который находился километрах в двенадцати восточнее Брунете, когда нас догнал вестовой с приказом срочно следовать на северную окраину Мадрида и оттуда в сторону городка Гвадаррама, чтобы защитить водохранилища Лосойя-Буртраго, которые снабжают водой столицу. Я приказал разворачиваться и выслал вперед трех солдат, чтобы нашли возле дороги один большой дом или пару маленьких, в которых мы могли бы заночевать. Они обнаружили старый каменный двухэтажный особняк с многочисленными хозяйственными постройками, большим двором и садом. Там и расположились. Пушки и повозки оставили во дворе, а лошадей отправили в сад, куда вынесли им с сеновала много сена, которое было запасено для мулов, судя по упряжи в конюшне. Солдаты разместились в доме. Я занял хозяйскую спальню на втором этаже, где была широкая кровать с мягкой пуховой периной и толстым шерстяным одеялом в коричневом пододеяльнике с черными растительными узорами. Три подушки из четырех отдал своим подчиненным, многим из которых придется спать на полу. Всё лучше, чем на сырой земле.

Сразу по прибытию организовали помывку в ванной, нагрев воду в выварке и больших кастрюлях на длинной узкой дровяной печи, в которую закладывали запасенные хозяевами метровые поленья. Тепло с кухни растеклось по остальным помещениям, наполнив дом уютом. В погребах нашли свиные окорока особого приготовления — хамон сортов серрано и иберика. Первый делается из задних ног белых свиней, второй, более дорогой, черных и рацион у них разный. Иберику или черное копыто растят на желудях и, в зависимости от количества их в рационе и содержания, делят на сорта себо (в свинарнике с подкормкой из желудей), себо де кампо (свободный выпас, но последние месяцы на желудях) и беллота (свободный выпас в дубовом лесу и исключительно на желудях). По сроку выдержки хамон бывает курадо (от семи месяцев), бодега (от девяти), резерва (от года) и гран резерва (от пятнадцати месяцев). Иногда продлевают до трех лет и даже семи. Хамон нарезают тонюсенькими ломтиками, чтобы просвечивались, и подают серрано к легким винам, а иберику к крепким. У хозяина дома для второго случая был бочонок белого сладкого хереса и соленые оливки.

Когда все помылись, постирались, развесив сушиться свою одежду по всему дому, и сели за новогодний стол, сервированный тем, что нашли в хозяйских закромах, я показал, в том числе испанцам, потому что были из бедных семей, которым черное копыто не по карману, да и белое, наверное, тоже, разве что самое дешевое, как правильно наслаждаться иберикой гран резерва. Сперва делаешь маленький глоток вина, очищая рот, потом кладешь в него тонюсенький ломтик окорока, который буквально тает на теплом языке, сверху вымоченную в вине оливку, на нее еще один ломтик и запиваешь всё это сладким хересом. Испанцы, повторив за мной, заревели от восторга. Русские оценили только крепость вина, довольно быстро опьянев и сразу начав довольно сносно общаться на испанском языке, оперируя всего полусотней слов и таким же количеством жестов. Не знаю, как слова, а жесты испанцы понимали хорошо. После полуночи я ушел спать, а мои подчиненные гужбанили еще часа два.

Утром дал им выспаться и похмелиться, после чего собрались в дорогу, нагрузив трофеи: всё съедобное и плюс одеяла, подушки, посуда… Ограничителем была только вместительность телег. Если хозяева сбежали, значит, поддерживают франкистов, а врагов можно и нужно грабить. Из-за этого правила и начинаются все войны.

64

Второго января после полудня мы, следуя строго по дорогам с твердым покрытием, добрались наконец-то до Кольядо-Вильяльба, расположенного километрах в десяти южнее населенного пункта Гвадаррама. На этот раз ночевали в сараях, зато на мягких подушках, порядком испачканных предыдущей ночью в примерно таком же месте по уровню комфорта.

Утром развернули батарею рядом с руинами какой-то маленькой крепости или просто старинного дома, построенного так, чтобы отбиться от небольшой банды. Горожане потихоньку разбирали их на собственные нужды. Приготовились к стрельбе, потому что ожидали контратаку противника. На этот раз я не стал выдвигаться вперед, а забрался на верхнюю площадку полуразрушенной башенки, откуда прекрасный обзор и можно отдавать приказы голосом напрямую. Заодно понаблюдаю, как ведут себя во время стрельбы «испанские» офицеры Мигель и Педро. Командование поручило мне аттестовать их на должность командира батареи. Подготовительные работы — привязку огневой позиции к местности, ориентиры и расстояние до них, схемы переноса огня — парни выполнили правильно.

Как и в предыдущие дни, к обеду ветер разогнал туман. Мои подчиненные развели костер, занялись приготовлением ольи-подриды — густого супа. В большой бронзовый котел, реквизированный у врагов республики, бросают все, что есть, и варят до готовности. Во время ночевки в Боадилья-дель-Монте мы основательно загрузились фасолью, бобами и рисом, поэтому чередуем эти гарниры, добавляя в них оливки, шафран и то, что подкинут интенданты. Плюс остатки хамона. С запахом дымка это незамысловатое блюдо идет на «ура!». Вскоре начал распространяться вкусный аромат. Мой рот наполнился слюной. На войне два главных врага — сон и голод. С остальными справиться легче.

— Едет танк! — крикнул с башни наблюдатель из связистов.

Позабыв о еде, я метнулся на башню, а остальные бойцы — к пушкам. Танк оказался бронеавтомобилем «Бильбао» темно-серого цвета, из-за чего их называют «негрилос». На борту нарисован большой красно-желто-красный испанский флаг — опознавательный знак мятежников. Изготовлен бронеавтомобиль на базе американского грузовика «додж». Экипаж четыре человека: водитель, командир и два стрелка. Может взять пять человек десанта. Вооружен французским пулеметом «гочкис» калибром восемь миллиметров в башне и вторым в отсеке для стрельбы через бортовые амбразуры. Катил этот «Бильбао» по дороге в одиночку. То ли на разведку, то ли — ни разу не удивлюсь! — просто заблудился, что для испанцев, страдающих географическим кретинизмом, не редкость. Каким-то образом он умудрился проскочить позиции нашей пехоты, расположенные километрах в трех впереди. То ли его приняли за своего, хотя флаг на борту не разглядеть невозможно, то ли — опять таки ни разу не удивлюсь! — просто прозевали, что для ленивых аборигенов тоже обычное дело. Примерно за километр он подвернул в нашу сторону и покатил почти прямо на батарею.

— Первое и второе орудие, прямой наводкой фугасными по готовности! — крикнул я на русском языке, чтобы Мигель и Педро приказали расчетам на испанском.

У них получилось, пообвыкли уже. Обе пушки выстрелили почти одновременно, когда до цели оставалось метров пятьсот. Один снаряд попал в двигатель, второй — в кабину. Бронеавтомобиль «Бильбао» словно бы врезался в бетонную стену, а потом медленно прокатил вперед еще несколько метров и остановился. Из всех щелей начали вытекать струйки черного дыма, которые становились все гуще. Вскоре бронеавтомобиль словно бы закутался в черное облако. То там, то там выплескивались красные языки пламени. Никто из членов экипажа не покинул подбитую машину. Видимо, погибли или тяжело ранены.

— Цель поражена! Благодарю за службу! — крикнул я на испанском языке.

Испанцы заорали так же радостно, как после дегустации хамона иберика с оливкой и хересом. Действительно, разницы никакой: и то, и другое доставляет неописуемое удовольствие.

65

Мы ждали нападения националистов на севере, а они третьего января атаковали южнее, прорвав на западе нашу оборону на шоссе из Ла-Корньи, и двинулись по нему на Мадрид, заодно отрезая группировку, атакующую Гвадарраму. Какие-никакие генералы в испанской армии, а что-то о стратегии знают: бей там, где не ждут.

Мою батарею в срочном порядке перекинули на самый опасный участок фронта. Мы опять вернулись в парк Оэсте, чему я был несказанно рад. Пока разместил батарею на старых позициях, пока проверил командный наблюдательный пункт и дал указания, что подправить, стало темно. Я оставил батарею до утра под командованием Мигеля и Педро и пошел в ресторан, где обычно оттягивались бойцы франко-бельгийского батальона. Там было пусто. Подразделение перекинули севернее, в район новых корпусов университета. Хозяин, пожилой мужчина с ровной спиной и не гнувшейся после ранения, левой ногой, бывший пехотный офицер, узнал меня и начал расспрашивать о боях.

— Расскажу подробно, если разрешите сделать звонок по телефону, — выдвинул я условие.

Татьяна Риарио де Маркес была дома.

— Ты живой⁈ — воскликнула она удивленно-радостно.

— Не дождешься! — шутливо ответил я.

— Я и не ждала! Просто мне сказали… — она запнулась.

— На что только не идут мерзавцы, чтобы переспать с красивой девушкой! — почти в шутку сказал я.

— Ты даже не представляешь, как я рада! — произнесла она со слезами в голосе.

— Расскажешь при встрече. Я в нашем ресторане. Заодно и поужинаем, — предложил ей.

— Уже бегу! — радостно крикнула Татьяна и положила трубку.

До ее дома идти не спеша минут десять. Значит, у меня полчаса или больше. Я заказал бутылку «Монастреля», угостил хозяина ресторана, хотя он порывался подарить мне это вино. С тех пор, как отсюда ушел франко-бельгийский батальон, дела у него пошли намного хуже. Я рассказал, как доблестно воевал — об уничтоженном бронеавтомобиле «Бильбао». О том, как ограбили особняк, умолчал. Каждый имеет право на маленькие секреты.

Татьяна Риарио де Маркес приехала на извозчике минут через сорок. На ней новые черная шляпка-таблетка, напоминающая берет, только вместо помпона красное перо, и черное пальто с воротником-стойкой и пятью большими красными пуговицами с клапаном возле петли. На руках черные длинные перчатки, на ногах черные ботинки со шнуровкой и на высоком каблуке. Со мной поздоровалась прикосновением щек, хозяину ресторана, сняв перчатки, разрешила облобызать узкую руку с длинными пальцами с кроваво-красным лаком на ногтях и золотым перстнем с фиолетовым аметистом на указательном. Под пальто у нее было красное в черную косую полоску платье длиной до середины щиколоток, широкое в плечах и туго затянутое в талии широким черным кожаным ремнем с пряжкой из желтого металла. На шее плотно прилегающая, золотая цепочка из крупных гнутых колец в два ряда, как бы узор на воротнике-стойке. На посиделки с французскими добровольцами она одевалась намного скромнее, чтобы не выпадать из образа студентки, а мне показала, что тоже не из голодранцев.

Поскольку сегодня пятница, и католикам рекомендуется поститься, заказали сарсуэлу — каталонский суп-рагу из рыбы разных сортов, мидий, креветок, которую еще называют испанским буйабесом, и тортильос — оладьи из соленой трески и креветок и смеси пшеничной и гороховой муки. Вино заказали из Андалусии — белое сладкое крепленое амольтильядо. Его выдерживают в бочках, сложенных в три яруса. Внизу — самое старое. Каждый год из нижних забирают треть и продают, а на освободившееся место добавляют из яруса выше, а в тот — из самого верхнего, в который добавляют молодое.

— Если бы ты знал, как мне было тяжело, когда сказали, что ты погиб! Поэтому хочу сегодня быть пьяной! — заявила Татьяна Риарио де Маркес.

Пьяная женщина — достояние народа, а кроме меня в ресторане больше никого нет.

— Буду рад, если и все остальные твои желания окажутся такими же сложными! — пошутил я.

4

66

Наступление врага продолжалось десять дней. Мы остановили его на главном направлении только на берегу реки Мансанарес. Помогло и естественное препятствие, и отвага интернациональных бригад, включая Двенадцатую. Не обошлось и без моей батареи. Мы здорово поддержали франко-бельгийский батальон.

Враг подошел настолько близко к городу, что я оборудовал командный наблюдательный пункт в одной из квартир мансарды четырехэтажного дома. Когда выбирали место, спросил, есть в мансарде пустующие квартиры с окном на реку, у старичка в пенсне и с тросточкой, одетого в старое длинное пальто с воротником из серого кролика, который стоял на тротуаре у дома и с детским интересом смотрел в ту сторону, откуда доносилась стрельба из стрелкового оружия.

— Там сейчас занята только одна, в которой живу я. Все остальные жильцы съехали в ноябре, когда начались бои в пригороде, — ответил он.

Консьержа не было, хозяин дома не отвечал на звонки, поэтому я открыл отмычкой дверь одной из квартир. Это была студия с неогороженным унитазом и умывальником. Отапливалась зимой местным вариантом печки-буржуйки — маленькой чугунной, в топке которой помещались три-четыре полешка длиной сантиметров тридцать. Внутри стоял запах давно пустующего помещения. Единственная узкая кровать была застелена. Я лежал на ней, читал книги в промежутках между атаками, а ночью спали Мигель или Педро, дежурившие здесь по очереди, или кто-нибудь из связистов батареи.

Из окна прекрасно было видно поле боя. Первую атаку врага, которую возглавляли немецкие легкие танки «Панцер-1», мы отбили восемью залпами. На поле боя остались три неподвижные бронированные машины, причем одна горела долго и нудно, как будто кто-то специально сливал понемногу горючее в очаг возгорания. Может быть, оно попадало туда через маленькую трещину в топливном баке.

Батареей во время отражения второй атаки командовал Мигель, третьей — Педро. Я стоял у окна и молчал, не вмешивался, даже когда советские офицеры выбирали не лучший вариант. На чужих ошибках учатся слишком долго. Разбор делал после окончания атаки и на русском языке. Ребята были толковые, врубались быстро. Надеюсь, им этот опыт пригодится во время войны с немцами. К сиесте перед позицией франко-бельгийского батальона стояло уже семь легких танков «Панцер-1» и по всему полю валялись между воронками от снарядов убитые и раненые в шинелях зеленовато-горчичного цвета. Само собой, значительную часть вражеских солдат положили пехотинцы, но и наш вклад был немалым. Больше в тот день враги не совались.

Вечером я сходил на позиции франко-бельгийского батальона. Окопы были вырыты наспех и не в полный профиль. Сейчас их доводили до ума в ускоренном темпе. Если бы не артиллерия, франкисты наверняка смяли бы интернационалистов, несмотря на отвагу последних. В лучшем случае дело дошло бы до рукопашной, а в этом компоненте, как мне сказали, марокканцы сильны. Впрочем, наемников из Африки осталось мало. Теперь бо́льшую часть вражеской армии составляют мобилизованные. Они не очень стойкие, зато крестьян в Испании много.

— Вы вовремя подоспели! Без ваших пушек было бы туго! Я уже начал было вспоминать молитвы! — признался Креветка.

— Недаром артиллерию называют богом войны, — пошутил я.

— Это точно! — согласился он и спросил: — Вечером пойдешь в наш ресторан?

— Скорее всего, — ответил я. — Подтягивайтесь и вы.

— Сегодня точно не получится. У нас тут дел невпроворот. Надо окопы оборудовать, трофеи собрать. С патронами опять перебои. Присылают всякое барахло, один из трех стреляет! — пожаловался он. — Передавай привет Татьяне!

— Обязательно, — пообещал я и сообщил: — Кто-то сказал ей, что я погиб.

Креветка понял меня и тут же отрекся:

— Не я! — и добавил, усмехнувшись: — Скажу честно, я не одобрил бы, но понял того, кто это сделал! С такой красивой девушкой надо всегда быть начеку!

— Тогда быстро надоешь ей, — поделился я жизненным опытом. — Пусть лучше она будет начеку.

67

С Татьяной Риарио де Маркес у нас что-то типа семейных отношений. Почти каждую ночь я провожу у нее. Утром отправляюсь как бы на работу. Боев на нашем участке фронта сейчас нет. Поболтаюсь на батарее, схожу к Креветке, пообедаю, отдохну на кровати в квартире в мансарде. Возвращаюсь домой, когда стемнеет. Зимой это случается до семи вечера. Мы ужинаем с Таней, как я теперь называю ее, в маленьком ресторанчике возле дома, где, к огорчению хозяев, супружеской пары из Севильи, не бывает толп военных. Готовят там хорошо и винная карта отменная. Я сказал, что мне нравится, и ее сразу дополнили. Я оплачиваю не только еду, но и коммунальные услуги и дрова, которые продавцы доставляют в квартиру двумя связанными поленницами, одна висит спереди, вторая сзади. В гостиной есть камин, благодаря которому обогреваются все помещения. Так было и до войны. Центральное отопление в Мадриде встречается редко. Зимы здесь теплые и короткие.

Время от времени на обратном пути заглядываю в ювелирный магазин и сбываю очередной не огранённый алмаз, переходя от дешевых к более дорогим. Зайдя, здороваюсь, кладу камень на витрину. Ответив на мое приветствие, хозяин достает монокуляр, оценивает алмаз, коротко торгуемся и расстаемся, довольные друг другом. Таня никак не может понять, где я беру деньги. Моей зарплаты в двадцать песет в день хватает только на оплату вина к ужину. Пыталась выведать, задавая косвенные вопросы. Уверен, что мой рюкзак с вещами перерыла несколько раз. Бутылочка с таблетками якобы от высокого давления, стоявшая в прикроватной тумбочке, не заинтересовала ее.

Однажды ночью, после довольно бурных объятий и прочих интересных процессов, она сказала:

— Ты хотел перевестись в летчики. Могу устроить это. У меня есть знакомые в правительстве.

— Сделай, — согласился я. — Надоело мне торчать бестолку на артиллерийской батарее.

— Тогда ты уедешь, и неизвестно, когда мы увидимся, — печально произнесла она.

Я понял, к чему клонит, и предложил:

— Поедешь со мной. У меня хватит денег снять квартиру для тебя. Всё равно тебе здесь нечего делать до осени. Это при условии, что занятия в университете всё-таки начнутся.

Я не был уверен, что у нее получится, поэтому мог обещать, что угодно.

— Если начнутся, тогда и будем думать, а до тех пор я буду с тобой, — решила она и выдала комплимент: — Мне с тобой всё ещё не скучно, даже сама удивляюсь!

Правду сказала или обманула, чтобы оправдать нужный ей переезд поближе к военным аэродромам, не знаю. Мне это не важно. Жениться на Татьяне Риарио де Маркес не собираюсь. Она всего лишь временно замещает Вероник. Даже во время секса мне иногда кажется, что подо мной жена, вдруг помолодевшая телом и ставшая темпераментнее.

К моему удивлению третьего февраля пришел приказ сдать артиллерийскую батарею лейтенанту Мигелю и вместе с лейтенантом Педро прибыть в штаб Двенадцатой бригады, который сейчас располагался в небольшом отеле «Золотой лев» на площади Пласа-Майор. Армию республиканцев начали переформатировать, и появились звания. Я теперь капитан.

Доехали на такси, пойманном рядом с позицией батареи. Это была вишневая «испано-суиза». Я еще подумал, как бы нас не грохнули, перепутав с машиной генерала Лукача. Оказалось, что его стоит рядом с входом, так что зря я напрягался. Лейтенант Педро сперва отговаривал меня от такси, предлагал дойти пешком.

— Зачем зря деньги тратить⁈ — не понимала его крестьянская душа.

— Ты не поверишь, но деньги именно для того и нужны, чтобы их тратить, — иронично произнес я.

Нас принял в номере «люкс» камрад Пабло Фриц, военный советник генерала Лукача. Только советское руководство могло придумать для старшего офицера такой псевдоним, слепив из испанского и немецкого имен. Представляю, каково ему будет во время Великой Отечественной войны признаваться, что когда-то был Фрицем. Где-то за неделю до этого он заезжал к нам на батарею, спрашивал меня, насколько готовы к самостоятельному командованию лейтенанты Мигель и Педро? Я дал им положительные характеристики.

— Мне сказали, что ты воевал в Великую войну на Румынском фронте, — закинул он, окончив официальную часть визита.

— Как летчик, а до этого, как артиллерист, на Юго-Западном, участвовал в Брусиловском прорыве. Получил за эту операцию орден Святого Георгия, — рассказал я.

— А у меня два Георгиевских креста и две медали, — сообщил Пабло Фриц и полюбопытствовал: — На родину не тянет?

— Я был лет десять назад, проведывал родню. Там теперь всё не так, как в годы моей юности. В молодость не вернешься, — сказал я. — Да и за границей хорошо устроился: жена-русская, трое детей, свой дом, машина, высокооплачиваемая работа. Не бедствую, не злорадствую, никому не завидую.

— А сюда как занесло⁈ — удивился он.

— Родине помогаю. Вам скоро воевать с фашистами, — признался я.

— Думаешь, будет война с ними? — спросил он, глядя на меня с недоверием.

— Через четыре с половиной года и продлится почти столько же. Шапками закидать не получится, — ответил я.

— Откуда знаешь? — недоверчиво спросил он.

— У меня есть осведомитель на небесах, — отшутился я.

Услышав слово «осведомитель», камрад Пабло Фриц, выходец из самой свободной и демократичной страны мира, как он считает, сразу замкнулся и вскоре умотал восвояси.

В гостиничном номере он был строго официален:

— Камрад Педро, поедешь в Альбасете, где примешь под командование новую артиллерийскую батарею, обучишь личный состав и вольешься в батальон Дабровского. Основу его составляют польские добровольцы, язык у них похожий на наш. А ты, камрад Суиза, переводишься в авиационный отряд «Группа двенадцать» в Сан-Клементе. Это по пути в Альбасете, так что можете поехать вдвоем. Поезд отходит в десять вечера.

После чего он вручил нам проездные документы и пожелал доброго пути.

Выйдя из отеля, я предложил Педро:

— Поеду утром на такси со своей девушкой. Могу подвезти тебя до Сан-Клементе. Это примерно две трети пути до Альбасете. Там пересядешь на поезд.

— Спасибо, но я лучше сразу на поезде! Быстрее доберусь, — отказался он.

Я даже не засмеялся.

68

Сан-Клементе — это небольшой город в провинции Куэнка. Въехав в него, я понял, что прогресс здесь споткнулся, обронив электричество, и обошел стороной. Это была Средневековая Испания, самое позднее — шестнадцатый век. Менталитет горожан тоже оттуда. Такое впечатление, что я на съемках фильма об испанских идальго. Таня по своим каналах договорилась о жилье для нас. Это была квартира на втором этаже, выгороженная в старинном доме. Гостиная с балконом, спальня и санузел с унитазом, умывальником и жестяной оцинкованной ванной, сидяче-стоячей, как я определил ее форму и размеры. Зато от дома было всего километра три до аэродрома — огороженной со стороны города колючей проволокой территории с грунтовой взлетной полосой и несколькими наскоро построенными, зданиями, ангарами, каменно-деревянной вышкой и большими брезентовыми палатками.

Я приехал на контрольно-пропускному пункту аэродрома на двуколке с поднятым, старым, порепанным, кожаным верхом и высокими колесами. День был теплый, но облачность низкая, вот-вот польет.

— Вас подождать? — спросил извозчик, получив от меня три песеты.

— Не знаю, как долго пробуду здесь, — сказал я.

— Тогда постою. Может, кто другой из синьоров-летчиков поедет, — решил он.

Двое часовых, испанцы, не сочли нужным проверять мои документы. На националиста я явно не похож. О том, что и на противоположной стороне воюют выходцы из Российской империи, они знать не хотели. Все испанцы, не обремененные знаниями истории, искренне уверены, что русские только за республиканцев. До нас доходили слухи, что многих белоэмигрантов расстреляли мятежники, приняв за коммунистов.

— Где кабинет командира? — спросил я.

— Камрад Оро вон в том здании, — показали одновременно оба часовых на самое большое каменное в два этажа.

Оро переводится с испанского, как золотой. Скромное прозвище, ничего не скажешь.

Часовой у входа в это здание тоже был нелюбопытным испанцем, стоявшим на солнышке, прислонив русскую трехлинейку к неоштукатуренной стене из бледно-коричневато-серого местного ракушечника.

Он слышал мой разговор с часовыми на КПП, поэтому, поприветствовав поднятым на уровень плеча крепко сжатым кулаком, подсказал:

— Камрад Оро на втором этаже налево.

Это был упитанный тридцатисемилетний ашкенази с эмблемой полковника — три желтые горизонтальные полоски и над ними красная звезда — на рукаве гимнастерки и сильным фрикативным «г». Наверное, вырос в Малороссии. По повадкам — истинный партийный функционер, самодур и подхалим в одном флаконе. Рукопожатие вялое и влажное. Он предложил мне стул с деревянным сиденьем, стоявший по другую сторону письменного стола, старинного, с двумя тумбами вместо ножек. Наверное, в них много выдвижных ящиков.

— Какое авиационное образование имеешь? — начал он беседу.

— Одесский аэроклуб и Качинская школа военных летчиков в шестнадцатом году, — ответил я.

— Я тоже окончил ее, но в двадцать четвертом! — воскликнул он радостно и продолжил: — Звание, должность и боевой опыт?

— Капитан, здесь это майор, командир отряда, шестьдесят восемь боевых вылетов, шесть сбитых самолетов, — доложил я.

— Давно летал в последний раз? — задал он следующий вопрос.

— Перед приездом сюда. Я работал пилотом в частной авиакомпании, летал на разных типах самолетов, в том числе на «Юнкерсе-52», — приврал я малость.

— Как раз то, что нам надо! Наш «СБ» такого же типа! — обрадовался он и тут же печально сообщил: — Должности командиров отрядов и звеньев все заняты. Придется начинать обычным летчиком.

— Я приехал сюда не карьеру делать, — успокоил его.

— Тогда всё в порядке! Неделю поучим — и полетишь на боевое, — пообещал он.

— Не думаю, что мне надо чему-то учить. Могу прямо сейчас сделать пробный вылет, — предложил я.

Я летал на «СБ-2» во время повторной учебы в Качинской авиашколе.

— Давай попробуем! — весело согласился полковник Оро.

Возле ангаров стояли готовые к вылету десятка два скоростных бомбардировщиков «СБ-2». Члены экипажей кто курил в сторонке, кто сидел рядом с самолетом на парашютах, положенных на каменистую землю. Ждали улучшения погоды. Судя по облакам, напрасно.

— Разрешим камраду Суизе сделать пробный полет? — обратился как бы в шутку командир «Группы двенадцать» к экипажу ближнего бомбардировщика.

Я бы посмотрел на того, кто воспринял бы его слова всерьез и отказал.

— Парашют принести? — спросил стоявший рядом техник лет тридцати, лицо которого показалось мне знакомым.

Будем интересно, если мы встречались лет через пять и не узнавали друг друга.

— Не надо, я боюсь прыгать с высоты, — шутливо признался я, заставив улыбнуться всех, кто услышал.

С трехступенчатой подставки перешагиваю на левое полукрыло, иду к кабине с открытым фонарем. Забираясь внутрь, увидел, как один из членов экипажа, наверное, пилот, что-то горячо говорил своему главному начальнику. Скорее всего, доказывал, что нельзя доверять такую сложную технику какому-то… Не знаю, по какой причине, но полковник Оро отрицательно помотал головой. Может быть, надеялся, что чем быстрее закончатся самолёты, тем быстрее вернется домой.

В кабине я почувствовал себя помолодевшим до восемнадцати лет. Я опять в Качинской авиашколе в Красном Куте. Впереди бои за Москву, Сталинград, Новая Гвинея… Двигатели запустились легко. Подождал, когда прогреются, пристегнулся ремнями и показал рукой, что иду на взлет. Не знаю, есть ли кто на вышке и управляет ли полетами? Исходя их испанской расхлябанности, которая заразна, там должно быть пусто, как и на взлетной полосе.

Разгон, взлет, убираю шасси. Высоту набирает медленнее моего «НИД-42С», но и вес у них разный. Поднявшись под облака, до девятисот пятидесяти метров, закладываю вираж, потом делаю горизонтальную бочку, плоский штопор, ранверсман — разворот на горке — и сажусь. По нынешним меркам очень продвинутая машина. Действительно, скоростной, даст фору многим нынешним истребителям. В воздухе ведет себя неплохо, если не считать слабоватую продольную устойчивость. При посадке заметил склонность к капотированию, особенно если резко тормозишь колеса шасси. После «Пе-2» это показалось детской шалостью. Я подрулил к тому месту, откуда взлетел, и остановил самолет. Развернуться там негде было, пусть техники вручную перекатят.

— Что скажешь? — спросил командир «Группы двенадцать».

Я озвучил положительные и отрицательные стороны. Судя по тому, как переглянулись члены экипажей и еле заметно улыбнулся полковник Оро, знали это и без меня. Зато поняли, что не с новичком имеют дело.

— Сколько у тебя часов налета? — спросил он.

— Не могу точно сказать, раньше их не считали. Летаю с одиннадцатого года. Был только один продолжительный перерыв на два года — с четырнадцатого по шестнадцатый, когда воевал в артиллерии. Так что, наверное, больше, чем у пилотов всей группы вместе взятых, — скромно ответил я.

— И в придачу летчик-асс — шесть побед! — добавил он, поглядывая на членов экипажей, как учитель на двоечников. — Учитесь у него, перенимайте опыт.

— Уверен, что и так летают хорошо, — благосклонно молвил я.

— А сталинские соколы должны летать лучше всех! — наставительно произнес полковник Оро и сказал мне: — Твой самолет в ремонте. Потрепали его два дня назад фашистские истребители, пилота ранили. Подменишь его. Механики пообещали, что завтра вечером закончат. Значит, послезавтра полетишь на бомбежку. Сейчас тебя отведут в общежитие, покажут койку.

— Я в городе снял квартиру. Буду приезжать по утрам, — отказался я.

— Как хочешь, — тут же растерял задор командир «Группы двенадцать».

Как догадываюсь, по его мнению, в этом плане брать с меня пример не следовало. Да и зарплаты — пятнадцать-двадцать песет в сутки — не позволяли «сталинским соколам» жить по-людски, за пределами клетки.

69

«СБ-2» — цельнометаллический среднеплан с двумя двигателями мощностью семьсот пятьдесят лошадиных сил каждый, разгонявших до трехсот девяносто километров в час и поднимавших на высоту девять тысяч метров. Имеет прогрессивную для этого времени компоновку, позаимствованную у американского среднего бомбардировщика «Мартин-10Б». Впереди в «аквариуме» другого типа, как по мне, менее удобного, располагается штурман-бомбардир-стрелок, который наводит на цель, сбрасывает бомбы и заодно стреляет по врагу из спаренного пулемёта «ДА-2 (Дегтярёва, авиационный)» калибром семь и шестьдесят две сотые миллиметра, перемещаемого только по вертикали. Дальше идёт кабина пилота, который управляет самолётом и больше ни за что не отвечает, а это сильно облегчает жизнь, хотя иногда бесит криворукий тип в «аквариуме». Дальше идет бомбовый отсек, рассчитанный на пятьсот килограмм груза, но можно на центнер больше. Берёт одну пятисотку или две двухсотпятидесятки, причём подвешиваются они вертикально с помощью двух съёмных лебёдок. Сейчас ни тех, ни других бомб на складе нет. Их тратят в первую очередь, потому, наверное, что взрываются громче, хотя частенько сбрасываются на плёвые цели. Бомбы весом сто, пятьдесят и менее килограмм располагают комбинировано, как больше влезет: часть вертикально в передней части отсека между лонжеронами крыла, часть горизонтально. Дальше идет кабина стрелка-радиста. У него по пулемёту «ДА», вверху и внизу. Для того, чтобы стрелять из первого, надо открыть фонарь, установить оружие и высунуться почти по пояс, чтобы заодно обдуло ветром. Из второго вел огонь, открыв люк в полу. Если заранее не подготовится, то и выстрелить не успеет. Зато есть рация, переговорное устройство и кислородное оборудование. Испанцы называют этот самолёт «БК (Бомбардировщик Катюшка)» в честь русской героини популярной у них оперетты «Сарсуэла». Не видел, надо будет сходить в театр, когда попаду в Мадрид. Враги называют «Мартином» в честь американского бомбардировщика.

Моего штурмана-бомбардира-стрелка зовут камрад Антон. Имя вполне испанское, поэтому, как догадываюсь, носит своё. Ему двадцать шесть лет. В пилоты не попал из-за хорошего аттестата. Слишком умных заставляют учиться на штурмана. У стрелка-радиста имя Федерико. На просто Федя отзывается быстрее. Этому двадцать четыре. Глуповат, даже для пилота, поэтому летает со свистом задом наперёд. Оба женаты. Холостых и бездетных за границу не выпускают. У обоих по четырнадцать боевых вылетов, поэтому считают себя крутыми вояками.

В «Группе двенадцать», как в Испании называют советскую бомбардировочную эскадрилью, осталось всего двадцать два самолета, из которых пять в ремонте. В конце октября прошлого года, когда их привезли на советском теплоходе в Картахену, было тридцать один. Такова теперь штатная численность эскадрильи в СССР: три отряда по два звена в каждом, один командирский и двенадцать самолетов в резерве. Первым отрядом командует майор Эрнст, немец из Швейцарии, перебравшийся в СССР по политическим мотивам. Надеюсь, его не расстреляют, как германского шпиона, когда вернется из Испании. Вторым, в который попал я — майор Виктор, потомственный хитроватый крестьянин, каковым и остался, несмотря на то, что дорос до старшего офицера. Третьим — капитан Марко, тоже «совок», но не нахрапистый.

Мой самолёт после обеда вернули в строй и дали мне облетать. Погода была прекрасная, небо чистое, так что я показал многое из того, что умею, кроме пикирования. Бомбовый отсек рассчитан на сбрасывание вертикально подвешенного груза из горизонтального полета.

На следующий день, седьмого февраля, вылетели на бомбежку тремя отрядами. Каждый бомбил свой участок фронта юго-восточнее Мадрида в долине реки Харама, где франкисты перешли в наступление, опередив противника на шесть дней. О том, что республиканцы собирались наступать на запад и север от столицы, не знал только глухой. Наступление откладывали несколько раз — и дооткладывались. Второй отряд летел двумя звеньями строем «клин». Мой самолет — крайним справа во втором. Оно имеет порядковый номер четыре в списке эскадрильи. Бомбили колонну на марше, перестроившись в линию. Вражеские солдаты и техника двигались с привычной испанской беззаботностью, хотя гул самолетов наверняка слышали.

Я вел самолет выше ведущего звена, стараясь четко держать строй, пока не начал получать команды от штурмана-бомбардира: взять чуть левее, чуть правее, чуть левее… Наверное, и сам мелко подруливал, когда заходил на цель, но чужие приказы раздражали. Так и хотелось сказать ему крылатую фразу советского капитана, овладевшего английским со словарем напополам с братом, сказанную лоцману: «Pilot, ship is not велосипед!». Самолет, конечно, быстрее реагирует, чем судно, но всё же… Я увидел, как из ведущего звена посыпалась «черная икра», и вскоре мой «СБ-2» словно бы тяжело вздохнул, приподнявшись малость, когда освободился от груза. Бомбовый отсек находится примерно посередине фюзеляжа, так что самолёт на сброс груза реагирует слабо. Никакого фотоконтроля у нас нет. Иногда сопровождает и фиксирует результат самолет-разведчик «Р-5 Рязань» — медленный биплан, морально устаревший еще до того, как был запущен в производство. Попали — хорошо, нет — еще раз прилетим. Закладываем вираж и возвращаемся на свой аэродром. Ни зениток, ни истребителей. Прямо таки курорт, а не война.

70

На следующий день пала Малага. Штаб республиканцев, защищавших этот регион, почти в полном составе перешел на сторону противника. Более того, в последние два дня они отдавали приказы, которые способствовали наступлению мятежников. Плохой признак. Значит, появилась уверенность, что Франко победит, а гордые испанцы не любят проигрывать.

«Группа двенадцать», если позволяла погода, помогала отбивать наступление в районе реки Харама. Иногда делали до трех вылетов в день. Я уже сбился, сколько их у меня. Надо будет как-нибудь спросить у начальника штаба группы подполковника Эдуардо. Националисты сперва смогли вытеснить наши части с западного берега ее, а потом ночью захватили мост у Сан-Мартина. Говорят, марокканцы после полуночи, когда приличные испанцы отдыхают, открыто перешли его и вырезали спящий караул. Утром на восточном берегу уже была значительная группировка, занявшая плацдарм шириной километров десять и глубиной около трех. Именно его мы и бомбили всей эскадрильей, разбившись на отряды, чтобы охватить больше целей. Загружались пятидесяти килограммовыми осколочными бомбами, которые в данном случае были идеальным вариантом из того, что у нас имелось. Они накрывали большую площадь и хорошо выкашивали вражескую пехоту и повреждали легкобронированную технику.

Тринадцатого февраля второй отряд полетел на помощь остаткам нашей пехоты на западном берегу реки Харама у города Сиемносуэлос, которая отступала на восточный. Одно звено бомбило небольшую колонну, преследовавшую республиканцев, а второе — вражеский палаточный лагерь. Накрыли его плотно. После бомбежки не осталось ни одной стоящей палатки и загорелись четыре грузовика и две легковушки. Уже заложили вираж, когда я заметил подлетающую справа сверху четверку истребителей.

— Готовимся к воздушному бою! — доложив командиру отряда, приказал я своему экипажу и начал поворот в сторону врага.

Был уверен, что и остальные наши самолёты сделают то же самое. Оказалось, что они решили оторваться от преследования, используя значительное преимущество в скорости. В итоге пришлось сражаться в одиночку.

Это были итальянские «Фиат-ЧР (инициалы создателя Челестино Розателли) 32». Испанцы выпускали их по лицензии под названием «Испана-Ха-132Л Чирри». Это одноместный биплан с открытой кабиной. Скорость до трехсот пятидесяти километров в час. Вооружен двумя пулемётами калибром двенадцать и семь десятых миллиметра или, испанская версия, семь и семь десятых миллиметра. Надеюсь, нам повстречался второй вариант. Они летели прямо на нас.

— Антон, начинай с ведущего. Бей наверняка с близкой дистанции короткими очередями, — приказал я штурману.

Я пожалел, что не могу управлять пулемётами. С моим опытом расправился бы с этой тихоходной четвёркой быстро и легко. Мой штурман начал стрелять слишком рано. Первая очередь была слишком длинной. Почти вся ушла мимо. Я подвернул на второй самолёт — такой же результат, но патронов было израсходовано меньше. Третьему и четвёртому досталось понемногу. Кое-что послал вдогонку всем четверым и стрелок-радист из верхнего пулемёта.

Я делаю горку с разворотом и спокойно говорю штурману:

— Антон, не спеши. Подпусти ближе. Дай короткую, сделай поправку по высоте и добавь длиннее.

— Понял, — нервно произносит он.

Вторая атака на встречных курсах. Я вижу, как стреляют по нам. Кажется, что трассирующие пули летят прямо в меня. Хочется пригнуться, отвернуть самолёт, но я продолжаю лететь прямо в лоб ведущему «Фиату-ЧР32» или «Чирри». Вижу, как трассера из нашей носовой спарки сперва проходят выше, а потом втыкаются в носовую часть вражеского самолёта. Очередь слишком длинная, но результативная. Ведущий резко ныряет вниз влево. Его ведомый не успевает среагировать, тоже получает своё, проносится мимо нас, и я замечаю искривленное от страха или напряжения черноусое лицо.

— Попал! — через несколько секунд кричит мой стрелок-радист.

Вторая двойка успевает уйти влево вниз.

Я опять делаю горку с разворотом и замечаю улетающую на запад пару. Ещё один самолёт, медленно, неохотно закручиваясь в штопор, приближается к земле, а четвёртый, дымя, быстро снижается, собираясь сесть на лугу, покрытом пятнами жёлтой, прошлогодней травы и зелёными молодой.

— Молодцы, парни! — хвалю свой экипаж и закладываю вираж, чтобы взять курс на свой аэродром.

Нас встречает командир «Группы двенадцать», рассерженный, нервный:

— Почему вышли из строя⁈

— Отбивали атаку истребителей противника, — отвечаю я.

— Не надо было! Они тихоходные, вы бы оторвались легко! — возмущается он.

— Мы решили остаться и сбили парочку, — сообщаю я.

— Два⁈ — не верит он и смотрит на спустившихся на землю вслед за мной штурмана-бомбардира и стрелка-радиста, которые кивают, улыбаясь.

— Можно дать запрос нашей пехоте. Они видели бой и результат, — подсказываю я.

— Если это так, то молодцы! — сразу меняет гнев на милость полковник Оро.

Ничего не изменилось: сбитые самолёты ценятся выше, чем в большем количестве уничтоженная на земле техника и живая сила противника.

Потискав, как любимую девушку, сперва меня, а потом и остальных членов экипажа, командир «Группы двенадцать» сообщает им:

— Ваш штатный пилот комиссован, глаз повредило, так что теперь будете летать с камрадом Суизой.

Можно считать, что я прижился.

— Диего, — обращаюсь я к технику нашего «СБ-2», который откликается и на имя Дима, — нарисуй на левом борту перед кабиной пилота две красные звёздочки и в центре их напиши «Ф-32».

В эскадрилье есть три экипажа, сбившие по одному самолёту, но с двумя мы пока единственные.

71

Несколько пуль попали и в наш «СБ-2», наделали в нем дырок, не предусмотренных конструкцией. Их быстро залатали и заодно перебрали правый двигатель, который начал «покашливать». Через два дня самолёт бы готов к бою.

Опять полетели тремя отрядами бомбить вражеские позиции на восточном берегу реки Харама. Цель второго — высота Пингаррон, на которой франкисты нарыли окопов. Между лётчика негласная договоренность в случае нападения вражеских истребителей не удирать, как приказано, а вступить в бой. Дурной пример оказался заразительным.

Перед целью выстраиваемся в линию и опускаемся до шестисот метров. Вражеские позиции находятся неподалеку от наших, так что сильный разброс бомб нежелателен. Я держу курс, который задает штурман-бомбардир. Мне кажется, что слышу свист пуль, летящих в самолёт, потому что нас предупредили, что с земли обстреливают из пулемётов. «СБ-2» легонько подпрыгивает, избавившись от бомб. Увожу его на вираж с набором высоты. Ложимся на курс на базу. Командир отряда спрашивает, не видны ли истребители? Увы…

Садимся и отправляемся в комнату отдыха, пока оружейники не подвесят бомбы. Это помещение, которое выполняет сразу несколько функций, но в первую очередь служит местом проведения собраний, идеологической накачки. Обычно я в таких случаях сразу ухожу, но на этот раз задержался, доигрывая партию в шахматы со своим штурманом камрадом Антоном. Выступил полковник Оро, настоящая фамилия которого Гольдфарб, смененная на почти дословный перевод с немецкого Златоцветов, толкнул речь по поводу аморального поведения советского лётчика, который договорился с женщиной без идейных и моральных ценностей за триста песет, а заплатил всего двести и пообещал избить, если будет возникать. Труженица панели не испугалась и пожаловалась командованию аэродрома. Нарушителю дисциплины был вынесен строгий выговор и предупреждение, что при повторном залете будет отправлен в СССР. Безжалостное наказание. Командир «Группы двенадцать» напомнил, что связь с порочными женщинами опасна венерическими заболеваниями, что уже есть случаи среди лётчиков, которые вместо того, чтобы исполнять революционный долг, ходят на малоприятные медицинские процедуры. Коммунизм в очередной раз споткнулся о закон природы.

Часа через три, после обеда, отправляемся во второй раз бомбить ту же цель. Сорок минут полета, перестроение со снижением, бомбометание. Набираем высоту, собираясь возвращаться, и тут слышится голос пилота из первого звена, который обнаружил на западе самолёты. Наших в той стороне быть не должно. Я не сразу разглядел их. Надо было очень хотеть сбить вражеский самолёт, чтобы увидеть на такой большой дистанции. Тут же мы перестроились пеленгом и полетели навстречу врагу.

Это были двенадцать бомбардировщиков «Юнкерс-52». Поскольку я как бы летал на них, в один из первых дней рассказал соратникам, как лучше нападать — снизу, там нет пулеметов, и где находятся топливные баки. Теперь проверим, как усвоили информацию.

Мы зашли им сзади снизу. Наверное, видели нас, но решили, что летим бомбить какие-то цели в их тылу. На роль истребителей, по мнению вражеских лётчиков, мы не тянули.

— Антон, не спеши. Жди, когда подлечу метров на пятьдесят. Дай короткую пристрелочную, а потом всаживай по бакам весь магазин, — проинструктировал я штурмана и на этот раз стрелка.

— Понял, — произносит он увереннее и спокойнее, чем в предыдущем воздушном бою.

У пулемёта «ДА-2» круглый магазин устанавливается сверху. Емкость шестьдесят пять патронов, но заряжают на два меньше, потому что пружина слабовата. Сверху на магазине ремень-ручка, чтобы быстро менять. Каким бы шустрым ни был пулемётчик, замена двух дисков занимает время. Поэтому выпуливать длинной очередью магазины не рекомендуется, если нет твердой уверенности, что угодишь в цель. Чем больше дистанция, тем больше рассеивание. На четырехстах метрах попасть можешь только чудом. С другой стороны у «ДА-2» есть достоинство — всеядность, подойдет даже винтовочный патрон. Обычно первыми заправляют трассирующие для пристрелки короткими очередями, за ними бронебойно-зажигательные, чередуя с бронебойно-зажигательно-трассирующими, и в конце, если предыдущих мало, обычные.

Первое звено подкрадывается к предпоследнему вражескому, а второе — к замыкающему. Я пристраиваюсь к бомбардировщику, который на правом пеленге. Скорость у нас выше километров на сто в час, догоняем легко. Я подвожу «СБ-2» на дистанцию метров пятьдесят, беру чуть левее по просьбе штурмана и наблюдаю, как короткая очередь трассеров втыкается в фюзеляж «Юнкерса-52» за неубирающимся шасси и следом за ней отправляется длинная, вырывая куски обшивки, которые отлетают, планируя, как листики отрывного календаря. За несколько секунд магазины пустеют. Пока камрад Антон меняет их, жертва уходит на разворот со снижением, сбрасывая бомбы на своих. Мне показалось, что значительного урона мы не нанесли, поэтому не отстаю и держусь ниже, вне зоны обстрела. Вдруг замечаю в развороченной части фюзеляжа яркую вспышку взрыва, языки пламени, черный дым, который становится все гуще. В какой-то момент вспыхивает вся средняя часть самолёта. Первым вываливается стрелок из верхнего люка, за ним покидают горящий «Юнкерс-52» оба пилота. Три парашюта опускаются к земле медленно, отставая от своего самолёта, который устремляется к ней под тупым углом.

Я выписываю вираж и вижу еще четыре дымящихся вражеских бомбардировщика. Остальные семь, уйдя от нас далеко влево, летят на свой аэродром. За ними гонится пара «СБ-2», вошедших в раж. Решаю не искушать судьбу, догоняю остальные три наши самолета, которые летят на юго-восток, пристраиваюсь в кильватер за ведущим, образовав строй «ромб».

72

Хозяйку дома, в котором мы снимаем жилье, зовут синьора Исабель Гонсалес Гутьеррес. Она живет там же в квартире побольше, чем наша. Это пожилая полная дома с еле заметными черными усиками под длинным носом. Мне кажется, что растолстела от переполнявшего ее самодовольства, потому что принадлежит по мужу к древнему дворянскому роду. Худшая её половина сейчас служит в звании полковник, а два сына младшими офицерами в армии мятежников. Все это знают, но испанцы не воюют с женщинами, даже анархисты. За коммунистов не поручусь. Как догадываюсь, она в курсе, зачем здесь находится Татьяна Риарио де Маркес, а меня считает лохом, который служит прикрытием и заодно помогает знатной девушке. Синьора Исабель Гонсалес Гутьеррес часто повторяет, что времена сейчас трудные, и многие порядочные люди остались без средств к существованию не по своей вине. Еще ей непонятно, как такой приличный, состоятельный человек с хорошими манерами и испанским языком служит на стороне республиканцев? Наверняка Таня рассказал ей мою версию о скучающем богаче, но сомневаюсь, что была принята всерьёз. Синьора Исабель Гонсалес Гутьеррес не из тех, кто верит на слово.

Она встречает меня первой в полутемном вестибюле, когда возвращаюсь после полетов с аэродрома, и ставит в известность:

— Синьорина Татьяна ушла в парикмахерскую.

— Надеюсь, задержится там надолго, — говорю я то, что от меня не ожидают.

Синьора Исабель Гонсалес Гутьеррес впадает в ступор и избавляет меня от нравоучений.

Через час появляется Татьяна Риарио де Маркес с новой прической, которую я перестану замечать к вечеру, если не раньше, и переполненная отрицательными эмоциями:

— Я тебе надоела⁈

— С чего ты взяла⁈ — задаю я встречный вопрос.

— Ты сказал донье Исабель, что рад, что меня нет дома, — отвечает она.

— Как-то ведь надо было выключить старую дуру. Она меня достает своей болтовней, — признался я.

— Мог бы сказать что-нибудь другое! — облегченно произносит Таня. — Испугал меня!

Она прекрасно понимает, что скоро мы расстанемся, но делает вид, что у нас всё серьезно и надолго.

— Что-нибудь другое ее не останавливало, — сказал я в оправдание.

— Куда сегодня летал? — меняет тему разговора моя сожительница.

— Разбомбили итальянскую колонну на Сарагосском шоссе, — сообщил я.

В тех местах несколько дней шел дождь со снегом. Сегодня погода немного улучшилась, облака поднялись метров до пятисот-шестисот. Для бомбардировщиков низковато, но надо было срочно остановить наступление мятежников на Мадрид с севера. Наши части там отступали.

Мы отправились всей эскадрильей, в которой в строю всего пятнадцать самолетов. Немного заблудились, нашли цель не сразу. Колонна техники, растянувшаяся по горной дороге километров на двадцать, стояла, несколько машин горели. По ней только что отработали советские истребители-бипланы «И-15», которых мы встретили на подлете. Испанцы называют их «Чатос (Курносый)». Бомб истребитель может взять всего сорок килограмм, зато имеет четыре пулемета «ПВ-1» калибром семь и шестьдесят две сотые миллиметра, авиационную версию «максима», и три тысячи патронов к ним. Судя по результату, отстреляли все до одного. Следом и мы добавили с малой высоты и предельно точно осколочными бомбами весом пятьдесят килограмм. После чего, заложив вираж, спикировали под острым углом на замыкающую часть колонны, не пострадавшую, и отработали из пулеметов, носовой спарки и нижнего. После нас на шоссе остались горящие машины, возле которых ковром лежали трупы солдат. Намолотили много. Думаю, эта дивизия или корпус принимать участие в боях не будет, отправится на восстановление.

— Бедные итальянцы! — с сожалением произносит Таня.

— Да, зря они приперлись в Испанию. Никто их сюда не звал, — подкалываю я.

— Ты сегодня злюка! Донья Исабель была права, — делает она вывод и предлагает: — Пойдем в таску, выпьем по рюмочке вермута.

Если мужчина сердится, его надо накормить, а таска — это небольшой бар, где можно дернуть винишка с тапасом (легкой закуской). Такой имеется наискось от нашего дома на противоположной стороне улицы. Хозяин, мелкий шебутной мужичок, безответно и безнадежно влюблен в Татьяну Риарио де Маркес, поэтому мы заходим туда часто. И девушке приятно, и есть надежды, что я возревную. Хозяин наливает нам по рюмке белого вермута, подает к ним солёные оливки. Вино с легкой полынной горечью, смолистым привкусом можжевельника и освежающим мяты. Каждый глоток, как прогулка по лугу.

— Сегодня три наших самолёта не завелись. Кто-то засыпал сахар в топливные баки. Арестовали моториста-испанца и разговорили, судя по улыбке офицера из особого отдела, — сообщил я, заметил, как напряглась Таня, и спросил: — Тебе не надо съездить в Мадрид на несколько дней? Донья Исабель решит, что мы поругались, и расскажет это всем.

— Пожалуй, надо посмотреть, что там с моей квартирой. Говорят, Мадрид сильно бомбили последние дни, — соглашается она, стараясь не встретиться со мной взглядами. — Проводишь меня вечером на вокзал?

— На такси будет быстрее. Я оплачу, — предлагаю ей.

— Если ты так хочешь… — молвила она, одним глотком допив вермут.

Я не хочу, чтобы ее арестовали при мне. Боюсь, что не сдержусь. Тогда придется сваливать из Испании, а мне с одной стороны хотелось бы еще повоевать, а с другой нет желания стать жертвой внутренних антисистемных разборок. Знаю, что выберусь отсюда живым, но могу ведь попасть в руки сталинским заплечных дел мастерам и сильно пожалеть об этом. В последнее время интернациональные бригады охватила шпиономания и под эту музыку участились случаи расстрелов иностранцев, которые отдавали предпочтения коммунизму в версии Троцкого. Сталинская паранойя добралась и сюда.

73

Восемнадцатого марта установилась хорошая погода, и мы в полном составе, все четырнадцать бомбардировщиков, отправились обрабатывать городок Бриуэгу северо-восточнее Гвадалахары. К тому времени, когда мы добрались до цели, там уже пировали с полсотни республиканских самолетов самых разных моделей. СССР был представлен легкими разведчиками-бомбардировщиками «Р-5» и улучшенной версией «Р-Z Наташа», истребителями «И-15» и «И-16 Москит» и нашими «СБ-2». Франция — легкими бомбардировщиками «Бреге Бр-19» и «Поте-25» и истребителями «Лаура-Ньюпор-ЛН-40», «НИД-42С» (знал бы, на своем прилетел) и «Лаура-Гурду-Лессер ЛГЛ-32», который на эту роль не годился, поэтому стал штурмовиком. Чехословакия — легким бомбардировщиком «Аэро А-101». Италия — штурмовиком «Бреда Ба-65». За исключением советских скоростных бомбардировщиков и истребителей, всё остальное по нынешним меркам — музейная рухлядь, которую использовали за неимением лучшего. Вражеских истребителей не было. Про бомбардировщики и вовсе молчу. «Юнкерсы-52» из-за больших потерь летали только ночью и бомбили, как бог на душу положит. Им не мешали, потому что у нас нет рядом аэродромов для истребителей с необходимым оборудованием для ночных полётов. «Группа двенадцать» выгрузилась на скопления техники и пехоты противника, вернулась на свой аэродром, взяла бомбы и скинула их на артиллерийские позиции севернее города. К вечеру Бриуэга была захвачена нашей пехотой, потому что итальянцы, уцелевшие после бомбёжек и обстрелов с воздуха, дали дёру.

На следующий день в районе Гвадалахары была низкая облачность и шёл дождь. Двадцатого числа погода наладилась. Полетели одиннадцать «СБ-2», потому что у остальных заглохли двигатели. Наверное, в Сан-Клементе привезли свежий сахар. На подлете к цели к нам присоединились четырнадцать штурмовиков и легких бомбардировщиков и сорок два истребителя. Обрабатывали на горном шоссе вражескую колонну, которая двигалась в два ряда, растянувшись километров на десять. Сперва легкая авиация накрыла передние и задние машины с высоты метров триста, чтобы никто не смог удрать. Затем отработали мы с высоты полторы тысячи метров. Дальше за дело взялись истребители, уничтожая из пулемётов уцелевшую технику и солдат.

Двадцать первого марта двенадцать бомбардировщиков, среди которых был и мой, полетели к городу Пособланко, где вторую неделю наступали мятежники, захватив несколько небольших городов, а остальные решили наведаться южнее, на железнодорожную станцию Кордовы, столицы одноименной провинции. Нам досталась колонна на марше, не меньше полка: немецкие «Панцер-1», грузовики и пешая пехота. У нас начали заканчиваться осколочные бомбы, поэтому сбрасывали фугасные сотки. Как ни странно, вреда они наносили меньше, потому что уничтожали только то, что рядом с местом падения. Они будут хороши против крепких немецких танков во время Второй мировой войны, а для танкеток хватило бы осколков, разлетающихся в большом количестве на дальнее расстояние. Как бы там ни было, семь с лишним тонн бомб ущерб нанесли немалый и колонну остановили. Не думаю, что этот полк сможет в ближайшее время принимать участие в боевых действиях.

Налюбовавшись горящей техникой и трупами пехотинцев, собрались было отправиться восвояси, как увидели вражеские истребители. Это была дюжина немецких «Хейнкель-51» — бипланов с открытой кабиной и неубирающимся шасси, вооруженных двумя пулеметами калибра семь и девяносто две сотые миллиметра. Мы могли бы запросто удрать от них, но всем хотелось отличиться, поэтому полетели встречным курсом. Каждый выбрал себе цель. Немцы приняли наши правила, растянулись в строй «фронт».

У меня уже опытный носовой стрелок, который еще и штурман-бомбардир, поэтому не лезу с глупыми советами. Я поделился своими знаниями со всем летным составом «Группы двенадцать», рассказав во время лекции, специально организованной полковником Оро, как надо сбивать вражеские самолеты разных типов и на разных курсах. Слушали меня очень внимательно. Как-никак на моём личном счете шесть сбитых самолетов и еще три завалили мои стрелки. Сейчас узнаем, усвоили урок или нет.

Бой самолётов на встречных курсах скоротечен. Это тебе не на коне скакать, когда есть время опустить копье и прицелиться. На всё про всё несколько секунд, за время которых надо и прицелиться, и выпустить достаточное количество пуль. В этом плане пулемёт «ДА-2» как раз хорош: магазина хватает на один раунд, а до второго есть время поменять оба. Я лечу малость выше немца с учетом того, что мой стрелок ниже и жду. Вижу яркие вспышки нескольких трассирующих пуль, которые пролетают чуть ниже вражеского самолёта. Антон не учёл упреждение. Он делает правильные выводы и поднимает стволы выше. Первые пули проносятся над «Хейнкелем-51», а на остальные он как бы налетает сам. Наверное, последние тоже улетели за молоком, но они обычные, их полёт не виден. В тот же миг вражеский самолёт проносится под нами так близко, что я замечаю лицо немецкого пилота с закрытыми глазами и открытым ртом, откинувшегося на спинку в расслабленной позе, словно отдыхаем в глубоком мягком кресле. Закладываю вираж и вижу, что «наш» «Хейнкель-51» летит под острым углом к земле. Догоняю его на высоте метров триста. Антон успевает всадить во вражеский самолёт еще одну порцию пуль, порвав тканево-фанерную обшивку фюзеляжа. Как догадываюсь, это уже было лишнее. Лётчик погиб или был тяжело ранен во время первой атаки. Впрочем, мой штурман потренировался в боевых условиях, не помешает. Я закладываю вираж, наблюдаю, как вражеский самолёт врезается под острым углом в пологий склон светло-коричневого холма, покрытого зеленой травкой, капотирует, сломав винт и левую часть верхнего крыла, и кверху брюхом, задрав шасси, сползает к подножию. Четыре-ноль в нашу пользу.

74

Контрразведка республиканцев расстреляла несколько человек из обслуживающего персонала аэродрома и диверсии прекратились. При этом я не уверен, что расправились именно с теми, кто не жалел сахара для наших самолётов. Вполне возможно, что пострадали невинные люди, а преступники просто залегли на дно, пережидая опасные времена.

Убедившись, что буря затихла, отправил в Мадрид телеграмму с условленным текстом «Признаю свою вину. Возвращайся». Уверен, что к вечеру весь город знал, что я раскаялся в своем глупом поведении, решил помириться с Татьяной Риарио де Маркес. Она приехала на такси на следующий день с новым черным кожаным чемоданом, забитым еще более новыми платьями. Теперь моя любовница вне подозрений, потому что диверсии совершались и во время ее отсутствия.

Расплатившись с таксистом, я громко, чтобы услышала синьора Исабель Гонсалес Гутьеррес, которую встретил в вестибюле, произнес, с трудом сдерживая ухмылку:

— Прости, я был неправ!

— Вот и хорошо! — тоже улыбаясь хитровато, сказала Таня.

Я взял чемодан, а она — под руку меня, и, как помирившиеся влюбленные, вместе зашли в дом. Синьоры Исабель в вестибюле не было. Наверное, стоит за дверью своей квартиры и слушает, о чем мы говорим. Моя любовница щебетала, как ей скучно было в Мадриде без меня. Я не был уверен, что не врет, но всё равно приятно было слушать. Закрыв за нами дверь, я уронил чемодан на пол и с юношеским задором подхватил девушку на руки и отнес на кровать. Судя по закрытым глазам и улыбке до ушей, именно это от меня и ждали.

Бурно позанимавшись любовью, Таня рассказала:

— В Мадриде сейчас пусто. Все, кто мог, уехали. Говорят, завтра республиканцы начнут наступление на университет.

Уверен, что это военная тайна, но любой уважающий себя испанец не заснет, если не поделится с кем-нибудь секретом.

На следующее утро полковник Оро начал инструктаж с сообщения, что сегодня будет новая цель.

— Мадрид, — подсказал я.

— Откуда ты знаешь⁈ — удивился он.

— Вчера оттуда приехала моя девушка, потому что весь город знает, что сегодня утром наши будут атаковать фашистов в районе университета. Испугалась обстрелов и бомбёжек, — сообщил я.

Командир «Группы двенадцать» предельно эмоционально высказался в адрес болтливых испанцев, рассмешив своих подчиненных. Он знаком с Таней. Как-то мы с ней ужинали в ресторане, и в это время приперлись штабные в количестве четырех голов. С русской непосредственностью они подсели к нам и попросили меня сделать заказ. Подпив, наговорили моей девушке комплиментов, которые мне, переводя, приходилось облекать в более литературную форму. Теперь синьорина Татьяна Риарио де Маркес считает, что в СССР живут такие же галантные мужчины, как в Испании.

— Всё верно, будем бомбить пригороды Мадрида: первый отряд — холм Эрмисто, второй — холм Гарабитас и третий — холм Агилья, — успокоившись, продолжил инструктаж полковник Оро. — Работайте предельно аккуратно, потому что позиции наших войск находятся рядом, но при этом не забывайте, что там есть зенитные пушки и пулемёты. Истребителей не должно быть. По данным нашей разведки, вся авиация фашистов сейчас на Северном фронте. Как предполагаю, наша атака должна помочь баскам, оттянуть на себя силы противника.

Моим отрядом все ещё командует майор Виктор, довольно самоуверенный тип, как и положено недалекому крестьянскому парню, ставшему офицером, благодаря правильной идеологической подкованности и повышенной карьерной ретивости. Так понимаю, с географией он и его штурман не дружили, потому что отбомбились совершенно на другой холм. Не уверен, что там были вражеские позиции. Скорее всего, досталось мирным жителям. Зато там не было зениток, так что дело могло быть не в географии.

— Мы пролетели Гарабитас, — предупреждал я по рации, когда понял, что направляемся не туда.

— Выполняйте приказ! — прикрикнул в ответ майор Виктор.

Не стал спорить в эфире, отбомбился туда же, куда и он.

По прилету командир «Группы двенадцать» сделал втык майору Виктору за то, что разбомбили не ту цель. Пехота позвонила и пожаловалась, что из-за нас у них захлебнулась атака. Плохому пехотинцу еще и авиация мешает.

— Камрад Суиза предупреждал, что прошли мимо цели, — заложил лейтенант Игнасио, он же Игнат, левый ведомый моего звена, идейный комсомолец.

— Так это было? — наехал полковник Оро на майора Виктора.

— Я думал, он ошибся, — пролепетал тот в оправдание.

Я заметил, что у этих карьеристов напряженные отношения. Один из них хочет поменяться местами, а другой не очень.

— С сегодняшнего дня майор Суиза будет командиром второго отряда, а майор Виктор займет его место в четвертом звене, — приказал командир «Группы двенадцать».

Раньше он называл меня камрадом, и жалованье получал я, как капитан, потому что под таким званием начал службу в пехоте. В итоге полковник Оро и нарушителя наказал, и конкурента задвинул далеко и надолго, и обещание, данное мне, выполнил, благо повод был отменный, не подкопаешься. Меня он не боится. В СССР я никто и это в лучшем случае.

75

Наступление под Мадридом быстро выдохлось, и нас перекинули на Теруэльский выступ. Это довольно широкий клин, который мятежники вогнали в территорию, подконтрольную республиканцам, еще в прошлом году, намериваясь рассечь ее вдоль железной дороги, ведущей из Сарагосы в Валенсию, отделить буйную Каталонию. Осуществить полностью этот план не получилось, но выступ удержали, постоянно угрожая продолжить движение в сторону берега Средиземного моря. Сейчас клин попытались срезать и заодно помочь Северному фронту, баскам, отбиваться от врага. Мы бомбили позиции франкистов фугасными бомбами весом пятьдесят килограмм. Соток осталось слишком мало, берегли для важных дел. Если не считать зенитные пулеметы, нам никто не мешал. Расстояние было примерно такое же, как до Мадрида, поэтому делали по два вылета в день, а иногда, если пехота очень просила, то и три. Из-за этого быстро вырабатывался моторесурс самолетов, часто случались поломки. В группе осталось всего девятнадцать машин. Негодные каннибалили для ремонта остальных.

В конце апреля в небе над Испанией появились «Мессершмитты БФ-109Б». Они быстрее «СБ-2», но, к счастью, вооружены всего двумя пулеметами «МГ» калибром семь и девяносто две сотые миллиметра. Если наседали на одного стаей, то, в конце концов, сбивали. Второй бедой стали немецкие зенитки «Флак-18» калибром восемьдесят восемь миллиметров. «Группа двенадцать» начала уменьшаться намного быстрее, чем в предыдущие месяцы. Не знаю, случайное это совпадение или нет, но двадцать третьего апреля полковника Оро сменил полковник Алехандро. Мой изощренный ум нашёптывал, что хитрый ашкенази подсуетился и свалил, чтобы не попасть под раздачу из-за больших потерь.

Тридцатого апреля мы слетали на бомбежку на Теруэльский выступ, где наступление Республиканской армии захлебнулось, не принеся значительных результатов. Мятежники продолжали наступать на Северном фронте, давить басков, которые и до этого недолюбливали испанцев. Впрочем, неприязнь была взаимной. Только зашли в комнату отдыха, чтобы подождать, когда загрузят бомбы для следующего вылета, как зашел полковник Алехандро. Я решил, что будет промывать мозги личному составу, и встал, собираясь свалить.

— Не уходи, — остановил командир «Группы двенадцать». — Позвонили из штаба. На английское торговое судно «Книстли», которое везёт грузы в республиканский порт Сантандер, напали два испанских военных корабля. Капитан просит помощи. Наши корабли далеко. Командование решило послать бомбардировщики, — сообщил он, после чего обратился ко мне: — Тебе приходилось работать по морским целям?

— Да, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

— Возглавишь сводный отряд, — приказал полковник Алехандро.

В строю осталось всего пять самолётов.

— Надо сказать оружейникам, чтобы цепляли сотки-фугасы, — подсказал я.

— Сейчас распоряжусь, — пообещал он и ушёл.

— Значит так, камрады, заходить будем на высоте четыреста метров с легким пикированием с носа или кормы корабля и строго вдоль диаметральной плоскости, то есть по центру его. Цельтесь в ближнюю часть. Они длинные, промазать будет трудно, но обстреляют нас от души, — проинструктировал я летчиков.

День был солнечный. Со стороны суши дул жаркий ветер. Небо чистое, ни облачка. Видимость отличная. С высоты четыре тысячи метров Бискайский залив просматривался на много километров во все стороны. По данным из штаба, английский или замаскированный под него советский сухогруз шел на Сантандер. От этого порта и начали поиск, держа курс на север. Нашли минут через двадцать и намного восточнее. Наверное, с перепугу рванул к французскому берегу. Его никто не преследовал. Обоим испанских кораблям, эсминцу и линкору, если я не ошибся, может быть, тяжелому крейсеру, но не ниже, уж слишком большой, было не до них. Последний имел большой крен на левый борт. Судя по тому, как суетились члены экипажа, заводя пластырь, получил торпеду в бочину или налетел на мину. Эсминец лежал в дрейфе рядом, перевозил на катерах личный состав с поврежденного корабля. Лучше целей не придумаешь.

Мы опустились до высоты четыреста метров и пошли в атаку на линкор. Я предупредил своего штурмана-бомбардира Антона, чтобы не тратил время на прицеливание, сам скомандую, когда сбрасывать бомбы. Я не додумался предупредить оружейников, чтобы подвесили стокилограммовые бомбы только горизонтально, пусть и не все, что влезут, и теперь пожалел. Мог бы преподать ребятам урок топ-мачтового бомбометания. По нам сразу открыли огонь из зенитных пушек и пулеметов. Стреляли с испанской точностью.

— Бросай! — скомандовал я штурману-бомбардиру.

Шесть бомб вывалились из отсека. Мой самолёт облегченно вздохнул. Следом за ними полетели сброшенные другими «СБ-2». Кто из нас попал точно, теперь уже не установишь, но, когда я пошёл на вираж с набором высоты, сзади громыхнуло так, что взрывная волна догнала и как бы легонько шлёпнула нас в левый борт. Над линкором поднялся высоченный столб тёмной воды. Мы поднялись до четырех тысяч метров и нарезали пару кругов, наблюдая, как корабль медленно оседает на корму и при этом переворачивается через левый борт. Члены экипажа бросались за борт, плыли в сторону эсминца. Поняв, что оверкиль неизбежен, я повёл свой отряд на базу. Нам лететь пятьсот с лишним километров, почти два часа. Если опоздаю к ужину, Татьяна Риарио де Маркес будет волноваться.

76

На следующий день в порт Валенсия пришёл советский теплоход, замаскированный под французский, и привёз ещё тридцать один «СБ-2» и боеприпасы. Вовремя, потому что в «Группе двенадцать» осталось всего восемь бомбардировщиков, шесть из которых, включая мой, получивший много ненужных дырок от корабельных зениток, были в ремонте. Через шесть дней командиры отрядов поехали на грузовике на аэродром в городке Лирия неподалеку от Валенсии, где в ускоренном порядке наши техники собрали первые три самолётов, у которых появилось два полезных апгрейда: мощность двигателя увеличена на семьдесят лошадиных сил и установлены пулемёты «ШКАС», которые делают тысяча восемьсот выстрелов в минуту, в три раза больше, чем «ДА-2», и полтора, чем немецкий «МГ», но винтовочный патрон к ним не подходит. Последнее неважно, потому что нам привезли много специальных — бронебойных, зажигательных, разрывных — и бомб разного веса, в основном осколочных.

Мы перегнали самолёты в Сан-Клементе и на следующее утро вместе с тремя старыми полетели бомбить пороховой завод в Кордове. Видимо, до командования Республиканской армии дошло, что надо уничтожать и материальную базу противника. Я возглавил отряд, поскольку был старшим по званию. Майора Эрнста в феврале отозвали в Москву, а майор Виктор, который после прихода полковника Алехандро поднялся в командиры звена, не в счёт. Погода последние дни стоит солнечная, сухая. Жара уже дает знать о себе, поэтому лечу с открытым фонарем, с ветерком, вспоминая начало своей летной карьеры, когда кабины были открытыми. Даже на войне есть приятные моменты

Кордова — город большой, столица одноименной провинции. От линии фронта далеко, поэтому продолжает жить в довоенном ритме. На шестерку бомбардировщиков внимание, конечно, обратили, но, судя по отсутствию зенитного огня, особого значения не придали. Нам на карте показали, где именно находится завод взрывчатых веществ, который в народе называют пороховым. Найти его на местности оказалось труднее. Мы сделали два круга над городом, пока не обнаружили группу производственных зданий почти на окраине. После чего перестроились в линию и отбомбились с высоты четыре тысячи метров фугасными двухсотпятидесятками. Взрываются они красиво, если смотреть издалека. Уже на отходе догнала взрывная волна сдетонировавших боеприпасов, более мощная. Я даже подвернул, чтобы полюбоваться огромным грибом из серой пыли, выросшим на месте завода. Наверняка кварталы по соседству превратились в руины, под которыми похоронены сотни или даже тысячи мирных жителей. Скорее всего, там проживали простые рабочие, которые поддерживали республиканцев.

Спокойно вернуться в Сан-Клементе нам не дали. Один из ведомых второго звена доложил, что с северо-запада к нам приближается восьмёрка истребителей «Мессершмитт-109Б». Управляют ими лётчики из легиона «Кондор». Это немецкий вариант «советников». В состав легиона входят из авиационных подразделений одна разведывательная эскадрилья и по три бомбардировщиков «Юнкерс-52» и истребителей «Хейнкель-51», которые сейчас заменяют на «мессеров». Наши летчики уже успели познакомиться с ними. Примерно четверть потерь именно от них и больше половины от новых немецких зениток, которые тоже входят в легион «Кондор».

— Снижаемся до пятидесяти метров и уплотняем строй, — командую я своему отряду.

Лететь так близко к земле опасно, зато нас не смогут атаковать снизу, а сверху мы сможем ответить сразу из шести пулеметов. К тому же, «Мессершмитты» сильно проседают при пикировании, из-за чего во время Второй мировой войны, которая не за горами, будут иногда врезаться в землю или деревья, атакуя сверху штурмовики «Ил-2», уходящие на бреющем.

— Антон, как только они пролетят над нами, я подниму нос немного, и ты врежешь в хвост замыкающему, — приказываю я своему штурману, который теперь просто стрелок.

Немецкие истребители догнали нас, атаковали. Я слышу, как за моей спиной строчит из пулемёта парень с рязанской мордой и испанским именем Федерико. Когда ведущий «мессер» обгоняет наш «СБ-2», поднимаю нос.

— Держать строй. За мной высоту не набирать, — приказываю я отряду.

Антон успевает отстреляться по двум вражеским истребителям, причём замыкающему достаётся серьёзно: от хвостовой части отлетают большие куски обшивки. Вместо виража влево с набором высоты, как остальные, он уходит вправо со снижением и потерей скорости, исчезает из виду. Я возвращаюсь на своё место во главе строя «клин» и внимательно веду самолёт на малой высоте.

— Сбили немца! Врезался в холм! — радостно кричит мой стрелок Федерико.

Пять-ноль. Можно сказать, что мой экипаж состоит из асов. Антона и Федю наверняка наградят, повысят в звании, а то и в должности. При условии, что не расстреляют за связь с иностранцами во время пребывания в Испании.

77

Следующую неделю мая мы работали по предприятиям мятежников. Девятого и десятого мая разбомбили пороховой завод в Гренаде, одиннадцатого — в Уэске, тринадцатого — в Сарагосе, двенадцатого начали и четырнадцатого добили военный завод в Сабиньяниго. Две бомбы весом в двести пятьдесят килограмм с нашего «СБ-2» легли точно в литейный цех, разрушив его до основания. Затем опять наведались в Кордову, где за два вылета сильно повредили завод по ремонту бронетехники. Во время последнего вылета нам досталось от немецких зениток восьмидесяти восьми миллиметровых зениток «Флак-18», батарею которых, четыре штуки, подтянули туда, как догадываюсь, специально для нас. На обратном пути добавила шестерка «мессеров», стрелявшая издалека и больше не обгонявшая нас. В итоге пять из шести машин, включая мою, оказались в ремонте. Запасных пока не было и, наверное, не будет. Наши техники не успевали собирать прибывшие на теплоходе первого мая, обеспечивать «безлошадных» лётчиков, потому что количество последних уменьшалось слишком медленно из-за больших потерь.

Следующий вылет был двадцать девятого мая. Мой «СБ-2» обещали отремонтировать к обеду. Я прибыл на аэродром с утра, поболтал с парнями, проводил их на бомбежку и дождался возвращения. Был уверен, что мой самолёт отремонтируют ко второму их вылету, но не срослось. Управились механики только к началу пятого вечера, когда все лётчики уже отравились отдыхать. Я последовал их примеру, но был перехвачен на подходе к КПП.

— Майор Суиза, зайди ко мне, — позвал из своего кабинета через открытое окно командир «Группы двенадцать».

Я потопал в обратную сторону.

— Тут такое дело. Наш разведчик на «Р-5» обнаружил возле острова Ибица вражеский крейсер «Канариас», — сообщил полковник Алехандро. — У тебя хорошо получилось в прошлый раз с кораблём. Врежь и этому. Бери какие хочешь бомбы. Только полетите вдвоем, с лейтенантом Игнасио, остальные сильно устали.

— Без проблем, — согласился я.

Оружейники решили, что рабочий день уже закончился, расположились в тени возле склада, дожидаясь ужина. Тут я и подкинул им работенку. В «СБ-2» лейтенанта Игнасио приказал загрузить всего одну бомбу, но пятисотку, а в мой — четыре фугасные весом сто килограмм в горизонтальном положении.

Полетели на высоте четыре тысячи метров. Без двадцати семь обнаружили на рейде порта Ибица стоящий на якоре большой корабль, Я никогда не видел тяжелый крейсер «Канариас», поэтому решил, что это он.

— Покружи на этой высоте, посмотри, как я отработаю по цели, а потом скинешь бомбу, — приказал я своему ведомому Игнасио.

Зашел на бреющем над сушей со стороны заходящего солнца, чтобы зенитчикам труднее было стрелять. Над морем опустился до тридцати метров. Вода очень чистая, красивого бирюзового цвета. Прямо таки тянуло наклонить нос самолёта чуть ниже и нырнуть в нее.

— Бросай! — скомандовал я Антону, когда до корабля оставалось метров двести пятьдесят.

Две сотки выпали из открытого бомбового отсека, запрыгали по морской глади. Пролетая с набором высоты над целью, я замечаю, что на мачте развевается германский красный флаг с черным крестом. В этих водах сейчас несет службу тяжелый крейсер «Дойчланд», обеспечивая соблюдения решений международного Комитета по невмешательству, в котором состоит и СССР. Видимо, это он и есть.

Я начинаю разворот с набором высоты и слышу счастливый голос стрелка-радиста Федерико:

— Есть два попадания!

Из-за задержки между моей командой и реакцией штурмана-бомбардира, обе сотки попали высоко: первая во вспомогательное орудие калибром около ста пятидесяти миллиметров, рядом с которым стоял гидросамолёт, а вторая под обрез главной палубы возле башни главного калибра. Хорошо, что не ниже ватерлинии, не потопили корабль.

— Игнасио, летим домой, это немецкий крейсер, — приказал я ведомому, у которого, наверное, руки чесались скинуть пятисотку на цель.

По возвращению я доложил командиру «Группы двенадцать», что цель поражена двумя бомбами, после чего было выявлено, что это не испанский крейсер, а немецкий.

— М-да, конфуз вышел! — сделал вывод полковник Алехандро. — А знаешь что, я напишу в рапорте, что летали испанские летчики. С корабля открыли по ним огонь из зениток. Из-за этого был принят за крейсер «Канариас» и атакован.

Кто-то из советских лётчиков погибал или получал тяжелое ранение, кого-то отзывали по самым разным причинам на родину, поэтому в «Группе двенадцать» становится всё больше испанцев, профессиональный уровень, боевая подготовка у которых намного ниже. На них теперь списывают все косяки.

Через несколько дней до нас добралось известие, что в результате атаки на тяжелый крейсер «Дойчланд» погибли тридцать один и ранены сто десять членов экипажа, сгорели гидросамолёт и моторный катер и получил повреждения корпус, из-за чего корабль отправился на ремонт. Правительство республики пообещало высшую награду испанскому лётчику Леокадио Мендиоле, совершившему этот дерзкий и результативный налёт.

78

В мае-июне испанские коммунисты, как догадываюсь, под руководством советских произвели зачистку Каталонии и других, подконтрольных им регионов от партии «POUM (Рабочая партия марксистского объединения)» троцкистского направления. Проделали это предельно жестко. Лидер партии Андреу Нин исчез бесследно. Последний раз его видели в одной из тюрем интернациональных бригад в Алькале-де-Энарес. В его смерти сразу обвинили коммунистов. Усилились чистки и в самих бригадах. Их руководитель Андре Марти, с которым, как с писаной торбой, носились в СССР в годы моей молодости, настолько прилежно истреблял добровольцев, что получил погоняло Мясник из Альбасете. Я видел его пару раз. Подумал, что это французский вариант Троцкого, решившего подчиниться Сталину. После такого беспредела начался отток добровольцев, а те, кто еще воевал, перестали демонстрировать отвагу и доблесть, предпочитая отступать. Из-за этого начали применять заградительные отряды из пулеметчиков, что добавило любви к республиканской власти, идеям свободы, равенства, братства и борьбе с фашистами. Непонятно было, кто фашист на самом деле.

В июне мятежники захватили Страну басков, выдавив республиканцев в соседнюю Кантабрию. В августе пал и этот регион. Командующий итальянской армией, воевавшей там, пообещал свободный выезд во Францию в обмен на сдачу провинции, но Франсиско Франко отменил это обещание, решив раз и навсегда избавить страну от революционеров. Публика эта беспокойная, будет гадить из-за границы. Нет революционера — нет проблем.

В августе коммунисты разогнали анархистов в Арагоне и Каталонии, отобрав военную технику и оружие и арестовав более шестисот человек. Мне кажется, это была самая большая ошибка, не учитывавшая менталитет испанцев и в конечном итоге предрешившая исход гражданской войны. Испанцы — стихийные анархисты. Какая бы жесткая ни была власть в стране, они относятся к ней с полнейшим пофигизмом. Никто и никогда не научит испанцев выбрасывать мусор в контейнеры, а не на обочины дорог, и соблюдать правила дорожного движения. У них даже в тюрьмах бардака больше, чем в российских школах на переменках, где анархист, в прямом смысле слова, сидит на анархисте и анархистом погоняет. В итоге осеннее сражение за Сарагосу было проиграно республиканцами с большими потерями, потому что лишились поддержки крестьян, которые получили землю, благодаря анархистам. Следующей потерей стала Астурия, где тоже основной силой были анархисты, и в конце ноября Северный фронт исчез. Теперь мятежники могли перебросить войска, сражавшиеся там на другие участки.

Еще одной проблемой республиканцев стала уравниловка. Все — рабочий, инженер и директор — получали одинаковую зарплату, восемнадцать песет в день. При этом никто не работал, потому что каждый день какой-нибудь праздник или просто митинг. Производство легло, исчезли многие товары. С середины лета, когда крестьяне собрали и спрятали урожай, не желая отдавать его за гроши, начались перебои с продуктами питания, цены резко полезли вверх. Кому повезло, присосались к помощи, поступающей из-за границы, но та резко уменьшилась из-за отказа Франции и сокращения поставок из СССР. В итоге хорошие специалисты перебирались на территории мятежников. За республиканцев были только лодыри и балаболы — основной экспортный товар Испании во все времена.

Франсиско Франко вел себя намного умнее. Под страхом смертной казни были запрещены забастовки и митинги, но при этом заморожены цены и зарплаты, благодаря чему не было инфляции. Богатые стали платить более высокие налоги. Под одно только это можно было вводить какие угодно санкции. Народ поймёт и простит. Более того, Гитлер потребовал за помощь в войне отдать немецким промышленникам всю горнодобывающую отрасль страны. Франко послал его мягко, но не менее далеко. Как результат, песета, выпускаемая мятежниками, ценилась на международных рынках раз в пять дороже, чем республиканская, подкрепленная золотым запасом страны.

Мне бы тоже пора свалить. С одной стороны хочется вернуться домой, к семье и комфорту, а с другой, как представлю, какая там скукотища, так сразу пропадает желание. К тому же, я теперь официально сражаюсь в Иностранном легионе в составе Народной армии республики Испания. Правда, боевые вылеты бывают всё реже, потому что из-за вражеских зениток подолгу стоим в ремонте. Потери летом были такие большие, что осенью нашу группу расформировали, а уцелевшие самолеты передали «Двадцать четвертой», сформированной с месяц назад, когда прибыла еще одна партия из тридцати одного «СБ-2». Теперь командиром у меня полковник Эдуардо — мрачный тип, медлительный молчаливый тугодум. Как догадываюсь, мало говорит и делает потому, что лень думать. Начальство любит таких.

79

Двадцать первого декабря я приехал на извозчике на аэродром. Дул крепкий ветер, гонял небольшие белые облака по нему и клубы коричневато-серой пыли по взлетной полосе. Полковник Эдуардо выдал задание экипажам самолётов, годных к вылету. Наш «СБ-2» был еще в ремонте, хотя механик обещал, что к утру справятся. Вчера нам немного досталось от зениток во время бомбежки вражеских позиций возле города Тэруэль на холме Санта-Барбара. Наверное, за то, что я так и не посмотрел бесконечный сериал с таким названием.

По окончании инструктажа командир «Группы двадцать четыре» сделал объявление:

— Пришел приказ командования следующим военнослужащим передать свои обязанности испанским камрадам и убыть в порт Валенсия с дальнейшей переправкой… — он запнулся, испугавшись раскрыть тайну Полишинеля, — … туда, откуда прибыли. Так что сегодня у вас последний вылет.

Нынешние советские лётчики все подряд атеисты, в приметы не верят, поэтому вылеты у них последние, а не крайние.

Среди перечисленных были и члены моего экипажа Антон и Федерико. Я решил, что это знак судьбы, и сказал полковнику Эдуардо, что тоже отправлюсь туда, откуда прибыл.

— Второй год уже здесь, пора в отпуск съездить, — объяснил я.

Командир «Группы двадцать четыре» не стал возражать, уговаривать остаться. Недолюбливал он меня. Классовое чутье подсказывало ему, что мы из разных муравейников. К тому же, запасная скамейка лётчиков-испанцев была длинной, а на должность командира отряда имелся, как минимум, один претендент из советских, которого я в свое время заменил. Как догадываюсь, майор Виктор мог бы убыть с этой партией советских летчиков на родину. У него хорошие отношения с командиром группы. Видимо, решил остаться, чтобы вернуться на должность командира отряда, а потом уже полететь в СССР. До нас дошли известия, что почти все, повоевавшие в Испании, были награждены и повышены в звании и должности. Вернувшись сейчас, майор Виктор опять бы стал командиром отряда, а теперь появился шанс подняться в командиры эскадрильи, которая к тому времени, когда я воевал на «Пе-2», по количеству самолётов будет соответствовать полку. Мы с ним точно не встретимся в то время. Может, не вернется из Испании, может, вернется и будет расстрелян, как немецкий или испанский шпион, может, будет служить на другом фронте.

Мы вышли к взлетке, проводили парней, отправившихся бомбить окрестности Тэруэли. Потом вернулись в комнату отдыха, куда вскоре должны были подойти испанские лётчики из запасных, чтобы принять у нас «СБ-2».

— Федя, по прибытию в СССР, напиши рапорт, чтобы тебя перевели в летное училище. Из тебя получится пилот, станешь офицером, — посоветовал я своему стрелку-радисту.

— Я так и думал сделать, — поделился он.

— Я тоже собираюсь переучиться, — сказал Антон.

— Попробуй, но думаю, что тебя не отпустят. Скорее всего, назначат штурманом эскадрильи, — возразил я.

Тут нас и нашел командир «Группы двадцать четыре».

— Мне говорили, что ты специалист по морским целям, — обратился он ко мне. — Тут такое дело. Мне позвонили из штаба. Разведка сообщила, что к Кадису подходит корабль с боеприпасами из Германии. Требуют уничтожить его. Слетаете напоследок?

— Почему нет⁈ — произнес я фразу, вгонявшую полковника Эдуардо в ступор, поэтому повторял при каждой возможности. — Только вот наш самолёт в ремонте.

— Уже закончили. Мне только что механик доложил, — сообщил он.

— Тогда слетаем, — решил я за всех.

Расстояние до порта Кадис по прямой без малого пятьсот километров и большая часть маршрута над вражеской территорией. Мы полетели по кривой на высоте четыре тысячи метров, огибая большие города, в которых стоят так любимые нами батареи немецких зениток «Флак-18». На подлёте к Кадису увидели сухогруз, следующий в сторону порта. Опустились до двухсот метров, облетели его. На мачте был красно-черный германский флаг.

— Атакуем, — передал я своему экипажу.

Зениток на судне не было, поэтому зашли со стороны океана на высоте тридцать метров, если верить альтиметру. Глядя в тёмную океанскую воду, казалось, что она намного ближе. Первые две бомбы скинули слишком рано, плохо учтя упреждение.

— Есть одно попадание в зад! — доложил стрелок-радист Федерико, далёкий от морской терминологии.

Наверное, бомба повредила машинное отделение и в том числе рулевое управление, потому что судно легло на циркуляцию с резкой потерей скорости. Я нарезал пару больших кругов, ожидая, когда замедлится, после чего атаковал вторично.

— Обе попали прямо в серёдку! — прокричал радостно стрелок-радист Федерико.

Когда мы поднялись на высоту две тысячи метров и пролетели над целью, германский сухогруз, переломившись почти по миделю, медленно погружался в воду. Экипаж грузился в спасательные шлюпки. До берега миль десять, погода хороша, волна невысокая. Да, холодновато, но если грести энергично, не замёрзнут.

На подлете к Кордове нас встретили две пары истребителей «Мессершмитт-109Б». Наверное, специально ждали, потому что летели от аэродрома. Предполагаю, что с ними связалось военно-морское руководство из Кадиса и попросило отомстить за гибель судна с боеприпасами.

— Приготовились, парни. Работаем, как обычно, — приказал я своему экипажу.

Мы снизились до высоты около пятидесяти метров и полетели неправильным зигзагом. Вражеские истребители атаковали нас издали, выстроившись в линию. Под носовые пулеметы сперва не подставлялись, отворачивая раньше. Наверное, уже имели печальный опыт. Я без всякой системы бросал «СБ-2» влево или вправо, уклоняясь от пуль. Линия фронта рядом, всего несколько минут полёта. Там уже можно будет сесть на вынужденную, если сильно побьют. Стрелок-радист Федерико строчил в ответ по «мессерам». Когда у него закончились патроны, они, наверное, поняли, что скоро и им будет нечем стрелять и начали бить с ближней дистанции, проскакивая вперёд. Тут мы и подловили одного. На этот раз Антон не разменивался на предпоследнего, всадил всё, что успел, в замыкающего, а я дал для этого время, проследовав за вражеским истребителем. «Мессершмитт-109Б» полыхнул, странно кувыркнулся, после чего почти вертикально врезался в землю в паре километров позади линии окопов Республиканской армии. Остальные пролетели с нами еще минут пять, стреляя издали, пока у них не кончились патроны.

— Полетели назад! — радостно доложил стрелок-радист Федерико.

Этому парню неизвестны грусть и печаль.

Я поднял «СБ-2» на высоту три тысячи метров. До аэродрома осталось минут сорок лёта над своей территорией. Итого опять шесть сбитых самолётов, пусть и не мной лично, как в другую эпоху, а я уж было подумал утром, что в эту будет иначе.

80

— Я знала, что это скоро случится, но всё равно получилось неожиданно, — печально молвила Татьяна Риарио де Маркес, когда сообщил ей, что уволился со службы в Республиканской армии. — Поедешь к жене?

— И к детям, и к спокойной жизни. Отдохну, пока не началась следующая война, — ответил я.

Рассказывал как-то Тане о Второй мировой войне. Не верит.

— А я останусь здесь одна, — делает она вывод.

— Ты молодая и красивая. Долго одна не будешь, — уверенно сказал я. — Советую перебраться на сторону франкистов. Скажешь, что я предупредил, что за тобой следят.

— С удовольствием бы сделала так, но из-за обесценивания песеты мне не на что жить. Без диплома меня не возьмут на хорошую работу, только секретаршей к какому-нибудь похотливому старику, или буду сидеть на шее у мужа мамы, что не намного лучше, — объяснила она.

— Ты мне как-то рассказывала о тайной квартире дона Инды. Она еще функционирует? — спросил я.

Дон Инда, он же Инделесио Прието — один из лидеров Испанской социалистической рабочей партии и министр обороны. Он непомерно толст и малоподвижен, из-за чего кажется неповоротливым, сонным тюленем, зачем-то облаченным в костюм. Друзья и недруги в один голос говорят, что очень умён, деловит, хитёр и беспринципен. Уже одно то, что руководит Республиканской армией, не веря в её победу, прекрасно характеризует его. Слабое место — бабы, причем, по слухам, неутомим и всеяден. Однажды на партийном собрании на него наехали по этому поводу.

Он встал, провел ладонью ниже рёбер и сказал:

— Всё, что выше — для партии, а остальное — для себя.

Однажды Таня поведала мне по секрету, что у дона Инды есть тайная квартира для свиданий в Мадриде. Там стоит огромный сейф, который даже хозяин не может сдвинуть с места, заполненный деньгами и драгоценностями. Бывала ли она там, или получила эти сведения от кураторов, или это городская сплетня, я не поинтересовался тогда. У любовниц не рекомендуется спрашивать об их личной жизни, иначе твоя станет не лучше.

— Да, он до сих пор водит туда девиц в обеденный перерыв. Сейчас многие обнищали, а дон Инда щедр, — ответила Таня.

— Может, сходим ночью к нему в гости, посмотрим, что в сейфе? — предложил я.

— А ты сумеешь его открыть⁈ — удивилась она. — Это самый новый, немецкий, с кодовым замком.

— Я разносторонняя личность, — ответил ей. — Если не смогу, прогуляемся, посмотрим, как живет министр обороны.

— Как только я решаю, что знаю о тебе всё, ты вдруг открываешься с неизвестной стороны! — сделала она комплимент и спросила как бы шутливо: — Признавайся, что еще ты скрываешь от меня⁈

— Тогда тебе станет со мной скучно, и ты сбежишь к другому, — сказал я,

— Не успею, ты сбежишь раньше, — грустно произнесла она.

На следующий день, тепло распрощавшись с синьорой Исабель Гонсалес Гутьеррес, которая, наверное, обрадовалась, что избавилась от опасных квартирантов, мы поехали на такси в Мадрид. Это был лимузин «испана-суиза», но без печки в салоне. Таня устроилась на заднем сиденье, положив ноги мне на колени, поэтому мерзла медленнее, а меня хватило в первый раз часа на полтора, а во второй на час, после чего делали остановку возле какой-нибудь забегаловки, где садились возле камина и отогревались минут пятнадцать-двадцать, после чего продолжали путь.

В квартире Татьяны Риарио де Маркес тоже было холодно. Служанка отправлена в свою деревню, чтобы не платить ей зря. Вызывать телеграммой не стали, чтобы не обзавестись ненужным свидетелем. Сами как-нибудь протопим камин. Тем более, что пару вязанок дубовых дров купили по пути. Всё равно ни я, ни Таня не собирались надолго задерживаться в столице Испании по своему желанию. Если провернем дело удачно, сразу уедем, если не повезёт, еще быстрее.

81

Старинные испанские дома у меня ассоциируются со склепами. Они такие же монументальные и тихие, особенно в жаркие дни. Аристократия, спокойная и немногословная, отлеживается внутри, как вампиры, от восхода до захода солнца, выбираясь только с наступлением темноты, да и то редко. Богатые знатные и бедные безродные испанцы — это люди разных национальностей, никогда не пересекавшихся, несмотря на поразительную внешнюю схожесть. На входе в мощеный камнем двор небольшая пристройка, в которой при свете яркой электрической лампы два охранника темпераментно, эмоционально режутся в карты. Только один, повернув голову влево, может увидеть и только там, куда падает свет из окна, входящих на подконтрольную территорию через калитку в закрытых на висячий пудовый замок, массивных, чугунных воротах из толстых вертикальных прутьев, соединенных широкими и извилистыми полосами в виде виноградной лозы. Все видят, что охрана не спит — кто осмелится войти⁈

Мы с Татьяной Риарио де Маркес, оба в темном и обуви на низком каблуке, плавно, как в танце — дама полностью подчинилась партнеру, проскальзываем вдоль стены, дальней от пристройки, куда не добивает свет из нее. Затем идем быстрее. Тяжелая дверь в подъезд открывается с тихим скрипом. В большом вестибюле тепло и сухо, хотя отопления нет. Воняет не кошками, как в многоэтажках нищебродов, а кофе с мускатным орехом. По широкой светлой мраморной лестнице в два пролета, хорошо различимой в темноте, поднимаемся на второй этаж, где на площадке всего одна дверь, обитая темной кожей и без таблички с номером. Два замка: верхний цилиндровый, нижний сувальдный. Оба старые, хорошо расхоженные, открываются без проблем. В квартире тоже сильный запах кофе с мускатным орехом. Наверное, именно отсюда травится весь подъезд. Я включаю фонарик, держа его в левой руке, а в правой — парабеллум, оставляю спутницу у двери, обхожу все восемь комнат, кухню, ванную и туалет, заглядываю в две большие кладовые. Никого. Видимо, вампиры отправились ужинать. Возвращаюсь к входной двери, закрываю ее на оба замка, после чего вместе с Таней иду в кабинет — большую комнату, примерно половину которой занимает круглый стол, одиннадцать стульев с черными кожаными сиденьями и спинками и то ли трехместное кресло, то или почти диван. Позади него в углу стоял новый, громадный, чёрный, украшенный растительным узором, выполненным сусальным золотом, сейф немецкой фирмы «Дёттлинг». Название написано готическим шрифтом и как бы является частью узора. На дверце чуть выше середины круглый кодовый замок и по бокам две, закрытые позолоченными «лепестками», скважины двусторонних шестисувальдных замков с разворотом и смещением. Для нынешних «медвежатников» они практически неразрешимая задача, потому что пришлось бы провозиться несколько часов, а есть еще кодовый.

Заметив, с каким интересом я рассматриваю замки, Татьяна Риарио де Маркес произносит взволнованно:

— Говорят, его невозможно вскрыть. Фирма-изготовитель обещала огромное вознаграждение, но никто так и не сумел.

— Потому что те, кто умеют, не стали светиться. Они возьмут больше без шума, — объяснил я,

Задернув на высоком арочном окне плотные тёмные бархатные шторы, переношу один стул к сейфу, зажигаю и устанавливаю на него свечу. После чего достаю из саквояжа стальной рычаг с квадратным отверстием на одном конце, выкованный в Сан-Клементе, и двусторонний «свёртыш». Первый замок ломается только после третьей попытки. На второй хватает двух, потому что отнесся серьезнее, налёг всем телом.

— Так просто⁈ — восхищенно шепчет Таня.

— Нет, это только начало, — информирую я, кладу «свёртыш» и рычаг в саквояж, достаю взамен карандаш, блокнот и приобретенный в Сан-Клементе стетоскоп, похожий на те, что будут после Второй мировой войны, вставляю в уши «оливы» и приказываю своей подельнице: — Внимательно слушай, чтобы нас не застали врасплох. Если что, толкни меня.

Кодовый замок новый, щелкает громко. Всего четыре цифры. Прохожу полный цикл, строю график. Пересечения чёткие. Цифры «один», «три» и две «восьмёрки».

— Сколько лет дону Инде? — спросил я Таню.

— Точно не знаю. Немного за пятьдесят, — ответила она

Я набрал код «1883». Сейф радостно щёлкнул, открываясь.

— Ух, ты! — восторженно шепчет Таня. — Теперь верю, что ты профессор!

— Обычно при четырехзначном цифровом коде, чтобы не забыть, выбирают год рождения или день и месяц, — объяснил я.

Хотя по нынешним меркам я профессор «медвежатнических» наук. Можно даже сказать, что академик, потому что кодовые замки на сейфы начали устанавливать только в прошлом году. Не думаю, что уже появились специалисты не из сотрудников фирм-изготовителей, способных справиться с такой задачей.

Внутри еще пять дверец, по одной на каждое отделение. Замки цилиндровые, тугие. Открываю их медленно, но уверенно. После того, как справляюсь с нижним, складываю отмычки с саквояж.

— Сейчас мы узнаем, чего стоит дон Инда, — произнес я, распахивая дверцу верхнего, самого маленького отделения.

В нем лежал испанский пистолет «Астра-400» с позолоченной рукояткой, на которой выгравировано, что им награжден Индалесио Прието Туэро за заслуги перед Республикой. Калибр девять миллиметров, магазин на восемь патронов. Такими вооружены многие офицеры испанской армии по обе стороны линии фронта. Достойное оружие, мощное и надёжное. Как по мне, его сильно недооценивают. Испанцы пока плохо умеют продвигать свои бренды.

Во втором отделении, пошире, в обтянутой черным бархатом коробочке лежало золотое колье из пятнадцати пятилепестковых цветочков с бриллиантами в цветоложе, четырнадцати небольших, около полукарата, и в центре на подвеске еще одного, красноватого и больше раза в три, который стоил дороже, чем всё остальное. О чём я и сказал Татьяне Риарио де Маркес, вручая ей украшение.

— Только вот лучше не носить его. Говорят, дон Инда очень мстителен, — предупредил я.

— Его дни сочтены. Как только мы выиграем, его расстреляют, — злорадно произнесла она.

— Не знаю, не знаю. Такие подонки очень живучи, — высказал я сомнение.

— Тогда скажу, что приобрела его у какого-то подозрительного типа по дешевке. Пусть выкупит по настоящей цене, — сразу придумала оправдание подельница.

В третьем отсеке лежали деньги: две тысячи двести английских фунтов стерлингов, тысяча шестьсот сорок американских долларов и пять тысяч триста французских франков. Я сразу отобрал купюры верхнего номинала.

— Номера могут быть переписаны. Попробуешь разменять, арестуют, — объяснил я.

— Мне обменяют без проблем, — уверенно заявила Таня.

— Значит, будут в твоей доле, — решил я,

В следующем отделении лежали папки с компроматом на политиков, как республиканских, так и франкистских. На верхней обложке красивым почерком были написаны имена, а внутри лежали разные документы, квитанции, фотографии. Всегда считал, что порядочный человек в политику не полезет. Заглянув в папки, убедился, что не ошибался.

— Тоже большие деньги, если распорядиться с умом, — сказал я подельнице. — Но могут и пристрелить, чтобы не платить.

— Я знаю человека, который заберёт их оптом и заплатит щедро, только это не быстро получится. Переведу твою долю на счёт, который укажешь, — предложила она.

— Оставь всё себе, — отказался я.

В пятом отделении хранилась большая картонная коробка, в которой лежали перевязанные черной лентой письма от девушки, наверное, той самой, что была изображена в цвете на фарфоровом овале, лежавшем там же. На мой вкус, так себе, но у тюленей свои идеалы. Я закрыл коробку и вернул на место, хотя Таня порывалась почитать их.

— Надо же! Ни за что бы ни подумала, что дон Инда такой сентиментальный! — удивилась она.

Я сложил папки с компроматом и деньги в саквояж, протер сейф и сиденье стула, стерев с него натекший стеарин и вернув на место, а также все рукоятки дверей на нашем пути, включая входную. В подъезде было тихо. Мы, стараясь шуметь поменьше, спустились на первый этаж. Я выглянул во двор. Там тоже пусто. Охранники все еще играли в карты, бурно выражая эмоции.

— Самая запоминающаяся Рождественская ночь в моей жизни! — прижимаясь ко мне, счастливо произнесла Татьяна Риарио де Маркес.

Для католички поступок, конечно, на грани святотатства,

— Пообещай мне, что расстанешься со своими нынешними кураторами и начнешь жизнь богатой испанской девушки, — потребовал я.

— Постараюсь, — хитро улыбаясь, пообещала она.

По неосвещённым улицам мы торопливо зашагали к дому, в котором она жила. В городе комендантский час с двадцати двух до пяти часов. У меня есть ксива, что направляюсь в отпуск по случаю Рождественских каникул. Вот именно сейчас иду пешком со склада, куда меня подвезла попутная машина из части, потому что извозчики и такси не работают. Девушкам пропуска не нужны. Испанский комендантский час — это не про них. Профессионалки почти на каждом углу. Работают, не покладая ног.

82

Мы так и не поспали в эту ночь. Сперва поделили добычу. Я отдал девушке колье и крупные купюры в придачу к папкам с компроматом, взяв только мелкую валюту. Можно считать, что почти отбил расходы на военные приключения. Затем упаковали два ее чемодана, спрятав папки с компроматом под нижнее белье. Татьяне Риарио де Маркес придется пересекать линию фронта неподалеку от Мадрида. Несмотря на войну, шоссе на Саламанку функционирует в светлое время суток, но на нем с обеих сторон по блокпосту, на которых досматривают подозрительных типов. Красивые девушки к таковым не относятся. После чего от души позанимались любовью в последний раз. Таня поплакала, потребовала, чтобы написал ей, когда окончится война. Я пообещал, твёрдо зная, что вру. Уходя, уходи.

После чего начали готовиться в путь, Оба такси приехали точно в шесть утра, что для Испании можно считать чудом, как будто два снаряда попали в одну воронку с интервалом в несколько секунд. Работы сейчас у таксистов очень мало, а таких выгодных клиентов на дальний маршрут и вовсе несколько в год, наверное. Я поцеловал в губы Татьяну Риарио де Маркес, забрав часть липкой помады, посадил плачущую в вишнёвое такси «испано-суиза» и помахал рукой на прощанье. После чего сел в стоявшее рядом, чёрное той же марки. До вчерашнего дня был уверен, что в Мадриде все такси «испано-суиза» только вишнёвого цвета.

От столицы Испании до Барселоны через Сарагосу, как указано в справочнике, шестьсот двадцать четыре километра, но мы поехали, огибая Теруэльский выступ, который стал меньше, благодаря захвату города республиканцами. Машина не обогревалась сзади, поэтому я сидел рядом с водителем. Здесь от двигателя шло тепло. На дорогах блокпосты, но чем дальше от Мадрида, тем реже. На некоторых, увидев меня в форме, явно не аборигена, пропускали без остановки, на других я показывал ксиву на испанском языке с печатью и подписью командира «Группы двадцать четыре», после чего давали отмашку. По пути останавливались для дозаправки машины и ехавших в ней. В обоих случаях платил я. В пункт назначения прибыли вечером, незадолго до комендантского часа. Там в последний раз заправили такси за мой счёт, я оплатил ночёвку водителя в самом дешевом номере отеля «Континенталь», а сам остановился в «люксе», приказав не беспокоить. В машине подремал немного, но это не компенсировало бессонную ночь. Старый стал. Даже с учётом пятигодичной скидки, появившейся при возвращении, мне уже под пятьдесят.

Проснулся я в десятом часу, принял ванну, после чего спустился в ресторан позавтракать, по пути попросив портье найти мне таксиста до Перпиньяна. Он — бородатый невысокий мужик с тёмными от машинного масла руками — появился, когда я доедал крем Святого Иосифа — что-то типа крем-брюле, но на молоке, а не сливках. Судя по блеску в глазах, таксист питается неважно.

— Значит, так. Будет два варианта. Первый — довозишь только до границы, если меня не пропустят на ту сторону. Тогда получаешь двести французских франков (около семи долларов). Вариант второй — везёшь до Перпиньяна и получаешь пятьсот франков и двадцать литров бензина, — огласил я условия.

— Я согласен, синьор! — расплывшись в улыбке и поклонившись, произнес он.

Французские франки, в отличие от республиканской песеты, девальвировались не так стремительно.

Проехать надо было менее двухсот километров и по сравнительно хорошей дороге. Единственным сложным вопросом было пересечение границы. Паспорта у меня с собой нет. Испанская справка французам по барабану. Идти ночью по горам в такую холодрыгу, а температура здесь была небольшой плюс днем и небольшой минус ночью, не хотелось. Если не получится проскочить, никуда не денусь, прогуляюсь по горам.

На испанской стороне погранично-таможенный пункт всё еще был пуст и разграблен. Проходи, кто хочет, всё равно в стране бардак. На противоположной — французский вариант порядка: никого не видно, но шлагбаум опущен. Когда мы поравнялись с каменным одноэтажным строением, из него вразвалку вышел молодой рядовой.

— Господин офицер у себя? — спросил я.

— Да, месье, — ответил он, кивнув куда-то позади себя.

Я поднялся по лестнице в четыре каменные ступени в здание погранично-таможенного пункта. Там в помещении за стеклом курили рядовой первого класса и капрал, а дальше по коридору были две двери, на одной из которых бронзовая табличка «Командир».

Я постучался, зашел внутрь, поздоровался с молодым вторым лейтенантом, усатым и румянощёким, который, наслаждаясь каждым глотком, потягивал из белой фаянсовой чашки кофе с чем-то более крепким, судя по запаху алкоголя.

— Месье лейтенант, — повысив в звании, обратился я, — в Испании у меня украли паспорт, но я знаю пятьсот уважаемых людей, готовых поручиться за мою благонадежность, — и показал ему голубоватую купюру в пятьсот франков.

Офицер улыбнулся и кивнул.

Я положил деньги на стол под талмуд с темно-красной картонной обложкой.

— Жан, пропусти месье! — крикнул кому-то из своих подчиненных офицер, сделал очередной глоток из чашки и расплылся от умиления.

На французской стороне мы остановились на первой же заправке и залили двадцать литров бензина, потому что двигатель уже начинал покашливать. Еще через полчаса таксист высадил меня возле отеля. Сегодня воскресенье, банк «Лионский кредит» отдыхает. Утром заберу у них свой паспорт и чековую книжку и первым поездом поеду домой с пересадкой в Лионе. На следующие три с лишним года мне должно хватить заряда от испанских приключений.

83

Возвращаешься к себе домой, а тебя там спрашивают, кто ты такой? Вопрос задала с крыльца женщина лет сорока, белобрысая швейцарка, худая и бледнокожая, увидев меня входящим во двор.

— Хозяин этого дома, — ответил я.

— О-о! — радостно воскликнула она и крикнула внутрь дома: — Мадам, ваш муж вернулся!

Видимо, это новая служанка со старым набором фраз.

Каждый раз, когда я возвращаюсь домой после продолжительной разлуки, у меня появляется тёплое, щемящее чувство при первом взгляде на Вероник, одетой по-домашнему. Потом оно исчезнет, затрётся, но первые мгновения удивительно приятны. Именно в этот момент я чувствую, что вернулся не только домой, но и к самому себе, потому что эта женщина — часть меня. Мы вместе уже тридцать лет — рекорд для всех моих эпох. Видимо, из-за Вероник я так долго нахожусь в этой. Увидев в ее голубых глазах слёзы, обнял без слов. Она что-то говорила, а я не слышал, наслаждался моментом. Мы слились, опять став одним целым.

— Ты слышь меня? — прорвался вдруг ее голос.

— Нет. Я тебя чувствую, — признался я.

Она сразу замолчала и обняла меня за шею, как в молодости.

У жены было много новостей, по которым следовало срочно принимать решения. Одна из них — замужество дочерей. Я должен был посмотреть и оценить кандидатов, дать или не дать разрешение на брак, как будто меня послушают. Кто-то ведь должен быть виноват, если у них не срастётся, и этим человеком не должна быть мама.

— Тебе не нравятся оба будущих зятя, — сделал я вывод.

— Не так, чтобы совсем не нравились, но, может, я что-то упустила, — ушла она от прямого ответа.

Мать обязана делать вид, что не одобряет выбор дочери. Это парню не понравится, и он женится из упрямства или чтобы насолить тёще, чего она и добивается. Если ему будут рады, подумает, что подсовывают порченый товар, и не ошибётся.

— Пригласи их на встречу Нового года в ресторане, а сегодня поужинаем дома вместе с Суконкиными, чтобы мне два раза не рассказывать, — решил я.

Родственники пришли в неполном составе. Старший сын Виктор работает инженером в Цюрихе. У него там свои интересы, к родителям приезжает редко. Дочь Светлана умудрилась весной выйти замуж. Сейчас на восьмом месяце беременности, в гости не ходит. С родителями прибыл младший сын Юра, который работает менеджером в нашей компании «Нефтепродукты Женевы». Наверное, он единственный, кто не рад моему возвращению, потому что является военным лётчиком в резерве. Он окончил авиашколу и прослужил в армии три месяца, после чего получил звание вахмистр (лидер группы) — что-то типа сержанта. Теперь, чтобы не потерять статус, обязан каждый месяц налетать пять часов на любом самолёте. До сегодняшнего дня это был мой «НИД-42С».

Вероник запугала наших дочерей, что я буду решать их судьбу, поэтому стараются мне понравиться.

— Пап, весь университет в восторге от тебя, потому что ты воевал в Испании! — хором заявили они.

Неудивительно. Университетская среда всегда была прибежищем леваков.

— По законам Швейцарии, блюдущей нейтралитет, служба в иностранной армии является уголовным преступлением. Так что я был в Таиланде. Медитировал в буддистском монастыре, пытался просветлиться, — проинформировал я.

— И получилось⁈ — иронично спросила Стефани, более серьезная из них, мамина любимица.

— Местами, — ответил я и поменял тему разговора: — Извините, что не успел на ваш День рождения! Не от меня зависело. После Нового года съезжу в Германию и куплю вам по машине в подарок.

Когда дочерям стукнуло восемнадцать, я научил обеих водить машину, получили права.

— Папуля, ты самый лучший! — радостно воскликнула Ирэн, папина любимица, и чмокнула меня в щеку, после чего стерла помаду платочком, пахнущим дорогими французскими духами, как у мамы.

— Лучше не машины, а потрать эти деньги на первый взнос за квартиры, — подсказала более рассудительная дочь Стефани.

— Какие квартиры⁈ — не понял я.

— Нам где-то надо будет жить. Лучше в своей, чем в съёмной, — объяснила она.

— А в своём доме не хочешь жить? — поинтересовался я.

— Свой дом, конечно, лучше, но мы пока не потянем, — сказала она.

— Я потяну, так что не напрягайтесь, — пообещал им, за что был извазюкан помадой обеими.

За десертом я поведал о своих приключениях в Испании, упустив Татьяну Риарио де Маркес. Вероник догадалась, что у меня там кто-то был. Ты оставляешь след внутри женщины, а она — на тебе, и другая видит эти метки.

— В газетах описывают совершенно не так! — удивились дочери.

— Когда был в Мадриде, туда попадали иногда иностранные газеты. Привозили «советники» и журналисты, которых там больше, чем солдат по обе стороны линии фронта. Читал и думал, что воюю на какой-то другой войне, не такой причёсанной и красивой, — сказал я.

— Зачем ты попёрся туда? — задала вопрос прямолинейная Стефани-старшая под конец застолья.

— Передавал опыт русским парням, которым скоро воевать с фашистами, — сообщил я одну из причин.

Они все уверены, что это я имею экстрасенсорные способности предсказывать будущее, но скрываю, чтобы не утомляли просьбами.

84

Потенциальные зятья оказались аспирантами и типичными практичными швейцарцами — пробивной посредственностью. Пили в меру, говорили мало, старались ни с кем не конфликтовать. Не мне с ними жить, поэтому давать советы не стал. С такими точно будут жить спокойно, а значит, долго, что для женщин синоним «счастливо». Дочерям сказал, что претензий не имею, но дома и машины будут записаны на них, чтобы после развода не оказались на улице. Обе, как положено практичным швейцаркам, сочли это правильной предусмотрительностью и заверили, что в брачные контракты будет вписан пункт о раздельном владении имуществом.

После Нового года я слетал на своём самолёте в Штутгарт, столицу земли Баден-Вюртемберг, и прямо на заводе заказал четыре, еще один для Алексея Суконкина, автомобиля «мерседес-бенц-770», заводской индекс «W-150», который только собрались запустить в производство. Компании «Даймлер» и «Бенц» объединились через год после того, как я купил у первой предыдущий автомобиль, и стали выпускать новые машины под названием, которое просуществует, как минимум, до начала двадцать первого века. Это роскошный автомобиль с восьмицилиндровым двигателем объемом семь и семь десятых литра, который с наддувом выдавал двести тридцать лошадиных сил и разгонял машину весом три с половиной тонны до ста семидесяти километров в час, но жрет тридцать литров бензина на сотку. Для нас это не проблема, потому что топливо своё. Я прокатился на опытном образце по их автодрому. Первоклассная машина. Пятиступенчатая коробка передач, ход мягкий, дорогу держит хорошо и повороты проходит очень плавно для такого веса — одним словом «мерин». Все четыре автомобиля со скидкой и доставкой в Женеву обошлись в сто двадцать две тысячи рейхсмарок, курс которых сейчас две с половиной за американский доллар. Часть оплатил дон Инда не по своему желанию. Плюс ему в гнилую карму.

Машины прибыли после окончания рождественских каникул в университете. С началом второго семестра я опять вбиваю научные знания в тупые и не очень, швейцарские головы. Не думал, что так будет. Заглянул в университет на каникулах, чтобы узнать, разрешат ли мне попользоваться химической лабораторией на коммерческой основе? К моему удивлению, ректор Уильям Раппар обрадовался моему появлению.

— После вашего ухода в научный отпуск, — как выразился он, хотя прекрасно знал, где я был и какой наукой занимался, — многие студенты перестали интересоваться технической химией. Вы были для них авторитетом. В прошлом учебном году ваше место занимал приглашенный из Франции специалист, но летом покинул нас. Вашу дисциплину ведут два профессора, которые с удовольствием освободятся от этой нагрузки. Так что возвращайтесь.

— Постараюсь привлечь студентов! — шутливо пообещал я.

Был уверен, что ректор не захочет связываться с человеком, которому грозит уголовное преследование. Не учел местный менталитет: что запрещено бедному и никому не нужному, на то закрывают глаза, когда дело касается богатого и востребованного. Все женевские чиновники легко поверили в версию о буддистском храме. У богатых свои медитации.

Приглашение ректора Уильяма Раппара было подарком, избавляющим от многих лишних хлопот. В последние месяцы в Испании у меня было много свободного времени, которое тратил на размышления. В итоге появилось несколько интересных идей, которые надо было научно обосновать и воплотить в жизнь на нынешнем уровне науки и промышленности или не сильно опережая. Для этого требовались большая и хорошо оснащенная химическая лаборатория, как в университете, и два-три десятка лаборантов на временную работу, которых смогу приглашать в нужном количестве на своих лекциях. Заодно помогу малообеспеченным студентам технических специальностей, а таких большинство. Богатые предпочитают учиться на факультетах болтологии.

Уже одна только возможность приработка резко повысила интерес к предмету «Техническая химия». Тут же большая группа студентов записалась на мой курс. Вторая не менее важная причина — моё участие в Гражданской войне в Испании. Для молодёжи, заражённой левацкими идеями, я человек, доказавший на деле свои убеждения. Иногда в конце лекции мне задавали вопросы по событиям в Испании, описанным в местных газетах, и я переводил с журналистского языка на нормальный. Да и в их романтическом возрасте такие поступки всегда проходят на «ура!». Университетская тусовка почему-то уверена, что я социалист с коммунистическим уклоном. Для чиновников кантона, пригласивших меня восстановиться в Большом совете, я богатый антифашист, разумно, на взаимовыгодной основе выстраивающий отношения с наёмными работниками. Истина, как обычно, прячется в другом месте, но я помалкиваю об этом, чтобы не разочаровывать ни тех, ни других, ни себя.

85

Неопреном я заинтересовался еще в тысяча девятьсот десятом году, когда синтетический каучук создал российский ученый Лебедев. Тогда у меня руки не дошли, увлекся целлулоидом. Через двадцать лет американская компания «Дюпон» придумала высокотехнологичный вариант этого материала, назвав дюпреном, но он был слишком вонючим, причем запах держался долго. В прошлом году они справились с этим недостатком и запатентовали новое вещество, как неопрен. Важной для меня особенностью этого материала было то, что при его изготовлении, как с салатом оливье, сколько хозяек, столько и рецептов. У них свой, делают полихлоропреновую крошку из нефти, у меня свой, из ацетилена, полученного из известняка, которого в Швейцарии бери — не хочу. Еще один пункт — ламинирование. «Дюпон» использует нейлон, созданный и запатентованный ими в прошлом году, а я — появившийся в прошлом веке ПВХ (поливинилхлорид), при получении которого использовал собственный пластификатор. Вдобавок создал, позаимствовав кое-что из будущего, производственную линию полного цикла. К лету разработки были закончены. На всё, что можно и нужно, были поданы заявки на патент. После чего отослал статью во французский журнал «Анналы химии и физики», откуда сразу пришел ответ, что будет опубликована в октябрьском номере.

Во время семестра мне, как опытному эксперту, пришлось несколько раз слетать на самолёте в Берн на заседания комиссии по перевооружению военно-воздушных сил Швейцарии. Выбирали между немецкими «Хейнкель-112», «Мессершмитт −109Д/Е», итальянским «Фиат-Г50», французским «Моран-Сольнье-МС406», английским «Супермарин Спитфайр-1» и американским «Кёртис Хавк-75А1/Р36». Я высказался категорично за «мессеры». Поскольку все знали, что у меня была возможность проверить эти самолёты, так сказать, на собственной шкуре, ко мне прислушались. Был подписан контракт на покупку девяноста истребителей «Мессершмитт −109Е» на сумму тридцать шесть миллионов шестьсот тысяч швейцарских франков, что по нынешнему курсу немногим менее восьми с половиной миллионов американских долларов. Вдобавок швейцарцы, чтобы не класть оба яйца в одну корзину, решили организовать собственное производство по лицензии «Спитфайров» и/или «Моранов». Англичане отказались, а французы согласились.

В начале летних каникул состоялись в один день две свадьбы. Сбагрил дочек за приличных, вроде бы, людей. Торжество было скромное, проходило в ресторане отеля «Англетер». Теперь это уже семейная традиция. После чего молодые и родственники невест вместе поехали на четырех автомобилях в Канны, где поселились на набережной Круазет в отеле «Величественный барьер». Через неделю молодежь укатила в Париж, чтобы оттуда отправиться в Женеву и поселиться в своих домах, купленных мной у «Женевской строительной компании». Дома стоят рядом, так что с одним соседом повезло или наоборот.

Мы с женой и сыном и Суконкины-старшие остались в Каннах валяться на пляже, рыбачить, потягивать винишко на террасах кафе. У меня даже появилось подозрение, что мои спутники помогают мне наверстать упущенное за время нахождения в Испании. За старшего в «Нефтепродуктах Женевы» остался Юра Суконкин. Пусть привыкает. На кого-то ведь надо будет оставить бизнес. Мой сын особого интереса к добыванию денег не проявляет, потому что, по его мнению, их и так много, даже больше, чем я имею. К науке тоже. Природа нашла, на ком отдохнуть. Впрочем, я тоже в молодости не собирался заниматься научными исследованиями, становиться профессором. И отдых в Ницце тоже не входил мои планы, но вот угораздило.

Лежу я как-то на пузе на деревянном лежаке под зонтом возле отельного бассейна с морской водой, весь такой разморенный, переполненный ленью, и слышу как на соседний, на котором загорал Вова, пока не ушел купаться с мамой и тётей, садится кто-то потяжелее, а потом чувствую, как на спину падают брызги. Вода в бассейне, конечно, теплая, но разогретая кожа этого не знает.

— За что⁈ — трагично выдаю я.

— Что ты опять поручил моему мужу? — слышится голос Стефани.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — даю я лучший совет, усвоенный за многие эпохи, а сам думаю, что там Лёха замутил?

— Опять казино? — спрашивает она.

— Зачем ты пристаешь ко мне, если сама всё знаешь? — ухожу я с помощью вопроса от ответа.

— Может, он соврал мне, — сказала она.

— Тебе станет легче, если узнаешь, что муж врёт тебе? — спрашиваю я и, не дождавшись ответа, повторяю библейскую истину: — Во многие знания многие печали. Лучше съешь что-нибудь.

— Нельзя, и так толстая! — как бы шутливо отказывается свояченица.

— Ты еще не толстая, — произношу то, что от меня ждут, и появляется мысль, что разговор был заведен именно для того, чтобы услышать эти слова.

Обе сестры пережили климакс и начали сыпаться потихоньку. Это вгоняет их в ужас. В отличие от меня, их не ждут перемещения в другие эпохи. Или я чего-то не знаю⁈

После ужина мы со свояком отправились на вечерний моцион по набережной. На красивых девушек посмотреть, двух состоятельных мужчин показать. Когда у тебя много денег, это проявляется даже в походке. Мне кажется, что богатые даже выглядят стройнее, хотя в семье не без урода.

— Меня опять терроризировала твоя жена, — пожаловался я, когда отошли от нашего отеля.

Он понял, о чём я, раскололся:

— Следил за казино.

— Каким именно? — задал я уточняющий вопрос.

— «Лазар» в Ницце, — ответил Алексей Суконкин.

— И что интересного узнал? — полюбопытствовал я.

— Что в понедельник они не работают. Закрывают часов около шести утра и расходятся по домам, остается только охрана у главного входа. У запасного никого нет, на громкий стук в дверь не реагировали. Выручку за выходные сдают во вторник около десяти утра. За ней приезжает бронированный автомобиль из банка «Лионский кредит», — сообщил он.

— У тебя мало денег? — спросил я.

— Нет. Скучно стало, — признался он.

Причина серьезная, особенно в возрасте за пятьдесят.

— Тогда давай попробуем, — решил я. — Завтра дам телеграмму Юре, чтобы прилетел сюда, отдохнул в выходные, а я смотаюсь за инструментами, пока он будет здесь.

86

Ночью все автомобили серые, но наш всё равно выделялся, благодаря красному цвету. Я угнал небольшую пожарную машину с раздвижной лестницей из порта Ницца. Модель «рено-10CV-KZ». Цифра обозначает количество лошадиных сил. Народное название — «утюг», потому что нос острый, расширяющийся к двухместной кабине. Под капотом стоит боком рядный четырехцилиндровый двигатель, а за ним радиатор, поэтому по бокам щели, через которые врывается воздух и выходит нагретым через щели в кабину. Жарким днём это делает жизнь намного интереснее, а ночью впечатляет меньше. Зато эта машина, где бы ни стояла, не вызывает подозрений. Французские пожарные не только тушат огонь, но и взламывают двери в государственных учреждениях, если утерян ключ, увозят в больницу чиновника, «сгоревшего» на работе, спасают, сам наблюдал, ребенка, просунувшего голову между прутьями решетки, ограждавшей мэрию…

Мы остановились возле запасного входа в казино «Лазар», вышли из кабины, одетые в красные куртки, но вместо полотняных касок с бронзовыми козырьком и эмблемой города черные парики, а еще усы и бороды — вылитые французы, не спутаешь. Замок в двери сувальдный, старый и скрипучий, но открывается легко. Внутри тихо и сильный запах табачного дыма. Мы бесшумно идем по коридору к лестнице, ведущей в подвал. Охранников не слышно, и это плохо, могут нагрянуть внезапно. Дверь в подвал металлическая с цилиндровым замком, довольно простеньким. Видимо, казино ни разу не грабили, и хозяева расслабились. Внизу лестницы еще одна дверь из стальных прутьев, скрепленных как бы виноградной лозой с маленькими листьями, из-за чего похожа на кусок садовой решетки. В помещении всего два больших двустворчатых несгораемых серых шкафа французской компании «Фише». Один очень старый, скорее всего, довоенный, под односторонний ключ, второй поновее, под «бабочку», но оба без кодовых замков, что сильно упрощало дело.

Я начал со старого. «Свёртыш» подошёл идеально. Резкий нажим на рычаг, глухой скрип внутри замка — и одна створка открылась. Внутри на шести полках лежали пачки мелких французских и итальянских купюр, заклеенных узкими бумажными ленточками, на которых написана сумма.

— Забираем французские, — предложил я.

— Можно и итальянские взять. Пусть думают, что взломщики оттуда, — подсказал Алексей Суконкин. — А я пропущу их через наши заправки в кантоне Вале.

Компания «Нефтепродукты Женевы» уже вылезла за пределы своего кантона, осваивает соседние Вале, Во, Фрайбург, Берн.

— Тогда забираем всё, — решил я.

Мы сложили пачки в два саквояжа, набив почти до отказа. Одну пятифранковых разделили на месте. Пойдут на чаевые и другие мелкие расходы. Замок на второй дверце взламывать не стали, чтобы жадность не погубила.

На обратном пути услышали где-то в глубине здания мужской голос, проклинавший что-то или кого-то, но явно не нас. На улице было пусто. Мы сели в пожарную машину, поехали на выезд из города. Там на берегу моря в тихом месте стоял автомобиль Суконкиных. Типа богач приехал полюбоваться пейзажем и заодно любовницу захватил с собой. Я высадил там свояка с двумя саквояжами и поехал в порт Ницца, где было тихо и спокойно. Подъемные краны дремали на причалах, к которым ошвартованы спящие суда. Надеюсь, никто не заметил исчезновение и возвращение пожарной машины.

Сняв красную куртку пожарника и завязав в нее пару каменюк, выбросил в море с причала. Если ее и найдут случайно, то не скоро. Затем неспешно прогулялся к Английской набережной, где меня подхватил на своей машине свояк.

— Утром отвезешь меня на аэродром, переправлю деньги в Швейцарию, — сказал я.

— Сам полечу. Надоело мне здесь, скукотища. Пусть Юра отдохнет, — предложил он. — Быстро обменяю через наши заправки французские франки и итальянские лиры на швейцарские франки и куплю новые места под заправки и оплачу их строительство. Потеряем немного на налогах, зато не подкопаешься.

В кантоне Женева на наших приграничных заправках часто расплачиваются французскими франками, а в Вале — итальянскими лирами. Обычно приезжают за моторным маслом, которое намного лучше, чем производят в их странах. Заодно и бензин покупают.

— Завтра во всех газетах будет об ограблении казино «Лазар», — предположил я. — Скажи Стефани, что мы играли в Марселе.

— Я так и сказал ей, что прокачусь с тобой в Марсель! — весело поделился Алексей Суконкин.

К моему удивлению, никаких сообщений об ограблении казино «Лазар» в прессе не появилось. То ли сумма была плёвая для них, а вязли мы около сорока тысяч американских долларов, или хозяева побоялись репутационных издержек, что вряд ли, то ли там вертелись какие-то «левые» деньги или от налогов уходили, что скорее всего, поэтому привлекать внимание полиции не захотели,. И нас совесть не мучает. Одно дело ограбить честных жуликов, а другое — бесчестных.

87

Седьмого ноября республиканская авиация Испании нанесла бомбовый удар по рынку города Кабра, находящегося под националистами, убив сто девять мирных жителей и ранив более двухсот. Якобы пилоты приняли навесы над торговыми рядами за военные палатки. Отмаз так себе. Какой идиот и зачем будет ставить палатки на брусчатой городской площади, когда рядом много удобных домов⁈ В бытность гражданином СССР я слышал только о Гернике, разбомбленной германскими и итальянскими лётчиками из легиона «Кондор». У каждой стороны конфликта свой скелет в шкафу, но видят только чужой. Пришлось мне с точки зрения военного пилота пол-лекции по технической химии объяснять возбужденным студентам, почему это случилось.

— От ошибок никто не застрахован. Иногда наносят удары по своим войскам, а уж по мирным прилетает со всех сторон. Они первая жертва любой войны, которая не терпит нейтралитета, — закончил я.

К тому времени вышла статья во французском журнале «Анналы химии и физики», и я опять стал университетской знаменитостью. Как-никак не какой-то там теоретик, который пургу несет с кафедры, а действующий практик, двигающий науку и производство. Последнее для швейцарцев намного важнее. Большая часть моих студентов после получения диплома мечтает устроиться в какой-нибудь крупный химический концерн, не обязательно на родине, сделать успешную курьеру или завести собственный бизнес.

В Западной Европе моя статья и патенты никого особо не заинтересовали. По крайней мере, деловых предложений не получил. Зато клюнули американцы. Компания «Дюпон» решила, что конкурент ей ни к чему, и решила приобрести исключительное право на патенты, то есть я больше никому не смогу продать их. Сторговались на двухстах пятидесяти тысячах долларов их акциями. Я знал, что компанию «Дюпон» ждет блестящее будущее, поэтому вложился без раздумий. Мои студенты, узнав, сколько я получил, стали изучать техническую химию с усиленным рвением.

В Испании гражданская война приближалась к завершению, а Западная Европа стремительно катилась ко Второй мировой. Весной гитлеровские войска вошли в Австрию, после чего ее народ радостно проголосовал за присоединение. Знали бы, во что им это выльется, сопротивлялись бы изо всех сил. Но они не знали и, как догадываюсь, знать не хотели. Поменялась одна экономическая элита на другую — и чёрт с ними. В жизни полезных идиотов ничего пока не изменилось, а когда это случится, будет уже поздно. Осенью Венгрия оттяпала кусок Словении и Закарпатскую Украину, а Германия и Польша отхватили по жирному куску от Чехословакии. Помня, что менее чем через год сделают немцы с поляками, я был рад за последних, которых называют Гиеной Европы. Сказывалось сидение на двух стульях: были славянами и католиками одновременно.

В начале тысяча девятьсот тридцать девятого года Швейцария получила десять истребителей «Мессершмитт-109Д» с тремя пулемётами «мг-17» калибром семь и девяносто две сотые миллиметра, а в апреле начались поставки тридцати более продвинутой модели «109Е-1», вооруженной четырьмя пулемётами или двумя пулемётами и двумя пушками «мг-фф» калибром двадцать миллиметров, а затем пятьдесят «109Е-3», у которого были три пушки и два пулемёта в крыльях. Впрочем, поступали самолёты без вооружения и радиооборудования. Швейцарцы ставили своё аналогичное. В сентябре немцы напали на Польшу, но поставку самолётов нам не останавливали. Так понимаю, позарез нужна была валюта. Благодаря мне, Германия осталась без девяноста самых современных истребителей — в пятнадцать раз больше, чем я завалю немецких самолётов всех систем во время Второй мировой войны.

В конце марта мятежники захватили Мадрид. Первого апреля — хорошую дату выбрал! — Франсиско Франко объявил, что гражданская война закончилась. К тому времени почти все страны Западной Европы признали его главой Испании.

«Трёшку», как я называл последнюю модель «мессеров», облетал летом в Берне, прибыв ради этого из Канн, где проводил с женой и младшим сыном последнее предвоенное лето. На аэродром приехала правительственная комиссия во главе с нынешним главой государства Филиппом Эттером, выбритая наголо голова которого поблескивала, как новый биллиардный шар. Он юрист по образованию, но обожает учёных, особенно по точным наукам, то есть и меня тоже.

Я видел их издалека, сидя в кабине немецкого истребителя. Мне разрешили совершить индивидуальный полёт, после чего два звена тоже покажут, что умеют. Диспетчер с вышки дал команду на взлёт. По грядущей войне я знал, что при опущенных на двадцать градусов закрылках надо раза в два меньше дистанции для разгона, что и продемонстрировал. Пилоты, наблюдавшие за мной, а среди них были мои ровесники с примерно таким же опытом, позже скажут, что, увидев это, ахнули в первый и не в последний раз. Небо было чистое, небольшие облачка высоко, поэтому я показал, что умею, зрителям, причём не только на аэродроме, но и горожанам. По нынешним меркам машина, конечно, супер. Напоследок спикировал на комиссию после переворота, шуганув их малехо, а потом, как обычно, сделал ранверсман и благополучно приземлился. Судя по восхищённым взглядам зрителей, они теперь точно знают, кто самый лучший пилот в Швейцарии.

— Что скажете об этих самолётах? — поинтересовался Филипп Эттер, поглаживая левой ладонью своё лысое темя.

— Когда начнётся война, немцы пожалеют, что продали их нам, — предсказал я, точно зная, что не ошибся.

Уверен, что немцам сильно будет не хватать семи с половиной эскадрилий на Восточном фронте.

— Уверены, что начнётся? — спросил он с видом смертельно больного, который знает диагноз, но надеется на чудо.

— Ни для кого не секрет, что Германия сосредотачивает войска на границе с Польшей. Думаю, нападут в конце лета или начале осени, чтобы успеть до распутицы, — заявил я, отказавшись от роли сказочника-утешителя.

— Знать бы, кто станет следующим, — печально произнёс он.

— Северные и западные соседи Германии, включая Британию, — предсказал я.

— Думаете, справятся с ними со всеми⁈ — не поверил глава Швейцарии.

— Запросто, — подтвердил я. — У немцев сейчас одна из самых сильных армий в мире.

— А у кого ещё? — поинтересовался он.

— На первом месте СССР, на третьем США, — просветил я.

— Был уверен, что на третьем месте СССР, — сказал Филипп Эттер.

— Гитлер тоже так думает, за что и поплатится, когда после победы на западе пойдёт дальше на восток, — сообщил я.

— Пусть идёт, куда хочет, лишь бы не на нас! — искренне пожелал глава Швейцарии.

— На нас не нападет. Гитлеру нужен будет нейтральный банк для операций с теми же американцами, которые будут торговать с обеими сторонами конфликта, находясь при этом на одной из них, — уверенно заявил я.

— Надеюсь, ваши слова сбудутся! — обрадовавшись, пожелал он.

Конечно, сбудутся. Я даже помогу этому, защищая Москву и Сталинград.

88

В конце лета я продал свой самолёт. В ближайшие годы по Европе просто так не полетаешь, а содержать дорого. Деньги вложил в облигации кантона Женева. Доход небольшой, зато надежный. Покупателем «НИД-42П» стал француз из Лиона. Надеюсь, самолёт поможет сбежать от немцев, когда захватят его страну.

Теперь мне было, на чем летать на халяву — в Женеве разместили одну из эскадрилий истребителей «Мессершмитт-109Е-3», командиром которой числился я, то есть приезжал по делу в контору компании «Нефтепродукты Женевы» и заодно заглядывал в расположение части, которая находилась рядышком. Там всем заправлял мой заместитель кадровый военный капитан Эмиль Лангле. К этой части теперь был приписан и резервист Юрий Суконкин. Обычно мы приезжали вдвоём из офиса и вместе поднимались в воздух, ведущий и ведомый. Учил племянника тонкостям пилотирования, благо на обоих самолётах хорошие новые швейцарские радиостанции.

Первого сентября Германия напала на Польшу. Мелкобритания и Франция выдвинули агрессору ультиматум. Их примеру последовали шестёрки. Особенно меня порадовало, что Германии объявил войну Непал. С расстояния шесть с лишним тысяч километров можно кому угодно угрожать. Поняв, что Польша падёт слишком быстро, её союзники передумали атаковать немцев. Началась так называемая «Сидячая война» по аналогии с сидячей забастовкой. Типа мы на войне, но не стреляем.

В конце ноября в швейцарском Санкт-Морице прошли очередные Зимние Олимпийские игры. Мои нынешние сограждане упорно не хотели верить, что мир катится ко Второй мировой войне, хотя она уже шла. Германия топила британские корабли, СССР сперва вернул потерянные после предыдущей западные территории, отобрав их у разгромленной Польши, а потом начал боевые действия против Финляндии, итальянцы захватили Албанию. Набирал обороты очередной передел мира. СССР «повезёт» захватить странные колонии, которые будут высасывать метрополию, а не подпитывать, как им положено по статусу. Мелкобритания ослабнет настолько, что лишится большей части заморских владений.В выигрыше будут только пиндосы, которые наживутся на войне, а потом по дешевке скупят экономику Европы и примутся доить и ёё, и весь остальной мир, печатая зелёные фантики и обменивая их на реальные товары.

Я жил потихоньку, наслаждался благами цивилизации, с которыми скоро расстанусь. Заодно примерял статус дедушки: обе дочери родили сыновей. Это событие как-то очень сильно надломило Вероник. Трудно верить, что ты всё ещё молодая, когда называют бабушкой. С действительностью ее примирял только наш сын, пока еще несовершеннолетний. В этом плане ее мать Светлана Владимировна, ставшая прабабушкой уже не в первый раз, сохранила молодой задор, несмотря на то, что зять перестал обращать на нее внимание. Она теперь встречается с пенсионером-швейцарцем, бывшим инженером, но перебираться к нему не спешит, хотя он «упакован» по стандартам среднего класса.

— Как быстро пролетела жизнь! — пожаловалась как-то ночью Вероник, после того, как мы неспешно, по накатанной, позанимались сексом.

— Согласись, не самая плохая. Из трёх сестёр ты оказалась самой удачливой, — произнёс я в утешение.

— Да, получилось не так, как все думали. Мама предполагала, что мне будет тяжелее всех, потому что средства, накопленные при жизни папы, ушли на старших сестер. Собиралась выдать меня замуж сразу после окончания института благородных девиц, нашла подходящую, по её мнению, пару. Я отказалась. Мы тогда сильно поругались. Я настояла на своём, поехала учиться на Педагогические курсы, — впервые поведала жена.

Обычно уже через пару лет пересказаны все истории из жизни обоих, а об этом Вероник почему-то умалчивала. Наверное, не хотела, чтобы я узнал, как сильно рисковала, чтобы стать моей женой. Интересно, что было бы, если бы мы не встретились тогда на крыльце театра⁈ Насколько бы ей хватило терпения жить в нищете? Скорее всего, пошла бы по стопам сестры в содержанки. Однако мы встретились, Вероник не побоялась рискнуть ещё раз — и в итоге получила то, что заслужила.

89

Расправившись с поляками и перегруппировав силы, Гитлер в апреле тысяча девятьсот сорокового года начал захватывать северных соседей. Они сдавались так быстро, что гордым швейцарцам становилось стыдно, о чём, грозно надувая щёки, писали все местные газеты. Затем неторопливо пали Голландия и Бельгия, а британцы вывезли свои войска из порта Дюнкерк. Немцы не мешали им, забрав только брошенную технику и припасы. Мне кажется, Гитлер поверил, что загнанная в угол крыса превращается в дракона, чем сильно польстил трусливым англичанам, или просто не захотел кормить несколько сот тысяч дармоедов в лагерях для военнопленных. Франция повыпендривалась для приличия и через месяц дерзко заявила немцам: «Заходите в Париж!». Французское правительство подписало акт о капитуляции на том же месте, где двадцать два года назад это сделала Германия.

Я и на стороне Швейцарии поучаствовал во Второй мировой войне. Десятого мая были мобилизованы вооруженные силы страны. Я тоже вынужден был передать преподавание в университете другим профессорам и приступить к исполнению обязанностей командира эскадрильи. В первое время приезжал к восьми утра в часть и валял дурака до вечера, наблюдая, как мои подчиненные парами, сменяя друг друга, патрулируют небо над страной. Иногда и сам летал в паре с племянником, чтобы не потерять навыки.

Шестнадцатого мая мы совершали обычный облет своей страны, когда увидели средний бомбардировщик «Хейнкель-111». Погода была не ахти. Видимо, сбился с курса. Я связался с ним по радио, сообщил, что находится над территорией Швейцарии, и потребовал следовать за мной на аэродром, предупредив, что в случае отказа будет сбит. В ответ мне выдали много нехороших слов и начали поворачивать в сторону Германии. Я зашел снизу. У этого самолёта внизу есть пулемёт в специальной нише, которую называют ванной, но до неё надо добраться. С короткой дистанции я из пушек и пулемётов разнёс к чёрту нижнюю огневую точку, после чего дал порезвиться Юре Суконкину, который умудрился израсходовать весь боекомплект. Немецкий бомбардировщик задымил и пошёл на снижение. Из него вывалились два члена экипажа, раскрыли парашюты. В это время мы были неподалёку от Цюриха. Я связался с диспетчером аэродрома, доложил о парашютистах и подбитом вражеском самолёте, который таки сумел сесть на поле неподалёку от города. Всех четверых членов экипажа арестовали. На следующий день швейцарские газеты трубили о победе доблестных швейцарских лётчиков с русскими фамилиями. Мне позвонил президент Марсель-Эдуард-Эрнест Пиле-Гола, доктор права, и поздравил как-то без энтузиазма, посоветовав в будущем не рисковать. Я с ним пересекался шесть лет назад, когда он занимал этот пост в первый раз. Усики под Гитлера показались мне не случайными.

Следующий бой случился первого июня. Мне позвонили с наблюдательного поста на западе кантона, сообщив, что на нас летят со стороны Марселя аж тридцать шесть немецких средних бомбардировщиков «Хейнкель-111». Я поднял в воздух всю эскадрилью. Мы встретили нарушителей над территорией своей страны и атаковали с ходу, без предупреждения. Они летели звеньями по три, и мы перестроились так же и напали снизу, каждое звено на одно из четырех замыкающих.

Я подкрался к ведущему четвертого звена с конца на дистанцию метров тридцать и открыл огонь по носовой части фюзеляжа, где в застекленной кабине находятся бомбардир и пилот, а потом по двигателю, пока не увидел язычки пламени и дым. После чего отвалил, удовлетворенный, попав под обстрел нижнего пулемёта, который проделал пару дырок в левой части крыла. После виража увидел, что подбитый мной средний бомбардировщик пикирует к земле, как бывает, когда убит или тяжело ранен пилот. Два члена экипажа, стрелок-радист и бортстрелок, смогли десантироваться. Еще один «Хейнкеля-111» снижался, дымя. Его сбил Юра Суконкин. Остальные мои лётчики отстрелялись со слишком большой дистанции, не нанеся серьёзного ущерба. Есть мне над чем поработать, как командиру. Впрочем, лётчики делятся на тех, кто сбивает, и на тех, кто их сопровождает и прикрывает. Преследовать вражескую эскадру не стали, потому что находились уже над территорией Франции.

90

На следующий день эскадрилья, базирующаяся в Лозанне, посадила немецкий бомбардировщик, решивший срезать угол после бомбёжки Лиона. Самолёт был интернирован. Экипаж оказался в тюрьме до разбирательства.

Еще через два дня немцы нанесли ответный удар. В районе города Шо-де-Фон очередной «Хейнкель-111» нарушил государственную границу. На перехват вылетела эскадрилья из Берна и обнаружила там не только его, но и тридцать шесть тяжёлых истребителей «Мессершмитт-110С». В результате скоротечного боя были сбиты немецкие средний бомбардировщик и два истребителя и один швейцарский «Мессершмитт-109Д».

Восьмого июня немцы решили разбомбить швейцарские аэродромы. Вылетела целая группа (тридцать) средних бомбардировщиков «Хейнкель-111» и неполная (тридцать два из тридцати восьми) истребителей «Мессершмитт-110С». Их встретила всего одна эскадрилья швейцарских «Мессершмитт-109Е». После того, как были сбиты три вражеских истребителя и один наш, немцы решили, что размен неинтересен и повернули вспять.

Шестнадцатого июня были схвачены десять немецких диверсантов, которые собирались уничтожить самолёты на земле. Надо было почитать на следующий день швейцарские газеты. Такого ура-патриотизма я не видел с советских времён. Даже сообщение о капитуляции Франции осталось в тени.

Девятнадцатого августа швейцарскому правительству была вручена нота с предупреждением, что после следующего воздушного инцидента последует прямое вооруженное вторжение. Марсель Пиле обосрался и приказал не нападать на немецкие самолёты. Чтобы что-нибудь не произошло совершенно случайно, меня временно, до начала активных боевых действий, если такие случатся, освободили от командования женевской эскадрильей. Я был рад. Провести всё лето на аэродроме не входило в мои планы. К тому же, насколько я знаю, больше показывать зубы Швейцария не будет, С Гитлером договорились, выдав ему кредит в сто пятьдесят миллионов швейцарских франков, которые сейчас по двадцать три американских цента за один, и пообещав свободный транзит товаров между Италией и Германией, а также, не задавая глупые вопросы, обменивать золото на любую валюту. Часть этого золота будут составлять зубные коронки, выдернутые из трупов. Еще один кредит на восемьсот пятьдесят миллионов будет выдан в тысяча девятьсот сорок третьем году, когда было понятно, что Гитлер проигрывает, что долг не будет погашен. Для страны банкиров выдать заведомо невозвратные деньги — самый страшный грех. Не знаю, как они с этим будут жить, а ведь ещё как сумеют.

Желая, наверное, подсластить пилюлю, президент издал еще один приказ о награждении и повышении в звании всех лётчиков, сбивших германские самолёты. В Швейцарии с середины прошлого века запрещены какие-либо награды и титулы, но есть ленты за выслугу лет, занятия спортом, подготовку, участие в миссиях… Нам вручили «За выполнение задания, несмотря на очевидную опасность, и необычайно храброе поведение» по бело-красной «Исключительная служба» с маленькой золотой бабой на стыке цветов, вооруженной щитом и копьём. Я стал оберст-лейтенантом (подполковником) швейцарской армии. Юра Суконкин, перепрыгнув через несколько унтер-офицерских званий, получил самое младшее офицерское — лейтенант. Теперь он командир звена, командует двумя вахмистрами. Для него это очень важно. Хочет стать, как отец, полковником.

Я успел принять экзамен по технической химии на всех курсах, которые вёл, и предупредил ректора, которым со следующего учебного года будет семидесятивосьмилетний Эжен Питар, профессор антропологии, основным научным достижением которого было утверждение «Все расы равны», что после Рождественских каникул покину университет. Пусть за полгода найдет мне замену.

— Опять отправитесь в буддистский монастырь? — лукаво улыбаясь, поинтересовался он.

— Да, — подтвердил я. — Равенство рас надо отстаивать не только на словах, но и на деле.

— Я вас понимаю и поддерживаю! Сам бы вступил в борьбу с фашизмом, если бы был моложе и крепче! — довольно эмоционально и искренне произнес он.

Я поверил ему. Швейцарцы, при всей их склонности к нейтралитету, иногда бывают воинственными. Но очень редко.

91

На планете Земля всегда где-нибудь идет война, а всего в нескольких километрах от таких мест люди живут спокойной, привычной жизнью. В Швейцарии после нескольких воздушных инцидентов наступила тишь да благодать. Немцы и итальянцы летали над нейтральной страной туда-сюда, не озабочиваясь даже предупреждениями. В Австрии тоже спокойно. Зато в Югославии и Греции шла война. Я объехал эти страны через Венгрию, Румынию, Болгарию и Турцию. Пограничники этих стран смотрели на мой швейцарский паспорт, как на выигрышный лотерейный билет. Им не повезло родиться в маленькой горной стране богатых гномов. Целью поездки я везде указывал археологические исследования. На меня смотрели с завистью: весь мир в огне, а эти вот, которые швейцарцы, имеют возможность заниматься всякой ерундой

В Ирак я въехал через Сирию на турецком поезде, якобы собираясь поучаствовать в раскопках шумерских поселений в районе Басры. В Тегеране надо было сделать пересадку. Конец апреля, и здесь уже жарковато. Как только я вышел из вагона первого класса, ко мне кинулась толпа бедняков, желающих разбогатеть за счет иностранца-европейца. Они чуть не подрались за мой чемодан и баул из плотной желтовато-серой дерюги, изготовленный через сто с лишним лет, в котором были броня спецназовца из двадцать первого века и монгольский лук из тринадцатого.

— Пошли вон, сыновья ишаков! — отогнал я на арабском языке, после чего жестом подозвал крепкого курда в странном головном уборе, похожем на смесь берета с чалмой, стоявшего в стороне и невозмутимо наблюдавшего за согражданами. — Бери мои вещи, неси за мной.

Поезд на Басру отходил через два часа. Подождать я решил в ресторане в здании вокзала — арабском эхе европейской архитектуры и культуры. Одну половину зала занимали круглые столики на четыре человека и стулья с гнутыми спинками и ножками, треть которых занимали пассажиры-европейцы. К ним добавились человек десять, приехавшие вместе со мной. Во второй половине был помост, на котором восседали на пятках три группы аборигенов в четыре, пять и семь человек. Я сел за столик в углу спиной к стене и приказал носильщику поставить багаж позади меня. Получив британскую бронзовую монету в два пенса, курд поклонился несколько раз и уведомил, что будет ждать меня за дверью. Человеческий труд здесь стоит чертовски дёшево.

Пожилой официант-араб в турецкой феске и великоватой, не по размеру, европейской, серовато-белой рубашке навыпуск, из которой выглядывали снизу черные штаны длиной до середины щиколоток босых ног, поздоровался на корявом английском и дал меню в красном картонном переплете с темными пятнами там, где чаще брали руками. Оно было на двух языках: английском и ниже арабском. Я заказал рюмку арака — слабенького самогона, ароматизированного анисовым семенем, из-за чего при добавлении воды становится молочно-белым, и к ней бабагануш — жареные баклажаны с соусом тахини из молодого кунжутного семени. Главными блюдами были бирьяни — местный плов из риса, куриного мяса, изюма и орехов и масгуф — распластанный и запеченный на углях карп с травами и специями. На десерт выбрал мармелад из фиников и крепкий зелёный чай.

За соседним столиком сидела англичанка лет двадцати пяти, симпатичная голубоглазая блондинка с двумя дочерьми-непоседами пяти и трёх лет. Мама постоянно призывала их к порядку, угрожая, что расскажет всё папе, когда доедут к нему. Не представляю, как они добрались сюда через воюющую Европу. Может быть, переехали в этот регион года два назад, а сейчас догоняют отца и мужа, внезапно переведенного на другое место службы, скорее всего, на военную базу «Шайба» рядом с Басрой. Чиновника перевезли бы вместе с семьей. Женщина знала арабский язык так же хорошо, как официант — английский, поэтому выбор блюд превратился в головоломку для обоих.

— Разреши помочь? — обратился я к англичанке на ее родном языке.

— Буду очень благодарна! — радостно произнесла она. — Я абсолютно не понимаю, что он говорит!

Я помог ей сделать заказ, подсказал, что надо взять для детей (шербет и пирожки с финиками), которые заявляли, что кушать не хотят, чтобы они перестали болтать, вертеться и привередничать.

— Как быстро ты успокоил их! — похвалила Вивьен Рэмси, как звали англичанку.

— Успел вырастить двух дочерей, — похвастался я, хотя, если честно, мое участие в их воспитании ограничивалось лишь ролью пугала, на которое указывали мама и бабушка, когда хотели добиться послушания.

— О, а у нас с мужем еще всё впереди! — призналась она.

— В каких войсках он служит? — поинтересовался я.

— Лётчик, — сообщила она. — Его эскадрилью вдруг перевели в Басру, а нам приходится добираться самим. Хорошо, что хоть большую часть вещей перевезли на грузовом самолёте.

— Значит, у нас есть шанс встретиться ещё не раз, — сделал я вывод.

— Тоже в Басру едешь? — спросила Вивьен Рэмси.

— Да, и я тоже лётчик, — сказал я.

В её взгляде без труда можно было прочесть: «А похож на нормального человека!».

— На время войны. До нее был профессором химии, — произнес я в оправдание.

— На профессора ты больше похож! — обрадовалась она, что не ошиблась во мне.

Мы просидели в ресторане до прибытия поезда. Она тоже ехала первым классом, который в лучшем случае тянул на третий швейцарский или французский. Такой вагон был единственным и находился сразу за багажным. Впрочем, все европейцы свою поклажу везли в пассажирском вагоне, потому что могли много чего из своих вещей не досчитаться на станции прибытия. За воровство у соплеменника араб рисковал остаться без руки, а украсть у кафира — это святое. Основными отличиями первого класса от следующих двух была кожаная обивка четырехместных диванов и целые стекла в окнах. По одной стороне был проход, по которому, как собака на цепи и с таким же озабоченным видом, ходил туда-сюда кондуктор, босой, но в зеленой куртке с медными эмблемами паровоза на воротнике. Главной его обязанностью было не допускать в наш вагон соплеменников — попрошаек и торговцев. Впрочем, последние время от времени проплачивали вход и предлагали нам всякую ерунду. Я бы купил свежие фрукты или финики, но еще не сезон. Остальные пассажиры иногда приобретали разные побрякушки под шумерско-ассирийско-вавилонскую старину, якобы случайно найденные на развалинах. Видимо, в Багдаде тоже есть Малая Арнаутская улица.

92

Сорокашестилетний полковник военно-воздушных сил Макадам, командир британской базы «Шайба», коротко стрижен, усат, плотен. Несмотря на работающий трехлопастной вентилятор, который скрипит под потолком, ему жарко, но сидит в голубовато-сером суконном кителе, сняв который, подорвёт престиж не только британских вооруженных сил, но и всей своей страны. Он ознакомился с моими документами, выслушал рассказ о боевом опыте, который, как догадываюсь, сильно превосходил его собственный, и теперь пытался принять правильное, по мнению его руководства, решение. С одной стороны я старший офицер, как и он, и опытнейший военный лётчик, которых так не хватает сейчас всем воюющим сторонам, а с другой — швейцарец русского происхождения. Поскольку его непосредственный командир был очень далеко и телепатических сигналов не подавал, неразработанные извилины мозга скрипели, наверное, так же надсадно, как и вентилятор.

— У меня нет свободной должности командира эскадрильи, а из самолётов только старые бипланы «Викерс-Винсент», — сообщает он, понадеявшись, что это отпугнет меня и избавит его от принятия решения.

— Я приехал воевать, а не карьеру делать. Могу начать и на стареньком биплане. Уверен, что война продлится долго, и со временем получу что-нибудь получше, — сказал я.

Война, действительно, продлится еще четыре года, но у меня осталось времени в этой эпохе около месяца.

— Тогда будешь зачислен пилотом в Двести сорок четвертую эскадрилью, — решается полковник Макадам.

Как старшему офицеру мне выделили одноместную комнату с вентилятором в офицерской каменной двухэтажной казарме, в которой стояли узкая кровать, стол, стул и шкафчик для одежды. Все удобства в конце коридора. Рядовой Ирвинг принес и застелил постельное белье, после чего сообщил, где можно в Басре быстро подшить форму, выданную мне на складе. Это голубовато-серые фуражка, китель и штаны и черный полётный комбинезон, к которому прилагались, как в старые добрые времена, белый шелковый шарф и шлем. Еще мне выдали черные ботинки на толстой мягкой подошве, погоны с красной короной и желтым ромбиком под ней и полукруглые чёрные нашивки на рукава, на которых надо жёлтыми нитками вышить национальность. В британской армии военнослужащие делятся не только по званиям, но и по сортам. Как предполагая, швейцарец-подполковник приравнивается, в лучшем случае, ко второму лейтенанту-британцу.

Я съездил на извозчике — двухместной повозке с закреплённым на шестах, кожаным навесом, запряженной чахлым мерином странной желто-коричнево-черной масти — с десяток которых поджидали клиентов возле контрольно-пропускного пункта, в Басру, где в швейной мастерской пожилой иудей и два его сына за пару часов подогнали форму под меня и пришили погоны и нашивки. Я остался винг-коммандером (командиром эскадрильи, подполковником), но буду находиться в подчинении нынешнего, заправлявшего в Двести сорок четвертой, Фреда Дэя, невысокого крепыша, у которого постоянно ходят желваки на скулах, будто взбешён.

Летать буду на цельнометаллическом биплане «Викерс-Вильдебист», пилот которого сейчас в госпитале с жёсткой малярией. Это тихоходный самолёт, спроектированный в тысяча девятьсот двадцать восьмом году и впоследствии немного усовершенствованный. Последняя версия получила название «Викерс-Винсент». Это, так сказать, универсал: разведчик, штурмовик, лёгкий бомбардировщик. Крейсерская скорость — двести километров в час, дальность полёта — две тысячи километров, экипаж — пилот, штурман, стрелок, вооружение — один неподвижный пулемёт спереди и второй, на турели, сзади. Оба калибром семь и семь десятых миллиметра. Может взять до полутонны бомб или одну торпеду диаметром восемнадцать дюймов (четыреста пятьдесят семь миллиметров). Все три кабины открытые, расположенные одна за другой, но пилота и штурмана вплотную, а стрелка примерно на метр отодвинута к хвосту. Шасси не убираются, зато в обтекателях. В общем, почти возвращение в начало моей военно-воздушной карьеры. Штурмана зовут Оскар Холл. Он из насупленных и важных британских сорокалетних сержантов, которые постоянно мстят тем, кто ниже по званию, за свою слабую родословную. Стрелком у меня двадцатидвухлетний Джонатан Лэйн, рыжий, конопатый и весёлый младший капрал. Этот парень не унывает, даже когда на него смотрит наш штурман. Не думаю, что обрадовались мне, но за боевые вылеты доплачивают, награждают и повышают в звании, а они сидят без дела уже две недели.

93

Первого апреля в Ираке случился государственный переворот. Действующий премьер-министр Рашид Али аль-Гайлани скинул пробританское правительство и сам возглавил страну, попросив помощь у Германии. Не думаю, что он был поклонник фашизма или всерьез впрягался за немцев. Скорее всего, действовал по принципу «Враг моего врага — мой друг». Самое забавное, что СССР поддержал переворот, потому что пока является союзником Гитлера. У британцев много забот на других фронтах, поэтому сделали вид, что не будут отвечать на этот удар, и начали переброску войск в Ирак якобы для того, чтобы переправить по суше в Палестину. Незадолго до моего приезда в порт Басра прибыл морской конвой, который привез Двадцатую индийскую пехотную бригаду, а транспортными самолётами перевезли Первый батальон Королевского полка. Тут только до главы мятежников дошло, что что-то идет не так. Рашид Али аль-Гайлани потребовал, чтобы новые войска не высаживались на берег, пока прибывшие ранее не покинут Ирак. На что самозванцу заявили, что он никто и звать его никак. Тогда он решил попугать британцев и тридцатого апреля переместил войска к британской военно-воздушной базе «Хаббания», расположенной в пятидесяти пяти милях западнее Багдада.

На следующее утро самолёты Двести сорок четвертой эскадрильи начали по очереди летать на разведку, чтобы, как минимум, два постоянно наблюдали за иракской армией. Подошла очередь и моего. Мы поднялись на высоту четыре километра, где не жарко и не холодно, и направились на северо-запад. Внизу была светло-коричневая земля с редкими вкраплениями зелени. Именно с большой высоты хорошо понимаешь, что пустыня — это место, где пусто. Изредка попадались населённые пункты — кривые улочки с домами с плоскими крышами. Города, а мы пролетели над Эд-Диванией, казались злокачественными опухолями.

Военная база «Хаббания» располагалась неподалеку от одноименного большого солёного озера, так что найти было нетрудно. Две взлётно-посадочные полосы, покрытые асфальтом. Несколько улочек с казармами и служебными строениями, на обочинах которых росли деревья с зелеными кронами. Нас заметили снизу, вызвали по рации, Я ответил, передав привет с «Шайбы».

Затем мы начали нарезать круги над лагерем иракской армии, куда постоянно прибывали пополнения. На биплане установлена фотокамера, которой управляет штурман, регистрируя изменения во вражеском стане. Бронетехника представлена итальянскими танкетками «СВ-3/33» и броневиками «Викерс-Кроссли», которые по огневой мощи, тоже два пулемёта, были равны. И то, и другое повоевало в Испании, показало себя никудышным, поэтому было распродано туземцам. Артиллерия тоже старенькая, времён Первой мировой. Британцы скинули сюда весь металлолом, снятый с вооружения, и, уверен, получили за него приличные деньги, отбившие большую часть затрат на переоснащение собственной армии.

Мы покружили над иракскими войсками положенные два часа, фиксируя в первую очередь пополнения. Не надо быть великим стратегом, чтобы понять, что скоро полыхнёт. Я, как и большинство жителей России, не в курсе, что творилось в Ираке во время Второй мировой войны. Значит, здесь всё было намного скромнее. Поскольку англичане останутся в Ираке после войны, они победят мятежников или договорятся с ними. На обратном пути я спикировал под углом градусов тридцать на колонну пехоты, бредущей по дороге из Багдада. Бравые иракские воины прыснули в разные стороны, хотя по ним не стреляли. Стрелок Джонатан Лэйн орал от восторга так громко, что заглушал рокот двигателя.

Заходя на посадку на аэродром «Шайба», увидел, что на нём стало на восемнадцать самолётов больше. Это двухмоторные средние бомбардировщики дальнего радиуса действия «Викерс-Веллингтон». Экипаж пять человек. Крейсерская скорость триста сорок километров в час. Вооружён шестью пулемётами. Может нести две тонны бомб. С удовольствием полетал бы на таком. У него хотя бы кабина закрытая и есть обогрев для полётов зимой и на большой высоте.

94

Нас подняли по тревоге в четыре часа утра. За окном было темно. Я, вопреки традиции, побрился и захватил с собой «талисман» — баул с сагайдаком, бронежилетом, шлемом и запасом еды и питья, чем, как и вчера, смутил штурмана Оскара Холла. То, что я не надеваю в полёт парашют, и вовсе вгоняет его в тоску, хотя должен был бы радоваться, ведь уж точно не покину наш биплан в воздухе. Самолёты уже были заправлены, с полной бомбовой загрузкой. Инструктаж проходил в большом зале. На стене висела карта Ирака и прилегающих районов Ирана, Кувейта, Саудовской Аравии, Иордании, Сирии, Турции. Глядя на нее, понимаешь, как тесно здесь живут, почти, как в Центральной Европе. Восемь «Викерсов-Веллингтонов» отправлялись бомбить лагерь иракской армии возле базы «Хаббания», где к ним подключатся взлетевшие оттуда самолёты, а остальные будут работать по целям в Багдаде и окрестностям. Моему «Викерсу-Винсенту» выпала честь вместе с еще одиннадцатью собратьями атаковать аэродром «Хинаиди», который недавно переименовали в честь руководителя мятежа в «Аль-Рашид». Для этого в бомболюках самолётов висели ящичные держатели с двадцатифунтовыми осколочными бомбами.

«Викерсы-Винсенты» взлетели первыми, как более тихоходные. Четыре звена построились «ромбом» и отправились к Багдаду. Уже рассвело. Небо было чистым. Вскоре нас обогнали, как стоячих, «Викерсы-Веллингтоны».

База «Хинаиди», построенная англичанами, напоминала нашу. Такое впечатление, что здания переставили и вырубили большую часть деревьев. Бомбили ее с высоты десять тысяч футов (три тысячи метров), не особо прицеливаясь. Рассеивание мелких бомб, выпавших из держателей, будет значительным, накроем большую площадь. На аэродроме есть двадцатимиллиметровые зенитки, но стрелять из них было некому. Сейчас утренний намаз. Мы сразу развернулись и полетели на базу.

Пока заправляли и снаряжали наши самолёты, экипажи сходили в столовую, позавтракали овсянкой, яичницей с беконом, тостами с джемом и кофе или черным индийским чаем с молоком. Я каждое утро отказываюсь от молока, но мне каждый раз подают его, потому что не въезжают, как можно пить без такой добавки. Получается какая-то темная бурда. Мне только одно непонятно: почему англичане пьют молоко без чая?

Через три часа летим во второй раз. Опять Багдад, но цель — железнодорожный вокзал. По данным разведки, прибыл состав из Мосула с бронированной техникой и пехотой. На этот раз в ящичных держателях осколочные и зажигательные бомбы. Мы сбрасываем их с высоты три тысячи футов, чтобы разлёт был меньше. Жертвы среди мирных жителей нежелательны, хотя приказано особо не заморачиваться по этому поводу, если нарвемся на огонь зениток. Не нарвались, отбомбились. Рядом с военным эшелоном стоял с канистрами с нефтью, которую собирались отправить в Хайфу, наверное. Когда мы улетали, над городом поднималось облако чёрного густого дыма.

По прилёту отправились на второй завтрак, который во всех приличных странах называется обедом. Нам подали сэндвичи с печеночным паштетом и бужениной, картофельный салат, по пинте черного эля и пудинг с чаем. После чего полетели в третий раз бомбить врага, теперь уже лагерь возле базы «Хаббания». Типа дошлифовать то, что не доработали самолёты с неё.

Там нас впервые за день встретили зенитки. Как бы плохо ни стреляли арабы, а что-то да попало в двенадцать бипланов «Викерс-Винсент». Я приказал штурману Оскару Холлу скинуть бомбы именно на них, что и было сделано. Не заметил, попали в цель или нет, но плотность обстрела резко снизилась. На обратном пути увидел, что в нижнем крыле несколько дырок.

По возвращению отчитались на командном пункте, что задание выполнено, и пошли пить пятичасовый чай с пресными булочками и сливочным маслом, где я опять отбился от молока. Такая вот интересная жизнь у английских экипажей легких бомбардировщиков: пожрал — побомбил, повторить трижды.

95

Следующие четыре дня мы уничтожали иракцев возле базы «Хаббания» и в других местах, делая по два боевых вылета, потому что первый теперь был после завтрака в привычное время — половине восьмого утра. Шестого мая во время второго вылета застали встречу колонны иракской армии, отступающей от британской базы, и подкрепления, следовавшего им на помощь из Эль-Фаллуджи. Согласно местной традиции, обе колонны рассыпались и, как догадываюсь, начали вести обсуждение военной и политической обстановки в стране. На британские самолёты сперва не обращали внимания, пока первые бомбы не достигли цели. Спрятаться там было негде, а сыпанули мы с высоты десять тысяч футов мелкими осколочными, которые накрыли большую площадь. Не могу сказать даже примерно, сколько человек убили, потому что, когда мы улетали, отважные иракские воины всё еще лежали мордами в светло-коричневой пыли, не разберешь, кто жив, а кто не очень, но уверен, что много. На смену нам со стороны базы «Хаббания» летели десятка четыре британских самолёта, как бомбардировщики, так и истребители, которые довольно результативно расстреливали вражескую пехоту. Местность открытая, спрятаться негде — бей на выбор.

Следующие два дня помогали нашей пехоте и бронетехнике захватывать порт Ашар, северный пригород Басры. Лететь было минут пять-семь. Работали, как штурмовики, скидывая в пикировании под острым углом бомбы с высоты около тысячи футов. Заодно я пострелял из пулемёта, так сказать, набил руку. Он был установлен в обтекателе слева от кабины пилота, приходилось учитывать это. Пули оставляли большие отметины на стенах домов, что позволяло отслеживать отклонение, вводить поправку.

Бомбы были разные. Однажды нам доверили тысячефунтовую (четыреста пятьдесят четыре килограмма), которую надо было сбросить на штаб подразделения, защищавшего порт. Что для меня было интересно, ее прикатили на тележке, возле самолёта прикрепили болтами стабилизатор и после этого подвесили в бомбовом отсеке. Меня заверили, что на ней выставлено замедление на двенадцать секунд, поэтому уронили бомбу с высоты триста футов (сто метров). Рвануло раньше секунды на две-три и наш «Викерс-Винсент» неплохо так тряхнуло. Я специально сделал два больших круга, подождал, когда осядет пыль, чтобы посмотреть, попали или нет. По нужному зданию промахнулись, воронка была метрах в двадцати от него, но в радиусе метров двести не осталось ни одного целого строения. Живых людей тоже не увидел.

Затем нашей основной целью стал город Эль-Фаллуджа, к которому через неделю выдвинулась для захвата британская бригада с базы «Хаббания». Сопротивления не было. Сотни три иракских вояк сдались в плен, остальные, как предполагаю, разбежались по своим домам. Мы им на дорожку сыпанули восьмифунтовых (три килограмма шестьсот грамм) осколочных бомб. Очень хороши против пехоты и помещается их в контейнер много.

Двадцать второго мая иракцы попробовали отбить Эль-Фаллуджу. Пехоту поддерживали итальянские танкетки. На их несчастье в это время там пролетала шестёрка «Викерс-Винсент», в составе которой был и мой самолёт. Мы летели бомбить колонну на дороге Багдад-Мосул, но командир отряда решил, что новая цель важнее. Отработали по ней с большой высоты, накрыв все наступающие подразделения. Британской пехоте и артиллерии, защищавшей Эль-Фаллуджу, осталось только дочистить после нас по углам.

Следующий день начался, как обычно. На завтрак была овсянка, сэр, и к ней яичница с беконом и кровяной колбасой, и тосты с клубничным джемом. Я наелся от пуза, потому что знал, что такое отведаю в следующий раз не скоро.

К самолёту, готовому к вылету, притопал со своим желтовато-серым баулом с двумя ручками. Он был немного больше наполнен, чем в предыдущие дни, но члены экипажа не заметили это или виду не подали. Я был иностранцем и командиром, а человеку с двумя такими недостатками разрешены любые странности, не опасные для окружающих. Поместив барахлишко за спиной вместо парашюта, подождал, когда штурман Оскар Холл и стрелок Джонатан Лэйн займут свои места, связался с вышкой, доложил, что к взлёту готов. Мне сообщили порядковый номер пять — на левом пеленге у командира второй тройки. Подождав, когда он запустит двигатель, сделал то же самое.

Взлетели пятыми, заняли своё место в строю. Наша цель — вражеская колонна на дороге Багдад-Эль-Фаллуджа. Лететь больше часа. Я поглядываю вниз, запоминаю рельеф местности, хотя раньше, наверное, был не такой. Реки Тигр и Евфрат сейчас слились в нижнем течении, а я помню, что в бытность мою шумерским лугалем они впадали в Персидский залив порознь.

На подлёте к цели мы встретились с четырьмя бомбардировщиками «Хейнкель-111» и восемью тяжелыми двухмоторными истребителями «Мессершмитт-110», вооруженными впереди четырьмя пулеметами калибром семь и девяносто две сотые миллиметра и одним сзади для стрелка. Несмотря на то, что самолёты были в раскраске иракской армии, мы знали, что экипажи немецкие. Дней десять назад Гитлер прислал помощь своему новому союзнику, в том числе и авиацию. Само собой, «мессеры» тут же повернули на нас, атаковали сверху на встречном курсе. Я по привычке полетел нос в нос одному из них. Видимо, мой манёвр был слишком неожиданным, потому что немецкий пилот открыл огонь слишком рано. Пули улетели выше цели. Я выждал до верного и расстрелял закрытую кабину. Судя по тому, что вражеский самолёт продолжил пикировать под углом к земле, у пилота появились проблемы, скорее всего, неразрешимые. Ещё один на моём боевом счету. Глядишь, наградят посмертно. Я заложил вираж, собираясь помочь соратникам, но они разлетелись в разные стороны, отказавшись от боя. На меня насели сразу два вражеских истребителя, благодаря большому преимуществу в скорости, зашедшие в хвост «Викерсу-Винсенту». Я бросал его из стороны в сторону и слушал, как пули звонко стучат по фюзеляжу. Пулемёт Джонатана Лэйна молчал, и на связь стрелок не выходил, как и штурман Оскар Холл. Когда «мессеры» ушли на разворот для повторной атаки, я привстал и оглянулся. Пуля попала штурману в голову сзади сверху под углом, вырвав кусок щеки. Кровь из раны залила комбинезон на груди. Стрелка и вовсе не было видно. Значит, мне больше никто не мешает.

Я сбросил бомбы на пустое место и резко пошел на снижение. Вражеские истребители, не ожидавшие такой манёвр, проскочили вперёд, ушли на вираж. Я опустился до высоты метров двадцать и полетел в сторону Басры. «Мессеры» сделали третий заход, добавили по несколько дырок в фюзеляже и крыльях и чуть не врезались в землю. После чего решили оставить меня в покое.

Перед отъездом в Ирак я составил завещание и предупредил Вероник, что у меня плохое предчувствие.

— У меня тоже, как в тот раз, когда ты выручал Стефани, — призналась она и спросила жалобно: — Зачем ты едешь туда⁈ Оставайся дома!

— Так надо, — коротко ответил я.

Как объяснять ей, что через несколько месяцев я обязан появиться в СССР возле Качи и стать военным лётчиком, а потом опять профессором и еще успешным бизнесменом и сценаристом⁈

— Мы с тобой прожили хорошую жизнь, — сказал я в утешение и пообещал: — Я никогда не забуду тебя!

Вероник не поняла всю глубину моих слов, что не помешало ей реветь долго и навзрыд. Надеюсь, через какое-то время получит сообщение, что я не вернулся из полёта, сбитый немецкими истребителями. Адрес есть в моём личном деле на базе «Шайба», и почта, как ни странно, работает.

На малой высоте я обогнул авиабазу с севера, после чего подвернул на юго-восток, чтобы оказаться на острове, образованном разделившимися перед впадением в море руслами Тигра и Евфрата. На берегу Персидского залива была широкая полоса высокого тростника. «Викерс-Винсент» проложил в них проход, разрубая и раскидывая куски стеблей и метёлки пропеллером, сбивая крыльями и шасси, после чего плюхнулся брюхом на мелководье. Пока самолёт медленно погружался в воду, я выбрался из кабины, прошел к хвосту. По пути увидел, что стрелок Джонатан Лэйн сместился вбок, прижавшись склонённой головой к левой стенке своей кабины. Казалось, что он улыбается. Добравшись до правого стабилизатора и двумя руками высоко подняв баул с барахлишком, я сиганул как можно дальше в просеку, пробитую в тростнике самолётом. Глубина была по грудь. Дно топкое, ноги грузли до середины щиколотки. Вода очень тёплая.

Просека вдруг исчезла. Я стоял среди целых бледно-жёлтых стеблей тростника. Мне показалось, что стало холоднее. Может, из-за того, что намок. Я оглянулся. «Викерс-Винсент» ирастворился. Утонуть так быстро он не мог, значит, перемещение состоялось. Моё предсказание самому себе таки сбылось: во второй раз море не отпустило меня. Значит, предыдущий раз был первым, а прибытие в Порт-Артур в зачёт не пошло.

Р S: Призы произведению повышают рейтинг автора. ))

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Второе дыхание

Content

Второе дыхание

1

2

3

4

Nota bene