Игорь Гольдман

Сталин должен был умереть

© Гольдман И.Л., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

* * *

Каждый человек – это мир, который с ним рождается и с ним умирает; под каждой могильной плитой лежит всемирная история.

Генрих Гейне

Почему я написал эту книгу

При Сталине я родился. При Сталине окончил среднюю школу. При Сталине начал учиться в медицинском институте, который носил его имя. Как и всякий коренной москвич, я много раз видел Сталина издали, на трибуне Мавзолея, проходя в колонне демонстрантов по Красной площади во время государственных праздников. Я знал о нем только то, что мне полагалось знать.

После смерти Сталина о нем стали много писать. Воспоминания тех, кто знал его лично, во многом зависели от складывавшихся у них со Сталиным отношений. От времени их опубликования. От степени осведомленности в тех событиях, которые они комментировали. От политических пристрастий авторов. В жизнеописание Сталина внесли свой вклад профессиональные историки, изучавшие архивные документы и свидетельства. Сталин широко представлен в относящейся к разному времени отечественной и зарубежной художественной литературе.

Большинство из этих книг я прочел и был несказанно удивлен, как неоднозначно там оцениваются одни и те же события минувших дней. На многое я стал смотреть другими глазами.

Характеристика Сталина получилась неприглядной. Из всего этого выглядывает жестокий кровавый тиран, лишенный каких бы то ни было родственных или дружеских привязанностей. Его всепоглощающей страстью была власть. Он был полностью сосредоточен на своей собственной персоне. Он не был способен видеть других людей такими же реальными, как он сам. Он был убежден, что он гений, которому суждено сыграть уникальную роль в истории. Поэтому он считал себя непогрешимым.

Сталин создал бесправное, изолированное от остального мира государство, которое еще долгие десятилетия после него по инерции продолжало катиться под откос истории. За этот неудачный социальный эксперимент заплачено миллионами человеческих жизней.

Достижения в стране, несомненно, были. И немалые. Они создавались талантом народа. Необязательно приписывать их лично Сталину. В том числе отводить ему исключительную роль в нашей победе в Великой Отечественной войне. На самом деле человек с незаконченным церковным образованием, возомнивший себя Богом, как неразумный ребенок разрушал многое, к чему прикасался.

Сторонники иной оценки личности Сталина относятся к тем людям, которые были ослеплены огромной пропагандистской машиной. Они не могли видеть теневой стороны жизни, ибо оттуда редко кто возвращался.

Принятие или непринятие Сталина как человека не может решаться простым голосованием. Судить о нем можно только по его делам. Для этого их следует знать во всех подробностях. Тогда можно будет понять влияние Сталина на развитие нашей страны и мирового сообщества.

Некоторые пытаются объяснить мотивацию поступков Сталина в медицинских терминах. Однако среди тех, кто с ним близко общался, не нашлось ни одного, кто бы, в полном смысле этого слова, посчитал его душевнобольным. Он был в состоянии отвечать за свои поступки. Отмечают сильный природный практический ум Сталина с чрезвычайно цепкой и ёмкой памятью. Он обладал сильной волей. Был целеустремленным, решительным, твердым, смелым, настойчивым, дерзким, уверенным в себе. Он был хитрым, непримиримым соперником.

Акцентируют внимание на патологической подозрительности Сталина. На самом же деле она проистекала из его опасений за свою неправедную жизнь. Вот его мысли вслух: «Я конченый человек. Я никому не доверяю, даже самому себе».

Эту особенность вождя отмечали многие люди, с которыми Сталин в разное время общался и пускался в откровенные разговоры. Подобный случай приведен в книге Б.С. Илизарова «Тайная жизнь Сталина». «В 1934–1936 годах одним из постоянных лечащих врачей Сталина был терапевт М.Г. Шнейдерович. После 1953 года, отсидев в тюрьме, Шнейдерович вспоминал, как его пациент до войны любил иногда “пошутить” Сталин как-то спросил врача: “Доктор, скажите, только говорите правду, будьте откровенны: у вас временами появляется желание меня отравить?” Растерянный врач молчал. Тогда Сталин сокрушенно замечал: “Я знаю, вы доктор, человек робкий, слабый, никогда этого не сделаете, но у меня есть враги, которые способны это сделать…”»

Из позднего времени. Адмирал флота И. Исаков поведал Константину Симонову («Беседы с адмиралом флота И.С. Исаковым») такую характерную для поведения Сталина историю: «В тот раз, о котором я хочу рассказать, ужин происходил в одной из нижних комнат: довольно узкий зал, сравнительно небольшой, заставленный со всех сторон книжными шкафами, а к этому залу от кабинета, где мы заседали, вели довольно длинные переходы с несколькими поворотами. На всех этих переходах на каждом повороте стояли часовые – не часовые, а дежурные офицеры НКВД. Помню, после заседания пришли мы в этот зал, и, еще не садясь за стол, Сталин вдруг сказал: “Заметили, сколько их там стоит? Идешь каждый раз по коридору и думаешь: кто из них? Если этот, то будет стрелять в спину, а если завернешь за угол, то следующий будет стрелять в лицо. Вот так идешь мимо них по коридору и думаешь…”»

В публикации А. Орлова «Тайная история сталинских преступлений» есть такая запись: «Сталин создал для себя охрану, насчитывающую несколько тысяч секретных сотрудников, не считая специальных воинских подразделений, которые постоянно находились поблизости в состоянии полной боевой готовности. Только дорогу от Кремля до сталинской загородной резиденции, длиной тридцать пять километров, охраняли более трёх тысяч агентов и автомобильные патрули, к услугам которых была сложная система сигналов и полевых телефонов. Эта многочисленная агентура была рассредоточена вдоль всего сталинского маршрута, в подъездах домов, в кустарнике, за деревьями. Достаточно было постороннему автомобилю задержаться хоть на минуту – и его немедленно окружали агенты, проверявшие документы водителя, пассажиров и цель поездки. Когда же сталинская машина вылетала из кремлёвских ворот – тут уж и вовсе весь тридцатипятикилометровый маршрут объявлялся как бы на военном положении».

Для Сталина власть означала заговор, в котором он выступал сразу в двух лицах: был главным заговорщиком и тем, против кого заговор замышлялся. Он постоянно находился в состоянии борьбы с реальными и вымышленными противниками, для чего создал гигантский репрессивный аппарат, являвшийся гарантией его собственной безопасности. Он видел себя великим человеком перед лицом враждебного мира, населенного завистливыми и коварными врагами, плетущими нити тайного заговора, чтобы его сбросить, если он не нанесет удара первым и не уничтожит их.

Просчеты Сталина в международной и внутренней политике неизменно преподносились не иначе, как происки вражеских сил. Количество его врагов, будь то соратники по партии, управленцы, военачальники, священнослужители, специалисты различных отраслей народного хозяйства, ученые, работники искусства и даже простые рабочие, крестьяне и солдаты, сколько их ни уничтожали, не уменьшалось. Искусственно внедрялась порочная идея непрерывности и даже усиления классовой борьбы по мере строительства социализма.

«У нас есть внутренние враги. У нас есть внешние враги. Этого, товарищи, мы не должны забывать ни на одну минуту», – говорил Сталин.

В докладе на ХХ съезде КПСС Н.С. Хрущев сказал: «Сталин ввел понятие “враг народа”. Этот термин сразу освобождал от необходимости всяких доказательств идейной неправоты человека или людей, с которыми ты ведёшь политику: он давал возможность всякого, кто был только оклеветан, подвергнуть самым жестоким репрессиям с нарушением всяких норм революционной законности. Это понятие, “враг народа”, по существу, уже снимало, исключало возможность какой-либо идейной борьбы или выражения своего мнения по тем или иным вопросам даже практического значения».

Современники считали Сталина грубым, лицемерным и беспринципным политиком.

Ближайшие сподвижники Сталина прекрасно знали, насколько он вспыльчив и подозрителен. Они панически боялись Сталина, поскольку за его спиной стояли тюрьма, пытка и расстрел. Говорят, что, когда его спросили, чему бы он отдал предпочтение: верности народа из страха или из убеждения, Сталин, не задумываясь, ответил: «Из страха. Убеждения могут меняться, а страх остается».

Хрущев вспоминал, как Булганин однажды доверительно сказал ему: «Иной раз бывает, человек идет к Сталину по его приглашению как друг. А когда сидит со Сталиным, не знает, куда его через минуту отправят, домой или в тюрьму». Сталин не скрывал, что все должны были его бояться.

В конце концов, скверный характер политического деятеля – его личная беда. Для нас важны не только достижения Сталина, но и те средства, которыми они достигались. Именно тут находятся основные противоречия в общей оценке исторической роли Сталина. Мы должны знать об этом всю правду.

Находятся люди, наивно полагающие, что не стоит оглядываться назад. Но прошлое неотделимо от настоящего. Оно незримо живет внутри нас и исподволь пытается руководить нашими поступками.

Биологическая природа человека такова, что во все времена люди будут разными: хорошими или плохими. Поэтому чрезвычайно важна организация людей в государстве, которое должно обеспечивать невозможность проявления в обществе неоправданной злонамеренности как по отношению к отдельному человеку, так и к характеризуемым по каким-либо признакам группам людей. Не прошло еще одного поколения людей, как мы вышли из такой социальной системы, при которой доминирующим чувством на всех ступенях общественной жизни был страх. Без правого суда любого человека могли лишить свободы и жизни. Забыть такое нельзя. Именно поэтому надо знать собственную историю.

Изучать архивные документы – дело профессиональных историков. Право читателя – оценивать их труд, сопоставлять написанное и сказанное разными людьми, размышлять о своей истории. В этой книге автор выступает в роли такого читателя, который хочет понять время, в котором он жил.

Я попытался рассказать о последнем годе жизни и смерти Сталина.

Я старался правильно донести до читателя мнение многих авторов, которое почерпнул не только из многочисленных книг, но и из толстых и тонких специальных и литературных журналов, газетных публикаций, уже ставших малодоступными. Оно выделено как прямая речь.

Особое значение в оценке Сталина имеют воспоминания близких родственников. Его дочь, Светлана, любила своего отца, поэтому трудно заподозрить ее в том, чтобы она стала возводить на него напраслину. Однако, когда после смерти Сталина ее познакомили с докладом Хрущева на ХХ съезде КПСС, она сказала: «Самое ужасное то, что все это правда». В своих мемуарах об отце и жизни в Кремле Светлана написала, что в нем «не было ничего таинственного или сокровенного. Он был примитивный, злобный и властный человек, интеллектуально очень ограниченный». Свое мнение о нем она не изменила до своей смерти в американском доме для престарелых.

Напротив, некоторые авторитетные советские военачальники в разное время разное говорили о Сталине. Маршал Константин Константинович Рокоссовский, например, числившийся в любимцах Сталина, постоянно хорошо о нем отзывался, однако, умирая от тяжелой болезни, не удержался и, как сообщает в публикации «Преступления коммунистической идеологии» Евгений Миронов, сказал о Сталине: «Этот недоучившийся поп только мешал всем. Мы его обманывали: какое бы несуразное распоряжение он ни отдавал, мы поддакивали и делали по-своему».

Естественно, что в оценке различных сторон личности Сталина присутствует и мое собственное мнение, которое в ряде случаев я пытался проверить в беседах с теми, кого считал для себя авторитетом в рассматриваемых вопросах.

ХХ век оставил после себя свои свершения. Они повсюду. Это новые деревни, города и страны. Это новые научные открытия. Это новые технические достижения. Это новые произведения искусства. Это новые рекорды в спорте.

На моих глазах выросла авиация, появилось телевидение, компьютеры и лазеры. Человек Земли вышел в космос и ходил по Луне. Была высвобождена атомная энергия. В близкой мне профессиональной области, биологии и медицине, раскрыли тайну генетического кода и расшифровали геном человека. Нашли возможность клонирования живых существ. Открыли пенициллин. Появились люди с пересаженным сердцем. К этому, несомненно, можно было бы добавить прорывы во многих других областях деятельности человека.

Задача уходящего поколения состоит не только в том, чтобы передать свои достижения, но и показать сделанные ошибки.

В генетической памяти человечества социальный опыт отсутствует. Каждое новое поколение перенимает его от предыдущего. Не всегда это происходит в полном соответствии с нормальной логикой вещей. Поэтому возникают новые ростки фашизма. Поэтому объявляются новые защитники не оправдавших себя социальных идей.

Наши потомки должны жить лучше и счастливее нас.

Я обращаюсь к молодежи, которая воспринимает сталинское время как далекую историю, сливающуюся с прошлым веком.

Я обращаюсь к своему «потерянному поколению» людей, у которых ностальгия по безвозвратно ушедшему времени. Некоторым оно еще грезится в голубых и розовых тонах. Им кажется, что молодыми они беззаботно жили в стране, где Сталин был их лучшим и заботливым другом. Я хочу, чтобы они призадумались над тем, что их прошлая жизнь была оплачена жизнью других людей. Им действительно повезло. Они не стали разменной монетой в политической игре Сталина.

Я обращаюсь к своим коллегам – медикам, которых приглашаю поразмыслить об особой роли нашей профессии в обществе. Врач первым встречает человека на пороге жизни и последним расстается с ним на пороге смерти.

Я с благодарностью приму все замечания от читателей и был бы рад получить от них какие-либо новые материалы и пояснения по существу рассматриваемых здесь вопросов.

Последний год жизни Сталина

Многие полагают, что в последний год жизни Сталин был уже совсем дряхлым человеком и отдалился от государственных дел. Это не соответствует действительности. Напротив. В стране ничего не делалось без его ведома. Он продолжал оказывать решающее влияние на все сферы жизни общества. В еще большей степени стали проявляться отрицательные черты его характера и отрицательные последствия его деятельности. На склоне лет, находясь на вершине власти и славы, Сталин продолжал без устали искать, находить и карать тех, кого он считал своими врагами и, следовательно, врагами государства. В «Письмах из мертвого дома» Достоевский писал: «Тирания – это привычка, она, в конце концов, развивается в болезнь… Человек и гражданин умирают в тиране навсегда; возвращение к гуманности, раскаянию, перерождению становится почти невозможным».

По вине Сталина в небе далекой Кореи продолжали погибать наши летчики. По его указанию раздували пузырь «новой биологии», выгоняли из научных лабораторий настоящих ученых. Сталин занялся организацией покушения на лидера славянского государства. По тюрьмам, ожидая своего скорбного часа, томились лучшие врачи страны. До последнего своего вздоха он ожидал развенчания светлой памяти злодейски убитого по его приказу выдающегося еврейского артиста Соломона Михоэлса.

Находящаяся в сложном экономическом положении страна стояла на пороге новых политических процессов и новых невинных массовых жертв. Смерть застала Сталина врасплох. Запущенный им кровавый конвейер остановился. И все увидели, чьих это рук дело.

Последняя война Сталина

В начале 1953 года, последнего года жизни Сталина, из внешнеполитических проблем его продолжала заботить война в Корее.

День он начинал с просмотра военной сводки. Она обжигала сильнее утреннего чая. Из очередного донесения следовало, что в период с 9 по 15 января 1953 года американская авиация силами в 200–250 истребителей-бомбардировщиков Ф-80 и Ф-84 нанесла пять массированных ударов по железнодорожным мостам через реки Чёнчёнган и Тэндоган.

Рядом находился запечатанный желтый конверт, на котором стоял гриф «Совершенно секретно», «Вскрыть лично». Сталин разорвал его сам. Из ГРУ сообщали, что «Объединенное командование» считает, «что противник весной 1953 г. может перейти в наступление и высадить крупные десанты с моря…». Ему стало понятным, почему американцы принялись заблаговременно разрушать транспортные коммуникации в тылу северокорейской территории. Сталин поставил стакан с чаем прямо на эти документы и надолго задумался. На документах отчетливо пропечатался круг, оставленный разогретым дном подстаканника.

Сталин решил, что надо незамедлительно усилить оборону западного и восточного побережья. А еще лучше самим провести упреждающие наступательные действия.

Генералиссимус всегда фатально ошибался с началом войн, которые он вел. Советско-финская кампания 1939–1940 годов планировалась как блицкриг, однако наступление Красной армии было остановлено на линии Маннергейма. Ее пришлось прорывать зимой, что стоило беспрецедентно больших потерь не только убитыми, но и просто замерзшими солдатами и офицерами. Сталин запоздал принять необходимые предупредительные меры в 1941 году, что привело к таким потерям живой силы и техники в начале войны, масштаб которых не укладывается в сознании. Победа в Великой Отечественной войне далась нам ценой многих жертв, которые, как утверждают многие видные военные специалисты, не диктовались объективной необходимостью. Теперь он поторопился в 1950 году. Благодаря его попустительству Советский Союз оказался втянутым в военное противостояние со своим недавним союзником– Соединенными Штатами Америки.

Неутешительные сводки с театра военных действий в Корее были для Сталина серьезным поводом для переживаний.

Сначала ничто не предвещало беды. На Корейском полуострове сосуществовали два государства, разделенные 38-й параллелью. Севернее этой параллели, в зоне, где капитуляцию оккупировавшей Корею Японии принимал СССР, образовалась Корейская Народно-Демократическая Республика, провозглашенная 9 сентября 1948 года со столицей в Пхеньяне, южнее, в зоне действий США, – Республика Корея, провозглашенная 15 августа 1948 года со столицей в Сеуле.

В одном из очередных писем из Пхеньяна лидер северокорейских коммунистов Ким Ир Сен попросил у Сталина аудиенции. Сталин такое согласие дал. Из записи в журнале посетителей кремлевского кабинета Сталина следует, что эта встреча состоялась 5 марта 1949 года. С нашей стороны на ней присутствовали министр иностранных дел А.Я. Вышинский и военачальник и дипломат Т.Ф. Штыков, который в 1946–1947 годах возглавлял советскую делегацию в советско-американской совместной комиссии по Корее. Ким Ир Сен приехал вместе с министром иностранных дел КНДР Пак Хен Еном. В ожидании приема у Сталина высоких гостей из Северной Кореи заставили помаяться в приемной вождя около получаса. Зато результат полуторачасовой встречи со Сталиным их полностью удовлетворил. КНДР получила советский кредит в размере 40 миллионов долларов США, обещания поставки машин, оборудования и запасных частей для промышленности, связи и транспорта, для восстановления и развития народного хозяйства.

Не обошлось без обсуждения военных вопросов. Сталин поинтересовался численностью американских войск в Южной Корее. Ким Ир Сен в один голос со Штыковым (впоследствии он стал послом в КНДР и фактически первым советником Ким Ир Сена) оценили ее в 15–20 тысяч человек. Численность южнокорейской армии тогда составляла около 60 тысяч человек.

Сталин тут же посоветовал Ким Ир Сену усилить тайное проникновение северокорейцев в южнокорейскую армию.

Тогда же был решен вопрос о поставках в КНДР из СССР военной техники.

«Помню, как за обедом на сталинской даче, – вспоминал Хрущев, – много шутили. Ким Ир Сен рассказывал нам о быте корейцев, о климате Кореи, об условиях выращивания риса и о рыбной ловле. Много говорил он хорошего о Южной Корее и доказывал, что после воссоединения своих половин Корея станет более полноценной, будет иметь возможность обеспечить сырьем всю свою промышленность, а также потребности народа в пище за счет рыбной ловли, выращивания риса и других сельскохозяйственных культур».

Разговоры о военном объединении Кореи тогда еще не велись. Сталин выжидал. Он присматривался к Ким Ир Сену.

Однако уже тогда было ясно, что объединение Кореи переговорным путем реальных перспектив не имело. КНДР скопировала советскую политическую систему, Республика Корея – западную.

В чьих-то горячих головах возникла идея объединить Корею посредством гражданской войны. Примером был Китай, где в результате народной революции 1 октября 1949 года была образована Китайская Народная Республика, с которой 5 месяцев спустя Советский Союз заключил Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи.

Имея за спиной две великие державы, северокорейцы постоянно ввязывались в приграничные стычки с южнокорейцами.

Самоуправства северокорейцев Сталин не одобрял. В шифровке из Москвы от 27 октября 1949 года он строго указал Штыкову:

«Вам было запрещено без разрешения центра рекомендовать правительству Северной Кореи проводить активные действия против южных корейцев… Вы не донесли о подготовке крупных наступательных действий 2-й полицейской бригады и фактически допустили участие в этих действиях наших военных советников… Обязываем дать объяснение…» (ГАРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 24. Л. 1).

Заглаживая свой промах, напуганный Штыков стал подробно информировать Сталина о настроениях в северокорейском руководстве. 19 января 1950 года он отправил в Москву такую срочную телеграмму:

«Вечером 17 января министр иностранных дел Пак Хен Ен устроил прием в честь отъезда корейского посла в Пекин. Во время него Ким Ир Сен сказал мне следующее: “Теперь, когда освобождение Китая завершается, на очереди стоит вопрос освобождения Кореи на юге страны… Партизаны не решат дела… Я не сплю ночами, думая, как решить вопрос объединения всей страны”.

Ким Ир Сен заявил, что, когда он был в Москве, товарищ Сталин ему сказал о том, что наступать на юг не надо; в случае же наступления армии Ли Сын Мана на север страны можно переходить в контрнаступление на юг Кореи. Но, так как Ли Сын Ман до сих пор не начинает наступления, освобождение южной части страны и ее объединение затягиваются. …Ему, Ким Ир Сену, нужно побывать у Сталина и спросить разрешения на наступление для освобождения Южной Кореи. Ким Ир Сен говорил о том, что сам он начать наступление не может, потому что он коммунист, человек дисциплинированный и указания товарища Сталина для него являются законом. Мао обещал помочь, и он, Ким Ир Сен, с ним тоже встретится.

Ким Ир Сен настаивал на личном докладе Сталину о разрешении наступать на Юг с Севера.

Ким Ир Сен был в состоянии некоторого опьянения и разговор вел в возбужденном состоянии» (там же. Л. 7).

Действительно, в записи беседы советского руководства с правительственной делегацией КНДР, состоявшейся в марте 1949 года в Москве, есть такое высказывание Сталина: «Если у противника существуют агрессивные намерения, то рано или поздно он начнет агрессию. В ответ на нападение у вас будет хорошая возможность перейти в контрнаступление. Тогда ваш шаг будет понят и поддержан всеми».

Ким Ир Сен торопился. Сталину тоже хотелось иметь на нашей восточной границе дружественное единое корейское государство, сродни европейским странам народной демократии. Он смотрел далеко вперед, полагая, что рано или поздно Япония начнет вооружаться и опять станет угрожать советскому Дальнему Востоку.

Китайский лидер в это время находился в СССР на лечении и отдыхе. Сталин решил с ним посоветоваться. Но он хотел переговорить с Мао Цзэдуном с глазу на глаз, без присутствия Лю Шаоци, который его постоянно опекал. Для этого организовали столкновение принадлежащей охранной службе мусоровоза с лимузином, в котором ехал Лю Шаоци, пожелавший присутствовать при встрече Мао со Сталиным. Это «деликатное» задание было выполнено так ловко, что дремавший на заднем сиденье Лю Шаоци даже не проснулся. Пока составляли милицейский протокол происшествия и расчищали дорогу, прошло два часа. Сталину удалось поговорить с Мао Цзэдуном наедине.

Сталин ответил Ким Ир Сену через десять дней:

«30.01.50.

Штыкову, особая.

Сообщение 19 января 1950 года получил. Такое большое дело нуждается в подготовке. Дело надо организовать так, чтобы не было большого риска. Готов принять…

И. Сталин».

Дмитрий Волкогонов («Семь вождей», кн. 1, «Новости». М., 1995) пишет: «После еще одной консультации с Пекином Сталин 9 февраля разрешает начать подготовку широкомасштабной операции на Корейском полуострове, одобрив, таким образом, намерение Пхеньяна военным путем “объединить” родину. Эта дата фактически является официальным началом подготовки КНДР к наступательной войне с целью насильственного воссоединения двух государств. Активизируются поставки из СССР в Северную Корею танков, артиллерии, стрелкового вооружения, боеприпасов, медикаментов, нефти».

На изменение позиции Сталина могли повлиять преувеличенные оценки Штыковым угрозы внезапного нападения южан, которые весной и летом 1949 года он получал от него из Пхеньяна.

Свое решение Сталин аргументировал тем, что «международная обстановка изменилась и более активные действия по воссоединению Кореи стали возможными. Согласно информации, поступающей из США, – добавил Сталин, – это действительно так. Преобладает настроение не вмешиваться в корейские дела».

Возможно, что он имел в виду документ СНБ-48 об американской политике безопасности, принятый в декабре 1949 года, который мог попасть в СССР через советского шпиона-британца Дональда Маклейна. Потом ему стало известно выступление государственного секретаря США Дина Ачесона, который в январе 1950 года заявил, что Корея находится за пределами «оборонительного периметра» Америки.

В обстановке строгой секретности Сталин провел переговоры с Ким Ир Сеном и Пак Хен Еном, которые с 25 по 30 апреля 1950 года снова побывали в Москве.

«Еще в то время, когда эта операция планировалась, – писал Хрущев, – Сталин выражал некоторые сомнения; его беспокоило, ввяжутся ли США или пропустят мимо ушей? Оба склонились к тому, что если все будет сделано быстро, а Ким Ир Сен был уверен, что все произойдет быстро, то вмешательство США окажется исключенным, и они не вступятся своими вооруженными силами».

Сталин понадеялся на то, что Вашингтон не решится ввязаться в межкорейский конфликт, как он оставил на произвол судьбы Чан Кайши в межкитайской войне.

Вместе с тем Сталин дал ясно понять корейцам, что им «не стоит рассчитывать на прямое участие СССР в войне, поскольку у СССР есть другие серьезные задачи, особенно на Западе».

Сталин опять почувствовал себя главнокомандующим. И, как в Великую Отечественную войну, во всех корейских депешах для секретности стал подписываться вымышленной фамилией Филиппов. Главной его задачей было скрыть участие СССР в предстоящих военных событиях в Корее. В отношении этого были подготовлены строжайшие инструкции для советских военных специалистов и советников. Одних отозвали, других отвели во второй эшелон.

Возможно, что поначалу Штыков все это плохо понимал, раз он направил Сталину такую телеграмму:

«Вне очереди. Особая.

Тов. Сталину.

Ким Ир Сен просил передать: для наступления и десанта нужны корабли. Два корабля прибыли, но экипажи не успели подготовить. Просит десять советских советников использовать на кораблях. Считаю, просьбу удовлетворить надо.

20 июня 1950 г.

Штыков»

(там же. Л. 109).

Захваченные пленными или погибшими, советские советники Сталину были не нужны. Он среагировал немедленно: «Ваше предложение отклоняется. Это дает повод для вмешательства» – и подписался фамилией Громыко, который в то время занимал пост заместителя министра иностранных дел.

Свою идею, официально не участвовать в корейской войне, Сталин должен был изложить своему близкому окружению. Однако в своих воспоминаниях Хрущев написал буквально следующее:

«Мне осталось совершенно непонятно, почему, когда Ким Ир Сен готовился к походу, Сталин отозвал наших советников, которые были раньше в дивизиях армии КНДР, а может быть, и в полках. Он отозвал вообще всех военных советников, которые консультировали Ким Ир Сена и помогали ему создавать армию. Я тогда же высказал Сталину свое мнение, а он весьма враждебно реагировал на мою реплику: “Не надо! Они могут быть захвачены в плен. Мы не хотим, чтобы появились данные для обвинения нас в том, что мы участвуем в этом деле. Это дело Ким Ир Сена”. Таким образом, наши советники исчезли. Все это поставило армию КНДР в тяжелые условия».

Хрущев забыл упомянуть, что накануне этой войны Москва, несмотря на недовольство Ким Ир Сена, ликвидировала свою военно-морскую базу в Чонджине и миссии связи ВВС в Пхеньяне и Канге.

В том, какое из корейских государств первым начало широкомасштабные военные действия или они развились в результате случайного локального пограничного конфликта, каждое из них теперь винит противоположную сторону.

Как бы там ни было, но ранним утром 25 июня 1950 года на Корейском полуострове разразилась кровопролитная война.

В Южной Корее хорошо знали о военных приготовлениях северян, поэтому их вооруженные силы загодя начали концентрироваться в районе 38-й параллели. За пять месяцев до открытия военных действий советник США генерал В. Робертс не исключал, что их должен начать Юг.

Джон Ф. Даллес писал Ли Сын Ману: «Я придаю большое значение той решающей роли, которую ваша страна может сыграть в великой драме, которая сейчас разыгрывается».

Радужные прогнозы американских экспертов о том, что южнокорейские войска смогут быстро разгромить Корейскую народную армию и оккупировать КНДР, не оправдались.

Сухопутные войска КНДР лучше подготовились к этой войне. Уже через три дня после начала военных действий северокорейцы стремительно вошли в Сеул и, успешно продвигаясь в глубь южнокорейской территории, к концу сентября вели боевые действия в окрестностях портового города Пусан, находящегося на южной оконечности Корейского полуострова.

Обрадованный Сталин поспешил поздравить Ким Ир Сена с «блестящим успехом» военной операции и тем, что «в скором времени интервенты будут изгнаны из Кореи с позором» (АПФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 347. Л. 5–6, 10–11).

Все шло к благополучному завершению задуманного. Но тут дело приняло неожиданный оборот. Командующий американскими войсками на Дальнем Востоке генерал Д. Макартур направил президенту США Г. Трумэну спешную телеграмму, в которой говорилось, что «потери Южной Кореи, как это показали боевые действия, не свидетельствуют о соответствующих способностях к сопротивлению либо воле сражаться, и, по нашей оценке, нависла угроза полного краха».

Через Совет Безопасности 27 июня 1950 года американцы провели резолюцию, объявляющую КНДР агрессором, с рекомендацией «оказать Республике Корея такую помощь, которая может быть необходима для того, чтобы отразить вооруженное нападение и восстановить международный мир и безопасность в этом районе». Противостоять принятию такого решения мы не могли, поскольку по настоянию Сталина несколькими месяцами ранее Советский Союз отказался участвовать в работе Совета Безопасности и других структурах ООН до тех пор, пока там находится представитель правительства чанкайшистов. Пришлось спешно исправлять эту ошибку и возвращаться в Совет Безопасности. Это произошло 1 августа 1950 года. Но было уже поздно. Военная машина США была запущена на полный ход, и 15 сентября в окрестностях Сеула, в тылу северокорейской армии, при поддержке авиации был высажен американский десант в количестве 50 тысяч пехотинцев с танками и артиллерией. «Ни северокорейская разведка, ни ГРУ не сумели вовремя получить информацию о подготовке американцами крупной десантной операции в районе Инчхона, полностью изменившей ход войны». К берегам Корейского полуострова устремилась военно-морская армада США. Война приняла совершенно иной характер. Южнокорейцы начали теснить северокорейцев и даже переместились на их территорию.

Заместитель министра иностранных дел А.А. Громыко и министр обороны Н.А. Булганин предсказывали, что «наступление Народной армии на юг может дать американцам повод поставить этот вопрос на сессии ООН, обвинить в агрессивности правительство КНДР и добиться от Генеральной Ассамблеи согласия на ввод в Южную Корею американских войск». Вызывает удивление, почему это мнение осталось лишь в проекте постановления, за рамками решения Политбюро. Возможно, потому, что оно расходилось с выводами самого Сталина.

Впоследствии стало документально известно, что проект резолюции ООН, осуждающий агрессию со стороны Северной Кореи, был подготовлен чиновниками Госдепа задолго до начала боевых действий.

Расчет на то, что США исключают Южную Корею из числа стран, которые они намереваются защищать в Азии, оказался ошибочным. Нам осталась неведомой новая американская директива в области безопасности СНБ-68, которая ставила задачу подготовки США к отражению агрессии против Южной Кореи, которой была оказана экономическая помощь в размере 100 миллионов долларов.

Сталин хорошо понимал, что после того, как в дело вмешались американцы, исход этой войны был предрешен.

Хрущев опять обратился со своими советами к Сталину: «Товарищ Сталин, почему бы нам не оказать более квалифицированную помощь Ким Ир Сену? Он сам человек не военный, хотя и партизан». Предложение Хрущева сводилось к тому, чтобы «…посадить где-нибудь (маршала) Малиновского с тем, чтобы он инкогнито разрабатывал военные операции, давал бы нужные указания и тем самым оказывал бы помощь Ким Ир Сену… Может делать то же и генерал Крылов, который командует войсками Дальневосточного военного округа. Сталин вновь очень остро реагировал на мои предложения».

Со слов Хрущева, Сталин уже было совсем смирился с тем, что американцы могут выйти на нашу сухопутную границу: «Ну что ж, пусть теперь на Дальнем Востоке будут нашими соседями Соединенные Штаты Америки. Они туда придут, но мы воевать сейчас с ними не будем. Мы еще не готовы воевать».

Сталин категорически не хотел ввязываться в корейскую войну. К его большому удивлению и раздражению, вступать в открытое столкновение с США не захотел и Мао, который в ответ на письмо Сталина от 3 октября 1950 года ответил ему, что он опасается развязывания третьей мировой войны. Сталин тоже считал, что официальное вступление Китая в войну нежелательно, поскольку это может повлечь за собой необходимость выполнения союзнических обязательств со стороны СССР.

Известно, что 13 октября 1950 года Сталин уведомил Ким Ир Сена о том, что «дальнейшее сопротивление бесполезно. Китайские товарищи отказываются от военного вмешательства. В этих условиях вам следует готовиться к полной эвакуации в Китай или СССР».

Личный военный переводчик Чжоу Эньлая Ли Юэжань, с которым я некоторое время работал в Москве и Пекине, рассказывал мне, как, не желая ссориться со Сталиным, китайское руководство в течение суток все же приняло непростое для себя решение об оказании срочной военной помощи северокорейцам. Теперь известно, что найденное компромиссное решение состояло в посылке в Корею китайских «добровольцев» и активной помощи им со стороны Советского Союза военной техникой и другими, необходимыми для ведения войны материалами.

Неся большие людские потери, китайские дивизии под командованием генерала Пэн Дэхайя быстро восстановили равновесие сил, и спустя некоторое время конфликтующие стороны были возвращены на исходные позиции.

Сталин попытался остановить корейскую войну дипломатическим путем. 14 февраля 1951 года была опубликована его беседа с корреспондентом газеты «Правда». Сталин предложил принять предложение народного правительства Китая о прекращении военных действий на существующей линии фронта. Призыв Сталина: «Мир будет сохранен и упрочен, если народы мира возьмут дело сохранения мира в свои руки и будут отстаивать его до конца» – услышан не был.

На консультации в Пекин и Москву был приглашен Ким Ир Сен. В Москву он приехал вместе с партийным секретарем Северо-Восточного Китая Гао Ганом. Принятое тогда совместное со Сталиным решение было таково, что «перемирие теперь – выгодное дело».

Надеясь на перелом в войне, американцы не собирались ее сворачивать. Более того, 21 июня 1951 года они потребовали от Генерального секретаря ООН рассмотреть вопрос о посылке дополнительного контингента войск государств – членов ООН, которые поддержали военное участие этой организации на стороне Южной Кореи, но свои войска пока не присылали.

Не медля, Сталин дал команду постоянному представителю СССР в ООН Я.А. Малику выступить по радиосети ООН и призвать воюющие в Корее стороны сесть за стол переговоров.

Малик всегда аккуратно выполнял поручения Сталина. Известно, что именно он в августе 1945 года вручил ультиматум японскому правительству, а затем ноту об объявлении войны. Американцы это хорошо знали и относились к этому дипломату с большим уважением.

Выступление Малика по американскому радио, которое состоялось 23 июня 1951 года, поколебало непримиримую позицию американского руководства. Громыко предложил американскому послу в Москве ограничить переговоры военными вопросами, не затрагивая политических и территориальных проблем.

Эти переговоры начались 10 июля 1951 года. Они были затяжными и заняли два с половиной года. И все это время на линии 38-й параллели, то затихая, то обостряясь, шла непрерывная позиционная война. Активные военные действия с земли переместились в корейское небо.

При планировании скоротечной войны не предусматривалось необходимости широкого участия северокорейской авиации. В военно-воздушных силах армии КНДР на ее начало имелось всего лишь 32 летчика, способных сесть за штурвал боевого самолета. Из них только 10 человек с большой натяжкой можно было считать летчиками истребительной авиации. У северокорейцев не было реактивных истребителей. Зенитная артиллерия была слабой.

Имея в своем распоряжении более 650 боевых самолетов, американцы за считаные дни войны сровняли с землей базовые аэродромы на северокорейской территории.

Советскому Союзу пришлось срочно направить нашу истребительную авиацию для прикрытия тыловых северокорейских стратегических объектов от налетов американской авиации. Необходимо было также защищать приграничные с Северной Кореей северо-восточные районы Китая.

Сталин крепко-накрепко обязал наших авиаторов ничем не обнаруживать своего физического присутствия на театре военных действий и ни в коем случае не пересекать линию фронта.

Вот как это описывает участник тех событий, Герой Советского Союза, генерал-майор Сергей Крамаренко («Коммерсантъ-Власть», № 24, 2000 г.):

«Летали в китайской униформе, с корейскими опознавательными знаками. Так и говорили: “Форма китайская, знаки корейские, душа русская”. Одно время нас заставляли даже переговоры в воздухе вести по-корейски. Писали на планшете основные фразы и команды. Надо скомандовать, что поворачиваем налево, – читаешь соответствующую запись. Тебе отвечают по-корейски, ищешь в своей бумажке, что это значит». Нетрудно себе представить, в какие сложные ситуации попадали из-за этого наши летчики при ведении скоротечных воздушных боев. Надо было еще выполнять приказ Сталина «не залетать за береговую линию». Учитывая небольшие размеры этого полуострова, не в полной мере можно было использовать превосходство наших самолетов в скорости. Советские МиГи имели скорость до 1000 километров в час, поэтому они больше летали по вертикали, чем по горизонтали, благо имели потолок более 15 тысяч метров.

Несколько лет назад мне пришлось работать в Южной Корее. Научно-исследовательский институт, в котором я трудился, располагался в Сувоне (город-спутник Сеула на оконечности одной из загородных линий сеульского метро), вблизи военного аэродрома. Каждое утро молодые южнокорейские летчики поодиночке и парами, с небольшим интервалом, с шумом отрывались от взлетной полосы и, совершив в небе небольшой круг, шли на посадку. Линия снижения самолетов как раз проходила перед окнами моего кабинета. С приглушенными двигателями они планировали мимо на аэродром. Пилоты с трудом сдерживали своих железных американских коней, способных летать за «два звука».

Наших летчиков, имевших большой опыт Великой Отечественной войны, американцы и их союзники по военной коалиции (подразделения ВВС Англии, Австралии, Южно-Африканского союза и Южной Кореи) побаивались. Эскадрилью австралийских истребителей «Метеор» советские летчики растерзали за один бой.

Поначалу для отпугивания противника достаточно было обнаружить свое присутствие: «Поэтому наши самолеты даже не имели маскировочной окраски – блестели на солнце, как алюминиевые кастрюли, видно их было издалека. Это был сигнал американцам: мы приближаемся».

Дошло до воздушных боев. Но никаких военных сводок в советской прессе не было, хотя в этих сражениях с обеих сторон участвовали сотни самолетов.

В наше время советские летчики, принимавшие участие в корейской войне, желанные гости на официальных приемах в посольстве КНДР. Часто их собирает Общество дружбы Россия – КНДР. С каждым годом убеленных сединой авиаторов, многие из которых стали на этой необъявленной войне Героями Советского Союза, на этих встречах становится все меньше и меньше. Один из них рассказал мне такой анекдот, бытовавший в их летной части. Наш истребитель погнался за американским истребителем, но упустил его. Возвращается летчик на аэродром и докладывает о своей неудаче. Командир эскадрильи строго отчитывает его: «Почему не сбил?» Тот отвечает: «А у меня не четыре руки: штурвал держать надо, гашетку пушки нажимать и обеими руками держать глаза раскосыми».

Несмотря на предпринятые нашей стороной меры секретности, правительство США хорошо знало, кто воюет против их летчиков, однако тоже не торопилось делиться этой «тайной» со своей общественностью, боясь разрастания военного конфликта. Американским летчикам было рекомендовано в воздушное пространство Китая не вторгаться, хотя именно там находились советские авиабазы.

Вскоре воздушное противостояние в зоне 38-й параллели и в глубине северокорейских позиций еще более усилилось и ожесточилось. Американцы начали использовать новую тактику. В налетах стали принимать участие не единичные самолеты, а целые эскадрильи. Как добавляет Сергей Крамаренко, «они буквально висели над нашим аэродромом в Китае и сбивали наших на взлете и посадке».

Американцы быстро научились летать в горных условиях и по ущельям незаметно подбирались к северокорейским позициям. В районах действия нашей авиации появились новые американские истребители-бомбардировщики Ф-86, которые после бомбометания на равных могли вести воздушные бои с нашими лучшими истребителями МиГ-15 бис. Отбомбив, американские самолеты круто взмывали вверх и, разгоняясь, как с горки, наваливались на наши самолеты вблизи морского побережья. Потом, безнаказанно, они стремительно отваливали в сторону запретного для наших пилотов Желтого моря.

У американцев появились самолеты, которые могли летать в любое время суток. Для ведения боевых действий в ночном небе Кореи Сталин дал команду срочно подготовить специальный авиаполк.

На северокорейской территории американцы разбросали более миллиона листовок на корейском, китайском и русском языках, призывавших летчиков, летающих на МиГ-15, перелетать на своих самолетах в Южную Корею, на аэродром Кимпо. Каждому перелетевшему пилоту обещалось политическое убежище и вознаграждение в 50 тысяч долларов. Первому перелетевшему летчику посулили 100 тысяч долларов. Особенно американцы интересовались нашими реактивными самолетами. К счастью, никаких непредвиденных ситуаций не возникло. А нам удалось захватить почти неповрежденный американский самолет Ф-87.

Сталину доносили, что наших летчиков размещали в неприспособленных для жилья помещениях, без водопровода и канализации, что в ожидании очередного вылета они были вынуждены часами просиживать в тесных кабинах истребителей при невыносимой жаре, усугубляемой повышенной влажностью.

Сталина стали сильно угнетать бесперспективность корейской войны и наши растущие воздушные потери. Подготовка военного летчика приближается к стоимости самого самолета. Ценность летчиков, имеющих опыт ведения воздушных боев, многократно повышалась.

Такие пилоты были нужны Сталину на наших западных границах. Единственное, что он мог сделать в этой ситуации, так это попытаться сохранить свою летную элиту. Но делал он это своеобразно. Сергей Крамаренко недоумевал: «А у нас новых летчиков вводили в строй неграмотно: меняли весь состав полностью и новичков без прикрытия “стариков” бросали в бой. К тому же почему-то стали присылать летчиков из ПВО, они вообще не умели сражаться с истребителями…» Видя бесполезность их участия в боевых действиях, на месте их переориентировали на обучение молодых китайских пилотов полетам на МиГ-15.

Однако, когда американцы уже стояли на пороге заключения перемирия, Сталин вдруг уперся. В отсутствие прямых угроз существованию северокорейского государства ему показалось, что дальнейшая затяжка переговоров может принести ему некоторые дивиденды и скрасит горечь провала военной авантюры.

Сталин считал, что война в Корее связывает американцам руки, истощает их и отвлекает от активного участия в европейских делах.

В Корею были посланы поисковые группы наших специалистов, подбиравших для изучения брошенную американцами новейшую военную технику.

Северокорейцы и китайцы «смертельно» устали от продолжительной и кровопролитной войны. Сталин же начал ратовать за ее продолжение. Одно время ему даже удалось убедить в этом китайцев. В одном из своих писем от 18 июля 1952 года Мао писал Киму, что «в настоящее время, когда противник подвергает нас бешеным бомбардировкам, принятие предложения противника провокационного и обманного характера, которое не означает на самом деле никаких уступок, для нас весьма невыгодно». Основную идею Сталина Мао понял и согласился: «Самопожертвование китайцев и корейцев позволяет оттянуть новую мировую войну, давая возможность Советскому Союзу “усилить свое строительство” и “оказывать свое влияние на развитие революционного движения”».

«Но уже через месяц К. Уэзерсби («Война в Корее 1950–1953 гг. Холодная война разгорается». Сборник статей «Холодная война 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива». М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003) написал: «К тому моменту, когда Чжоу Эньлай, прибывший в Москву для переговоров о советской экономической и военной помощи КНР, обсуждал со Сталиным стратегию Пекина, у китайцев поубавилось желания продолжать войну. Сталин продолжал настаивать на продолжении войны, но ни тот ни другой лидер не пытались добиться своих целей напрямую. Напротив – и в этом отразилась вся сложность взаимоотношений между двумя коммунистическими государствами, – в ходе своих захватывающе интересных и весьма показательных бесед Сталин и Чжоу осторожно “ходили вокруг да около” вопроса о мирном урегулировании в Корее, стараясь избежать откровенных разногласий, но при этом не забывая о собственных интересах».

Сталин счел необходимым организовать и вторую встречу с Чжоу Эньлаем для того, чтобы еще раз дать ему понять, что «замирение» в Корее отрицательно скажется на отношении Москвы к Пекину.

Подробная протокольная запись этой беседы между Сталиным и Чжоу Эньлаем в 1952 году сохранилась (АПФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 329. Л. 54–72). Она отражает лишь фактическую сторону вопроса. Уже упомянутый выше военный переводчик Ли Юэжань, участвовавший в этих переговорах, рассказывал мне, что позиция Сталина в данном вопросе была настолько жесткой, что обсуждать с ним что-либо по этому поводу было абсолютно бесполезным делом.

Китайцы уехали из Москвы расстроенными, видя, что Сталин ведет дело к затягиванию корейской войны еще на несколько лет.

Необдуманно ввязавшись в корейскую войну, Сталин, по своему обыкновению, стал искать в своем окружении «козла отпущения», который должен был сполна ответить за все случившееся. Вместо ожидаемого быстрого объединения Кореи на социалистической платформе Советский Союз оказался вовлеченным в кровопролитный локальный военный конфликт, который в свое время некоторые историки склонны были называть «репетицией третьей мировой войны». Друг против друга встали две ядерные державы. Дошло до того, что новая администрация Дуайта Д. Эйзенхауэра в начале 1953 года пригрозила применить в Корее ядерное оружие, если коммунисты не согласятся на перемирие.

Чаще всего многозначительный взгляд Сталина останавливался на Хрущеве.

Такое в прошлом с ним уже бывало, но по другому поводу. Со слов Хрущева: «…Сталин поднял вопрос… …Почему, говорит, Власов предателем стал? Я говорю: да теперь уже бесспорно, что предателем. А вот вы его хвалили, говорит. Вы хвалили его, вы его и выдвигали, значит. Я говорю: верно.

Но потом, значит, я говорю: сколько раз вы его хвалили? Вы его награждали, я говорю, товарищ Сталин…» Эта запись устного хрущевского «фольклора» принадлежит М. Гефтеру («Судьба Хрущева», «Октябрь», № 1, 1989 г.). Она относится к тому времени, когда находящийся в отставке Хрущев часто вступал в беседы с отдыхающими расположенного поблизости от его дачи пансионата.

Незаслуженные упреки Сталина, стало быть, с того времени запали в его душу, раз спустя многие годы он об этом вспомнил. Сомнительно только, чтобы он тогда мог решиться препираться с вождем.

Никакой достоверной информации о том, кто именно из ближайшего политического или военного окружения Сталина персонально подталкивал его к корейской авантюре, у нас нет. Однако больше всех на этот счет оправдывается в своих воспоминаниях Хрущев:

«Должен четко заявить, что эта акция была предложена не Сталиным, а Ким Ир Сеном. Тот был инициатором, но Сталин его не удерживал. Да, я считаю, что и никакой коммунист не стал бы его удерживать в таком порыве освобождения Южной Кореи от Ли Сын Мана и американской реакции. Это противоречило бы коммунистическому мировоззрению. Я тут не осуждаю Сталина. Наоборот, я полностью на его стороне. Я и сам бы, наверное, тоже принял такое же решение, если бы именно мне нужно было решать. Мао Цзэдун тоже ответил положительно».

Несомненно, что решение о начале корейской войны коллективно принималось политическим руководством страны. За него должны были проголосовать все. Не исключено, что в подготовке данного вопроса активное участие принимал и Хрущев. Поэтому, как об этом пишет он сам, он постоянно пытался советовать Сталину активизировать наше участие в этой войне. Скорее всего, делал он это потому, что больше других опасался того, что данная затея, которую он рекомендовал, провалится.

Для того чтобы окончательно снять с себя всякую ответственность перед потомками за принятое в свое время скоропалительное решение по корейскому вопросу, Хрущев добавляет: «…Сталин целиком вел это дело лично, этот вопрос как бы считался персонально за Сталиным».

В это можно было бы поверить, если бы ко многим документам, касающимся военных событий в Корее, в том числе и к письмам к Ким Ир Сену, Мао Цзэдуну, и к письмам, адресованным ответственным сотрудникам советских ведомств в этих странах, не имелись специальные приписки, уведомляющие о том, что эти документы одобрены соответствующими решениями Политбюро.

Подборка таких документов из Архива президента Российской Федерации (АПРФ), включая телеграммы Сталина, была передана президенту Южной Кореи Ким Ен Сану президентом России Б.Н. Ельциным в июле 1994 года.

Стратегический гений и дипломатия Сталина дали очередную осечку. Корейская война – это яркий пример необдуманных действий Сталина в области внешней политики в послевоенный период. Трудную корейскую проблему он согласился разрешить кавалерийским налетом. Его просчет обернулся неисчислимыми потерями и для нашего народа.

Итогом корейской войны стало резкое усиление противостояния между СССР и США. Это детонировало переход американской экономики на военные рельсы: за 1950–1953 годы на военные цели там было потрачено 130 миллиардов долларов США, то есть почти на 50 миллиардов больше, чем в предшествующем столетии. Численность вооруженных сил США за три года этой войны увеличилась на 2 млн человек. К ее концу в американской армии находилось уже 3,6 млн человек. Для сохранения военного паритета СССР был вынужден резко увеличивать расходы на оборону, в то время как мы только-только начали выбираться из руин недавно закончившейся мировой войны.

Российские военные и дипломаты справедливо считают, что «конфликт на Корейском полуострове оказал самое непосредственное воздействие на всю глобальную систему международных отношений, способствовал активизации деятельности НАТО, что привело к усилению напряженности в Европе. Холодная война между Западом и Востоком, а точнее, между США и СССР достигла своего апогея» («Война в Корее, 1950–1953». СПб.: Полигон, 2000).

Поэтому Сталина с полным основанием можно причислить к остальным соавторам холодной войны. Это мнение многих советских историков нашло свое отражение в издании созвучных по названиям сборников новых архивных документов: «Сталин и холодная война», «Сталин и десятилетие холодной войны».

Большинство исследователей полагают, что корейская авантюра, в которой участвовали солдаты США, СССР, Китая и 14 стран «специального контингента ООН», унесла около 4 миллионов человеческих жизней. По официальным данным, из контингента в 700 000 американских солдат в корейской войне США потеряли 54 246 человек убитыми и 103 284 человека ранеными. Потери среди 200 000 военнослужащих войск ООН неизвестны. Потери китайских частей, насчитывающих три миллиона добровольцев, включая раненых, составили около 1 миллиона человек.

Но самые страшные потери понес корейский народ, большей частью – мирные жители. Во время этой войны Сеул, Пхеньян и другие территории по нескольку раз переходили из рук в руки противоборствующих сторон, что сопровождалось постоянным перемещением гражданского населения и в конце концов породило незаживающую проблему разделенных семей.

Общее число наших авиаторов, прошедших корейский фронт, оценивается в 1100 человек. Однако, в отличие от американцев, в Корее не было ни наших бомбардировщиков, ни штурмовиков. Одни истребители. Так что гражданское население Кореи от действий нашей авиации не пострадало.

«Мы сбили 1300 американских самолетов» (С. Крамаренко). По американским данным, на свои базы не вернулось 1986 самолетов, причем 945 из них из-за авиакатастроф. По данным Генштаба, мы потеряли 335 самолетов. Участвовавшие в боевых действиях на Корейском полуострове советские летчики недосчитались 120 товарищей.

Прибывающие на территорию КНДР советские военнослужащие моментально становились безымянными. Особисты отбирали у них документы, орденские знаки, предметы личного обихода, письма и заставляли переодеться во все китайское. Брали подписку о «неразглашении» своего участия в этой войне. Военных советников, наоборот, переодевали в штатское и вручали корреспондентские удостоверения газеты «Правда».

Выдумка эта принадлежала лично Сталину. На этот счет есть такая его шифрограмма:

«Пхеньян, Совпосол. Как видно, вы ведете себя неправильно, так как пообещали корейцам дать советников, а нас не спросили. Вам нужно помнить, что вы являетесь представителем СССР, а не Кореи. Пусть наши советники пойдут в штаб фронта и в армейские группы в гражданской форме в качестве корреспондентов “Правды” в требуемом количестве. Вы будете лично отвечать за то, чтобы они не попали в плен. Фын Си».

Зачем Сталин подписался таким странным псевдонимом, неясно. Содержание шифрограммы было настолько очевидным, что скрывать ее источник было наивным. Китаисты расшифровывают этот псевдоним Сталина как «западный ветер».

До сих пор неизвестны потери среди советских военных советников, дипломатов, техников и медиков. Погибших советских воинов хоронили в Порт-Артуре. По некоторым данным, там находится 316 могил советских специалистов. Точно об этом знают только их семьи, получившие «похоронки». Формулировка «погиб при исполнении служебных обязанностей» не приносила близким родственникам ни почестей, ни привилегий. Только в 1989 году воевавших в Корее летчиков приравняли к «афганцам».

Прибывший в Москву на похороны Сталина Чжоу Эньлай смог наконец в полный голос озвучить китайскую позицию о необходимости прекращения затянувшейся войны в Корее. Новое советское руководство с ним полностью согласилось, издав специальное постановление Совета Министров СССР от 19 марта 1953 года. В адрес китайского и корейского лидеров пошло письмо с такой витиеватой записью:

«Советское правительство пришло к выводу, что было бы неправильно продолжать ту линию в этом вопросе, которая проводилась до последнего времени, не внося в эту линию тех изменений, которые соответствуют настоящему политическому моменту и которые вытекают из глубочайших интересов наших народов, народов СССР, Китая и Кореи…» (АПРФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 830. Л. 60–71 и АПРФ. Ф. 059а. Оп. 5а. Д. 4. Л. 54–65).

Развязанная при попустительстве Сталина война в Корее завершилась подписанием (27 июля 1953 года в 10 часов по корейскому времени) в Паньмыньчжоне (Пханмуджоме) соглашения о перемирии. В 22 часа боевые действия по всему фронту были прекращены. Разрушив оборонительные сооружения, противоборствующие войска 31 июля отошли от них в глубь своей территории на 2 км, что создало 4-километровую демилитаризованную зону протяженностью в 249 километров.

Соглашение о перемирии не переросло в договор о мире между обоими корейскими государствами и по сей день. Тем не менее оно позволило сохранить десятки, а может быть, и сотни тысяч людей, вовлеченных в военный конфликт на Корейском полуострове.

Эта необъявленная война и тогда была у нас многим неизвестна, а сейчас почти совсем забыта.

В Корейской Народно-Демократической Республике и Республике Корея, где я не раз бывал, видел навечно стоящие памятники воинам, погибшим в этой войне. Есть там и музеи корейской войны. Корейцы, живущие по обе стороны от разделяющей их 38-й параллели, не забудут этого никогда. Даже тогда, когда Корея наконец станет единой.

Линия противостояния двух корейских государств по 38-й параллели стала туристическим объектом, хотя смотреть там, собственно, нечего. Это огороженная колючей проволокой узкая полоска земли, нашпигованная свинцом, сквозь который с трудом пробивается чахлая трава. Говорят, что самое интересное может находиться под землей. За 50 лет, прошедших со времени заключения перемирия, со стороны Северной Кореи на юг были прорыты тоннели, через которые перебрасывали диверсантов. Некоторые из этих тоннелей якобы были обнаружены.

Экскурсию в эту зону может совершить любой желающий. Поездка от расположенного в центре Сеула элитного отеля «Лоте» занимает 7 часов. В отличие от других туристских достопримечательностей, посещение Пханмуджома разрешается лишь в строгой одежде (никаких шорт и джинсов) и обставлено рядом дополнительных условий. Необходимо иметь с собой удостоверяющий личность паспорт. На «объекте» запрещается задавать вопросы, развертывать лозунги и флаги коммунистической направленности.

Для Хрущева воспоминание о корейской войне всегда отзывалось головной болью.

В своих воспоминаниях Ким Ир Сен пишет: «Когда-то я в Пекине встретился с Хрущевым. Тогда я пригласил его в КНДР. А он говорит: “Не могу”. Я спрашиваю его: “Почему?” Отвечает: “Поеду в Корею – мне придется ругать США, а я этого сделать не могу; недавно я был в Америке, там мы с Эйзенхауэром целовались – и, значит, мне негоже в Корее бранить Соединенные Штаты”» (Ким Ир Сен. «Сочинения». Т. 42. Корея, Пхеньян: Издательство литературы на иностранных языках, 1997).

Приказ убить Тито

В конце февраля 1953 года генерал-лейтенант МГБ Павел Судоплатов был вызван на дачу к Сталину. «То, что я увидел, меня поразило. Я увидел уставшего старика. Сталин очень изменился, его волосы сильно поредели, и, хотя он всегда говорил медленно, теперь он явно произносил слова как бы через силу, а паузы между словами стали длиннее. Видимо, слухи о двух инсультах были верны: один он перенес после Ялтинской конференции, а другой – накануне семидесятилетия, в 1949 году» (Павел Судоплатов. «Спецоперации. Лубянка и Кремль в 1930–1950 годы». М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1997).

Божьего суда Сталин не боялся, а земной вершил так, как хотел сам. До самой смерти он оставался закоренелым преступником. Физическое устранение противников стало для него привычным делом. Он был «государственным заказчиком» многих политических убийств внутри страны и за рубежом. Более резко по этому поводу высказался Никита Хрущев, назвав Сталина «государственным убийцей».

Сейчас он принял решение уничтожить маршала Тито.

Судоплатов посетил Сталина вместе с министром госбезопасности Игнатьевым.

Можно себе представить, как в большой столовой ближней дачи, где несколько лет назад Сталин принимал Тито и где ему самому вскоре придется умереть, в кресле сидит вождь и хищно вглядывается в глаза «гостей».

Его отношения с Тито всегда были непростыми. Одно время Сталин его оберегал. Именно он предупредил Вальтера (партийный псевдоним Тито в период его работы в Москве в Коминтерне) в отношении возможных намерений англичан: «Следует помнить об Интеллидженс сервис и двуличии англичан… Именно англичане, именно они убили Сикорского, ловко уничтожив самолет, – ни тебе доказательств, ни свидетелей! Что им стоит принести в жертву два-три человека ради того, чтобы убрать Тито? У них нет жалости к своим людям!»

Тито прислушался к предупреждению Сталина. В ходе спецоперации «Эндшпиль» Тито, его штаб и члены советской военной миссии при участии советских летчиков секретно перелетели на освобожденную Красной армией территорию Румынии. Вскоре после этого он прибыл в Москву. В Москве Тито был принят Сталиным, который вручил ему золотую саблю. Во время этой встречи Сталин сказал: «А не кажется ли вам, что после освобождения Югославии надо хотя бы временно вернуть на престол вашего короля? Это сплотит нацию». Такой оборот дела в планы Тито не входил.

«Тогда я первый раз в своей жизни встретился со Сталиным (вспоминал Тито) и беседовал с ним. До этого я видел его издали, как, например, на VII конгрессе Коминтерна. На этот раз у меня было несколько встреч с ним, две-три в его кабинете в Кремле, дважды он приглашал меня к себе на ужин. Одним из первых вопросов, которые мы обсудили, был вопрос совместных операций наших двух армий… Я попросил у него одну танковую дивизию, которая помогла бы нашим частям при освобождении Белграда…Сталин, согласившись с моей просьбой, сказал: “Вальтер, я дам вам не танковую дивизию, а танковый корпус!”»

Сталин посмотрел на противоположную сторону стола, где когда-то сидел Тито, и у него снова появилось неприятное чувство раздражения, которое он испытал во время того обеда и которое потом еще долго преследовало его при упоминании о Тито. Он успокоился лишь тогда, когда окончательно удостоверился в «предательстве» Тито. Он даже порадовался тому, что политическое чутье его не подвело: сразу распознал вероломного человека.

Тито тогда тоже заметил, что: «…в ходе первой встречи со Сталиным царила напряженная атмосфера. Почти по всем обсуждавшимся вопросам возникала в той или иной форме полемика…

Например, Сталин говорит мне:

– Вальтер, имейте в виду: буржуазия очень сильна в Сербии!

А я ему спокойно отвечаю:

– Товарищ Сталин, я не согласен с вашим мнением. Буржуазия в Сербии очень слаба.

Сталин замолкает и хмурится, а остальные за столом – Молотов, Жданов, Маленков, Берия – с ужасом наблюдают за этим. Сталин затем начал расспрашивать об отдельных буржуазных политических деятелях Югославии, интересуясь, где они, что делают, а я ему отвечаю:

– Этот подлец, предатель, сотрудничал с немцами.

Сталин спрашивает о ком-то еще. Я ему отвечаю то же самое. На это Сталин вспылил:

– Вальтер, да у вас все подлецы!

А я ему в ответ:

– Верно, товарищ Сталин, каждый, кто предает свою страну, является подлецом».

Называя Тито Вальтером, Сталин сознательно подчеркивал этим, что он продолжает рассматривать его не больше, чем в качестве агента Коминтерна.

На занятых советскими войсками зарубежных территориях обычно создавались временные военные комендатуры. Сталин был вынужден пойти на уступки Тито: «Советское командование (говорилось в сообщении ТАСС от 29 сентября 1944 года) при этом приняло выдвинутое югославской стороной условие, что на территории Югославии, в районах расположения частей Красной армии, будет действовать гражданская администрация Национального комитета освобождения Югославии».

Сталин пытался связать действия Тито Договором о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве, который он поспешил подписать в апреле 1945 года во время приезда Тито в Москву. Еще один шаг навстречу Тито Сталин сделал 9 сентября 1945 года, когда наградил его орденом Победы. Тогда же он подарил ему автомобиль «Паккард», точно такой же, на котором ездил сам. Однако идеологическая пропасть, разделяющая Сталина и Тито, продолжала увеличиваться. Имперские замашки Сталина оказались для Тито неприемлемыми.

Сталин вспомнил, как Тито испортил ему новогодний праздник 1948 года. Приехавшая в Москву под Рождество делегация Югославии подтвердила ему несогласие маршала Тито на политическую подконтрольность Советскому Союзу. Тито считал, что пришел к власти собственными силами в результате гражданской и партизанской войны против немцев, поэтому никому и ничем не обязан. Это шло вразрез с желанием Сталина управлять из Москвы марионеточными режимами социалистических стран.

Лидера югославских коммунистов Милована Джиласа пригласили на сталинскую дачу на обед. Этому предшествовала безуспешная попытка Берии тайно записать разговоры членов югославской делегации между собой.

Джилас не видел Сталина три года и был удивлен тем, как тот сильно постарел, однако за разговорами просидели за столом почти шесть часов. Сталину не нравилось все, что происходило в Югославии. Он не воспринимал югославскую модель социализма. Он считал враждебными Советскому Союзу любые двусторонние переговоры Югославии с Болгарией, Румынией, Албанией об организации Дунайской федерации, о которых, как он выразился, «он узнает на улице». Сталин хотел, чтобы именно в Белграде располагалось Коммунистическое информационное бюро (Коминформ), которое должно было противостоять «планам американской империалистической экспансии». Как вспоминает Джилас, именно тогда Сталин применил пресловутый «угрюмый лозунг» о «двух лагерях». Настоять на своём в отношениях с Югославией Сталину не удалось. Джилас добавляет, что «он оставался прошлым Сталиным – упрямым, колючим, подозрительным, стоило только кому-нибудь с ним не согласиться». Хрущев впоследствии рассказывал, что не на шутку рассердившийся Сталин в своем кругу пригрозил: «Я пошевелю мизинцем, и Тито не станет». Слов на ветер Сталин не бросал.

Сталин стал обвинять Тито в отходе от принципов социализма. Тот пытался дать Сталину возможность маневра, написав в своем ответе, что «как бы кто из нас ни любил страну социализма СССР, он не может ни в коем случае меньше любить свою страну, которая тоже строит социализм». Но Сталин уже закусил удила. «Голос амбиции заглушил голос разума». Он не остановился даже перед денонсацией Договора о дружбе, отзывом посла, прекращением экономических связей. Югославию покинули все советские советники и специалисты. Советская пропаганда начала необузданную кампанию, обличая Тито и «его банду» как «контрреволюционеров», «предателей дела социализма» и «прислужников американского империализма». Югославию исключили из Коминформа.

В самой Югославии началось преследование сталинистов. Илья Константиновский в статье «Долгий путь Югославии» (опубликованной в декабрьском номере журнала «Новый мир» за 1988 г.) процитировал выдержки из переведенного на русский язык романа Исаковича «Голи оток», то есть «Голый остров». Так называлась тюрьма на одном голом и прожаренном солнцем острове Адриатики, куда после сорок восьмого года, без соблюдения особых забот о правовых нормах, ссылали сталинистов.

«Страшная тюрьма, страшные годы. “Голый остров” – это наши Соловки, Магадан, Воркута, вместе взятые, разумеется, сохраняя пропорции… Все смешалось: антисталинисты прибегали к сталинским методам, чтобы одолеть сталинистов. Все это не могло не оставить следов в человеческом сознании. Беззаконие разлагает людей. Лично я давно пришел к выводу, что Сталин и сталинизм – это что-то роковое в истории социализма, это его ограничитель, его наручники, если хотите, его рак. Нужно это вырезать полностью, иначе опухоль снова разрастется. Но как вырезать – насилие соблазнительно, оно освобождает от необходимости работать, думать, искать. Трудно распутать узлы, возникающие при строительстве нового общества, куда легче их разрубить… Сталинские семена, посеянные у нас в первые послевоенные годы, упали на благоприятную почву…»

«Я прежде всего югослав, а потом коммунист», – говорил Тито. Из 285 147 членов КПЮ, которые она имела в начале 1948 года, было исключено 218 370 человек, продолжавших поддерживать линию Москвы и Коминформа. Многие из них прошли жернова концлагерей. Не только «Голи оток», но и «Святой Гргур», «Билеча», «Забела», «Углян», «Рам», «Главняча», «Градишка». Мне довелось побывать в некоторых из этих забытых Богом местах. Жуткое впечатление. Как от сталинских ГУЛАГов.

В югославском курортном местечке Сутаморе, где я однажды отдыхал, судьба свела меня с лодочником на пляже, который хорошо говорил по-русски, поскольку в свое время почти три года проучился в Москве. Образование он заканчивал в лагере «Билеча», откуда вышел инвалидом. Считал, что ему еще повезло, остался живым.

Сталин на долгие годы поссорил два близких славянских народа.

Югославия начала укреплять свою оборону. За три года (1950–1952 гг.) на военные расходы там было потрачено около миллиарда долларов США. Тито был вынужден искать поддержку западных стран. 14 ноября 1951 года Югославия заключила соглашение о военной помощи с правительством США. В сентябре 1952 года посетивший Белград министр иностранных дел Англии А. Иден по поручению своего правительства заявил, что они рассматривают Югославию как «нашу», то есть западную страну.

Сталин посчитал, что пример независимой Югославии стал создавать трудности для поддержания внутриполитической стабильности восточного блока. Он решил, что настала пора расправиться с Тито. Его угроза в отношении Тито прождала своего часа пять лет. Она была приближена еще и тем, что белградский Иосип начал широкую кампанию разоблачения культа личности московского Иосифа. Тито стал нетерпим для Сталина не меньше, чем в прошлые годы Троцкий.

В тот день, когда Судоплатов посетил Сталина, к нему поступило сообщение о том, что 28 февраля 1953 года между Югославией, Грецией и Турцией был подписан Договор о дружбе и сотрудничестве. Стало очевидным, что Югославию затягивают в НАТО. Этим обстоятельством вождь был сильно расстроен.

Судоплатов продолжает:

«Возникла еще одна неловкая пауза. Сталин передал мне написанный от руки документ и попросил прокомментировать его. Это был план покушения на маршала Тито».

План был составлен генерал-майором госбезопасности Питоврановым, которого было арестовали по обвинению в «заговоре Абакумова». Питовранов написал Сталину письмо, в котором указывал на произвол следователей по отношению к кадровому сотруднику госбезопасности. Сталин любил читать «тюремную литературу». И надо же было такому случиться, что это письмо произвело на него хорошее впечатление. Питовранова освободили, подлечили в подмосковном военном санатории для высшего командования «Архангельское» и вернули на прежнее место начальника 2-го Главного управления (контрразведка) МГБ СССР. Года не прошло, как он выразил свою преданность Сталину, разработав по его поручению план очередного политического убийства. Убийства маршала Тито.

Как и для всякого серийного убийцы, Сталину были важны «технические детали» покушения. Сначала подробно рассмотрели идею заражения маршала во время аудиенции бактериями легочной чумы, что надежно гарантировало бы смерть Тито и всех других присутствующих в помещении лиц. Для этого предполагалось использовать спрятанный в складках одежды специальный бесшумный распылитель. Потом оценили возможность направленного отравленного выстрела в Тито из замаскированного под предмет личного обихода оружия. Предположительно это могло произойти во время предстоящего международного приема в Лондоне, куда, как было известно, Тито вскоре собирался поехать. На роль убийцы наметили агента-нелегала И. Григулевича по кличке Макс, завербованного еще во время войны в Испании, который был консулом Коста-Рики при Ватикане. По предложенному сценарию Макс ничего не должен был знать о микроорганизмах. На всякий случай ему должны были ввести противочумную сыворотку. С дипломатического приема Макс должен был исчезнуть, как призрак. Для этого надо было создать панику среди гостей, выпустив слезоточивый газ. Запасным вариантом, где можно было бы добраться до Тито, мог быть дипломатический прием в Белграде. Меньший энтузиазм у Сталина вызвала идея подарить Тито через коста-риканских представителей шкатулку с драгоценностями, при открывании которой срабатывал бы механизм, выбрасывающий сильнодействующее отравляющее вещество. Со времени долго не удававшихся покушений на Троцкого Сталин латиноамериканцам не доверял. Кроме того, потом трудно было бы избавляться от нежелательных свидетелей. Макс-Григулевич всегда был под рукой.

В конце аудиенции Сталин еще раз внимательно посмотрел на Судоплатова и сказал: «Так как это задание важно для укрепления наших позиций в Восточной Европе и для нашего влияния на Балканах, подойти надо к нему исключительно ответственно».

Для себя Судоплатов нашел этот план наивным.

На следующий день, в рабочем кабинете Игнатьева на Лубянке, состоялось специальное заседание, на котором присутствовали еще трое людей из окружения Хрущева. Судоплатов несказанно удивился тому, что такое «деликатное» дело обсуждалось в столь широком кругу. «Раньше это происходило лишь наедине (Сталина с Берия). Я не поверил своим ушам, когда Епишев (в ту пору заместитель министра госбезопасности СССР по кадрам) прочел пятнадцатиминутную лекцию о политической важности задания».

Там же было зачитано письмо Григулевича к жене, из которого следовало, что если это будет необходимым, то он «добровольно» пожертвует собой во имя общего дела. Судоплатов понял, что Макс обречен.

«Через десять дней Игнатьев поднял оперативный состав и войска МГБ по тревоге и конфиденциально проинформировал начальников управлений и самостоятельных служб о болезни Сталина».

Тито остался одним из немногих врагов Сталина, которому удалось умереть в собственной постели. Он умер в 1980 году, оставаясь президентом республики, которую основал более тридцати лет назад.

Прав был Судоплатов, забраковавший план покушения на Тито. Позднее сотрудники югославских спецслужб не оставили от него камня на камне. Тито охранялся так, что никто из посторонних приблизиться к нему не мог. Никакие подарки с сюрпризами в руки Тито без предварительного просмотра попасть не могли. При возникновении нештатных ситуаций в помещении, где находился Тито, автоматически закрывались все двери. Так что террористу оттуда было не выбраться.

Можно не сомневаться, что Сталин все равно бы до него добрался.

Смерть Сталина подарила Тито еще 27 лет жизни.

Евгений Питовранов, автор неосуществленного плана устранения маршала Тито, долгое время продолжал работать по «специальности», сначала в Москве, потом в ГДР и Китае. Закончил карьеру начальником Высшей школы КГБ им. Ф.Э. Дзержинского.

«Добровольный» смертник Григулевич целым и невредимым вернулся в Советский Союз, где написал несколько исторических книг и стал членом-корреспондентом Академии наук.

Когда Судоплатова арестовали, то в числе других прегрешений ему припомнили, что он «самым трусливым и предательским образом сорвал операцию по ликвидации Тито». Стало быть, под приговором Тито была подпись не только Сталина.

Восстанавливать отношения с Югославией пришлось уже Хрущеву. Находясь в Белграде, он был вынужден сделать запоздалое признание: «Каждая страна выбирает свой путь в соответствии со своими традициями, со своей культурой».

Сказка о живом веществе

Во времена Сталина все, что было связано с научной деятельностью (студенческая дипломная работа, кандидатская или докторская диссертация, монография, семинар, конференция, конгресс), в обязательном порядке должно было начинаться и заканчиваться здравицей в его честь. Причина этого состояла в том, что Сталин считал для себя возможным определять, какие научные направления правильные, а какие неправильные, становясь, таким образом, как бы соавтором поддерживаемых лично им научных идей. Славословие в адрес Сталина было подтверждением политической благонадежности ученого. Моральный и экономический урон, который Сталин нанес российской науке, ощущался долгое время после его смерти. Сталин прозевал развитие атомной физики. Еще при его жизни пришлось поспешно догонять американцев, первыми создавшими атомную бомбу, что потребовало огромных финансовых затрат и не обошлось без воровства чужих технологических секретов. Теорию относительности Эйнштейна при Сталине называли не иначе, как «реакционным эйнштейнианством». Сталин посчитал буржуазной наукой кибернетику. Классическую генетику при Сталине объявили «продажной девкой империализма».

Сталин намеревался «подправить» великий русский язык, проведя реформу в языкознании.

При Сталине многие ученые, ставшие впоследствии всемирно известными, начинали свой творческий путь за колючей проволокой, в так называемых шарашках. Например, авиаконструктор Андрей Туполев, давший жизнь более 100 типам военных и гражданских самолетов. Не избежал этой печальной участи и создатель ракетной и космической техники Сергей Королев.

Вместе с тем около Сталина роились недоступные для критики псевдоученые.

В начале 1953 года Сталин решил устроить Ольге Борисовне Лепешинской, которая при его активной поддержке сочинила быль о небыли – сказку о живом веществе, очередной научный бенефис.

Двумя годами раньше я сам чуть было не клюнул на ее удочку.

В 1951 году я был первокурсником 2-го Московского медицинского института им. И.В. Сталина. Посещал биологический кружок, которым руководила профессор Маховка (имя ее я запамятовал). Однажды Маховка попросила меня принять участие в чествовании академика Академии медицинских наук Ольги Борисовны Лепешинской, которое должно было состояться в Политехническом музее.

Признаюсь, я тогда не знал, кто такая Ольга Борисовна Лепешинская и чем она знаменита, но приглашение профессора было лестным. Представлялась возможность выступить на публике с небольшим приветственным словом, текст которого Маховка должна была для меня написать. Для храбрости со мной пошел мой институтский товарищ.

Около служебного входа в Политехнический музей Маховка передала меня с рук на руки администратору, который лестницами и закоулками провел за кулисы. Там уже суетился распорядитель, который, сверяясь со своим списком, формировал президиум. Меня посадили крайним с правой стороны длинного, покрытого кумачом стола.

Большой зал Политехнического музея был переполнен.

Я был здесь в первый раз, но еще раньше читал о том, как тут неоднократно выступал Владимир Маяковский, дискутировал с духовенством нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский.

Какой-то ответственный чиновник из отдела науки ЦК партии открыл торжество. Смысл его выступления состоял в том, что благодаря заботе партии и отеческого внимания товарища Сталина к ученым в нашей стране сделано биологическое открытие мирового значения. Автор этого выдающегося открытия – Ольга Борисовна Лепешинская, которой недавно было присвоено звание лауреата Сталинской премии.

Со стула, поставленного около трибуны, поднялась скромно сидевшая там благообразная 80-летняя старушка со значком депутата Верховного Совета СССР на левом лацкане пиджака и знаком лауреата Сталинской премии на правом лацкане. На несколько минут зал взорвался аплодисментами.

Я плохо ориентировался в происходящем и нервно теребил букет цветов, который мне предстояло вручить «божьему одуванчику».

Выдержки из выступления Ольги Борисовны Лепешинской привожу дословно, поскольку к концу того же года издательство «Молодая гвардия» (тиражом 50 000 экземпляров) выпустило эту «научно-популярную лекцию» отдельной брошюрой.

«В течение 100 лет в биологии господствовала клеточная теория реакционера в науке и политике немецкого ученого Р. Вирхова, – начала Ольга Борисовна. – Вирхов считал, что клетка есть создание творца небесного, и совершенно отрицал возможность ее развития. Клетка, по его мнению, происходит только от клетки, жизнь начинается только с клетки, и до клетки не было и нет ничего живого.

Во всех учебниках и руководствах по биологии и патологии говорилось, что клетка – это “основа жизни”, “единица жизни”, что организм – это сумма клеток».

Далее Ольга Борисовна позволила себе небольшое философское отступление:

«Клетка, несмотря на развитие морфологических и физиологических наук, и по сие время оставалась таинственной незнакомкой, в которой много невыясненного и неизученного.

Причина такого обстоятельства заключается в том, что многие ученые не руководствовались учением Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина и не изучали клетку в ее движении и изменении, в ее развитии и происхождении.

Таким образом, оказывается, что учение о клетке и есть тот уголок науки, где до сих пор еще фактически ютятся отживающие идеалистические взгляды, задерживающие продвижение науки вперед».

На большом экране Ольга Борисовна под бурные аплодисменты присутствующих продемонстрировала микрофотографии, на которых были представлены три цитологических компонента крови лягушки и головастика: «зернистость», «желточные шары» и «клетки».

Затем она ударилась в воспоминания:

«Это было в 1933 году (как раз год моего рождения). Я увидела желточные шары самой разнообразной формы. Один шар состоял только из желточных зерен, без всяких признаков ядра; другой с ядром, но без хроматина и с уменьшенным количеством желточных зерен; третий шар был еще меньшего размера и с еще меньшим количеством зернистости в шаре, но ядро было уже вполне оформленным, с хроматином; и, наконец, четвертый шар был с ядром в стадии кариокинетического деления и только со следами желточной зернистости в протоплазме». Воспринимать все это на слух неподготовленному слушателю было сложно. И мне представилась новогодняя елка, разряженная светящимися желтыми шарами, а слово зернистость ассоциировалось с вкусными бутербродами с икрой. Со школьных лет у меня такая психологическая особенность: если что-либо мне непонятно, я выключаюсь.

«Внимательно изучив несколько таких препаратов, я пришла к мысли, что передо мной картина развития какой-то клетки из желточного шара».

Отсюда Ольга Борисовна сделала обобщающий вывод о том, что «клетки размножаются не только путем деления, но и путем распада на мельчайшую зернистость, которая снова развивается и дает новые клетки с новыми качествами по сравнению с теми клетками, из которых они образовались».

Она не преминула еще раз лягнуть Вирхова и заодно генетику: «Положение Вирхова “всякая клетка – от клетки”, по сути дела, отрицает общую закономерность поступательного развития, развития от простого к сложному, от низшего к высшему. Ясно, что эта концепция Вирхова реакционна. Опровергая Вирхова, мы одновременно отрицаем и вейсманизм, менделизм и морганизм, которые построены на основе идеалистического учения Вирхова. Наблюдаемая нами высокая мобильность и изменчивость ядерного вещества в процессе образования клеток достаточно убедительно противоречит утверждениям вейсманистов о непрерывности ядерного вещества и его неизменности».

«Значение этих работ, – говорила Ольга Борисовна Лепешинская, – заключается в том, что они еще больше приближают нас к изучению вопроса о переходе белков неживых в живые, о переходе от вещества к существу (полная бессмыслица. – Автор), к разрешению широчайшей проблемы происхождения жизни».

Дошла очередь и до практики:

«Памятуя слова товарища Сталина, что теория становится беспредметной, если она не связывается с практикой, точно так же, как и практика становится слепой, если она не освещает себе дорогу научной теорией, мы охотно предприняли новую работу по изучению роли живого вещества в процессе заживления ран. Заживление ран – большая теоретическая проблема, имеющая не только громадное оборонное значение, но чрезвычайно важная и для медицины вообще…

После этих наблюдений остается сделать заключение, что новообразование клеток в процессе заживления ран идет не только путем деления клеток и миграции их из сосудов, но и путем их новообразования из живого вещества, выделенного при разрушении и распаде клеток в виде мельчайшей зернистости».

«Мы работаем над проблемой происхождения клеток из живого вещества более пятнадцати лет, и до сих пор наши данные еще никем экспериментально не опровергнуты, а подтверждения, в особенности за последнее время, есть…» Тут она назвала с десяток фамилий, но среди них оказались только ее ученики или последователи.

Если бы Ольга Борисовна на этом закончила, быть бы ей с моим букетом. Она же ополчилась против своих оппонентов (эту часть ее выступления я слушал с большим вниманием):

«Спрашивается, почему иные ученые так цеплялись за концепции Вирхова и так боролись против новых идей и экспериментальных данных, построенных на основании учения Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина?

На этот вопрос можно получить ответ из двух откровенных высказываний.

Когда я первую свою работу о происхождении клеток из живого вещества принесла для опубликования ее в “Биологическом журнале”, редактор сказал мне, что против фактического материала работы он не протестует и ему он даже нравится, но с выводами из него он никак не может согласиться, так как, если он согласится с ними, то ему придется все свои многолетние труды с совершенно противоположными выводами сложить в мешок и сжечь в печке, то есть произвести над собой научное самоубийство. А на это у него нет сил, и этого он никогда не сделает.

Другой профессор в своей рецензии на мою книгу, подготовленную к печати, писал следующее: “Если бы биологам удалось найти хотя бы некоторые указания на существование подобных доклеточных стадий, было бы достаточно, чтобы произвести полную революцию во всей биологии… Поскольку же вся биология утверждает, что все организмы при своем развитии происходят из одной делящейся клетки, поскольку все современные экспериментальные данные говорят за то, что новая клетка может произойти только путем деления материнской клетки, постольку постановка вопроса о доклеточных стадиях клетки и индивидуальном развитии кажется современным биологам совершенно непонятной и, если угодно, дерзкой”.

Один испугался признания своей научной несостоятельности, а другой испугался новаторства в науке.

В речи на первом Всесоюзном совещании стахановцев товарищ Сталин указывал, что сила стахановского движения – в смелой ломке консерватизма в технике, в ломке старых традиций и норм и утверждении новых, передовых технических норм».

Ольгу Борисовну понесло. Ей захотелось публично пригвоздить всех своих обидчиков:

«Тринадцать ленинградских ученых, ярых последователей Вирхова, выступили с критикой наших взглядов. Они считали, что описанные картины представляют собой процесс дегенерации (разрушения клеток)…» (так оно и оказалось на самом деле. – Автор).

Я внутренне насторожился. Бабушка, внешне смахивающая на лифтершу, огульно зачеркивала научное творчество целого поколения ученых. Кстати, недавно я успешно сдал зачет по гистологии на кафедре известного российского цитолога Григория Константиновича Хрущова, ранее бывшего директором Института цитологии, гистологии и эмбриологии АН СССР. О Лепешинской на этой кафедре тогда никто и не заикался.

В выступлении Лепешинской было что-то нескромное, кричащее, истеричное, кликушеское.

«В своей борьбе против новаторов в науке, – гремела Ольга Борисовна, – против последователей учения Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина такие ученые не пренебрегают ничем. Они прибегают и к подтасовке фактов, к передержкам. Чтобы дискредитировать новую проблему о происхождении клеток из живого вещества, подобные ученые отождествляют эту проблему с ненаучной фантазией Парацельса (в XVI веке) о происхождении высокоорганизованных существ (таких, как мыши и рыбы) из гнилой воды. Они уверяют, что “происхождение клеток из живого вещества есть повторение опытов Парацельса”, а поэтому это такая же ненаучная фантазия, которую изучать нельзя».

Аналогия с «гнилой водой» явилась последним аргументом, навсегда приобщившим меня к Вирхову. Случилось это за столом президиума в большом лекционном зале Политехнического музея. От роду мне было тогда 17 лет.

В заключение Ольга Лепешинская принесла «глубокую, самую сердечную благодарность нашему великому учителю и другу, гениальнейшему из всех ученых, корифею передовой науки, дорогому товарищу Сталину».

Последние слова выступления Ольги Борисовны потонули в аплодисментах. Все встали. Президиум смешался. Я быстро сунул свой букет стоящему рядом со мной незнакомому человеку и юркнул за сцену.

Потом вместе со своим другом мы долго молча шли по ночной Москве.

Ольга Борисовна Лепешинская (урожденная Протопопова) родилась в 1871 году в богатой купеческой семье. В 1894 году она примкнула к революционному движению, вышла замуж за профессионала-революционера П.Н. Лепешинского, с ним побывала в ссылке в Сибири, а затем в эмиграции, где они тесно общались с Лениным. В партию Лепешинская вступила в 1898 году, когда оканчивала Рождественские фельдшерские курсы в Петербурге. Потом она чему-то училась в Лозанне (1902 г.). В 1906 году продолжила медицинское образование на частных женских медицинских курсах в Москве. В 1915 году выдержала экзамены при Московском университете, получила диплом лекаря. Многие сомневаются, что ее университетское образование было систематическим, поскольку ее дальнейшая деятельность с этим утверждением плохо вяжется.

Как бы там ни было, она стала работать участковым врачом железнодорожной станции. Сначала под Москвой, потом в Крыму.

Научная карьера старого большевика Ольги Борисовны Лепешинской началась в гистологической лаборатории Биологического института имени К.А.Тимирязева. Жила тогда Ольга Борисовна в Кремле, в Кавалерийском корпусе.

В самом начале карьеры ученого ей крепко досталось от своих коллег. На втором Всесоюзном съезде зоологов, анатомов и гистологов в Москве она представила претенциозный доклад «Развитие кости с диалектической точки зрения». Естественно, что он провалился.

В 1925 году пыл революционной борьбы еще обходил стороной научные лаборатории.

К начинающему ученому, а Ольге Борисовне тогда шел шестой десяток, пришло озарение. В своей книге «Воинствующий витализм», посвященной критике работы профессора А.Г. Гуревича «Лекции по общей гистологии», она выразила его так: «В наше время весьма обостренной и все более обостряющейся классовой борьбы не может быть безразличным то обстоятельство, какую позицию займет тот или иной профессор советской высшей школы, работая даже в какой-нибудь очень специальной отрасли знаний. Если он станет “по ту сторону”, если он кормит университетскую молодежь идеалистическими благоглупостями, если он толкает научное сознание этой молодежи в сторону той или иной разновидности идеализма, он должен быть во имя классовых интересов пролетариата призван к порядку…»

На некоторое время Лепешинская переключилась на проблемы продления жизни. В 30-х годах, занимаясь изучением оболочек эритроцитов, она увидела, что по мере старения их оболочки становятся более плотными и хуже проницаемыми, а «сода их мягчит». Отсюда родилась смелая теория: «Чтобы сохранить молодость, нужно принимать содовые ванны». Первыми пользователями ее знахарских советов стали обитатели Кремля и Дома на набережной, куда она переехала в 1931 году.

Об этом стали писать газеты, в результате из продажи начала исчезать сода. На этом Ольга Борисовна не успокоилась и стала рекомендовать содовые ванны для борьбы с гипертонической болезнью, склерозом и другими заболеваниями. Эти ее идеи оказались настолько живучими, что дожили до 1953 года, когда еще при жизни Сталина, в первом номере журнала «Клиническая медицина», она опубликовала специальную статью «О принципах лечения содовыми ваннами».

Этого ей показалось мало. Она предложила впрыскивать соду в оплодотворенные яйца курицы. По ее данным, «содовые цыплята» быстрее росли и не болели ревматизмом. Но самые замечательные результаты она получила при замачивании семян овощных культур. Корнеплоды свеклы, например, стали весить на 40 % больше.

Особенно ее радовали юннаты, которые рапортовали о своих успехах в растениеводстве.

После ликвидации Тимирязевского института Лепешинская перешла на работу в Институт экспериментальной биологии Академии медицинских наук, заняв там впоследствии должность заведующего отделом развития живого вещества.

Теперь своим партийным долгом она считала, что «нужно ускорить темпы выполнения указаний товарища Сталина – превзойти в ближайшее время достижения науки за пределами нашей страны».

Сталину очень хотелось, чтобы в его стране делались научные открытия, поэтому он бездумно ухватился за соломинку, выросшую в гнилой воде.

А ведь были вокруг Сталина тогда настоящие ученые с достижениями мирового уровня, в том числе и в области биологии, мимо которых он проходил, не замечая, или уничтожал, если они не разделяли его взглядов.

О том памятном выступлении О.Б. Лепешинской в Политехническом музее есть воспоминание одного крупного ученого и популяризатора науки Александра Китайгородского, которое он привел в своей книге «Реникса», вышедшей в 1967 году в издательстве ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия»:

«У главного входа мы увидели довольно много людей. К нам без конца обращались с вопросом: “Нет ли лишнего билетика?” Заверив контролера, что идем не в помещение лектория, мы проникли в холл музея и стали робко пробираться к комнате, где должно было состояться наше заседание. Зал лектория был переполнен, сидели не только на скамьях, но и на полу – видимо, много народу пробралось и без билетов.

– Что здесь происходит? – спросил кто-то из нас.

– Доклад Ольги Лепешинской.

Мы переглянулись с чувством неловкости и ускорили шаги.

Только Г. Ландсберг сказал тихо, как бы про себя:

– Бог мой, какой позор.

Тяжелым и горьким было то, что О. Лепешинская получила трибуну для пропаганды своих откровений перед беззащитной аудиторией.

Действительно, если человеку не знакомы основные положения настоящей науки, то как он может отличить правду ото лжи? Ему демонстрируют фотографии, рассказывают о проведенных опытах, подкрепляют свои выводы ссылками на авторитеты. Если же учесть еще присущую многим людям любовь к сенсациям, то станет очевидным, сколь нетрудно создать условия, подходящие для пропаганды лженауки.

Сейчас радостно сознавать, что это позади. Но забывать историю не следует. Напротив, всегда надо стараться понять, почему так случилось. Как могли в середине XX века пользоваться успехом и поддержкой схоластические бредни? Мне трудно дать исчерпывающий ответ на этот вопрос».

На самом же деле Александр Китайгородский хорошо знал, кто проталкивал эту фальшивку. Кстати, название этой книги заимствовано автором у А.П. Чехова: «В какой-то семинарии учитель написал на сочинении “чепуха”, а ученик прочел “реникса”» («Три сестры»).

Причиной появления феномена О. Лепешинской, несомненно, явилась поддержка ее Сталиным.

«Весной 1943 г., в самый разгар войны, – писала Ольга Борисовна, – поглощенный решением важнейших государственных вопросов Иосиф Виссарионович Сталин нашел время познакомиться с моими работами еще в рукописи и поговорить со мной о них. Внимание товарища Сталина к моей научной деятельности и его положительный отзыв о ней вселили в меня неиссякаемую энергию и бесстрашие в борьбе с трудностями и препятствиями, которые ставились учеными-идеалистами на пути моей научной деятельности».

Лепешинская сполна отрабатывала поддержку Сталина. На тонюсенькую брошюрку с ее лекцией в Политехническом музее ссылок на высказывания Сталина набралось более 20:

«Товарищ Сталин учит нас не останавливаться перед ломкой устаревших традиций, когда они мешают дальнейшему продвижению вперед, как бы эти традиции ни были полезны в прошлом».

«Товарищ Сталин говорит, что “диалектический материализм есть мировоззрение нашей партии»”.

«Эта борьба старого, отживающего против нового, нарождающегося еще раз подтверждает мудрые слова товарища Сталина о том, что старое никогда не уступает новому без борьбы».

«Учение товарища Сталина о взаимозависимости и взаимообусловленности, о непрерывном движении и изменении, где всегда что-то возникает и развивается, что-то отживает и разрушается, вооружило идейно Мичурина и Лысенко и дало им возможность выйти победителями в борьбе с метафизиками и идеалистами, с последователями Вейсмана, Менделя и Моргана. Это же учение товарища Сталина вооружило и нас…»

«Под руководством большевистской партии и вождя народов товарища Сталина в нашей стране выросли тысячи ученых материалистов-диалектиков, которые в силе сломить сопротивление всего того, что задерживает развитие науки вперед».

Когда в 1945 году Ольга Борисовна выпустила свою книгу «Происхождение клеток из живого вещества и роль живого вещества», хвалебное предисловие к ее творению написал Т.Д. Лысенко. Не осталась в долгу и Ольга Борисовна: «Лысенко подходит к вопросу видообразования как материалист-диалектик в полном согласии с И.В. Сталиным» (напомню, что Лысенко развивал свои фантазии скачкообразного перехода одних видов в другие: подсолнуха – в паразита-заразиху, пшеницы – в рожь, овса – в овсюг, пеночки – в кукушку). В лице Т.Д. Лысенко О.Б. Лепешинская приобрела себе еще одного влиятельного покровителя.

Несмотря на то что О.Б. Лепешинская постоянно афишировала свои контакты со Сталиным, нашлись смельчаки (академик Н. Хлопин, член-корреспондент АН СССР Д. Насонов, доктора наук Ю. Полянский, П. Светлов, П. Макаров, Н. Гербильский, З. Кацнельсон, А. Кнорре, В. Михайлов и В. Догель), которые 7 июля 1948 года в газете «Медицинский работник» не побоялись опубликовать статью под названием «Об одной ненаучной концепции», в которой, в частности, говорилось:

«Выдавая совершенно изжитые и поэтому в научном отношении реакционные взгляды за передовые, революционные, Лепешинская вводит в заблуждение широкий круг читателей и дезориентирует учащуюся молодежь… Книга ее объективно могла бы дискредитировать советскую науку, если бы авторитет последней не стоял бы так высоко. Ненаучная книга Лепешинской – досадное пятно в советской биологической науке».

Вслед за августовской сессией ВАСХНИЛ 1948 года, которая расправилась с советской генетикой, 9–10 сентября (под председательством президента Н.Н. Аничкова) прошло заседание Президиума Академии медицинских наук СССР, на котором были рассмотрены «Проблемы медицины в свете решений сессии ВАСХНИЛ». Ольга Борисовна Лепешинская опять рассказала свою сказку «О живом веществе». Беспартийные ученые смогли отмолчаться, партийные ученые ее поддержали. Среди указанных академиком Н.П. Дубининым («Генетика – страницы истории». М., 1990) 25 фамилий «поддержавших», я неожиданно увидел фамилию профессора Г.К. Хрущова, которому сдавал институтский зачет по гистологии.

Авторам «крамольной» статьи в «Медицинском работнике» быстро вывернули руки, и некоторые из них (Н. Хлопин, Д. Насонов, П. Светлов) были вынуждены признать сказку Лепешинской за выдающееся открытие.

В 1950 году Сталин сделал Ольгу Борисовну Лепешинскую лауреатом Сталинской премии первой степени.

Летом этого же года Президиум АН СССР поспешно принял постановление (по докладу академика Опарина), окончательно легализующее «открытие» О.Б. Лепешинской в биологической науке СССР (Протокол № 15 президиума АН СССР от 06.50, параграф 342).

«Наряду со стремлением громить классового врага на цитологическом фронте поступательное движение Лепешинской, – писал известный советский цитолог В.Я. Александров, – стимулировалось честолюбием и властолюбием ее и ее толкачей. Можно себе представить, какую радость и ублаговоление испытала эта безграмотная женщина, долгие годы бывшая объектом резкой, подчас пренебрежительной критики… Перед ней склонились крупнейшие представители нашей биологии и медицины…

Теоретические и практические труды Лепешинской и ее окружения заполонили специальные журналы, книги, учебники. О них сообщалось в вузовских курсах и общедоступных лекциях, в политических и художественных изданиях и газетах. Они рекламировались по радио, в кино (фильм “У истоков жизни”)».

«Живое вещество», как мухи, облепили новоявленные советские философы, которые на свой лад начали обосновывать правильность «революционных» биологических идей О.Б. Лепешинской. Уровень их схоластических изысканий можно проиллюстрировать таким примером. Известный тогда философ Б.М. Кедров, признававший интернациональность науки («Литературная газета», от 9 марта 1949 г.), ссылался на Периодическую систему элементов Д.И. Менделеева. За это он подвергся уничтожающей критике со стороны другого, не менее известного философа М.Б. Митина (трубадур мичуринской биологии):

«Эти рассуждения Б. Кедрова чудовищны и ничего общего с марксизмом-ленинизмом не имеют. Марксизм-ленинизм учит, что в классовом обществе нет и не может быть “единой мировой науки”, нет и не может быть “единого мирового естествознания”».

Б.М. Кедров быстро перестроился, и со страниц журнала «Вопросы философии», который он тогда возглавлял, полилась безудержная хвала «передовой советской биологии».

Квалифицированные специалисты знали, что концепция «живого вещества» Ольги Борисовны Лепешинской антинаучна. Кто возьмется теперь судить этих людей за их малодушие, если правильность научных идей определялась голосованием на партийном собрании. Исчерпав все возможные пути ведения научной дискуссии, они отступили перед «костром инквизиции». Никому не хотелось подставлять свою голову из-за бредней вздорной старухи. Другое дело – иностранные ученые. В открытом письме президенту Академии наук СССР известный английский ученый Генри Г. Дейл, в частности, писал:

«Многие из нас, г-н Президент, с гордостью считали, что в науке, общей для всего мира, нет политических границ или национальных разновидностей. Однако теперь эта наука должна быть отделена от “советской науки” и порицаема как “буржуазная” и “капиталистическая”.

С тех пор как Галилей угрозами был принужден к своему историческому отречению, было много попыток подавить или исказить научную истину в интересах той или иной чуждой науке веры, но ни одна из этих попыток не имела длительного успеха. Считая, г-н Президент, что Вы и Ваши коллеги действуете под аналогичным принуждением, я могу лишь выразить Вам свое сочувствие. Что же касается меня самого, пользующегося свободой выбора, я верю, что я оказал бы дурную услугу даже моим коллегам по науке в СССР, если бы я продолжал связь, которая, казалось бы, в согласии с действиями, согласно которым Ваша академия теперь ответственна за тот ужасный вред, нанесенный свободе и целостности науки, под каким бы давлением это ни было бы сделано.

С глубоким сожалением я должен просить Вас исключить меня из числа почетных членов Вашей академии».

В 1952 году в цензурной преграде начали появляться бреши. С трибун и со страниц журналов сначала робко, а потом с нарастающей силой на учение Лепешинской обрушился поток критики.

В 1953 году в первом номере журнала «Доклады АН СССР» (т. 91) появилась статья Т.И. Фалеевой, в которой экспериментально опровергались ложные данные Лепешинской. Сталину об этом немедленно донесли. Он понял, что пора действовать. Тут была затронута и его честь. Он дал указание в срочном порядке подготовить совместную конференцию АМН СССР и Отделения биологических наук АН СССР, посвященную проблемам «живого вещества».

В статье на смерть Сталина, опубликованной в газете «Медицинский работник» (10 марта 1953 г.) О.Б. Лепешинская написала:

«В горестные эти дни не могу не вспомнить один случай из своей жизни. Было это в тяжелый год, когда против моей работы в области биологии ополчились злобные метафизики, старозаветные идеалисты, носители самых реакционных идей вейсманизма-морганизма. И вот однажды, когда особенно было трудно и тяжело от бесконечных враждебных нападок, в моей комнате раздался телефонный звонок. Я взяла трубку и услышала такой знакомый, такой родной голос Иосифа Виссарионовича. Одобряя дружеским словом, Сталин давал мне советы. И в мудрых его советах была такая кристальная ясность мысли, такая сила научного предвидения, что сердце замирало от гордости. От гордости за то, что вот есть на большой нашей планете человек, близкий и родной, для которого все сложные вопросы и проблемы – как открытая книга, для которого во всех деталях ясен путь развития передовой советской науки».

Сталин не дожил до открытия конференции по «живому веществу» ровно два месяца. Она началась 5 мая и закончилась 7 мая 1953 года.

В решениях этой конференции по инерции было записано следующее:

«Совещание Отделения биологических наук АН СССР в 1950 г. по проблеме неклеточных форм жизни явилось знаменательной датой в развитии этого прогрессивного учения и в борьбе с пережитками вирховиантства и другими реакционными теориями в биологии.

На конференции АМН СССР и Отделения биологических наук АН СССР с участием учебных заведений и научно-исследовательских учреждений Министерства здравоохранения СССР по проблеме развития клеточных и неклеточных форм живого вещества, организованной в 1952 г., были подведены первые итоги по изучению развития живого вещества.

Метафизические вирховианские представления о том, что единственным носителем жизни является дифференцированная клетка, широко распространенные в капиталистических странах, в прошлом находили себе сторонников и среди советских биологов.

В противоположность этому материалистическая теория развития признает существование различных ступеней усложнения живой природы, начиная с неоформленного в клетку живого (наделенного обменом) белкового вещества до высших животных и растений. В развитии организмов существенную роль играет неклеточное живое вещество.

Настоящая конференция, проведенная при участии советских биологов различных специальностей, явилась новой ступенью в развитии передовой советской науки в области изучения неклеточных форм жизни.

Конференция отмечает дальнейшие успехи исследований в этой области, проводимых в Академии наук СССР, Академии медицинских наук СССР и в ряде других научных учреждений.

Конференция подчеркивает существование внутренней связи между учением Павлова, Мичурина и открытиями проф. О.Б. Лепешинской».

Первый чувствительный удар Лепешинская вскоре получила от журнала «Клиническая медицина». Если при жизни Сталина, в январском номере 1953 года, «содовая» эпопея безудержно рекламировалась, то в сентябрьском номере страницы журнала были предоставлены А.Я. Могилевскому и Е.А. Лившицу, которые убедительно показали абсурдность «содовой» деятельности Лепешинской. Через кремлевских покровителей Лепешинской удалось все же добиться того, что уже в мартовском номере «Клинической медицины» за 1954 год ей дали возможность поместить ответ «хулителям» ее идей. Но клиницисты уже перестали ее серьезно воспринимать, и больше эта дискуссия не возобновлялась.

Казалось, что вскоре такая же участь, как «фальшивки» и «пропагандистской акции», должна была постигнуть и «живое вещество». К сожалению, это случилось не сразу. Некоторые ученые, увязшие в живом веществе, продолжали жить в этой сказке, за пределами которой им уже не было места в большой науке. Член-корреспондент АН СССР Г.К. Хрущов, например, в книге «Достижения советской биологической науки» (1954 г.) упорно продолжал воспевать достижения Лепешинской. Более того, нашлись такие оригиналы, которые в своих заблуждениях пошли еще дальше Лепешинской. Профессор В.Г. Щипачев, например, в своей книге «Об исторически сложившемся эволюционном пути развития животной клетки в свете новой диалектико-материалистической клеточной теории» (1954 г.) написал, что под руководством Лепешинской им было сделано открытие, подобного которому не знала вся история биологии. Он обнаружил, что в «брюхе животных растительные клетки преобразуются в животные, в свою очередь, животные клетки начинают меняться в сторону растительных». Свою работу Щипачев расценивал как доказательство истинности «закона Лепешинской – Мичурина – Лысенко». Он рассчитывал на поддержку Хрущева. Просчитался. Тот никакого интереса к цитологии не проявил.

За организацию похорон «живого вещества» дружно взялись ленинградские цитологи. В апреле 1954 года они провели специальную конференцию, на которой с проблемным докладом выступил П.В. Макаров. Могильщик был выбран явно неудачно. Это скорее было покаянием, поскольку, как писал В.Я. Александров, «у него на губах еще не обсохло живое вещество» (имеется в виду изданный докладчиком учебник «Основы цитологии», насквозь пронизанный идеями Лепешинской). Пришлось ленинградским ученым собираться по этому поводу еще раз в мае 1955 года.

«Сказки о чудесах в решете, выдаваемые за научные открытия, подобны бикфордову шнуру. Шнур догорит – грянет катастрофа» (В. Кардин. «Мифология особого назначения». «Знамя», март 1989 г.).

Так и случилось. Желточный шар, надутый Ольгой Борисовной Лепешинской при поддержке Сталина, оглушительно лопнул. Но она была не из тех, кто так просто оставляет поле боя. Лепешинская быстро написала новую книгу. Не имея физической возможности бороться сразу на двух фронтах, она объединила все свои «достижения» под общим названием «Опыты по применению живого вещества и соды на практике в медицине».

Заступиться за нее уже никто не захотел. Эти «благоглупости» публиковать не стали.

В истории мировой науки известно много заблуждающихся, фантазеров и просто невежественных ученых. Самый большой вред они нанесли лишь своему имени. При Сталине подобного рода ученые нередко получали «административный ресурс». Тогда в антинаучную деятельность вовлекались целые академии. Физически уничтожались настоящие ученые, разгонялись десятилетиями создававшиеся научные школы. На освободившиеся научные места проникали нечистоплотные люди, готовые за сиюминутную выгоду своими «исследованиями» подтвердить любую чушь. Можно приплюсовать сюда торможение развития действительно перспективных направлений науки и прекращение вследствие этого участия наших ученых в мировом научном сотрудничестве.

Персональная вина во всем этом Сталина теперь всем очевидна.

Признание в убийстве Соломона Михоэлса

Трагически погибшего в 1948 году Соломона Михоэлса, великого актера, художественного руководителя Московского еврейского театра, всенародно хоронили в звании народного артиста СССР.

Звание «Народный артист СССР» присваивалось только прижизненно. Сталин намеревался создать прецедент, когда его могли отнять посмертно.

В 1953 году, спустя пять лет после пышных государственных похорон, Сталин решил лишить Михоэлса всех присвоенных ему наград и званий.

Соломон Михоэлс стал народным артистом РСФСР в 1935 году. В 1939-м – кавалером ордена Ленина и народным артистом СССР. В 1946 году за спектакль «Фрейлехс» он получил Сталинскую премию 1-й степени.

Соломон Михоэлс немало сделал не только для развития советской многонациональной культуры, но и для нашей победы в Великой Отечественной войне. В 1943 году «Соломон мудрый», как тогда еще называл его Сталин, был отправлен в Америку, Канаду, Мексику, Англию, где он как представитель Еврейского антифашистского комитета агитировал американцев, и в первую очередь богатых американских евреев, за открытие второго фронта и оказание материальной помощи Красной армии, ведущей смертельную схватку с фашизмом. Миссия Соломона Михоэлса была успешной. Из Америки он привез 45 миллионов долларов на нужды Красной армии. В СССР пошли продовольственные и вещевые посылки для населения, пострадавшего от нашествия гитлеровцев.

Скорее всего, что именно тогда у Сталина зародилось подозрение о том, что раз советским евреям так быстро удалось договориться с американскими евреями, то и американским евреям при необходимости не составит большого труда договориться с советскими евреями. Сталин утвердился в своем мнении, что в советском обществе евреи представляют собой пятую колонну. Кроме того, он обычно переставал доверять людям, побывавшим за границей.

Начавшееся вскоре после войны движение за национальную автономию евреев он персонально связал с Михоэлсом. Стараясь угодить Сталину, спецслужбы наперебой представляли Михоэлса новым Моисеем, который намеревался вывести советских евреев в Палестину. Постоянно перехватывали адресованные Михоэлсу многочисленные письма желающих ехать в Землю обетованную. «Соломон Михайлович был главой и душой огромной общины российских евреев, – рассказывала дочь Соломона Михоэлса Наталия Соломоновна. – Он сам говорил: “Я обвешан человеческими судьбами”. Он был убежден, что еврейский народ должен сохранить свои корни, свою культуру…» Эмиграция евреев на историческую родину рассматривалась партийным руководством как измена Родине.

В 1947 году советская делегация в ООН активно поддержала идею создания еврейского государства. Несколько раз глава нашей делегации Громыко выступал по этому поводу с эмоциональными речами.

Широкая публика в СССР об этом ничего не знала. До тех пор пока на одном из декабрьских вечеров в Политехническом музее Михоэлс не рассказал о решении ООН по созданию еврейского государства и о выступлениях там Громыко. В правительстве это было расценено как разглашение государственной тайны.

В мае 1948 года СССР был первой страной, юридически признавшей новое государство Израиль. Сталин наивно полагал, что Израиль станет оплотом антиимпериализма на Ближнем Востоке и поможет СССР закрепиться на Средиземном море. В период нападения арабских стран на Израиль в 1948–1949 годах СССР оказал мощную дипломатическую, пропагандистскую и военную поддержку молодому еврейскому государству. В Израиле распространялось позитивное восприятие СССР. Однако надежды на то, что Израиль неотъемлемой частью войдет в возглавляемый СССР революционный лагерь, не оправдались. Израиль взял курс на укрепление политических и экономических связей с Соединенными Штатами Америки. Сталин в очередной раз проиграл Западу. В марте 1949 года со своих постов одновременно были сняты три ключевых министра, которые должны были отслеживать положение дел в Израиле: министр иностранных дел В. Молотов, он отвечал за службу внешней разведки, министр Вооруженных сил Н. Булганин, в его ведении находилось армейское ГРУ, и министр внешней торговли А. Микоян, осуществлявший продажу оружия Израилю. Они вернулись на свои посты только после смерти Сталина.

У Сталина появились к Соломону Михоэлсу и личные претензии. Органы государственной безопасности подсунули ему развернутую картину «враждебной деятельности» артиста, который через зятя Сталина Григория Морозова (еврея по национальности) пытался получить конфиденциальную информацию о его здоровье, интересующую сионистские круги Запада вкупе с американской разведкой.

В глазах Сталина Михоэлс постепенно превращался в политического противника. Он был обречен.

Мировая популярность Михоэлса не позволяла расправиться с ним проторенным Сталиным судебным путем. Поэтому он нашел самое простое решение вопроса. Михоэлса следовало убить.

В СССР устранение «врагов народа» производилось исключительно на основании специальных решений Политбюро, позднее Президиума ЦК. Такое решение по Михоэлсу должно где-то лежать.

Соломон Михоэлс погиб 13 января 1948 года в городе Минске. Его смерть представили как несчастный случай в результате наезда грузовика. Однако некоторые обстоятельства этого дела с самого начала заставляли усомниться в правдивости официальной версии.

Поначалу смерть Михоэлса с именем Сталина не связывали. Был распущен слух, что его убили «польские фашисты».

Известно, что 5 января 1948 года Михоэлс присутствовал на заседании комитета по Сталинским премиям, где он сообщил: «…в Минск я выезжаю 7 января вместе с Волгиным». В Минске ему предстояло посмотреть два спектакля, выдвинутые на соискание Сталинской премии: «Константин Заслонов» в русском драмтеатре и «Алеся» в оперном театре. В этой служебной командировке, которую подписал А. Фадеев, у него оказался совсем другой попутчик: искусствовед Владимир Голубов-Потапов, который в число друзей Михоэлса никогда не входил. Более того, он его сильно недолюбливал за то, что в 1937 году тот опубликовал в газете «Советское искусство» критическую статью под названием «Прошлое и настоящее ГОСЕТа», где нелестно отзывался о самом Михоэлсе и предъявлял претензии по поводу оформления фойе еврейского театра формалистическими работами Шагала. Пришлось их убрать. После этого Михоэлс не разговаривал с Голубовым несколько лет.

Накануне поездки в Минск Михоэлс 7 января зашел к одному своему знакомому писателю, у которого в то время находился друг Михоэлса, его тезка – Соломон Моисеевич Беленький, который впоследствии рассказывал, что «Михоэлс достал из портфеля бутылку водки. Мы выпили по стопке, он сам неожиданно для нас закрыл бутылку корковой пробкой и сказал: “Это пусть останется до весны. У нас будет повод допить эту бутылку, весной будет большой праздник у всех евреев мира”». До весны, когда было объявлено об образовании государства Израиль, он не дожил.

Итак, в морозный день 8 января 1948 года Михоэлс с Голубовым высадились на заснеженном железнодорожном перроне в Минске. Гостей из Москвы встречали начальник Республиканского управления по делам искусств Люторович и группа актеров различных белорусских театров.

Сразу же по приезде Михоэлс намеревался посетить территорию бывшего Минского гетто, где был установлен единственный в ту пору в СССР памятник с надписью на идиш: «Евреям – жертвам нацизма».

Как вспоминает актриса бывшего БелГОСЕТа Юдифь Самойловна Арончик, «9 января Михоэлс побывал в нашем театре на спектакле “Тевье-Молочник”. Большой актерской компанией повели Соломона Михайловича после спектакля ужинать в ресторан. А из ресторана, под полночь, “заведшись”, отправились ко мне домой пить кофе… Навсегда врезалась в память странная группа из четырех-пяти мужчин, протопавшая тяжелыми сапогами мимо нас, когда мы вдвоем, Михоэлс и я, чуть поотстали от остальной компании. Мы даже отпрянули. Михоэлс схватил меня за руку. Очень уж неприятные ассоциации вызвала экипировка пробежавших: все в сапогах, в одинаковых шляпах и одинакового силуэта плащах». Если на самом деле это были боевики, то они должны были приехать в Минск с Михоэлсом одним поездом.

Михоэлс прибыл в Минск как представитель комитета по Сталинским премиям, поэтому постоянно находился в окружении официальных лиц и актеров, чьи спектакли он рецензировал. Убийцы теряли терпение. Случай представился ближе к вечеру 12 января, когда Михоэлс и Голубов, поужинав в ресторане, вернулись в гостиницу. Потом, как заранее было договорено с Голубовым, который являлся осведомителем, ему позвонил боевик и приказал уговорить Михоэлса пойти на чью-то свадьбу.

Тут их следы обрываются. В гостиницу они уже не вернулись.

«Ранним утром 13 января спешившие к началу смены рабочие наткнулись на углу Белорусской и Ульяновской улиц на два трупа, явно раздавленных грузовой автомашиной. Они заявили в милицию». Трупы Михоэлса и Голубова были сразу опознаны и отправлены в морг.

В протоколе этого происшествия, составленного приехавшими в Минск московскими дознавателями, можно было прочесть следующее: «Оба трупа оказались вдавленными в снег, который шел с вечера 12 января при значительном ветре…

Судебно-медицинским исследованием трупов, производившимся 13 января главным судебно-медицинским экспертом Министерства здравоохранения БССР Прилуцким и экспертами-врачами Наумович и Карелиной, установлено, что смерть Михоэлса и Голубова-Потапова последовала в результате наезда на них тяжелой грузовой автомашины. У покойных оказались переломанными все ребра с разрывом тканей легких, у Михоэлса – перелом позвонка, у Голубова-Потапова – тазовых костей. Все причиненные повреждения являлись прижизненными».

Такая деталь: «У часов Михоэлса отсутствовало лишь стекло, однако эти часы, как и часы Голубова-Потапова, в момент осмотра трупов были на ходу». Часы оказались более прочными, чем переломанные кости покойных. Так что определить точное время наезда не представлялось возможным.

Назначенный после смерти Михоэлса руководителем Московского государственного еврейского театра В. Зускин впоследствии рассказывал:

«14 утром в Москву прибыл гроб с телом Михоэлса. Перед этим нам позвонил академик Збарский, который был дружен с Михоэлсом, и сказал, что, как только прибудет гроб с телом в театр, чтобы позвонили ему, так как он хочет осмотреть, в каком состоянии находится тело и можно ли его выставлять для прощания. И в 11 часов, как только прибыло тело, прибыли академик Збарский, Вовси (брат Михоэлса) и художник Тышлер.

Когда раскрыли оцинкованный гроб, около гроба мы были впятером, мы увидели проломанный нос, левая щека – сплошной кровоподтек, и тогда мне академик Збарский заявляет, что он заберет труп к себе в институт, где обработает лицо, чтобы можно было выставлять.

Когда Збарский приехал на похороны, он мне говорил, что, безусловно, смерть Михоэлса последовала вследствие автомобильной катастрофы, и объяснил мне, что одна рука сломана и потом эта же щека в кровоподтеке. Это случилось вследствие того, что одна машина, шедшая навстречу, налетела на другую, и их обоих отбросило в сторону, значит, они погибли в результате удара машиной. И здесь же он мне сказал, что он умер хорошей смертью. Если бы ему оказали сразу помощь, то, может быть, можно было кое-что сделать, но он умер от замерзания, потому что лежал несколько часов в снегу».

Те, кто принял первоначальную официальную версию смерти Михоэлса и его попутчика, обычно ссылались на эту запись. Разве оставили бы наемные убийцы их на дороге полуживыми? А вдруг оклемаются и все расскажут.

В своих предположениях Збарский ошибался. Ничего противоречивого в его суждениях с заключением судебно-медицинских экспертов нет. Збарский описал лишь наружные телесные повреждения, которые были зафиксированы и в официальном протоколе патологоанатомического исследования трупов. Разночтение состоит лишь в том, что Збарский указал на имеющийся еще у Михоэлса перелом руки. Судить на основании поверхностного осмотра трупа, был ли это ушиб автомашиной или наезд, а тем более судить о совместимости этих травм с жизнью, нельзя. Обнаружить при внешнем осмотре окоченевшего трупа «перелом позвонка», «перелом всех ребер», «разрыв тканей легкого» невозможно. Так что не синяки и ссадины, не перелом носа и руки, и не переохлаждение явились непосредственной причиной смерти Михоэлса. Скорее всего, что основной причиной смерти артиста явился ушиб головы, болевой шок и массивное внутреннее кровотечение. Так что умер он довольно быстро, если не сразу.

Как врачу, работавшему одно время на «скорой помощи», мне не раз доводилось выезжать на подобные транспортные происшествия. Нередко, после наезда большегрузных автомашин на пешеходов, трупы с закрытыми массивными внутренними кровотечениями лежали потом на почти что сухом асфальте или на чистом снегу. Так что и погибшие на месте, и подброшенные трупы могли быть неотличимы.

То, что Михоэлса убили, некоторые знали наверняка, а многие догадывались об этом уже в день его похорон. На панихиде и похоронах Соломона Михоэлса присутствовала жена Молотова, Полина Жемчужина, которая шепнула его соратникам: «Это было убийство». Лазарь Моисеевич Каганович, передавший через племянницу свои соболезнования семье погибшего, настоятельно советовал им «никогда никого ни о чем не расспрашивать». В день похорон артиста-мученика поэт Перец Маркиш не побоялся написать обличительные стихи, как в свое время М.Ю. Лермонтов на смерть А.С. Пушкина:

Разбитое лицо колючий снег занёс,

От жадной тьмы укрыв бесчисленные шрамы,

Но вытекли глаза двумя ручьями слез,

В продавленной груди клокочет крик упрямый:

О вечность! Я на твой поруганный порог

Иду зарубленный, убитый, бездыханный.

Следы злодейства я, как мой народ сберёг,

Чтоб ты узнала нас, вглядевшись в эти раны.

Течет людской поток – и счета нет друзьям,

Скорбящим о тебе на траурных поминах,

Тебя почтить встают из рвов и смрадных ям

Шесть миллионов жертв, запытанных, невинных.

Газета «Правда» в те дни напечатала проникновенный некролог. На большой экран выпустили посвященную этому событию документальную кинохронику.

«…Общественный резонанс, который вызвала в мире смерть Михоэлса, – пишет Геннадий Костырченко («Тайная политика Сталина». М.: Международные отношения, 2001), – был впечатляющим. Из США, Австралии, Франции, Аргентины, Палестины, Югославии, других стран были получены сообщения о массовых собраниях, посвященных его памяти. В Нью-Йорке Американский комитет еврейских писателей, художников и ученых 14 февраля организовал в Манхэттене массовый митинг в честь погибшего артиста. Со всего мира в Москву стекались телеграммы с выражением сочувствия и соболезнования, подписанные в том числе А. Эйнштейном и М. Шагалом».

Осведомители спецслужб доносили, что художественная общественность сомневается в случайном характере смерти Михоэлса. Сталин себя прескверно чувствовал. Много позже, оправившись, он начал постепенно устранять нежелательных свидетелей и попытался стереть в общественном сознании образ артиста-мученика.

Со смертью Михоэлса российское еврейское движение, как рассчитывал Сталин, обезглавлено не было. В Московской хоральной синагоге 4 октября 1948 года, в день празднования еврейского Нового года, 30-тысячная толпа евреев приветствовала израильского посла Голду Меир.

Отныне борьба с сионизмом, на алтарь которой был положен Михоэлс, стала навязчивой идеей Сталина.

С упорством, достойным лучшего применения, он продолжал бороться с мертвым актером. Для политических судебных спектаклей Сталину были нужны известные актеры. Как опытный режиссер, он тщательно подбирал труппу. В тюрьмах попеременно томились, ожидали своей незавидной участи «враги народа». Мертвый Михоэлс был неподсуден, но если представить его резидентом империалистических разведок, то он мог объединить всех тех, кто был намечен Сталиным для заклания. Если бы у Сталина не было таких намерений, то о Мейерхольде следовало забыть.

В первом квартале 1953 года со дня на день Сталин нетерпеливо ожидал обещанного ему выхода Указа Президиума Верховного Совета СССР о лишении Соломона Михоэлса всех регалий.

Сталин устранил Михоэлса физически, но был вынужден постоянно видеть его, когда смотрел полюбившийся советскому зрителю кинофильм «Цирк», где еврейские актеры Соломон Михоэлс и Вениамин Зускин поют на идиш колыбельную песню маленькому черному ребенку, вызывая шквал аплодисментов и на экране, и в зале. На премьере фильма среди аплодировавших был и Сталин. После очередного просмотра «Цирка» он приказал вырезать этот фрагмент.

Ответ на вопрос о том, погиб Михоэлс в результате несчастного случая или был насильственно умерщвлен, был получен только после смерти Сталина.

Благодаря стараниям Берии открылась страшная картина убийства Соломона Михоэлса.

ЗАПИСКА Л.П. БЕРИИ В ПРЕЗИДИУМ ЦК КПСС

О ПРИВЛЕЧЕНИИ К УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЛИЦ,

ВИНОВНЫХ В УБИЙСТВЕ С.М. МИХОЭЛСА И В.И. ГОЛУБОВА

№ 20/Б 2 апреля 1953 г.

Совершенно секретно.

Т. МАЛЕНКОВУ Г.М.

В ходе проверки материалов следствия по так называемому «делу о врачах-вредителях», арестованных быв. Министерством государственной безопасности СССР, было установлено, что ряду видных деятелей советской медицины, по национальности евреям, в качестве одного из главных обвинений инкриминировалась связь с известным общественным деятелем – народным артистом СССР МИХОЭЛСОМ. В этих материалах МИХОЭЛС изображался как руководитель антисоветского еврейского националистического центра, якобы проводившего подрывную работу против Советского Союза по указаниям из США.

Версия о террористической и шпионской работе арестованных врачей ВОВСИ М.С., КОГАНА Б.Б. и ГРИНШТЕЙНА А.М. «основывалась» на том, что они были знакомы, а ВОВСИ состоял в родственной связи с МИХОЭЛСОМ.

Следует отметить, что факт знакомства с МИХОЭЛСОМ был также использован фальсификаторами из быв. МГБ СССР для провокационного измышления обвинения в антисоветской националистической деятельности П.С. ЖЕМЧУЖИНОЙ, которая на основании этих ложных данных была арестована и осуждена Особым совещанием МГБ СССР к ссылке.

В связи с этими обстоятельствами Министерством внутренних дел СССР были подвергнуты проверке имеющиеся в быв. МГБ СССР материалы о МИХОЭЛСЕ.

В результате проверки установлено, что МИХОЭЛС на протяжении ряда лет находился под постоянным агентурным наблюдением органов государственной безопасности и наряду с положительной и правильной критикой отдельных недостатков в различных отраслях государственного строительства СССР иногда высказывал некоторое недовольство по отдельным вопросам, связанным главным образом с положением евреев в Советском Союзе.

Следует подчеркнуть, что органы государственной безопасности не располагали какими-либо данными о практической антисоветской и тем более шпионской, террористической или какой-либо иной подрывной работе МИХОЭЛСА против Советского Союза.

Необходимо также отметить, что в 1943 году МИХОЭЛС, будучи председателем Еврейского антифашистского комитета СССР, выезжал, как известно, в США, Канаду, Мексику и Англию, и его выступления там носили патриотический характер.

В процессе проверки материалов на МИХОЭЛСА выяснилось, что в феврале 1948 года в гор. Минске бывшим заместителем министра госбезопасности СССР ОГОЛЬЦОВЫМ совместно с бывшим министром госбезопасности Белорусской ССР ЦАНАВА по поручению бывшего министра государственной безопасности АБАКУМОВА была проведена незаконная операция по физической ликвидации МИХОЭЛСА.

В связи с этим Министерством внутренних дел СССР был допрошен АБАКУМОВ и получены объяснения ОГОЛЬЦОВА и ЦАНАВА. Об обстоятельствах проведения этой преступной операции АБАКУМОВ показал:

«Насколько я помню, в 1948 году глава Советского правительства И.В. Сталин дал мне срочное задание – быстро организовать работниками МГБ СССР ликвидацию МИХОЭЛСА, поручив это специальным лицам.

Тогда было известно, что МИХОЭЛС, а вместе с ним его друг, фамилию которого не помню, прибыли в Минск. Когда об этом было доложено И.В. Сталину, он сразу же дал указание именно в Минске и провести ликвидацию МИХОЭЛСА под видом несчастного случая, т. е. чтобы МИХОЭЛС и его спутник погибли, попав под автомашину.

В этом же разговоре перебирались руководящие работники МГБ СССР, которым можно было поручить проведение указанной операции. Было сказано: возложить проведение операции на ОГОЛЬЦОВА, ЦАНАВА и ШУБНЯКОВА.

После этого ОГОЛЬЦОВ и ШУБНЯКОВ вместе с группой подготовленных ими для данной операции работников выехали в Минск, где совместно с ЦАНАВА и провели ликвидацию МИХОЭЛСА.

Когда МИХОЭЛС был ликвидирован и об этом было доложено И.В. Сталину, он высоко оценил это мероприятие и велел наградить орденами, что и было сделано».

ОГОЛЬЦОВ, касаясь обстоятельств ликвидации МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА, показал:

«Поскольку уверенности в благополучном исходе операции во время “автомобильной катастрофы” у нас не было, да и это могло привести к жертвам наших сотрудников, мы остановились на варианте – провести ликвидацию МИХОЭЛСА путем наезда на него грузовой машины на малолюдной улице. Но этот вариант хотя и был лучше первого, но он также не гарантировал успеха операции наверняка. Поэтому было решено МИХОЭЛСА через агентуру пригласить в ночное время в гости к каким-либо знакомым, подать ему машину к гостинице, где он проживал, привести его на территорию загородной дачи ЦАНАВА Л.Ф., где и ликвидировать, а потом труп вывезти на малолюдную (глухую) улицу города, положить на дороге, ведущей к гостинице, и произвести наезд грузовой машиной. Этим самым создавалась правдоподобная картина несчастного случая наезда автомашины на возвращающихся с гулянки людей, тем паче что подобные случаи в Минске в то время были очень часты. Так было и сделано».

ЦАНАВА, подтверждая объяснения ОГОЛЬЦОВА об обстоятельствах убийства МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА, заявил:

«…Зимой 1948 года, в бытность мою министром госбезопасности Белорусской ССР, по ВЧ позвонил мне АБАКУМОВ и спросил, имеются ли у нас возможности для выполнения одного важного задания И.В. Сталина. Я ответил ему, что будет сделано.

Вечером он мне позвонил и передал, что для выполнения одного важного решения правительства и личного указания И.В. Сталина в Минск выезжает ОГОЛЬЦОВ с группой работников МГБ СССР, а мне надлежит организовать ему содействие.

…При приезде ОГОЛЬЦОВ сказал нам, что по решению правительства и личному указанию И.В. Сталина должен быть ликвидирован МИХОЭЛС, который через день или два приезжает в Минск по делам службы… Убийство МИХОЭЛСА было осуществлено в точном соответствии с этим планом… Примерно в 10 часов вечера МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА завезли во двор дачи (речь идет о даче ЦАНАВА на окраине Минска). Они немедленно с машины были сняты и раздавлены грузовой автомашиной. Примерно в 12 часов ночи, когда по городу Минску движение публики сокращается, трупы МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА были погружены на грузовую машину, отвезены и брошены на одной из глухих улиц города. Утром они были обнаружены рабочими, которые об этом сообщили в милицию».

Таким образом, произведенным Министерством внутренних дел СССР расследованием установлено, что в феврале 1948 года ОГОЛЬЦОВЫМ И ЦАНАВА совместно с группой оперативных работников МГБ – технических исполнителей, под руководством АБАКУМОВА, была проведена преступная операция по зверскому убийству МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА.

Учитывая, что убийство МИХОЭЛСА И ГОЛУБОВА является вопиющим нарушением прав советского гражданина, охраняемых Конституцией СССР, а также в целях повышения ответственности оперативного состава органов МВД за неуклонное соблюдение советских законов Министерство внутренних дел СССР считает необходимым:

а) арестовать и привлечь к уголовной ответственности бывшего заместителя министра государственной безопасности СССР ОГОЛЬЦОВА С.И. и бывшего министра государственной безопасности Белорусской ССР ЦАНАВА Л.Ф.;

б) Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами и медалями участников убийства МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА отменить.

Л. Берия

(АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 536. Л. 103–107. Подлинник [машинопись с рукописными вставками над прочерками фамилии И.В. Сталин]).

Сергей Огольцов, главный организатор убийства Михоэлса, который после этого стал пользоваться особым расположением Сталина и одно время даже исполнял обязанности министра госбезопасности, 3 апреля 1953 года был арестован. За убийство Михоэлса ему грозил расстрел. Но после ареста Берии он был освобожден, полностью реабилитирован и отправлен в запас.

В конце концов справедливость все же восторжествовала. В 1958 году «За грубое нарушение социалистической законности, в результате которого к высшей мере наказания и длительным срокам заключения были приговорены работники ленинградских высших учебных заведений» Огольцов был исключен из партии, лишен воинского звания и правительственных наград «как дискредитировавший себя за время работы в органах». В 1976 году он умер.

Бывший министр госбезопасности Белорусской ССР Лаврентий Цанава, на даче которого был умерщвлен Михоэлс, через месяц после смерти Сталина был арестован. Расстрела дожидаться не стал. В тюрьме покончил жизнь самоубийством.

Полковник госбезопасности Федор Шубняков, который по иронии судьбы занимал тогда пост начальника отдела МГБ СССР по работе с интеллигенцией, 18 марта 1953 года показал следующее:

«1. После того как я доложил т. Огольцову, что Михоэлс и агент доставлены на дачу, он сообщил об этом по ВЧ Абакумову, который предложил приступить к ликвидации Михоэлса и агента – невольного и опасного свидетеля смерти Михоэлса.

2. С тем, чтобы создать впечатление, что Михоэлс и агент попали под автомашину в пьяном виде, их заставили выпить по стакану водки. Затем они по одному (вначале агент, а затем Михоэлс) были умерщвлены – раздавлены грузовой автомашиной.

3. Убедившись, что Михоэлс и агент мертвы, наша группа вывезла их тела в город и выбросила их на дорогу одной из улиц, расположенных недалеко от гостиницы. Причем их трупы были расположены так, что создавалось впечатление, что Михоэлс и агент были сбиты автомашиной, которая переехала их передними и задними скатами».

Известный журналист Евгений Жирнов, ссылаясь на рассказ Шубнякова, сообщил, что тот никогда раньше не присутствовал и не хотел присутствовать при подобном, поэтому он повернулся, чтобы уйти в свою комнату на даче. Но прозвучал приказ: «Всем стоять, как стояли!» Боевик тяжелой дубиной ударил Михоэлса и Голубова по голове. Все было кончено – руководители группы ушли в дом. Потом трупы увезли в город, а когда боевики вернулись, вся команда, кроме Цанава, уехала в Москву».

Нашлось письмо С. Огольцова к Берии от 18 марта 1953 года, которое Матвей Гейзер привел в своей публикации в «Еврейском обозревателе», приуроченной к 55-й годовщине со дня гибели Михоэлса:

«По Вашему требованию докладываю об обстоятельствах произведенной операции по ликвидации главаря еврейских националистов Михоэлса в 1948 году. В ноябре-декабре (точно не помню) 1947 года Абакумов и я были вызваны в Кремль к товарищу Сталину И.В. по вопросу следственной работы МГБ. Во время беседы товарищем Сталиным была названа фамилия Михоэлса и дано указание Абакумову о необходимости проведения специального мероприятия в отношении Михоэлса и что для этой цели надо устроить “автомобильную катастрофу”. К тому времени Михоэлс был известен как главный руководитель еврейского националистического подполья, проводивший по заданию американцев активную вражескую работу против Советского Союза. В первых числах января 1948 года Михоэлс выехал по делам театра в г. Минск. Воспользовавшись этой поездкой, Абакумовым было принято решение во исполнение указания провести операцию по ликвидации Михоэлса в Минске. Организация операции была поручена мне и бывшему министру госбезопасности Белорусской ССР товарищу Цанава Л.Ф.

Числа 6–7 января я с группой товарищей: Шубняков Ф.Т., бывший в то время зам начальника 2-го Главного управления, Лебедев В.Е. и Круглов Б.А., бывший работник аппарата тов. Судоплатов (последний об этой операции не знал) выехал на машине в Минск. После прибытия в Минск мы с товарищем Цанава Л.Ф. в присутствии тт. Шубнякова и Лебедева наметили план проведения операции (документов не составляли, как положено в таких случаях)…

Для того чтобы сохранить операцию в строжайшей тайне, во время операции над Михоэлсом были вынуждены пойти с санкции Абакумова на ликвидацию и агента, прибывшего с ним из Москвы. Потому что последний был в курсе всех агентурных мероприятий, проводившихся по Михоэлсу, он же поехал с ним в гости. Доверием у органов агент не пользовался.

Непосредственными исполнителями были: тов. Лебедев В.Е., Круглов Т.А. и Шубняков Ф.Т.

О ходе подготовки и проведения операции мною докладывалось Абакумову по ВЧ, а он, не кладя трубки, по АТС Кремля докладывал в инстанцию.

Участники операции за образцовое выполнение специального задания правительства были награждены орденами Советского Союза».

Дали невинно убиенным перед смертью по стакану водки, а потом ударили тяжелой дубиной по голове (как показывает Шубняков) или слегка придушили и сделали какой-то наркотизирующий укол (как предполагает генерал-лейтенант Судоплатов), непринципиально. Главное, что обездвиженных, но еще живых их положили под колеса грузовой автомашины, которая двумя осями по ним проехала и раздавила.

Есть еще одна версия этого события. Ольге Григорьевне Шатуновской, живой легенде Бакинского подполья, члену партии с 1916 года, познавшей Лубянку, Колыму и ссылку, которая в 1960 году была членом комиссии Шверника, довелось выслушивать объяснения Маленкова по поводу антипартийной группировки Молотова, Маленкова, Кагановича. Маленкова тогда спросили, почему члены Политбюро (или Президиума ЦК) не сопротивлялись безумным решениям деспота. «Мы его смертельно боялись», – ответил Маленков. О. Шатуновская слово в слово пересказала то, что говорил Маленков об убийстве Михоэлса:

«Сталин, смакуя, излагал свой сценарий убийства Михоэлса и заодно Голубова (другого эксперта, посланного в Минск отбирать кандидатов на премии). Обоих пригласил министр ГБ, угостил вином – чтобы при вскрытии в желудке нашли алкоголь, – а затем вошли палачи, набросили на обреченных мешки и не торопясь, в течение часа, били по ним ломами. Мне почему-то запомнилось, что в течение часа. Я совершенно не уверен, что убийство было совершено точно так, Сталин мог любоваться сценарием, пришедшим в голову задним числом, и сами убийцы могли схалтурить».

«Маленков, – считает Шатуновская, – не мог мгновенно придумать эту историю, воображения бы не хватило. Это канцелярист, а не поэт застенка».

Недавно всплыло имя еще одного боевика, который мог принимать участие в убийстве Михоэлса и Голубова. Перебежавший на Запад сотрудник КГБ Дерябин выпустил книжку о спецподразделениях, озаглавив ее «Стражи Кремля». Он рассказал, что в период всевластия Сталина в роли главного палача обычно выступал некто Окунев. «Помимо особого пристрастия к столь необычному ремеслу, как лишение людей жизни, он слыл также заядлым пьяницей, каковым был уже к 1947 году, когда вступил в новую для себя должность. Его сторонились не из-за отвращения к возложенным на него обязанностям, а лишь потому, что слишком уж часто приходилось им видеть, как брел он шаткой походкой по коридорам штаб-квартиры охранной службы в здании на площади Дзержинского, держа в руке неизменную бутылку водки и не замечая слюны, стекавшей из его рта.

Одной из первых крупных акций, совершенных для управления полковником Окуневым, стало убийство выдающегося еврейского актера и режиссера Соломона Михоэлса».

Генерал госбезопасности Павел Судоплатов («Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы». М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1997) в своих воспоминаниях тоже признался, что его ведомство осуществило этот теракт. Опровержения с Лубянки не последовало.

Об убийстве Соломона Михоэлса написаны книги. В них подробно изложена история его непростых отношений со Сталиным, которые закончились тем, что прямо с заседания Комитета по Сталинским премиям тот, не задумываясь, отправил его под колеса грузовика.

При малейшей на то возможности бывшее руководство КПСС никогда бы не признало гибель Соломона Михоэлса спланированным государственным преступлением. Они бы от всего этого всеми силами открещивались. Никто из них не опровергал известной записки Министерства внутренних дел от 2 апреля 1953 года за № 20/Б, в которой во всех деталях описано, кем это преступление было инициировано, как было спланировано и кем было осуществлено. Никто не опровергал наличия Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении боевыми орденами тех лиц, на которых указывают как на участников этого преступления, и Указа об отмене этих наград. Они полагали, что этим смогут снять с себя вину за совершенное злодеяние. Они знали, что шила в мешке было не утаить. При проведении этой карательной операции были задействованы десятки людей, и информация об этом преступлении рано или поздно обязательно должна была выйти наружу. Но тогда указали бы и на тех, кто своими подписями тайно скрепил смертный приговор Михоэлсу. Поэтому более безопасным для себя они посчитали рассказать о том, что трагическая гибель Соломона Михоэлса была преступлением, выполненным по личному приказу Сталина.

Никто из тех, кто в связи с делом Михоэлса был обвинен, не выступили в защиту своего честного имени. Напротив, они чистосердечно раскаялись в содеянном преступлении и дали исчерпывающие признательные показания.

Когда Министерство государственной безопасности организовало на Соломона Михоэлса компромат (эти документы сохранились), Сталин вычеркнул его из жизни.

Сталин не дождался столь ожидаемого им «Указа», лишающего Михоэлса звания народного артиста СССР. Он появился только через день после его смерти. Опубликовывать его, естественно, не стали. Спустя полтора месяца этот несправедливый указ в закрытом порядке был отменен.

Последнее расстрельное дело Сталина

Осенью 1948 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление о роспуске Еврейского антифашистского комитета. ЕАК был создан в годы войны (февраль-март 1942 года), как официально указывалось, для сплочения антифашистских сил в борьбе с фашистским геноцидом. На самом же деле ему ставилась задача выбивания финансовых средств у богатых американских евреев для ведения войны. В ЕАК вошли известные еврейские деятели: актер-трагик Соломон Михоэлс, поэты и писатели И.С. Фефер, Л.М. Квитко, П.Д. Маркиш, Д.Р. Бергельсон, С.З. Галкин, художественный руководитель Московского государственного еврейского театра (ГОСЕТ) В.Л. Зускин, главный врач ЦКБ им. Боткина Б.А. Шимелиович, директор Института физиологии АМН, академик АН и АМН Л.С. Штерн, председатель Совинформбюро С.А. Лозовский и др. Комитет имел свой печатный орган – газету «Эйникайт» («Единение»), распространявшуюся главным образом за рубежом.

Сталин посчитал, что после окончания Второй мировой войны этот комитет исчерпал свои задачи и постепенно трансформировался в активный националистический центр. По его мнению, установившиеся контакты советских евреев с зарубежными еврейскими организациями создали нежелательный канал для передачи в обе стороны различного рода информации, которую он признал вредной, антисоветской.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 20 ноября 1948 года предписывало: «Еврейский антифашистский комитет немедля распустить, так как, показывают факты, этот комитет является центром антисоветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки. В соответствии с этим органы печати этого комитета закрыть, дела комитета забрать. Пока никого не арестовывать».

На Лубянку свезли кипы бумаг, изъятых из офиса ЕАК. Некоторое время мне пришлось работать в здании на Кропоткинской улице, дом 10 (теперь это улица Пречистенка), где раньше находился ЕАК. Один из технических сотрудников, который там служил в послевоенные годы, рассказал, как это происходило. Он видел, как в один из дней, в полночь, вдоль Кропоткинской улицы выстроилась вереница грузовиков, в которые сносили большие мешки с бумагами ЕАК.

Абакумов лично изымал материалы в бывшем кабинете Михоэлса в Еврейском театре, который стал мемориальным музеем артиста.

Большинство документов ЕАК было на иврите. «Комитетчики» нужным количеством переводчиков не располагали, поэтому при всем желании прочесть все эти материалы не могли. Но этого уже не требовалось. Сталин заранее записал членов ЕАК в шпионы.

Основную крамолу он увидел в том, что ЕАК, изменив первоначальной направленности своей деятельности, переключился на разработку идеи создания еврейской автономии в Крыму. Ни для кого это не было секретом, поскольку члены Еврейского антифашистского комитета еще до окончания войны проговаривали этот вопрос с Молотовым:

«Он нас принял… и мы поставили вопрос о создании еврейской республики в Крыму или на территории, где была Республика немцев Поволжья. Тогда нам это нравилось и красиво звучало: где раньше была республика немцев, должна стать еврейская республика. Молотов сказал, что это демагогически хорошо звучит, но не стоит ставить этот вопрос и создавать еврейскую республику на этой территории, так как евреи – народ городской и нельзя сажать евреев за трактор. Далее Молотов сказал: “Что касается Крыма, то пишите письмо, и мы его посмотрим”» (из выступления Фефера на суде).

Отчасти Молотов был прав. Неудачная плановая аграризация евреев началась в 1924 году, когда был основан Комитет по земельному устройству трудящихся евреев при президиуме Совета национальностей ЦИК СССР (Комзет) и в 1925 году – добровольное Всесоюзное общество по земельному устройству трудящихся евреев в СССР (Озет). В том же году к ним присоединился Агроджойнт (АДЖ), дочернее общество Американского объединенного распределительного комитета (Джойнт), которое в тесной кооперации с Комзетом взяло на себя обязанности по содействию земельному устройству евреев – сначала в Украине, а с 1926 года – в Крыму, где американскому товариществу были переданы земельные фонды. Поддержка хозяйств осуществлялась путем перечисления денег, поставки семян и сельскохозяйственной техники. Общая сумма затрат АДЖ на сельхозмероприятия в Советском Союзе за 10 лет (1925–1935 гг.) составила более $13 млн. Созданию устойчивых сельскохозяйственных еврейских поселений в Крыму мешало отсутствие у коммунаров крестьянских навыков. Центральные и местные власти на русский лад переименовывали национальные названия поселений, меняли уклад их жизни, постоянно вмешивались в хозяйственную деятельность. Наравне с другими национальными группами, населявшими Крым, еврейские поселенцы, особенно имея в виду, что они тесно общались с иностранцами, не избежали сталинских репрессий. Часть из них постепенно перебралась в города. В начале войны большинство крымских еврейских коммунаров вместе с колхозным скотом были эвакуированы через Керчь на Кубань и Кавказ. Те, кто остался, стали жертвами немецкой оккупации Крыма.

Инициаторы письма к Сталину должны были все это хорошо знать. Тем не менее в виде записки 15 февраля 1944 года оно было направлено Сталину. Копию письма Михоэлс передал Молотову через его жену Полину Жемчужину. В исторической литературе оно потом стало именоваться «крымским письмом».

«Я думал, что раз существует Автономная еврейская область Биробиджан, – говорил потом на суде один из авторов этого письма Юзефович, – то почему не может существовать такая же республика в Крыму. Из Биробиджана евреи все сбежали потому, что там было плохо и, кроме того, там была недалеко граница с Японией, а в Крыму они могли обосноваться. Я не видел в этом ничего особенного».

Павел Судоплатов по этому поводу вспоминает: «Мысль о создании еврейской социалистической республики в Крыму открыто обсуждалась в Москве не только среди еврейского населения, но и в высших эшелонах власти». В июне 1944 года президент американской торговой палаты Эрик Джонстон вместе с американским послом Аверелом Гарриманом был принят Сталиным для обсуждения проблем возрождения областей, бывших главными еврейскими поселениями в Белоруссии, и о переселении евреев в Крым. «Джонстон нарисовал перед Сталиным весьма радужную картину, говоря, что для этой цели Советскому Союзу после войны будут предоставлены долгосрочные американские кредиты». Сталин рассчитывал на 10 миллиардов долларов, которые были необходимы нам для восстановления разрушенной войной экономики страны.

«Поговаривали, – сообщает Павел Судоплатов, – что Михоэлсу может быть предложен пост председателя Верховного Совета в еврейской республике. Кроме Молотова, Лозовского и нескольких ответственных сотрудников Министерства иностранных дел Михоэлс был единственным человеком, знавшим о существовании сталинского плана создания еврейского государства в Крыму. Однако решение вопроса о создании еврейской республики было отложено до окончания войны, и письмо лежало без движения в течение четырех лет, о его содержании ходили самые разные слухи».

Павел Судоплатов вспоминает также, что «видел сообщение о том, что Сталин после войны обсуждал с делегацией американских сенаторов план создания еврейской республики в Крыму и возрождения Гомельской области, места компактного проживания евреев в Белоруссии. Он просил их не ограничивать кредиты и техническую помощь этими двумя регионами, а предоставить ее без привязки к конкретным проектам». Это и явилось камнем преткновения в переговорах. Американцы настаивали на целевом использовании предоставляемых кредитов исключительно для обустройства советских евреев. Сталин не собирался делать им такие подарки.

Его отношение к созданию еврейской автономии в Крыму с самого начала было отрицательным. Он хорошо понимал, что евреев нельзя будет удержать в пределах степного Крыма и они непременно оккупируют Черноморское побережье, которое являлось «Всесоюзной здравницей», ежегодно посещаемой миллионами советских людей со всех уголков страны. Если бы курортное дело оказалось в руках евреев, это потенциально могло явиться причиной разогрева в обществе антисемитских настроений и спровоцировать межнациональный конфликт. Кроме того, на эту территорию претендовали выселенные оттуда крымские татары.

К середине лета 1944 года Сталин уже принял по данному вопросу окончательное решение. Руководители ЕАК Михоэлс, Фефер и Эпштейн были приглашены на беседу к Кагановичу. Разговор этот был трудным и продолжительным. Каганович выполнил поручение Сталина и довел до их сведения, что «хозяин» этой инициативой недоволен. Те, кто шел наперекор Сталину, долго не жили.

После победы над гитлеровской Германией, в июне 1945 года, в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР Крым стал административной областью в составе РСФСР. Вопрос о «Калифорнии в Крыму» был окончательно закрыт.

Еврейский антифашистский комитет по инерции продолжал функционировать. Фактически он стал местом регулярных встреч радикально настроенной еврейской общественности. Можно себе представить, сколь вольные для того времени там могли вестись разговоры и что могли доносить об этом осведомители. Банальная еврейская болтовня была квалифицирована как государственное преступление.

Наверняка, что осведомители перестарались в выпячивании антисталинских настроений евреев, поскольку вождь решил обезглавить ЕАК, физически уничтожив Михоэлса.

Распрощавшись с иллюзорной мечтой вовлечь Израиль в сферу советского влияния, Сталин перестал церемониться и с собственными евреями.

В конце 1948 – начале 1949 года основные функционеры ЕАК были взяты под стражу. Открыли следственное дело.

За подписью министра государственной безопасности СССР Абакумова в Политбюро ЦК КПСС пошло заключение по ЕАК.

«Обнаруженные при роспуске Еврейского антифашистского комитета документы подтверждают агентурные материалы и показания арестованных еврейских националистов о том, что комитет во главе с Михоэлсом, Фефером и другими, по существу, превратился в антисоветский центр, который, ориентируясь на Америку, проводил в СССР подрывную работу».

При подготовке политических процессов Сталин всегда тщательно подбирал состав обвиняемых. В нем обязательно должны были присутствовать всеми узнаваемые лица, иначе процесс мог показаться малозначительным. Для «Дела ЕАК» в качестве ключевой фигуры был выбран член ЦК ВКП(б) Соломон Абрамович Лозовский, который к тому времени руководил кафедрой истории международных отношений и внешней политики в Высшей партийной школе при ЦК ВКП(б). Это был один из немногих уцелевших после многочисленных сталинских чисток старых большевиков. Требовалось лишить его партийного иммунитета.

Сын сельского учителя Лозовский (настоящая фамилия Дридзо) в 1901 году вступил в РСДРП. Вел партийную работу в Петербурге, Казани, Харькове. Революция 1905–1907 годов застала его в Казани. Был арестован и отправлен в ссылку, бежал за границу. Выполнял партийные поручения в Женеве и Париже. В 1917 году вернулся в Петроград, где за выступление против решений партии вскоре был исключен из РКП(б). Через год его в партии восстановили и направили на профсоюзную работу. Больше 15 лет он был генеральным секретарем Профинтерна, собиравшего «пятые колонны» в разных странах мира.

После смерти Ленина Лозовский безоговорочно принял сторону Сталина, что позволило ему в разное время занимать должности директора Гослитиздата, заместителя наркома иностранных дел СССР, начальника Совинформбюро.

Поручения Сталина выполнялись быстро. Лозовского вызвали на Старую площадь, где 13 января (день годовщины убийства Соломона Михоэлса) находящемуся на восьмом десятке лет профессору многоопытные функционеры Маленков и Шкирятов учинили перекрестный допрос. Лозовский не отрицал, что имел встречи с Михоэлсом, Фефером, Юзефовичем и другими еврейскими деятелями и то, что после приезда из Америки Михоэлс и Фефер рассказывали ему, что американские евреи поддерживают идею создания еврейской республики в Крыму.

К Сталину немедленно полетела докладная записка, в которой, в частности, указывалось, что «…Лозовский должен был увидеть антисоветское лицо Михоэлса и Фефера и довести об этом до сведения Центрального Комитета ВКП(б). Но Лозовский этого не сделал, а, наоборот, посоветовал Михоэлсу и Феферу направить докладную записку в правительство о создании еврейской республики в Крыму и сам принял участие в редактировании записки».

Ничего нового тут ни для кого не было. Более того, если вернуться к реальной истории написания «крымского письма», то роль осторожного Лозовского сводилась лишь к сглаживанию острых углов и неудачных формулировок. Никаких других серьезных прегрешений они за Лозовским найти не смогли.

Он тоже не чувствовал за собой никакой вины, поэтому никак не мог предполагать, что над ним сгущаются тучи.

Сталин был сильно раздосадован. Формулировка «политически неблагонадежные связи и недостойное… поведение» для расстрельной статьи не подходила. «Редакцию» проекта решения выполнили в МГБ:

«…Из материалов, поступивших в ЦК ВКП(б) от органов Министерства госбезопасности, видно, что член ЦК ВКП(б) Лозовский… сговаривался за спиной ЦК ВКП(б) с антифашистским еврейским комитетом о том, как выполнить план американских капиталистических кругов по созданию в Крыму еврейского государства и с каким заявлением обратиться в Советское правительство, чтобы скорее добиться успеха в этом деле. Кроме того… Лозовский неоднократно принимал американских корреспондентов Гольдберга, Новика, являющихся американскими разведчиками, широко снабжая их секретными материалами о состоянии оборонной промышленности СССР без ведома и разрешения правительства… Считая несовместимым поведение Лозовского со званием члена ЦК ВКП(б) и члена партии, исключить Лозовского С.А. из состава членов ЦК ВКП(б) и из членов партии».

Опросом членов Политбюро по телефону 20 января 1949 года данное постановление было единогласно утверждено. Спустя неделю Лозовского арестовали.

Почти одновременно с Лозовским был взят под стражу академик двух академий (АН и АМН СССР), директор Института биохимии АН СССР Я.О. Парнас, который в ходе первого же допроса с пристрастием скоропостижно скончался. Мертвые души в «Деле ЕАК» Сталину были не нужны, поэтому Парнас в связи с этим делом нигде больше не упоминается. Смерть Парнаса долго замалчивали. От его жены в течение нескольких лет продолжали принимать передачи.

Следователи МГБ начали методично выбивать из подследственных нужные для фабрикации дела признательные показания.

В книге Арно Люстигера «Сталин и евреи. Трагическая история Еврейского антифашистского комитета» (РОССПЭН, 2008) собраны многочисленные документы, показывающие, как это происходило:

«В следствии (по “Делу ЕАК”) участвовали в общей сложности 35 следователей – некоторые были преступниками за письменным столом, другие настоящими палачами. Например, Маркиша (известный еврейский поэт) подвергали продолжительным допросам, которые могли длиться до 17 часов, часто за полночь назначался ночной допрос, продолжавшийся до утра. Такое обращение применялось по отношению к Маркишу до 29 апреля. За это время ему пришлось провести в общей сложности 16 дней в тяжелейших условиях в темном карцере». В этих и других противоправных действиях с подследственными мучители впоследствии признавались сами, когда они были арестованы. Лину Штерн (академик Академии наук и Академии медицинских наук СССР, опубликовала более 400 научных работ по физиологии и биохимии. Она была награждена многими орденами и медалями. В 1943 году ей была присуждена Сталинская премия. Единственная из руководства ЕАК не была расстреляна) «28 января гражданский сотрудник МГБ привел к Абакумову, и тот сразу же заорал: “Мы все знаем! Признавайтесь! Вы сионистка, вы хотели оторвать Крым от России, чтобы создать там еврейское государство”. Когда она стала возражать, министр рявкнул: “Что ты врешь, старая шлюха!” (Она никогда не была замужем.) Затем Штерн сидела в Лефортовской и Лубянской тюрьмах. Один только следователь Рассыпнинский допрашивал ее 97 раз, но не смог узнать ничего конкретного и отягчающего. Поэтому следователи попытались истолковать ее международные контакты и визиты иностранных ученых в Советский Союз как шпионаж в интересах США в области атомной и бактериологической войны».

Бергельсон (писатель на идиш) …«позже показывал перед судом, как возникали протоколы следствия. Когда, например, следователь заявил, что Гольдберг – американский шпион, он удивленно спросил: “Да?” В протоколе же вопросительный знак был убран, а протесты Бергельсона были отвергнуты, и его принудили подписать протокол. Ту же технику конструирования протоколов описал перед судом и обвиняемый Ватенберг. Его следователь дал ему понять, что он – не “секретарь” подследственного, то есть записывал протоколы не с его слов, а изменял или фильтровал с точки зрения обвинения».

Большинство членов ЕАК, поняв, что им не удастся доказать свою правоту следователям, которые для достижения своей цели готовы были пойти на крайние меры, решили, что для них будет лучше, если они подпишут фальсифицированные протоколы допросов, сохранят свое здоровье и перенесут борьбу за свое честное имя в суд.

«Дело ЕАК» было уже давно созревшим плодом, но, к удивлению многих, он почему-то не падал. Кое-кому уже стало казаться, что на этот раз пронесет, обойдется без обычного кровопускания и обвиняемых в худшем случае ожидают тюрьма, лагерь или ссылка. Оказалось, что это далеко не так. Сталин просто взял передышку для того, чтобы расправиться с женой Молотова Полиной Жемчужиной.

С некоторых пор ему вообще перестала нравиться эта семья.

Молотов был постоянным напоминанием Сталину о его неудачных переговорах с немцами, что, в конце концов, привело к неожиданному нападению Германии на Советский Союз. Свою вину за это Сталин склонен был переложить на своего министра иностранных дел Молотова. Сталин не забыл, что в прошлом Молотов был одним из ближайших сотрудников Григория Зиновьева. И то, что в 1936 году Молотов активно противился проведению открытого суда над Каменевым и Зиновьевым. Он тогда сам едва избежал ареста.

Жемчужина была последней, кто имел долгий разговор с женой Сталина Надеждой Аллилуевой в ночь ее самоубийства. О содержании этого разговора нетрудно было догадаться по его последствиям.

Известен и такой факт. На одном из послевоенных заседаний Политбюро Сталин неожиданно заявил, что представительские расходы семьи Молотова непомерно велики. «Может быть, около них кормится охрана или кто-нибудь еще. Это же относится и ко всем другим», – добавил Сталин. Разобраться в данном вопросе поручили Алексею Косыгину. Вмешательство в семейные дела своих старших коллег, как он впоследствии вспоминал, было тогда для него малоприятным.

Вопреки тому, о чем теперь многие пишут, Полина Жемчужина и Вячеслав Молотов были дружной парой. Сталину, который сам никогда не был счастлив в семейной жизни, это тоже не нравилось.

Следует сказать, что Сталин всегда подозрительно относился к родственникам своих соратников. Как, впрочем, и к своим собственным. Особенно он не доверял их женам, считая, что они могут быть каналом утечки различного рода конфиденциальной информации, в том числе и о нем самом, которую он тоже относил к разряду государственных тайн.

Были арестованы жены «всесоюзного старосты» Калинина и занимавшего большие военные и хозяйственные посты Хрулёва. Сидели жена и сын Куусинена, сноха Хрущева, два сына Микояна, брат Орджоникидзе. Для каждого из них находили собственные прегрешения.

Мало кому удавалось заступиться за близких родственников.

Генерал-лейтенант Поскребышев, который был одним из немногих людей, искренне преданных Сталину. С 1935 года он бессменно заведовал канцелярией генерального секретаря ЦК ВКП(б). Через него к вождю шла вся информация. Фактически он был наиболее доверенным лицом Сталина, готовил ему документы, выполнял личные задания. Когда вскоре после войны арестовали жену Поскребышева, Брониславу Соломоновну, бывшую дальней родственницей Троцкого, он умолял Сталина ее пощадить, тот наотрез отказал. Три года она провела в тюрьме. Потом ее расстреляли по обвинению в шпионаже.

Со Сталиным бывало и такое, что некоторых арестованных он неожиданно отпускал личным распоряжением, невольно показывая тем самым, что они сидели зазря. Однажды он спросил у Куусинена, почему тот не хлопочет о своем сыне. «Очевидно, были серьезные причины для его ареста», – дипломатично ответил Куусинен. Сталин усмехнулся. Через некоторое время сын Куусинена был освобожден. Но его жену Айво, бывшую агентом военной разведки, которая сначала находилась на нелегальной работе по линии Коминтерна в США, а потом под именем Элизабет Хансен в Японии (вместе с Рихардом Зорге), по распоряжению Сталина в 1937 году вызвали в Москву и арестовали. После освобождения и реабилитации она не захотела жить в Советском Союзе и вернулась в Финляндию.

В этом еще одна непостижимая черта характера Сталина. Почему при всей его подозрительности он не боялся держать около себя людей, которым нанес смертельную обиду.

Другой парадокс заключался в том, что те, у кого Сталин разорил семью, продолжали, а скорее были вынуждены ему преданно служить.

Он хорошо знал, что таким образом может их постоянно шантажировать. Обычно члены семей репрессированных лишались политического доверия или тоже арестовывались. Продолжая с ними работать, Сталин давал понять, что они находятся на свободе исключительно благодаря его милости, за что должны были быть ему еще благодарны.

Супругу Калинина Екатерину Ивановну Лоорберг (члена РСДРП(б) с 1917 года, члена Верховного суда СССР) задолго до войны по личному распоряжению Сталина арестовали и приговорили к исправительно-трудовым лагерям сроком на 15 лет. В обвинительном заключении было указано, что она «предоставляла свою квартиру (члена Политбюро) для контрреволюционных сборищ». Ей припомнили сокрытие того факта, что ее брат состоял агентом царской охранки. Калинин не предпринял никаких шагов к ее освобождению, опасаясь даже незначительного конфликта со Сталиным.

Ставшая за 7 лет инвалидом, 9 мая 1945 года она обратилась со слезным письмом в адрес вождя. По личному распоряжению Сталина пожилую женщину помиловали, чтобы она смогла закрыть глаза смертельно больному супругу.

Сталину нужно было постоянно держать в узде непослушного Калинина, номинально являвшегося главой государства. Для этого годились все средства. Об этих истинных намерениях Сталина свидетельствует такая его записка к Молотову:

«Что Калинин грешен, в этом не может быть никакого сомнения. Все, что сообщено о Калинине, – сущая правда. Обо всем надо осведомить ЦК. Чтобы Калинину впредь неповадно было путаться с пройдохами».

В своих таких действиях Сталин не ошибся. «Всесоюзный староста» послушно выстраивал законодательную базу под все беззакония Сталина. Именно Калинин подписал пресловутое постановление ЦИК, устанавливающее 10-дневный срок ведения следствия, предоставление обвинительного заключения обвиняемым за день до суда, слушание дела без участия сторон, лишение возможности обжалования приговора, отмену ходатайства о помиловании, немедленный расстрел приговоренного к высшей мере наказания.

Соратники Сталина из кожи вон лезли для того, чтобы оправдать его доверие и сохранить себе жизнь. При малейшем подозрении таких людей, кто бы они ни были, он немедленно от себя отдалял. Так, в конце концов, случилось и с Поскребышевым, и с Молотовым.

В записи неопубликованной речи Сталина на Пленуме ЦК КПСС (16 октября 1952 года), сделанной Л.Н. Ефремовым, есть такой абзац:

«Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится известным товарищу Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова Жемчужиной и ее друзьями. А её окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо».

Биография Полины Жемчужиной (настоящие имя и фамилия – Пери Семеновна Карповская) была самой что ни на есть пролетарской. Родилась в семье бедного еврея-портного, трудовую деятельность начала с 13 лет, работая сначала папиросницей на табачной фабрике, а затем кассиром в аптеке. В 1918 году она вступила в РКП(б) и в Красную армию. Постепенно поднималась по партийной лестнице от рядового политработника в частях 12-й армии до инструктора райкома РКП(б) в Москве.

В 1921 году, в возрасте 24 лет, Полина Жемчужина вышла замуж за Вячеслава Молотова. Вскоре она начала учиться в Московском институте народного хозяйства имени Г.В. Плеханова на экономическом факультете. После получения высшего образования занимала руководящие посты в Наркомате пищевой промышленности, парфюмерно-косметической, синтетической и мыловаренной, в текстильно-галантерейной промышленности.

Своих симпатий к евреям Полина Жемчужина никогда не скрывала, поэтому осведомителям, которые постоянно следили за семьями членов Политбюро, не составляло никакого труда регулярно поставлять Сталину информацию о «сионистских» настроениях жены Молотова. Сталин неоднократно указывал на это Молотову в личном разговоре. Однако он считал «Вячу» «подкаблучником», совершенно неспособным повлиять на поведение своей жены, поэтому решил вынести этот вопрос на коллективное обсуждение.

На XVIII партконференции (1941 г.) по предложению Сталина Жемчужину вывели из кандидатов в члены ЦК, куда она была избрана в 1939 году. При голосовании по его супруге Молотов дипломатично воздержался. Сталин воспринял это как отход от общей партийной линии.

Полину Жемчужину это не насторожило и не остановило. Особую дружбу она завела с еврейскими общественными деятелями ЕАК.

На дипломатическом приеме, устроенном ее супругом, тогда еще главой МИДа, по случаю 31-й годовщины Октябрьской революции, ее заметили оживленно беседующей на идише с израильским посланником Голдой Меир, при этом она с гордостью заявила: «Ich bin a iddishe tochter» («Я еврейская дочь»).

Полина Жемчужина была женой члена Политбюро и членом партии. Больше ее своеволия Сталин терпеть не захотел, поэтому поручил Абакумову и Шкирятову дать на нее компрометирующий материал. При допросах многих арестованных членов ЕАК имя Полины Жемчужиной всплывало неоднократно. Для того чтобы придать делу законный вид и толк, Сталин приказал провести очные ставки между Жемчужиной и предварительно обработанными арестованными Фефером, Зускиным и Слуцким.

Сталину настолько не терпелось заполучить эти материалы, что он попросил доставить их к нему на дачу в тот же вечер курьером. Абакумов представил Полину Жемчужину в роли пособницы еврейских националистов:

«В течение длительного времени… поддерживала знакомство с лицами, которые оказались врагами народа, имела с ними близкие отношения, поддерживала их националистические действия и была их советчиком…Вела с ними переговоры, неоднократно встречалась с Михоэлсом, используя свое положение, способствовала передаче… политически вредных, клеветнических заявлений в правительственные органы. Организовала доклад Михоэлса в одном из клубов об Америке, чем способствовала популяризации американских еврейских кругов, которые выступают против Советского Союза. Афишируя свою близкую связь с Михоэлсом, участвовала в его похоронах, проявляла заботу о его семье и своим разговором с Зускиным об обстоятельствах смерти Михоэлса дала повод националистам распространять провокационные слухи о насильственной его смерти. Игнорируя элементарные нормы поведения члена партии, участвовала в религиозном еврейском обряде в синагоге 14 марта 1945 г., и этот порочащий ее факт стал широким достоянием в еврейских религиозных кругах…»

Ей припомнили и то, что в 1943 году она просила Михоэлса встретиться в Америке с ее братом, бизнесменом Сэмом Карпом.

Сталин постарался дискредитировать ее и в личном плане и, как позднее писал Хрущев, «опозорить Жемчужину и уколоть, задеть мужское самолюбие Молотова». Полина Жемчужина, которой в то время было уже за пятьдесят, следила за собой и была, как говорят, молодящейся женщиной. «Любовника» для нее «назначили» из ее сослуживцев. Для этого некоторых из них пришлось арестовать. На уговоры и угрозы поддался только один, согласившийся на оговор, опасаясь за судьбу жены и детей.

В предновогодние дни 1948 года Сталин вынес все это на Политбюро. «Помню грязный документ, – вспоминал Хрущев, – в котором говорилось, что она была неверна мужу, и даже указывалось, кто были ее любовниками. Много было написано гнусности».

Молотов был уже не тот, поэтому на этот раз вместе со всеми он был вынужден проголосовать за исключение Полины Жемчужиной из партии как не заслуживающей политического доверия. К этому времени она уже официально не являлась его женой, поскольку Сталин в ультимативной форме предложил ему с ней развестись.

Опасаясь широкой огласки, Полину Жемчужину взяли под стражу не на дому, а в здании ЦК, куда ее вызвали утром 21 января 1949 года. На Лубянке решили ограничиться обвинениями в служебных злоупотреблениях (искажении отчетности, незаконном расходовании средств) по последнему месту работы в должности начальника Главтекстильгалантерейпрома и моральном разложении (фаворитизме и пьянстве). Наказание по тем временам было относительно мягким: пять лет ссылки в Кустанайскую область Казахстана.

Несколько месяцев спустя (4 марта 1949 года) Сталин переступил и через самого Молотова, лишив его поста министра иностранных дел СССР.

В последние годы на разных каналах телевидения многократно демонстрировались кадры кинохроники, относящиеся к различным периодам советского времени. Соединенные воедино, они представляют собой многочасовой документальный фильм о Сталине, показывая его таким, каким он был на самом деле. Для тех, кто знаком с содержанием деятельности Сталина в разные периоды его жизни, сопоставление известного с происходящим на экране весьма интересно и поучительно. Несмотря на скрытность Сталина, есть большие различия его поведения в каждой конкретной ситуации.

Киносъемка довоенного времени всегда показывала Молотова рядом со Сталиным. Обычно Молотов идет справа от Сталина, вровень, или на шаг позади.

Кадры послевоенного времени обнаруживают министра иностранных дел СССР уже за спинами новых фаворитов Сталина. Молотов больше не улыбается. Взгляда Сталина избегает. На одном из сюжетов, посвященных первомайской демонстрации, можно было видеть, как вождь недовольно морщится в тот момент, когда мимо трибуны Мавзолея демонстранты проносят портрет Молотова. Для Сталина Молотов уже не второй человек в партии. Но об этом до поры до времени знало лишь его ближайшее окружение.

Известно, что после 1945 года Сталин практически прервал свои прежние отношения с Молотовым. Этому предшествовали следующие события. Поздней осенью 1945 года Сталин впервые ушел в объявленный отпуск и выехал в Сочи. Зарубежная пресса запестрела сообщениями о «тяжелой болезни» Сталина. Из Парижа пришло сообщение, что «он болен грудной жабой», в Стокгольме посчитали, что у Сталина неизлечимая «болезнь печени», в Риме не сомневались, что «Сталину осталось несколько месяцев жизни…», а в Анкаре распространился слух о том, что он «уже умер».

Западные обозреватели поспешили объявить Молотова преемником Сталина. «До сих пор Сталин доминировал во всем настолько определенно, что ни для какой значительной личности не было места для проявления своего значения». Теперь стали писать, что «…Молотов является как бы вторым после Сталина гражданином Советского Союза. Причины этого следует искать не в его официальном положении, а, скорее всего, в том, что он сам постепенно завоевал себе большой авторитет. Прочное положение Молотова в его собственной стране и великое доверие к нему со стороны его народа нельзя приписать его замечательной деятельности как народного комиссара иностранных дел. Оно коренится в революционном движении» (норвежская «Арбейдербладет»).

Эта публикация не прошла мимо внимания Сталина. Он немедленно потребовал объяснений. Ему донесли, что в 1944 году корреспондент этой газеты Карл Эванг посетил Москву и встречался с Молотовым. Сталину такой демарш Молотова очень не понравился.

По давно заведенному правилу Сталин, покидая Москву, оставлял вместо себя Молотова. Теперь он начал изощренно придираться к нему, по любому поводу демонстрируя окружающим его действительные и мнимые ошибки.

Борис Соколов («Наркомы страха». М.: АСТ-ПРЕССКНИГА, 2001), систематизировавший «сочинские» шифровки Сталина, приводит перечень вмененных тогда Молотову прегрешений. Мелких и не очень. Мстительный Сталин ни одно из них не оставил без своих язвительных замечаний.

Так, например, Сталин был очень недоволен тем, что при выработке регламента работы «Дальневосточной комиссии», на которой должна была определяться политическая линия выполнения Японией условий капитуляции, Молотов опрометчиво согласился, чтобы решения принимались не единогласно, а большинством голосов. Нам это было действительно невыгодно, поскольку США с союзниками имели в этой комиссии большинство. Под давлением Сталина Политбюро 4 ноября приняло специальное постановление, осуждающее Молотова за «манеру отделять себя от правительства и изображать либеральнее и уступчивее, чем правительство». Это был серьезный признак зарождающегося конфликта Сталина с Молотовым.

«Но чашу терпения Сталина, – как пишет Борис Соколов, – переполнила публикация “Правдой” 9 ноября 1945 года с санкции Молотова речи Черчилля в палате общин. Бывший британский премьер признался в любви к Сталину и советскому народу». Там были такие слова: «Я должен сначала выразить чувство, которое, как я уверен, живет в сердце каждого, – именно чувство глубокой благодарности, которой мы обязаны благородному русскому народу. Доблестные советские армии, после того как они подверглись нападению со стороны Гитлера, проливали свою кровь и терпели неизмеримые мучения, пока ни была достигнута абсолютная победа.

Поэтому… глубокое стремление этой палаты, а эта палата говорит от имени английской нации, заключается в том, чтобы чувства товарищества и дружбы, развившиеся между английским и русским народами, не только были сохранены, но и систематически развивались». Были там и такие слова о Сталине: «Я лично не могу чувствовать ничего иного, помимо величайшего восхищения по отношению к этому подлинно великому человеку, отцу своей страны, правившему судьбой своей страны во времена мира, и победоносному защитнику во время войны. Даже если бы у нас с Советским правительством возникли сильные разногласия в отношении многих политических аспектов – политических, социальных и даже, как мы думаем, моральных, – то в Англии нельзя допускать такого настроения, которое могло бы нарушить или ослабить эти великие связи между двумя нашими народами, связи, составляющие нашу славу и гордость в период недавних страшных конвульсий».

Сталину опять почудилось, что о нем говорят как бы в прошедшем времени. Во всяком случае, он использовал это как повод для того, чтобы еще раз уколоть Молотова:

«Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалением России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою нечистую совесть и замаскировать свое враждебное отношение к СССР, в частности, замаскировать тот факт, что Черчилль и его ученики из партии лейбористов являются организаторами англо-американо-французского блока против СССР. Опубликованием таких речей мы помогаем этим господам. У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов и Бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством перед иностранцами нужно вести жестокую борьбу. Но, если мы будем и впредь публиковать подобные речи, мы будем насаждать угодничество и низкопоклонство (вот когда, как кажется, впервые появилось это ключевое слово. – Б.С.). Я уже не говорю о том, что советские лидеры не нуждаются в похвалах со стороны иностранных лидеров. Что касается меня лично, то такие похвалы только коробят меня».

Не в пример многим другим политическим деятелям, для себя Сталин всегда писал сам. В приведенной реплике отчетливо чувствуется его жесткий стиль. Молотову опять пришлось извиняться перед Сталиным.

Сталин не на шутку возмутился, когда на основании сообщения московского корреспондента газеты «Дейли геральд» в начале декабря в зарубежной печати опять появились сообщения о его болезни и возможных преемниках. Он немедленно строго отчитал Молотова по телефону. Вдогонку Сталин направил в Москву такое послание: «Дня три тому назад я предупредил Молотова по телефону, что отдел печати НКИД допустил ошибку, пропустив корреспонденцию газеты “Дейли геральд” из Москвы, где излагаются всякие небылицы и клеветнические измышления насчет нашего правительства, насчет взаимоотношений членов правительства и насчет Сталина. Молотов мне ответил, что он считал, что следует относиться к иностранным корреспондентам более либерально и можно было бы пропускать корреспонденцию без особых строгостей. Я ответил, что это вредно для нашего государства. Молотов сказал, что он немедленно даст распоряжение восстановить строгую цензуру. Сегодня, однако, я читал в телеграммах ТАСС корреспонденцию московского корреспондента “Нью-Йорк таймс”, пропущенную отделом печати НКИД, где излагаются всякие клеветнические штуки насчет членов нашего правительства в более грубой форме, чем это имело место одно время во французской бульварной печати. На запрос Молотову по этому поводу Молотов ответил, что допущена ошибка. Я не знаю, однако, кто именно допустил ошибку. Если Молотов распорядился три дня назад навести строгую цензуру, а отдел печати НКИД не выполнил этого распоряжения, то надо привлечь к ответу отдел печати НКИД. Если же Молотов забыл распорядиться, то отдел печати НКИД ни при чем, и надо привлечь к ответу Молотова. Я прошу вас заняться этим делом, так как нет гарантии, что не будет вновь пропущен отделом печати НКИД новый пасквиль на Советское правительство. Я думаю, что нечего нам через ТАСС опровергать пасквили, публикуемые во французской печати, если отдел печати НКИД будет сам пропускать подобные пасквили из Москвы за границу».

Сталин непременно должен был показать своему окружению, что он здоров, во всяком случае, в такой степени, чтобы следить за текущими событиями и давать им свою политическую оценку.

Следует опять дать слово Борису Соколову: «На следующий день с подачи Молотова четверка (Маленков, Берия, Микоян и Молотов) отрапортовала, что во всем виноват заместитель заведующего отделом печати Горохов, не придавший должного значения злополучной телеграмме. Тут Сталина прорвало, 6 декабря он обратился уже только к Маленкову, Берии и Микояну, игнорируя Молотова: “Вашу шифрограмму получил. Считаю ее совершенно неудовлетворительной…

Присылая мне шифровку, вы рассчитывали, должно быть, замазать вопрос, дать по щекам стрелочнику Горохову и на этом кончить дело. Но вы ошиблись так же, как в истории всегда ошибались люди, старавшиеся замазать вопрос и добивавшиеся обычно обратных результатов. До вашей шифровки я думал, что можно ограничиться выговором в отношении Молотова. Теперь этого уже недостаточно. Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем.

Эту шифровку я посылаю только вам трем. Я ее не послал Молотову, так как не верю в добросовестность некоторых близких ему людей (намек на Жемчужину). Я вас прошу вызвать к себе Молотова, прочесть ему эту мою телеграмму полностью, копии ему не передавать”».

Если раньше остальные члены Политбюро смотрели на конфликт между Сталиным и Молотовым как бы со стороны, то теперь была затронута и их честь. Назавтра в Сочи полетела новая шифровка: «Вызвали Молотова к себе, прочли ему телеграмму полностью. Молотов, после некоторого раздумья, сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к нему, прослезился…

Мы напомнили Молотову о его крупной ошибке в Лондоне, когда он на Совете Министров (иностранных дел. – Б.С.) сдал позиции, отвоеванные Советским Союзом в Потсдаме, и уступил нажиму англо-американцев, согласившись на обсуждение всех мирных договоров в составе 5 министров (с участием Франции и Китая. – Б.С.). Когда же ЦК ВКП(б) обязал Молотова исправить эту ошибку, то он, сославшись без всякой нужды на указания правительства, повел себя так, что все сделанные им ошибки за последний период, в том числе и ошибки в вопросах цензуры, идут в одном плане политики уступок англо-американцам, и что в глазах иностранцев складывается мнение, что у Молотова своя политика, отличная от политики правительства и Сталина, и что с ним, Молотовым, можно сработаться.

Молотов заявил нам, что он допустил много ошибок, что он читал раньше Сталина гнусные измышления о Советском правительстве, обязан был реагировать на них, но не сделал этого, что свои лондонские ошибки он осознал только в Москве.

Что же касается Вашего упрека в отношении нас троих, считаем необходимым сказать, что мы в своем вчерашнем ответе исходили из Вашего поручения в шифровке от 5 декабря выяснить, кто именно допустил ошибку по конкретному факту с пропуском телеграмм московского корреспондента “Нью-Йорк таймс”. Может быть, нами не все было сделано, но не может быть и речи о замазывании вопроса с нашей стороны».

При этом они не преминули заверить Сталина, что никакого сговора между ними и Молотовым не было и не могло быть.

В тот же день Молотов сочинил личное послание Сталину: «Познакомился с твоей шифровкой на имя Маленкова, Берия, Микояна. Считаю, что мною допущены серьезные политические ошибки в работе… Твоя шифровка проникнута глубоким недоверием ко мне, как большевику и человеку, что принимаю как самое серьезное партийное предостережение для всей моей дальнейшей работы, где бы я ни работал (мысленно он уже расстался с креслом министра иностранных дел). Постараюсь делом заслужить твое доверие, в котором каждый честный большевик видит не просто личное доверие, а доверие партии, которое дороже моей жизни».

Все это Сталин неоднократно читал в письмах многих его прежних попутчиков, попавших по его воле за зарешеченные окна. У него был стойкий иммунитет к чужим страданиям. Разжалобить Сталина, поверить в искренность раскаяния было безнадежным делом.

Тройке Сталин не поверил, поэтому он ответил им коротко и раздраженно: «Вашу шифровку от 7 декабря получил. Шифровка производит неприятное впечатление ввиду наличия в ней явно фальшивых положений. Кроме того, я не согласен с вашей трактовкой вопроса по существу. Подробности потом в Москве».

Сталин хорошо знал своих лицемерных и лживых соратников, поэтому он им не доверял.

Приведенные выше малоизвестные материалы, проливающие свет на характер взаимоотношений Молотова и Сталина в последние годы его жизни, для многих долгое время были закрыты.

Лишь в 1948 году они выплеснулись наружу. В монографии Геннадия Костырченко «Тайная политика Сталина» (2001 г.) на этот счет есть такой абзац: «Так или иначе, но 21 ноября 1948 г. Сталин впервые выразил открытое недовольство Молотовым, В телеграмме в ЦК ВКП(б), отправленной им с юга, в довольно резкой форме были дезавуированы уже отосланные в Германию поправки Молотова к проекту послевоенной конституции этой страны. Причем Сталин настоял, чтобы в принятом на следующий день специальном постановлении Политбюро было указано, что эти поправки являются “неправильными политически” и “не отражают позиции ЦК ВКП(б)”».

Мало того что Молотов разом потерял свой министерский пост и жену. В своих претензиях к нему Сталин на первый план стал настойчиво выдвигать еврейскую тематику.

Сталин не забыл, что в прошлые годы именно Молотов постоянно выступал адвокатом российских евреев. Так, например, в речи Молотова, произнесенной в 1936 году по случаю принятия новой («Сталинской») конституции, он акцентировал внимание на неких особых заслугах евреев, а вовсе не на том, что евреи, как и всякий другой народ многонациональной страны, должны иметь равные со всеми права:

«Наши братские чувства к еврейскому народу определяются тем, что он породил гениального творца идей коммунистического освобождения человечества – Карла Маркса. (Аплодисменты.) Что еврейский народ наряду с самыми развитыми нациями (!) дал многочисленных крупнейших представителей науки, техники и искусства, дал много славных героев революционной борьбы против угнетателей трудящихся и в нашей стране выдвинул и выдвигает все новых и новых замечательных, талантливейших руководителей и организаторов строительства и защиты социализма». (Продолжительные аплодисменты.)

Тогда реакция Сталина на все это носила характер подтрунивания. Он постоянно придумывал Молотову фамилии с «еврейским душком», называя его прилюдно то «Молотштейном», то «Молотовичем». Теперь за этим стояла реальная угроза.

В октябре 1952 года, выступая на пленуме ЦК, Сталин, в частности, заявил (запись Л.Н. Ефремова): «А чего стоит предложение товарища Молотова передать Крым евреям? Это грубая ошибка товарища Молотова. Для чего это ему потребовалось? Как можно было это допустить? На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на Советский Крым. Это вторая политическая ошибка товарища Молотова. Товарищ Молотов неправильно ведет себя как член Политбюро. И мы категорически отклоняем его надуманные предложения».

Сталин неоднократно заявлял своему окружению, что считает Молотова английским шпионом. Интересовался, действительно ли у того за границей есть свой спальный вагон.

Откуда Сталин все это взял, стало понятным из рассказа бывшего переводчика Сталина Валентина Бережкова, после иммиграции преподавателя политологии в университетах Калифорнии.

Оказывается, что на Молотова был донос после его поездки весной 1942 года в Лондон и Вашингтон.

История этой поездки такова. Молотов в сопровождении офицеров охраны и переводчика Павлова на советском бомбардировщике дальнего действия ночью долетели до Северной Шотландии. На аэродроме Молотова и сопровождавших его лиц встретил министр иностранных дел Великобритании Антони Иден. Далее им предстояло ехать в Лондон. Молотову, как и Идену, был предоставлен свой вагон-салон, состоящий из гостиной, просторного купе и двух спальных отделений для переводчика и охраны.

«Среди ночи в салоне Молотова появился Иден в сопровождении своего переводчика. Конфиденциальная беседа министров иностранных дел СССР и Англии длилась около часа.

Во время доклада Сталину о результатах своей поездки (“миссия мистера Брауна”), Сталин неожиданно спросил его, почему при его ночной беседе с Иденом не был приглашен переводчик Павлов. Молотов смутился.

Тогда существовало неписаное правило, установленное Сталиным: при переговорах государственных лиц с иностранцами, вне зависимости от того, рядовой ли это чиновник или член Политбюро, обязательно должны были присутствовать третьи лица. Молотов грубо нарушил это правило.

Сталин, получивший соответствующее донесение, заподозрил, что Молотов был завербован Интеллидженс сервис и стал английским шпионом.

С этой мыслью он уже не мог расстаться до конца своих дней и постоянно искал компромат на Молотова».

Молотов уже несколько лет с тревогой поглядывал на Лубянку.

В МГБ ходом следствия по «Делу ЕАК» руководил Рюмин.

Рюмин Михаил Дмитриевич, как это следует из материалов его тюремного дела, «родился в 1913 году в одном из сел Курганской области, русский, член ВКП(б), рост – низкий, фигура – полная, лицо – круглое, шея – короткая, цвет волос – русый, рот – малый, углы рта – опущены, губы – тонкие». По поводу своего образования он писал «незаконченное высшее», хотя на самом деле с трудом окончил 8 классов деревенской школы и краткосрочные курсы бухгалтеров. Он не относился к числу профессиональных чекистов. До работы в органах служил заштатным счетоводом в Архангельской промкооперации. Да и биография его мало подходила для данной организации. Отец Рюмина считался кулаком (торговал скотом, держал харчевню), родные сестра и брат обвинялись в воровстве и спекуляции, а тесть состоял в армии Колчака.

Некоторые ошибочно полагают, что это Рюмин склонил слабохарактерного нового министра МГБ Игнатьева (что к этому времени случилось с Абакумовым, читатель узнает в следующем разделе книги) подписать письмо на имя Маленкова и Берии, в котором сообщалось, что арестованных вот уже год как не вызывают на допросы, что тормозит завершение следствия по делу государственной важности. Ни Маленков, ни Берия самостоятельно решить этот вопрос не могли. Они обратились к Сталину.

Ничего Сталин не забыл. Просто расправы он готовил основательно. Зачем было торопиться, если подрасстрельные надежно упрятаны в тюрьме. Ему требовалось некоторое время для того, чтобы найти основную линию предстоящего судебного спектакля.

В начале 1952 года Сталин, находившийся в эпицентре закрученной им самим же антиеврейской истерии, наконец дал команду на окончание «Дела ЕАК», которое в МГБ имело номер 2354. Он решил разыграть «крымский эпизод».

22 марта 1952 года МГБ и Военная прокуратура объявили следствие законченным. «Документы, прежде всего протоколы допросов последних трех лет, составили 42 объемистых тома, врученных 15 обвиняемым для ознакомления незадолго до процесса. Они сумели, несмотря на изнеможение и спешку, достаточно хорошо изучить дела, чтобы вскрыть многочисленную ложь, противоречия и стереотипные фразы в протоколе» (А. Люстигер). Да и зачем им было читать многочисленные наветы на себя, от которых на суде они собирались отказаться.

В обвинительном заключении по «Делу ЕАК» желание Сталина было сформулировано следующим образом:

«…Действуя по прямому сговору с представителями американских реакционных кругов, обвиняемые Лозовский, Фефер, а также Михоэлс (уже покойный) и Эпштейн …при поддержке своих сообщников (каково было это читать Молотову) домогались от Советского правительства предоставления территории Крыма для создания там еврейской республики, которую американцы рассчитывали использовать в качестве плацдарма против СССР».

31 марта 1952 года Рюмин утвердил обвинительное заключение против ЕАК. Заказ Сталина был выполнен.

Процесс по ЕАК начался 8 мая 1952 года. Председательствовал на суде А.А.Чепцов. Позже он заявил, что «Игнатьев еще до начала процесса информировал его о приговоре, который надлежало вынести».

Предварительно, 21 апреля 1952 года, состоялось первое подготовительное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР по «Делу Еврейского антифашистского комитета», по которому проходили 15 человек: С.А. Лозовский, И.С. Фефер, С.Л. Брегман, И.С. Юзефович, Б.А. Шимелиович, Л.С. Штерн, Л.М. Квитко, П.Д. Маркиш, Д.С. Бергельсон, Д.Н. Гофштейн, В.Л. Зускин, Э.И. Теумин, И.С. Ватенберг, Ч.С. Ватенберг-Островская и Л.Я. Тальми.

Неправый суд открылся 8 мая в 12 часов дня в зале клуба им. Ф.Э. Дзержинского на Лубянке. Зал заполнили новые сотрудники МГБ. Этот процесс должен был иметь для них воспитательное значение. Пусть посмотрят, как государство расправляется с «иностранными шпионами».

Обвиняемые в один голос упирали на то, что признательные показания они давали под принуждением.

«Еще в ночь моего ареста Абакумов мне сказал, что если я не буду давать признательных показаний, то меня будут бить. Поэтому я испугался, что явилось причиной того, что я на предварительном следствии давал неправильные показания» (Фефер).

Тех, кто пытался сопротивляться, заставили подписать составленные следователями протоколы допросов после избиений:

«Четыре месяца прошло со дня моего ареста. За это время я неоднократно заявлял: я не изменник, не преступник, протокол моего допроса, составленного следователем, подписан мною в тяжелом душевном состоянии, при неясном сознании. Такое состояние мое явилось прямым результатом методического моего избиения в течение месяца ежедневно. Днем и ночью глумления и издевательства» (Шимелиович).

«В самом начале следствия я давал правдивые показания и заявлял следователям, что не чувствую за собой никакого преступления… После этого меня вызвал к себе министр госбезопасности Абакумов и сказал, что если я не дам признательных показаний, то он меня переведет в Лефортовскую тюрьму, где меня будут бить. А перед этим меня уже несколько дней “мяли”. Я ответил Абакумову отказом, тогда меня перевели в Лефортовскую тюрьму, где стали избивать резиновой палкой и топтать ногами, когда я падал. В связи с этим я решил подписать любые показания, лишь бы дождаться дня суда» (Юзефович).

Обвиняемые находили многочисленные огрехи во вменяемых им прегрешениях. Так, например, когда Лозовскому указали на передачу американскому журналисту Гольдбергу якобы секретного материала о внешней политике Англии, подготовленного Научно-информационным институтом при отделе внешней политики ЦК ВКП(б) (институт № 205), тот настоял на вызове начальника этого института Н.Н. Пухлова, который подтвердил, что данный обзор составлен по материалам иностранной печати и поэтому никак не может быть секретным.

Таких проколов в следственном деле было множество.

Но главное состояло в том, что на суде обвиняемые, несмотря на то, что их ожидало потом в камерах, наотрез отказывались признаваться в шпионской деятельности. Между тем основополагающим камнем сталинской судебной системы являлось признание обвиняемыми своей вины. К этому судьи были не готовы.

Председательствующий на процессе генерал-лейтенант юстиции А.А. Чепцов со страхом увидел, что еще немного, и шитое белыми нитками дело окончательно треснет по швам. Ходивший гоголем Рюмин в перерыве судебного заседания с угрозой напомнил Чепцову о принятом Политбюро решении расстрелять всех обвиняемых, кроме Штерн. Чепцов об этом знал. Но его возмутила бесцеремонность Рюмина, допустившего в следственных действиях непростительные промахи. И то, что он постоянно козырял покровительством Сталина.

В конце концов Чепцов пришел к выводу, что «Дело ЕАК» надо отправить на доследование. Через семь дней слушаний, 15 мая, он прервал процесс и стал искать защиты от наглости Рюмина.

Сохранились письма Чепцова к генеральному прокурору СССР Г.Н. Сафонову, председателю Верховного суда СССР А.А. Волину, заместителю председателя Комиссии партийного контроля М.Ф. Шкирятову, Председателю Президиума Верховного Совета СССР Н.М. Швернику, заведующему административным отделом ЦК Г.П. Громову, секретарю ЦК П.К. Пономаренко. С аргументами Чепцова многие соглашались, ему сочувствовали. Однако курок пистолета был взведен не ими, и он неминуемо должен был выстрелить в затылок руководителям ЕАК.

В конце концов Чепцова в присутствии Игнатьева и Рюмина принял Маленков. О чем они тогда говорили, неизвестно. Однако в своем кругу генерал рассказывал, что Маленков впал в истерику и заявил: «Что же, вы хотите нас на колени поставить перед этими преступниками? Ведь приговор по этому делу апробирован народом, этим делом Политбюро ЦК занималось три раза. Выполняйте решение Политбюро». Реплика Маленкова показывает, что смертный приговор членам ЕАК был вынесен не в одночасье. Даже «на самом верху» по этому вопросу возникали какие-то разногласия, если понадобилось возвращаться к нему несколько раз. Кого-то из членов Политбюро, очевидно, пришлось убеждать в необходимости такого шага. Во всяком случае, это были не Сталин и не Маленков.

В материалах июньского 1957 года Пленума ЦК КПСС есть ответ Маленкова, который на вопрос генерального прокурора СССР Руденко, докладывал ли он Сталину о просьбе Чепцова доследовать «Дело ЕАК», заявил: «Все, что он сказал, я не посмел сказать Сталину».

Трудно себе представить, чтобы Сталин, как главный организатор этого процесса, целую неделю мог оставаться в неведении относительно того, что он остановлен. Скорее всего, что именно по его инициативе на Чепцова надавил Маленков, который выполнял поручение Сталина, поскольку именно он руководил деятельностью ЦК по борьбе с еврейскими националистами и космополитами.

Во время этой вынужденной паузы следователи безуспешно пытались склонить подсудимых к признанию своей вины, суля им смягчение приговора, обещая не репрессировать родственников. Однако все эти уловки не возымели действия.

22 мая 1952 года, когда суд по «Делу ЕАК» возобновился, допросы подсудимых, свидетелей и экспертов пришлось проводить уже в закрытом режиме в здании Военной коллегии на улице 25 Октября.

За исключением академика Л. Штерн, осужденной к лишению свободы и помещению в исправительно-трудовой лагерь, и умершего во время следствия С. Брегмана все подсудимые были приговорены к высшей мере наказания – расстрелу. Приговор был приведен в исполнение 12 августа 1952 года.

С этого дня Сталину оставалось жить 205 дней

Многим и по сию пору непонятна неоправданная жестокость Сталина, проявленная им по отношению к членам ЕАК. Однако иначе он поступить не мог. Расправа с представителями еврейской интеллигенции была всего лишь обычным очередным звеном в цепи его кровавых преступлений. Главной задачей этой акции, как и всех предыдущих, являлось устрашение общества. В стране не решались насущные социальные проблемы. Отсутствие самых простых продуктов питания и нехитрых промышленных товаров вызывало недовольство людей. Потребовалось возродить образ внутреннего врага.

Прошедший в первые месяцы после смерти Сталина июльский (1953 г.) пленум ЦК КПСС, по сути дела, превратился в партийно-хозяйственный актив, на котором впервые было заявлено о бедственном экономическом положении страны, оставленной Сталиным.

«Дело врачей»

Во все исторические эпохи, в разных странах правители имели личных лекарей. Нередко им приходилось расплачиваться за несовершенство медицины. Подчас собственной жизнью.

Русская история. Великий князь Иван III вывез для себя из Венеции лейб-медика Леона. В начале 1490 года тот пообещал ему вылечить тяжело заболевшего сына. Не получилось. Мистера Леона обезглавили. Другой лейб-медик, Стефан фон Гаден, пользовал сразу двух царей – Алексея Михайловича и его сына Федора. В 1682 году во время стрелецкого бунта стрельцы обвинили его в отравлении царя Федора. Напрасно царевна слезно заступалась за лекаря. Уверяла, что сама пробовала все его лекарства. Не помогло. Несчастного фон Гадена пытали и предали на Красной площади лютой смерти вместе с сыном. Он «…был изрублен на куски: отрублены были одна нога и одна рука, тело проколото копьем, а голова разрезана топором».

Советское время не было исключением. При расстреле семьи последнего русского императора Николая II убили и доктора Боткина.

Кремлевские врачи, составлявшие особую касту медицинских работников, имели недоступные рядовым врачам социальные льготы, лучшие возможности карьерного роста. Они чаще других удостаивались правительственных наград, их одаривали почетными званиями, делали руководителями советского здравоохранения. Однако близость к первым лицам государства нередко заканчивалась для них не менее трагически, чем на заре российской государственности.

При Сталине успели расстрелять четырех известных врачей: Левина, Максимова, Казакова и Плетнева, которых обвинили в «неправильном» лечении члена Политбюро Куйбышева, члена ЦК Менжинского и пролетарского писателя Максима Горького. Доктор Левин, между прочим, одно время был личным врачом Сталина.

По ложному обвинению расстреляли единственного в стране тибетского врача Николая Бадманова, который успешно лечил маршала Клима Ворошилова.

За годы правления Сталина репрессировали целую армию неизвестных широкой общественности врачей среднего звена.

В газете «Правда» 13 января 1953 года была опубликована Хроника ТАСС: «Арест группы врачей-вредителей». Несмотря на то что большинство арестованных врачей не были евреями, в этом сообщении говорилось о «еврейских буржуазных националистах». Полной неожиданностью для многих было упоминание в их числе известнейшего артиста Михоэлса, погибшего в январе 1948 года и похороненного с большим почетом.

Текст этого сообщения был утвержден Бюро Президиума ЦК КПСС накануне, 9 января 1953 года, в отсутствие Сталина. Поскольку с вождем все вопросы были заранее согласованы, это было простой формальностью. При необходимости на документ могли поставить специально изготовленную резиновую печатку с подписью Сталина. Там же было решено, что сообщение необходимо поместить вместе с редакционной статьей «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Эти же материалы одновременно напечатали другие центральные газеты.

С этого момента Сталину оставалось жить всего 53 дня.

«Дело врачей» завели в конце 1948 года в стенах Министерства государственной безопасности, куда попало письмо врача-электрокардиографиста Лечебно-санитарного управления Кремля Лидии Тимашук, в котором она выражала свое несогласие с диагнозом, выставленным кремлевскими врачами члену Политбюро А. Жданову.

По заведенному порядку это письмо сразу же показали Сталину, но он тогда не придал ему никакого значения. Между тем сотрудники госбезопасности не оставили его без внимания и не торопясь начали свою собственную проверку полученного «сигнала». Так был подожжен бикфордов шнур, который постепенно тлел и в 1953 году грозил разом взорвать весь цвет советской клинической медицины.

В одном из флигелей 5-й советской больницы (ныне больница Святителя Алексия), выходящем на теперешний Ленинский проспект, располагался электрокардиографический кабинет кафедры госпитальной терапии лечебного факультета 2-го Московского медицинского института им. И.В. Сталина. Кабинет был создан в 1929 году академиком АМН Владимиром Филипповичем Зелениным, который заведовал этой кафедрой и по совместительству занимал высокий пост директора Института терапии АМН. Это был крупный организатор советского здравоохранения, прекрасный клиницист, автор многих учебников по терапии. В «народе» он был известен «каплями от сердца», которые в аптеках широко продавали как «капли Зеленина». Эта популярная микстура, содержащая смесь настойки ландыша, валерианы, красавки и ментола, хорошо помогала при функциональных нарушениях деятельности сердца. В научных медицинских кругах академик Зеленин безоговорочно признавался патриархом отечественной электрокардиографии. Сейчас электрокардиограф есть в любой районной поликлинике. Изобретенный в начале прошлого века в Голландии, в России этот прибор появился только в 1910 году, в том числе и благодаря стараниям академика Зеленина.

С довоенных времен электрокардиографическим кабинетом 5-й советской больницы заведовал мой отец – Лев Наумович Гольдман. Под руководством академика Зеленина он прошел все ступени врачебного мастерства – от палатного ассистента до профессора. Владимир Филиппович часто хвалил своего ученика: «Лёва, теперь ты лучший электрокардиографист Москвы». На эту шутку шефа Лёва скромно отзывался своей: «Только на этой улице». Тем не менее рекомендация маститого ученого и мастерство его ученика делали своё дело. Электрокардиографический кабинет на Ленинском проспекте стал популярным. За советом приходили городские врачи, многочисленные пациенты и просто здоровые люди «провериться».

Там я познакомился с известными советскими спортсменами, мировыми рекордсменами в беге на средние дистанции братьями Знаменскими, Георгием и Серафимом. Еженедельно они заходили в этот электрокардиографический кабинет и, оставив очередной «автограф сердца», разъезжались на тренировки. Завязавшаяся дружба моего отца с Георгием, старшим из братьев Знаменских, помогла нашей семье получить небольшую комнату в коммунальной квартире на «Малых Кочках» (теперь это улица Ефремова в Лужниках). Отец рассказывал мне, что во время визита к председателю райисполкома Георгий Знаменский, на лацкане пиджака которого красовался редкий по тем временам орден Знак Почета, вдобавок повесил себе на шею одну из своих спортивных медалей. Чиновник был сражен наповал.

Однажды Георгий Знаменский принес нам два билета на физкультурный парад, который должен был состояться на стадионе «Динамо». Моя мама, повертев красивые пригласительные билеты, установила отсутствие указания на ряд и номер места и практично посоветовала пойти пораньше. Трибуна оказалась гостевой. Уселись мы под барьером, за которым размещалось правительство.

Появился Сталин. Все встали, повернулись в сторону вождя и зааплодировали. С расстояния нескольких метров Сталин оказался копией поясного портрета, который висел в моей школе.

Помню еще, что Георгий Знаменский, накручивая круг за кругом по беговой дорожке, неудачно пытался в одиночку побить очередной мировой рекорд.

На обратном пути, в трамвае, а он тогда ходил мимо стадиона «Динамо», я завел с отцом разговор о том, как близко мы видели товарища Сталина. На что отец тихо сказал мне: «Никогда, ни при каких обстоятельствах, публично не говори ничего, что было бы связано с этим именем». Ребенком я был послушным. Много позднее я понял, что у отца были на то веские основания.

Осенью 1948 года академик Зеленин начал приносить моему отцу на расшифровку электрокардиограммы, сделанные «на стороне», на хорошей аппаратуре. Отец работал с ними дома, на крышке занимавшего почти всю нашу небольшую комнату черного концертного рояля, на котором изредка играла моя мама. Через много лет, когда я уже сам стал врачом, он рассказал мне, что это были электрокардиограммы из кремлевской больницы. Но ни мой отец, ни академик Зеленин не знали, кому они принадлежат, а главное, того, что это пошли первые круги от письма врача электрокардиографического кабинета кремлевской больницы Лидии Тимашук, которое было передано Сталину министром государственной безопасности В. Абакумовым:

Совершенно секретно.

Товарищу Сталину И.В.

При этом представляю Вам заявление заведующей кабинетом электрокардиографии кремлевской больницы врача Тимашук М.Ф. в отношении здоровья Жданова А.А.

Как видно из заявления Тимашук, последняя настаивает на своем заключении, что у товарища Жданова инфаркт миокарда в области передней стенки левого желудочка и межжелудочковой перегородки, в то время как начальник Санупра Кремля Егоров и академик Виноградов предложили ей переделать заключение, не указывая на инфаркт миокарда.

Приложение: заявление т. Тимашук и электрокардиография товарища Жданова.

30 августа 1948 года.

Абакумов выделил из письма Тимашук только то, что было профильным по его ведомству.

А. Жданов страдал от тяжелого атеросклеротического изменения сосудов сердца. Болезнь обострилась летом 1948 года, после того как ему пришлось уступить пост второго секретаря ЦК Маленкову. Он пытался отлежаться на юге, но наступившая жара прогнала его на Валдай, где в санатории «Долгие бороды» в ночь на 24 июля у него произошел первый сердечный приступ. Спешно из Москвы были вызваны профессора Кремлевской больницы В.Н. Виноградов, В.Х. Василенко и П.И. Егоров. Заведующую кабинетом функциональной диагностики Кремлёвской больницы С.Е. Карпай доставили вместе с электрокардиографом специальным самолётом.

Московским светилам электрокардиограмма больного показалась спокойной. Посчитали, что у А. Жданова имел место очередной приступ сердечной астмы. В постель он уложен не был. Да и Сталин при прощании настоятельно рекомендовал ему «больше гулять на свежем воздухе». В течение последующих пяти недель состояние А. Жданова настолько стабилизировалось, что его личный врач Майоров бездельничал и целыми днями рыбачил на Волге.

27 августа А. Жданову опять стало плохо. Назавтра в одном самолете снова прилетели Виноградов, Василенко, Егоров и врач-электрокардиографист Тимашук (Карпай находилась в отпуске). И на этот раз, просмотрев снятую Тимашук электрокардиограмму, консультанты сошлись на том, что у больного «функциональное расстройство на почве склероза и гипертонической болезни».

Они остались при А. Жданове, а Тимашук вернулась в Москву. 28 августа Егоров записал в историю болезни А. Жданова: «Рекомендовано… увеличивать движение, с 1 сентября разрешить поездки на машине, 9 сентября решить вопрос о поездке в Москву». Ничто из этого не сбылось. 29 августа А. Жданова сразил сильный повторный сердечный приступ. Опять прилетела Тимашук. К моменту ее появления состояние больного было настолько тяжелым, что было уже не до электрокардиограммы. Когда А. Жданову начали проводить противошоковую терапию, Тимашук запаниковала, «потеряла голову» и, желая снять с себя всякую ответственность за высокопоставленного больного, написала письмо, которое передала офицеру госбезопасности из окружения А. Жданова А. Белову.

«НАЧАЛЬНИКУ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ОХРАНЫ МГБ СССР

Н.С. ВЛАСИКУ.

28/VIII с/г. я была вызвана нач. ЛСУК профессором Егоровым к тов. Жданову А.А. для снятия ЭКГ.

В этот же день вместе с пр. Егоровым, акад. Виноградовым и пр. Василенко я вылетела из Москвы к месту назначения. Около 12 ч. дня сделала А.А. ЭКГ, по данным которой мною диагностирован “инфаркт миокарда в области левого желудочка и межжелудочковой перегородки”, о чем тут же поставила в известность консультанта.

Пр. Егоров и д-р Майоров заявили мне, что это ошибочный диагноз и они с ним не согласны, никакого инфаркта у А.А. нет, а имеется “функциональное расстройство на почве склероза и гипертонической болезни”, и предложили мне переписать заключение, не указывая на «инфаркт миокарда», а написать “осторожно” так, как это сделала д-р Карпай на предыдущих ЭКГ.

29/VIII у А.А. повторился (после вставания с постели) сердечный припадок, и я вторично была вызвана из Москвы, но по распоряжению акад. Виноградова и пр. Егорова ЭКГ 29/VIII, в день сердечного приступа, не была сделана, а назначена на 30/VIII, а мне вторично было в категорической форме предложено переделать заключение, не указывая на инфаркт миокарда, о чем я поставила в известность т. Белова А.М.

Считаю, что консультанты и лечащий врач Майоров недооценивают безусловно тяжелое состояние А.А., разрешая ему подниматься с постели, гулять по парку, посещать кино, что и вызвало повторный приступ и в дальнейшем может привести к роковому исходу.

Несмотря на то что я по настоянию своего начальника переделала ЭКГ, не указав в ней “инфаркт миокарда”, остаюсь при своем мнении и настаиваю на соблюдении строжайшего постельного режима для А.А.

29/III-48 г.

Зав. каб. врач Л. Тимашук.

Передано майору Белову А.М. 29/VIII-48 г. в собственные руки».

Работая в «кремлевской системе», Тимашук не могла не знать, что многие годы именно Виноградов являлся лечащим врачом Сталина, «единственным, как впоследствии писала его дочь Светлана, кому он доверял», поэтому всю вину за неправильное истолкование электрокардиограммы в своем письме она возложила на начальника ЛечСанупра профессора Егорова и лечащего врача А. Жданова Майорова. Между тем центральной фигурой консилиума врачей, несомненно, являлся академик Виноградов. Бросая тень на Виноградова, Тимашук как бы предупреждала Сталина о грозящей ему опасности. Она сильно рисковала, поскольку ставила под сомнение клинический опыт людей, годами лечивших своего пациента, а затем письменно отказалась от собственного диагноза.

Нельзя исключить, что Сталин мог лично знать Тимашук. Возможно, что именно она периодически проводила электрокардиографическое обследование вождя. Должен же был кто-то это делать.

Документально подтвержден один эпизод, когда Тимашук могла привлечь внимание Сталина. Будучи студенткой медицинского института, она предложила организовать конкурс на «изыскание средств для продления жизни товарища Сталина, бесценной для СССР и всего человечества». Впоследствии это учли, когда кликушу пристраивали к медикам, пользовавшим правительственную элиту.

В тот же день письмо Тимашук было в руках Абакумова. Назавтра оно попало на стол Сталина. Если Сталин прочел его 30 августа, то это было еще при жизни А. Жданова, так как после развившегося острого отека легких 31 августа 1948 года он скончался.

Как бы там ни было, размашистая виза вождя предписывала сдать эти материалы «В архив».

То, что история с письмом Тимашук этим не закончилась, говорит такая выдержка из газеты «Борьба»: «Итак, в МГБ СССР поступило заявление ординаторного (так в тексте) врача Кремлевской больницы Л.Ф.Тимашук о внушающих глубокие сомнения действиях медицинских светил. С соблюдением глубочайшей секретности проверка заявления была поручена следственной части по особо важным делам МГБ СССР. С амбулаторных карт всех высших руководителей партии, государства и Вооруженных сил страны было сделано 12 копий. По специально разработанной схеме анонимные или с вымышленными фамилиями копии амбулаторных карт были разосланы фельдсвязью в различные города страны. Копии историй болезни консультировали рядовые врачи городских и районных больниц».

Экстренное вскрытие А. Жданова провели 31 августа на месте под наблюдением приехавшего из Москвы секретаря ЦК ВКП(б) А.А.Кузнецова. «Процедуру эту проделал патологоанатом Кремлевской больницы А.Н. Фёдоров, причем в неприспособленном для этого помещении полутемной ванной комнаты одной из санаторных дач и подгоняемый начальником ЛСУК Егоровым. Последний, блюдя ведомственные интересы, настаивал, чтобы зафиксированные в заключении результаты вскрытия максимально совпадали с поставленным ранее клиническим диагнозом (Костырченко Г.В. «Тайная политика Сталина». М.: Международные отношения, 2001).

Вечером того же дня сердце А. Жданова с Валдая самолетом доставили в Москву.

Академик Зеленин рассказывал моему отцу, как специально созданная комиссия врачей, в которой кроме него приняли участие еще пять человек (В.Н. Виноградов, А.М. Марков, В.Е. Незлин, Я.Г. Этингер и П.И. Попов), исследовала сердце А. Жданова.

Зеленин был удивлен, что сердце А. Жданова привезли в Москву в обычной эмалированной кастрюле. Поскольку формалина на месте не оказалось, кастрюлю залили разбавленной водкой. Сердце А. Жданова было дряблое, заплывшее жиром, характерное для человека, злоупотреблявшего алкоголем. Так и записали в акте. Санитар, помогавший профессорам, не разобравшись в ситуации, философски заметил: «И сейчас еще водкой пахнет». На разрезах сердца явных старых рубцовых изменений мышечной ткани обнаружено не было.

От медицинских ошибок не застрахованы никакие врачи. Кремлевские врачи не являлись исключением. В медицинской среде о некоторых из них в те времена бытовала даже такая присказка: «полы паркетные, врачи анкетные». Но, когда речь идет об академике Владимире Никитиче Виноградове, обвинение его в некомпетентности лечения кардиологических больных равносильно утверждению, что китайцы не умеют варить рис. Академик Виноградов в то время заведовал кафедрой факультетской терапии 1-го Московского медицинского института, которой этот выдающийся терапевт потом руководил до конца своих дней (1964 г.). Именно он внес большой научный вклад в проблему ранней диагностики и лечения инфаркта миокарда, был инициатором немедленной госпитализации больных инфарктом миокарда. Под его руководством в Москве и других крупных городах страны создавалась специализированная кардиологическая служба скорой помощи. Виноградов организовал первый в СССР центр для лечения больных инфарктом миокарда, осложненным острой сердечно-сосудистой недостаточностью.

Виноградов был авторитетным врачом. Профессионального признания он достиг задолго до его общения с «кремлевскими небожителями».

Мой отец расценил претензии Тимашук к Виноградову как смехотворные. Он говорил, что при лечении такого высокопоставленного больного, как А. Жданов, любой здравомыслящий врач скорее заподозрит то, чего нет на самом деле, чем категорично отметет какие-либо сомнения.

А. Жданов был сильнопьющим человеком, особенно на отдыхе. Это обстоятельство могло привести к любой диагностической ошибке. По мнению моего отца, он умер от грудной жабы, осложнившейся обширным инфарктом миокарда.

Подозревать академика Виноградова в злом умысле по отношению к А. Жданову было наивным, поскольку у него не было к тому абсолютно никаких побудительных причин. Он был «обласкан» властью, которая его постоянно поддерживала, наградив к тому времени четырьмя орденами Ленина. По Тимашук выходило, что академик Виноградов – это слабоумный преступник, который, подготавливая умышленное убийство, оповещает об этом заранее, требуя неправильно оценить электрокардиограмму своего пациента, причем в присутствии свидетелей, для того, чтобы потом легко быть изобличенным в содеянном злодеянии.

Академику Виноградову было уже 66 лет, из которых 40 он посвятил врачеванию людей. Сомнения в его профессионализме или нечестности могли возникнуть только в воспаленном мозгу Лидии Тимашук.

Начальник Лечебно-санитарного управления Кремля Пётр Иванович Егоров был больше известен как администратор. Активный участник Великой Отечественной войны, которую он закончил в звании генерал-майора медицинской службы, заместителем главного терапевта Красной армии. Он являлся одним из зачинателей авиационной медицины в СССР, позднее принимал участие в разработке систем отбора космонавтов. Это был человек с большим опытом руководящей работы. В данном случае интуиция его подвела. Когда Власик сообщил ему, что к Сталину поступило письмо Лидии Тимашук, он сильно испугался. С этого момента страх бежал впереди профессора Егорова. И он стал делать одну за другой серьезные ошибки, которые потом имели трагические последствия как для него самого, так и для многих не вовлеченных в этот локальный конфликт людей. Он не мог знать тогда, что Сталин не придал письму Тимашук никакого значения и отправил его «В архив». Если бы Егоров это знал, худо-бедно, дело было бы закрыто. Потом, при расшифровке электрокардиограммы А. Жданова, Лидия Тимашук все же пошла ему навстречу и в своем заключении написала то, о чем он ее просил. Егоров же при случае мог бы продемонстрировать собственноручную запись Лидии Тимашук. Покривить душой в той ситуации тоже было немалым прегрешением.

Егоров встал на опасный путь жесткого администрирования. Он решил любой ценой избавиться от жалобщицы.

Утром 6 сентября 1948 года в его кабинет была вызвана Тимашук и все другие принимавшие участие в лечении А. Жданова врачи: Виноградов, Василенко, Майоров, а также патологоанатом Фёдоров. В адрес Тимашук прозвучали упрёки на неэтичность огульного обвинения своих коллег. Тимашук не унималась. Тогда, желая помочь Егорову, Виноградов написал докладную записку министру здравоохранения СССР Е.И. Смирнову и в ультимативной форме потребовал убрать Тимашук. Министр согласился. Назавтра Тимашук вызвали в отдел кадров, где ей вручили приказ о переводе в один из филиалов Кремлевской поликлиники.

Для Лидии Тимашук это было крушением благополучной врачебной карьеры кремлевского врача. В ее лице Егоров получил врага, потенциальные возможности которого он в полной мере сразу не смог оценить.

На следующий день разобиженная женщина сочинила второе обстоятельное письмо, на этот раз на имя секретаря ЦК А.А. Кузнецова, в котором уже прямо обвиняла кремлевских врачей в том, что лечение А. Жданова было неправильным:

«7 сентября 1948 г.

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) тов. А.А. КУЗНЕЦОВУ.

28/VIII с/г по распоряжению начальника Лечебно-санитарного управления Кремля я была вызвана и доставлена на самолете к больному А.А. Жданову для снятия электрокардиограммы (ЭКГ) в 3 часа.

В 12 час. этого же дня мною была сделана ЭКГ, которая сигнализировала о том, что А.А. Жданов перенес инфаркт миокарда, о чем я немедленно доложила консультантам академику В.Н. Виноградову (тут она впервые называет его фамилию), проф. Егорову П.И., проф. Василенко В.Х. и д-ру Майорову Г.И.

Проф. Егоров и д-р Майоров заявили, что у больного никакого инфаркта нет (мнение академика Виноградова она не озвучивает), а имеются функциональные расстройства сердечной деятельности на почве склероза и гипертонической болезни и категорически предложили мне в анализе электрокардиограммы не указывать на инфаркт миокарда, т. е. так, как это сделала д-р Карпай на предыдущих электрокардиограммах.

Зная прежние электрокардиограммы тов. Жданова А.А. до 1947 г., на которых были указания на небольшие изменения миокарда, последняя ЭКГ меня крайне взволновала, опасение о здоровье тов. Жданова усугублялось еще и тем, что для него не был создан особо строгий постельный режим, который необходим для больного, перенесшего инфаркт миокарда, ему продолжали делать общий массаж, разрешали прогулки по парку, просмотр кинокартин и пр.

29/VIII после вставания с постели у больного Жданова А.А. повторился тяжелый сердечный приступ болей, и я вторично была вызвана из Москвы в Валдай. Электрокардиограмму в этот день делать не разрешили, но проф. Егоров П.Ив. в категорической форме предложил переписать мое заключение от 28/VIII и не указывать в нем на инфаркт миокарда, между тем ЭКГ явно указывала на органические изменения в миокарде, главным образом на передней стенке левого желудочка и межжелудочковой перегородки сердца на почве свежего инфаркта миокарда. Показания ЭКГ явно не совпадали с диагнозом «функционального расстройства».

Это поставило меня в весьма тяжелое положение. Я тогда приняла решение передать свое заключение в письменной форме Н.С. Власик через майора Белова А.М. – прикрепленного к А.А. Жданову – его личная охрана.

Игнорируя объективные данные ЭКГ от 28/VIII и ранее сделанные еще в июле с/г в динамике, больному было разрешено вставать с постели, постепенно усиливая физические движения, что было записано в истории болезни.

29/VIII больной встал и пошел в уборную, где у него вновь повторился тяжелый приступ сердечной недостаточности с последующим острым отеком легких, резким расширением сердца и привело больного к преждевременной смерти.

Результаты вскрытия, данные консультации по ЭКГ профессора Незлина В.Е. и др. полностью совпали с выводами моей электрокардиограммы от 28/VIII-48 г. о наличии инфаркта миокарда.

4/IX-1948 г. начальник ЛечСанупра Кремля проф. Егоров П.И. вызвал меня к себе в кабинет и в присутствии главврача больницы В.Я. Брайцева заявил: “Что я вам сделал плохого? На каком основании вы пишете на меня документы. Я коммунист, и мне доверяют партия и правительство и министр здравоохранения, а потому ваш документ мне возвратили. Это потому, что мне верят, а вот вы, какая-то Тимашук, не верите мне и всем высокопоставленным консультантам с мировым именем и пишете на нас жалобы. Мы с вами работать не можем, вы не наш человек! Вы опасны не только для лечащих врачей и консультантов, но и для больного, в семье которого произвели переполох. Сделайте из всего сказанного оргвыводы. Я вас отпускаю домой, идите и подумайте!”

Я категорически заявляю, что ни с кем из семьи тов. А.А. Жданова я не говорила ни слова о ходе лечения его.

6/IX-48 г. начальник ЛечСанупра Кремля созвал совещание в составе академ. Виноградова В.Н., проф. Василенко В.Х., д-ра Майорова Г.И., патологоанатома Федорова и меня. На этом совещании Егоров заявил присутствующим о том, что собрал всех для того, чтобы сделать окончательные выводы о причине смерти А.А. Жданова и научить, как надо вести себя в подобных случаях. На этом заседании пр. Егоров еще раз упомянул о моей «жалобе» на всех здесь присутствующих и открыл дискуссию по поводу расхождения диагнозов, стараясь всячески дискредитировать меня как врача, нанося мне оскорбления, называя меня “чужим опасным человеком”.

В результате вышеизложенного 7/IX-48 г. меня вызвали в отдел кадров ЛечСанупра и предупредили о том, что приказом начальника ЛечСанупра с 8/IX с/г я перевожусь на работу в филиал поликлиники.

Выводы:

1. Диагноз болезни А.А. Жданова при жизни был поставлен неправильно, т. к. на ЭКГ от 28VIII-48 г. были указания на инфаркт миокарда.

2. Этот диагноз подтвердился данными патологоанатомического вскрытия (д-р Федоров).

3. Весьма странно, что начальник ЛечСанупра Кремля пр. Егоров настаивал на том, чтобы я в своем заключении не записала ясный для меня диагноз инфаркта миокарда.

4. Лечение и режим больному А.А. Жданову проводились неправильно, т. к. заболевание инфаркта миокарда требует строгого постельного режима в течение нескольких месяцев (фактически больному разрешалось вставать с постели и проч. физические нагрузки).

5. Грубо, неправильно, без всякого законного основания профессор Егоров 8/IX убрал меня из Кремлевской больницы в филиал поликлиники якобы для усиления там работы.

7/IX-48 г.

Зав. кабинетом электрокардиографии Кремлевской больницы

врач Л. Тимашук».

По роковому стечению обстоятельств подозрение Тимашук в неправильной постановке диагноза А. Жданову обрело видимую реальность. Смерть пациента стала самым сильным аргументом в ее споре с Егоровым. Она получила неоспоримые доказательства своей правоты, поэтому справиться с ней было уже невозможно. Затеянная Егоровым административная возня способствовала невольному расширению конфликта. Дело о смерти А. Жданова получило нездоровую огласку.

Кузнецов поспешил избавиться от второго письма Тимашук, переадресовав его начальнику Главного управления охраны МГБ СССР Власику. Поскольку к этому времени уже была известна реакция Сталина на первое письмо Тимашук, Власик решил не показывать ему второе похожее письмо и переслал его для ознакомления Егорову, с которым он находился в дружеских отношениях.

Болезнь, смерть и похороны А. Жданова случились в то время, когда Сталин «разбирался» с генетикой.

Почти десять лет я проработал с известным советским генетиком Николаем Петровичем Дубининым. Академик рассказывал мне, что в борьбе против мракобесия Лысенко генетики еще возлагали некоторые надежды на идеолога партии А. Жданова, который, как многие хорошо знали, не переносил демагогии Лысенко. Генетиков неумело пытался поддерживать и сын А. Жданова – Юрий, занимавший тогда пост заведующего отделом науки ЦК ВКП(б). Его пристроили на такой ответственный пост, когда ему было всего-то 27 лет от роду и он еще плохо ориентировался в кремлевских хитросплетениях, раз взялся за развенчание Т.Д. Лысенко. Думаю, что Жданов об этой затее своего сына ничего не знал. Если бы знал, наверняка остановил. Далее события развивались следующим образом. Юрий Жданов начал встречаться с «классическими» генетиками. С кем именно, сейчас уже трудно установить, но одну фамилию все же называют – Серебровский Александр Сергеевич, русский и советский генетик, член-корреспондент АН СССР (1933), академик ВАСХНИЛ (1935). Юрий Жданов намеревался выступить в Политехническом музее с докладом на тему «Спорные вопросы современного дарвинизма», где резко критиковал Лысенко, тогдашнего президента ВАСХНИЛ, за попытку установить монополию на истину. Если эта лекция там и состоялась, то только для какого-то узкого круга партийных работников. Трофим Денисович Лысенко узнал об этом и тут же побежал к Сталину жаловаться. Сталин опять встал на защиту Лысенко и вынес на заседание политбюро, которое состоялось 31 мая, «дело» Юрия Жданова. Сталин был возмущен тем, что Юрий Жданов выступил против Лысенко, который, как он считал, сегодня является Мичуриным в агротехнике. При этом Сталин заявил, что надо найти виновных, по словам Шипилова, «указав при этом мундштуком трубки на Жданова-старшего». Юрия Жданова он пожалел и из-за молодости, и за его амурные отношения с его дочерью Светланой.

Перед отъездом на лечение А.А. Жданов совместно с Маленковым передали Сталину проект сообщения ЦК «О положении в биологической науке», подготовленный Шепиловым и Митиным. В нем, естественно, был и упрек в адрес Юрия Жданова.

Для такой прагматичной личности, как Сталин, необъяснимой для всех была его склонность прислушиваться к различным «чудодейственным» прожектам. Он часто «брал их себе в голову» и тогда требовал неукоснительной поддержки со стороны окружающих. Такие отношения сложились у него с агрономом Трофимом Лысенко. Карьерист и авантюрист по натуре, Лысенко в 1929 году стал сотрудником Украинского института селекции и генетики. Не прошло и пяти лет, как он умудрился перебраться в кресло директора этого института. В 1933 году Н.И. Вавилов, выдающийся специалист в области растениеводства и генетики, выдвинул его кандидатуру на соискание Государственной премии, через год ходатайствовал о выборе Лысенко в Академию наук УССР, а еще через один год – в АН СССР. Удивительный факт для биографов Вавилова.

Переломным в карьере Лысенко стал 1935 год. На съезде ударников сельского хозяйства в Кремле Сталин в ответ на его эмоциональное выступление поощрил Лысенко возгласом «браво». С тех пор он неизменно поддерживал Лысенко. Сталин простил ему даже то, что во время войны родной брат Лысенко находился на службе у оккупантов.

Возвеличивание Лысенко затормозилось в 1948 году, когда стало очевидным, что его «новаторские» начинания на поприще земледелия оказались несостоятельными. Деятельность Лысенко напрямую затрагивала производственную сферу, поэтому была разорительной для сельского хозяйства страны.

При поддержке Сталина ему удалось перевести научный спор с генетиками в идеологическую плоскость. Отрицание наличия генов, признание наследования приобретенных родителями признаков потомством стали краеугольным камнем мичуринской биологии, которая противопоставлялась всей мировой биологии, объявленной реакционной.

Заставить Сталина признать свою ошибку, дать задний ход было невозможно. Не исключено, что со стороны Сталина не обошлось без скрытых или явных угроз в адрес А. Жданова и его сына.

Нашлись свидетели разговора А. Жданова с позвонившим ему 23 июля в «Долгие бороды» 1-м заместителем начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Дмитрием Шепиловым. «По свидетельству медицинского персонала, разговор был явно неприятен Жданову: он что-то кричал в трубку в состоянии крайнего эмоционального возбуждения». Через несколько часов у него начался первый сердечный приступ. Это произошло всего за неделю до открытия приснопамятной августовской сессии ВАСХНИЛ, завершившей разгром советской генетики. Сталин заставил Юрия Жданова «отречься от генетики», который 7 июля 1948 года поспешил прислать ему покаянное письмо. Ровно месяц Сталин его придерживал. Оно было опубликовано в «Правде» в день закрытия сессии ВАСХНИЛ. Вот только одна фраза из этого послания, которая все объясняет: «Я не подверг беспощадной критике коренные методологические пороки менделеевско-морганистской генетики».

На специально организованной сессии ВАСХНИЛ, которая состоялась 31 июля – 7 августа 1948 года, с проблемным докладом «О положении в биологической науке» выступил Трофим Лысенко. В конце доклада последовало его «сенсационное» сообщение об одобрении этого документа Сталиным. Сталин фактически выступил в роли соавтора Лысенко.

В статье «Корифей науки», опубликованной на третий день после смерти вождя в газете «Правда» (8 марта 1953 года), Лысенко рассказал, что «Сталин непосредственно редактировал проект доклада “О положении в биологической науке”, подробно объяснил мне свои исправления, дал указания, как излагать отдельные места доклада».

Мне довелось видеть фотокопию этого документа, многие страницы которого действительно были испещрены пометками Сталина.

После августовской сессии ВАСХНИЛ преподавание классической генетики было запрещено. С рабочих мест согнали более 3000 хороших специалистов. Генетик с мировым именем, Николай Иванович Вавилов, к тому времени пять лет как умер в тюрьме.

После этих событий А. Жданов перестал серьёзно обращать внимание на своё здоровье. Запил. В его истории болезни после 7 августа, когда он прочел в газете «Правда» покаянное письмо сына, уже не появилось ни одной электрокардиограммы.

В оценке Лысенко А. Жданов и его сын Юрий определенно выступали оппонентами Сталину. Не исключено, что все это могло стать провоцирующим фактором, вызвавшим развитие у А. Жданова острого инфаркта миокарда.

Некоторые говорят, что Сталин был сильно расстроен смертью А. Жданова. И что он якобы приказал убрать из гостиной своей дачи рояль, на котором иногда играл А. Жданов.

Тогда непонятно, почему его не заинтересовала версия врача Тимашук о возможных причинах смерти члена Политбюро.

О болезни и смерти А. Жданова теперь пишут разное. В книге Леонида Млечина («КГБ. Председатели органов госбезопасности. Рассекреченные материалы». М.: Центрполиграф, 2001) есть, например, такой интересный абзац: «Свидетелей, которые могли бы рассказать подлинные обстоятельства смерти Жданова, нет. Первой, через семь дней после смерти Жданова, повесилась его экономка. Потом был уничтожен лечащий врач, который делал вскрытие вместе с профессором Виноградовым. В 1951 году застрелился комендант государственной дачи, на которой умер Жданов. В черепе у него обнаружили два пулевых отверстия».

Папка с первым письмом Тимашук и вклеенным туда конвертом с электрокардиограммой (их тогда делали на фотопленке) попалась на глаза следователю Следственной части по особо важным делам МГБ подполковнику Рюмину. Из истории с ЕАК Рюмин вышел весьма потрепанным. Лавров он себе не снискал, а деловую репутацию и отношения со многими людьми, внутри и вне своей организации, сильно подпортил. Какие-то отголоски негативного отношения к Рюмину определенно могли дойти и до Сталина. А тут еще, как на грех, в служебной машине Рюмин забыл материал с грифом «секретно».

Кадровый рост для Рюмина был заказан. Тщеславия же было хоть отбавляй. По своей инициативе он решился «копать». Однако, поскольку никакой крамолы обнаружить не удалось, «дело» увядало.

Его непосредственные начальники, в том числе и министр госбезопасности, зная, что тут упоминается фамилия личного врача Сталина, порекомендовали Рюмину в это дело не ввязываться. Тот затаился.

По стране прокатилась волна массовых арестов. О настроениях Сталина в этот период может свидетельствовать тот факт, что он распорядился изолировать двух теток своей дочери Светланы. Когда она возмущённо спросила отца: «За что?», он резко ответил: «Они много болтали. Они слишком много знали и слишком много болтали. Этим пользуются наши враги». А.С. Аллилуевой приписывалось, например, такое заявление: «…С возрастом Сталин делается все более невыносимым и подвергает репрессиям неугодных ему лиц. Такого диктатора Россия еще не видела».

Примерно в это же самое время началась разработка профессора Якова Гиляриевича Этингера, который был довольно известным в Москве практикующим врачом-кардиологом. Этингер отличался невыдержанностью высказываний, для которых плохо выбирал объект, место и время разговора. Сын Этингера впоследствии писал, что в их доме была установлена подслушивающая аппаратура. Однако особой необходимости в этом не было. Исчерпывающую информацию о настроениях профессора можно было легко получить, опросив его сослуживцев, которым он нередко пересказывал содержание передач западных радиостанций. Передачи на русском языке основательно глушили. Этингер мог слушать политические новости на иностранных языках.

Этингеру было что рассказать. Ему приходилось лечить многих видных партийных и военных деятелей, в том числе и тех, кого Сталин считал своими политическими врагами и расстреливал. Для Этингера они были обычными пациентами, с которыми у него часто складывались доверительные, дружеские отношения.

Этингер начал свою медицинскую деятельность военным врачом. С 1914 по 1917 год он служил в русской армии в должности ординатора военного госпиталя. С 1918 по 1920 год он был начальником одного из крупных военных госпиталей Красной армии. Возможно, что именно тогда его пути пересеклись с маршалом Тухачевским, для которого он впоследствии стал семейным врачом.

После демобилизации в 1922 году Этингер приехал в Москву, где в течение 10 лет работал ассистентом, а затем приват-доцентом медицинского факультета 1-го Московского университета. В 1932 году 45-летнему ученому поручили организовать кафедру пропедевтики внутренних болезней во 2-м Московском медицинском институте, где в 1937 году он стал доктором наук и профессором. Его пригласили быть консультантом Лечебно-санитарного управления Кремля.

Этингер страдал хроническим заболеванием сердца. Нередко приступы грудной жабы случались с ним во время лекций и занятий со студентами. После одного из таких приступов академик Зеленин привел Этингера к моему отцу для снятия электрокардиограммы. Они познакомились. Через некоторое время мой отец передал ему для просмотра свою докторскую диссертацию. Этингер похвалил работу и согласился выступить официальным оппонентом. Несмотря на данный им положительный отзыв, на ученом совете он, неожиданно для всех, выступил с критикой работы и чуть было не сорвал защиту диссертации.

Когда академик Зеленин обратился к нему за разъяснениями, Этингер сказал, что главная его претензия – это молодость моего отца. По его мнению, клиницист должен защищать докторскую диссертацию в 50 лет, как он сам, а не в 40 лет.

Неосторожность и наивность Этингера дорого ему обошлись. Летом 1949 года (некоторые утверждают, что по личному указанию Сталина, которого ознакомили с букетом «сионистских», «антисоветских» и, главное, «антисталинских» высказываний профессора) его отстранили от заведования кафедрой во 2-м Московском медицинском институте. Он перестает быть консультантом Кремля. Ему оставляют лишь пост заведующего терапевтическим отделением Московской городской Яузской больницы имени Медсантруда, что находится вблизи Таганской площади.

Инспирированное Сталиным гонение на евреев Абакумова тревожило. Прошедший войну генерал, возглавлявший Главное управление контрразведки Смерш, имел свое представление о том, как на самом деле должны выглядеть настоящие враги государства. Советские евреи для этой роли явно не подходили. В его собственном ведомстве, в том числе и на руководящих должностях, было много высококвалифицированных и доказавших свою преданность системе сотрудников госбезопасности евреев.

Для Рюмина Этингер был уже подстреленной дичью. Дни его свободы были сочтены. Рюмин делает новый выпад. Он пытается обвинить Этингера в неправильном лечении видных партийных и государственных деятелей, в первую очередь секретаря ЦК Александра Щербакова.

Любимец Сталина Александр Щербаков, которого он в 1941 году сделал секретарем ЦК, а вскоре кандидатом в члены Политбюро, начальником Главного политического управления РККА, заместителем наркома обороны СССР, слыл горьким пьяницей. По воспоминаниям Н.С. Хрущева, который называл его характер не иначе, как «ядовитым, змеиным», Щербаков «…и сам глушил крепкие напитки, и других втягивал в пьянство в угоду Сталину». Щербаков умер 10 мая 1945 года, на следующий день после объявления о победе в Великой Отечественной войне. Накануне он совершил утомительную для него поездку из подмосковного санатория «Барвиха», где находился на реабилитации после перенесенного в декабре 1944 года тяжелого инфаркта миокарда, в Москву. Там, в кругу близких друзей, он «хорошо» отметил День Победы. Свой диагноз Щербакову поставил Берия: «Щербаков умер потому, что страшно много пил. Опился и помер». Сталин подсластил пилюлю: «…дураком был – стал уже выздоравливать, а потом не послушал предостережения врачей и умер ночью, когда позволил себе излишества с женой». Потом Сталин об этом намеренно забудет, когда в 1952 году в преждевременной смерти Щербакова станут обвинять врачей.

Этингера арестовали 18 ноября 1950 года. Два дня пожилого (ему шел седьмой десяток лет) больного человека в неизвестности продержали в одиночной камере внутренней тюрьмы на Лубянке, после чего до смерти напуганного его привели на первый допрос к Рюмину, который с места в карьер предъявил ему обвинение во вредительском лечении видных партийных деятелей. Рюмин порекомендовал ему чистосердечно рассказать о своих зарубежных хозяевах, по указке которых он этим занимался. С этой точки зрения Рюмин посчитал Этингера весьма перспективным для следствия. В 1909 году Этингер окончил естественно-математический факультет Кенигсбергского университета, в 1913 году – медицинский факультет Берлинского университета, в 1926 году он был в научных командировках в США и Германии. Выбить из него нужные признательные показания для Рюмина казалось простым делом.

Однако через несколько минут после начала допроса у Этингера начался сильный приступ грудной жабы. Пришлось спешно вызывать к нему тюремного врача. Рюмин ушел с первого допроса раздосадованным. Такая же история повторилась и на следующих допросах.

Один из допросов Этингера Рюмин провел в присутствии Абакумова. Этингер подробно рассказал о характере заболевания А. Щербакова, о назначенном ему лечении, о нарушении пациентом предписанного режима, не преминул напомнить о том, что А. Щербакова регулярно консультировал академик Виноградов и признавал его лечение правильным. Абакумов опять не захотел связываться с лечащим врачом Сталина и порекомендовал Рюмину закрыть это дело как бесперспективное.

По приказу Абакумова Этингера перевели в Лефортовскую тюрьму. Несмотря на запрет Абакумова, Рюмин постоянно предпринимал безуспешные попытки добиться от Этингера признания своей вины. Его жестоко избивали, не давали спать. Приступы грудной жабы следовали один за другим. Здоровье Этингера настолько ухудшилось, что медсанчасть Лефортовской тюрьмы была вынуждена письменно указать Рюмину на критическое состояние подследственного. Не выдержав очередного допроса, Этингер умер.

Рюмин опять остался ни с чем. Его отношения со своим министром были окончательно испорчены.

Он понял, что над ним нависла угроза неизбежного расставания с Министерством госбезопасности. Тогда Рюмин решил рискнуть и разом переступить через Виноградова и оберегавшего его Абакумова. Решение вопроса лежало на поверхности. Он объединил дела о скоропостижной смерти А. Жданова и А. Щербакова в одно делопроизводство. Теперь его можно было представить таким образом, что в Лечебно-санитарном управлении Кремля орудует группа врачей, представляющих угрозу для высшего руководства страны и в первую очередь для самого Сталина, которых покрывает Абакумов. Оставалось найти способ довести все это до сведения вождя.

Рюмин остановился на Маленкове, у которого, как он знал, были постоянные трения с Абакумовым. Для этого он решил предварительно переговорить с помощником Маленкова Сухановым. Тот доложил своему шефу. Маленков захотел, чтобы все это было изложено на бумаге.

Как пишет Павел Судоплатов, «Рюмин охотно пошел навстречу требованиям Суханова написать Сталину письмо с разоблачением Абакумова».

Стало известно, как составлялось это письмо. «Через тридцать лет после описываемых событий, – сообщает Павел Судоплатов, – моя родственница, работавшая машинисткой в секретариате Маленкова (ее непосредственным начальником был Суханов), рассказывала мне, что Рюмин был настолько необразован и безграмотен, что одиннадцать раз переписывал свое письмо с обвинениями в адрес Абакумова. Суханов держал его в приемной около шести часов, а сам вел переговоры с Маленковым по поводу содержания письма Сталину.

В своем письме, обвинявшем Абакумова (с подачи Маленкова), Рюмин заявлял, что тот приказывал Следственной части не давать хода материалам по сионистскому заговору, направленному против руководителей Советского государства».

«Рюмин, – добавляет Павел Судоплатов, – обвинил Абакумова в том, что именно он несет ответственность за смерть Этингера, так как специально поместил его в холодную камеру в Лефортовской тюрьме с целью убрать одного из участников “заговора врачей” и тем самым помешать ему выдать других заговорщиков-сионистов. Для придания обвинениям большей убедительности на свет было извлечено из архива письмо Тимашук».

На забытое письмо Тимашук неожиданно навела взятая к тому времени под стражу (14 июля 1951 г.) врач Центральной поликлиники Минздрава СССР Софья Карпай, которая в бытность своей работы в ЛечСанупре Кремля привлекалась к медицинскому обслуживанию «особой группы» – членов Политбюро. В постановлении на арест ей вменялось «преступно-халатное исполнение своих обязанностей». На самом же деле от нее хотели добиться компромата на профессора Этингера. Следователь Чеклин завил: «Вы арестованы за проведение вражеской работы против советской власти. Приступайте к показаниям об этом». Карпай в категорической форме отвергла все предъявляемые к ней претензии. Потом проговорилась: «К работе я относилась добросовестно и никаких замечаний не имела. Правда, я должна показать о своих отношениях с врачом Тимашук Л.Ф., которая с первых дней моей работы в электрокардиографическом кабинете относилась ко мне с неприязнью, подавала в отношении меня заявления о том, что я даю неправильный анализ по снимкам ЭКГ. Однако каждый раз при проверке ее заявлений факты не подтверждались. Наиболее характерный случай произошел в 1948 году, когда Тимашук заявила о том, что я дала неправильное заключение по электрокардиограммам Жданова, а лечащие врачи в связи с этим организовали неправильное лечение. …О заявлении Тимашук мне рассказал Виноградов. …Созданная комиссия подтвердила правильность моих заключений, кроме того, это также было подтверждено при вскрытии тела Жданова».

Следователя заинтересовал состав комиссии: «Насколько мне известно, – ответила Карпай, – это были Виноградов, Зеленин, Этингер, Незлин». Круг замкнулся.

Маленков не оставил без внимания сигнал Рюмина, иначе его самого могли представить Сталину в плохом свете. Именно он подсказал Рюмину придать его заявлению выраженную сионистскую окраску.

Сталин уже давно был серьезно обеспокоен состоянием дел в Министерстве государственной безопасности. Иначе и быть не могло, поскольку именно это ведомство позволяло ему безнаказанно распускать руки.

В июле 1951 года он срочно меняет Абакумова на Игнатьева.

Этому предшествовала проверка деятельности Министерства государственной безопасности специальной комиссией в составе Маленкова, Берии, Шкирятова и Игнатьева. Несомненно, что этот список был подсказан Сталину Маленковым. В него вошли все основные недруги Абакумова. Ничего хорошего это ему не сулило. Все так и вышло.

Еще в должности начальника Следственной части МГБ Рюмин несколько раз беседовал с Павлом Судоплатовым, высказывая претензии к работавшим с ним сотрудникам. Никаких серьезных аргументов он предъявить не мог: «Я заявил Рюмину, что меня это совершенно не убеждает и Эйтингон (чекист, руководивший убийством Троцкого в Мексике) в моих глазах по-прежнему остается надежным и заслуживающим доверия, ответственным сотрудником органов безопасности. Рюмин возразил:

– А вот Центральный Комитет нашел эти данные вполне убедительными. – И тут же, выхватив папку из моих рук, с гневным видом удалился».

В первую очередь под прицел Рюмина попали кадровые работники Министерства госбезопасности еврейской национальности. На роль «местного разоблачителя» был выбран полковник следственной части Шварцман. Журналист по специальности, которому обычно поручали редактировать фальсифицированные признания, вырванные у заключенных. Когда Шварцмана взяли, то, зная нравы, царившие в его ведомстве, он не стал «запираться» и сразу же наговорил на себя «десять бочек арестантов».

Абсолютно нормальный человек и примерный семьянин прикинулся психически неполноценным гомосексуалистом. Его дикие, иначе не назовешь, признания приведены в книге Судоплатова:

«Чтобы доказать свое сотрудничество, он выдвигал против должностных лиц еврейской национальности одно обвинение за другим. В то же самое время он выдумывал самые невероятные истории вроде такой: в террористической деятельности ему помогали “родственники”, “сионисты”. Он также рассказал, что спал с падчерицей и в то же время имел гомосексуальные отношения с сыном. Шварцман также “признался”, что, будучи гомосексуалистом, находился в интимных отношениях с Абакумовым, его сыном и послом Великобритании в Москве. Свои гомосексуальные контакты с американскими агентами – двойниками Гавриловым и Лаврентьевым – он, по его словам, использовал для того, чтобы через этих внедренных в посольство США людей получать инструкции и приказы для еврейских заговорщиков».

«Признания» Шварцмана вызвали сомнения даже у такого прожженного циника, каким был Рюмин. Он заподозрил у него острое психическое помешательство. Ранее за Шварцманом никаких странностей не замечали. Рюмин побоялся показывать протоколы допросов Шварцмана Сталину сам, поэтому пошел к нему вместе с вновь назначенным министром госбезопасности Игнатьевым. Когда они доложили Сталину о выдвинутых Шварцманом обвинениях против тридцати сотрудников Министерства госбезопасности еврейской национальности, занимавшихся терроризмом, и сообщили о своем намерении провести психиатрическую экспертизу Шварцмана, Сталин заявил Игнатьеву и Рюмину: «Вы оба дураки. Этот подонок просто тянет время. Никакой экспертизы. Немедленно арестовать всю группу».

Тогда же у Рюмина возникла идея попытаться поставить во главе «сионистского заговора» в Министерстве государственной безопасности начальника токсикологической лаборатории («Лаборатория-Х») Майрановского. Его знали все, и он всех знал, поэтому его нетрудно было «назначить» главарем. Между тем Игнатьев, памятуя, что Майрановский часто выполнял «специальные» поручения Сталина, с таким поворотом дела не соглашался, о чем неоднократно предупреждал Рюмина. Однако Рюмин его опередил, выбив от Майрановского «признательные» показания. Игнатьеву все же удалось настоять на своем, и он выделил дело Майрановского в отдельное делопроизводство.

На главную роль срочно потребовался новый фигурант в лице Абакумова. Никаким защитником или даже симпатизирующим евреям он конечно же не был. По мнению Павла Судоплатова «Абакумов не горел желанием расширять рамки дела Еврейского антифашистского комитета до уровня мирового заговора. Он знал, что такие обвинения наверняка вызовут напряженность в верхах, особенно Ворошилова и Молотова, женатых на еврейках, и Кагановича, который сам был евреем. Осторожность, проявленная Абакумовым, сыграла в его судьбе роковую роль».

Когда Рюмин предъявил Абакумову, сидевшему в одиночной камере в Матросской Тишине, собранные им материалы по «еврейскому заговору» в МГБ, тот, несмотря на свое незавидное положение и плачевное физическое состояние, рассмеялся.

Эта история была рассказана Павлу Судоплатову Людвиговым (высокопоставленный сотрудник госбезопасности), когда оба они находились в тюрьме.

Многие недоумевают. Как такое могло случиться, что недалекий, малограмотный человек (он окончил лишь бухгалтерские курсы) попал в славившееся строгой системой отбора сотрудников Министерство государственной безопасности. Его бывшие коллеги вспоминали, что он часто обращался к ним за разъяснением смысла простых слов. У них сложилось впечатление, что он не прочитал ни единой книги. Зато был не дурак выпить. Окружающим Рюмин похвалялся, что его «норма» – 700 граммов водки. Любил поесть и был похотлив.

Почетный сотрудник госбезопасности И.В. Леонов, прослуживший в органах военной контрразведки почти 30 лет, рассказал, что появление Рюмина в МГБ произошло в результате трагической для Абакумова ошибки, причиной которой он сам и явился.

Дело обстояло следующим образом. В 1950 году Абакумов проводил всесоюзное совещание руководителей следственных служб республиканских, краевых, областных органов госбезопасности и особых отделов военных округов и флотов. В числе участников этого совещания от особого отдела Архангельского военного округа оказался Рюмин.

В конце совещания министр госбезопасности обратился к присутствовавшим с вопросом, все ли им понятно. С места раньше других сорвался Рюмин и бойко отрапортовал, что поставленные задачи ясны и будут выполнены.

Абакумов поинтересовался у начальника следственной части Лихачева: кто этот бравый подполковник? Тот сказал ему, что это Рюмин из Архангельска. Абакумов порекомендовал посмотреть, не подойдет ли этот провинциал для работы в следственной части. Лихачев воспринял это как прямое указание. Рюмина прикомандировали к центральному аппарату.

Письмо Рюмина, отредактированное Маленковым, зачитывали на Политбюро, которое вел Сталин. Абакумов все отрицал, называл Рюмина авантюристом.

Сталин порекомендовал Абакумову не допускать выпадов против Рюмина и говорить по существу.

В конце обсуждения он признал свою вину только в той части, что в органы госбезопасности смогли проникнуть такие недостойные и безграмотные люди, как Рюмин. «За это я готов нести соответствующее наказание».

Однако судьба Абакумова уже была предрешена.

Комиссия под руководством Маленкова установила ряд неоспоримых фактов, среди которых на первое место была поставлена смерть профессора Этингера:

«В ноябре 1950 года был арестован еврейский националист, проявлявший резко враждебное отношение к советской власти, – врач Этингер. При допросе старшим следователем МГБ т. Рюминым арестованный Этингер без какого-либо нажима признал, что при лечении т. Щербакова А.С. имел террористические намерения в отношении его и практически принял все меры к тому, чтобы сократить его жизнь.

ЦК ВКП(б) считает это показание Этингера заслуживающим внимания. Среди врачей, несомненно, существует законспирированная группа лиц, стремящихся при лечении сократить жизнь руководителей партии и правительства. Нельзя забывать преступления таких известных врачей, совершенных в недавнем прошлом, как преступление врача Плетнева и врача Левина, которые по заданию иностранной разведки отравили В.В. Куйбышева и Максима Горького. Эти злодеи признались в своих преступлениях на открытом судебном процессе, и Левин был расстрелян, а Плетнев осужден к 25 годам тюремного заключения. Однако министр госбезопасности Абакумов, получив показания Этингера о его террористической деятельности, в присутствии следователя Рюмина, заместителя начальника следственной части Лихачева, а также в присутствии преступника Этингера признал показания Этингера надуманными, заявил, что это дело не заслуживает внимания, заведет МГБ в дебри, и прекратил дальнейшее следствие по этому делу. При этом Абакумов, пренебрегая предостережением врачей МГБ, поместил серьезно больного арестованного Этингера в заведомо опасные для его здоровья условия (в сырую и холодную камеру), вследствие чего 2 марта 1951 года Этингер умер в тюрьме.

Таким образом, погасив дело Этингера, Абакумов помешал ЦК выявить безусловно существующую законспирированную группу врачей, выполнявших задания иностранных агентов по террористической деятельности против руководителей партии и правительства. При этом следует отметить, что Абакумов не счел нужным сообщить ЦК ВКП(б) о признаниях Этингера и таким образом скрыл это важное дело от партии и правительства».

Последовали оргвыводы. Абакумова сняли с работы министра государственной безопасности. Как человека, «совершившего преступления против партии и Советского государства», арестовали и открыли следственное дело.

Рюмин стремительно пошел в гору. Заштатного подполковника сделали начальником Следственной части по особо важным делам. Вскоре он стал заместителем министра госбезопасности по следственной работе. Ему присвоили звание генерала.

Всеми силами Рюмин старался оправдать доверие Сталина. Но тут у него опять случилась осечка. Его прежний начальник оказался ему не по зубам.

«Абакумов, – как пишет Павел Судоплатов, – яростно отрицал свою вину, доказывая, что не скрывал никаких материалов о “заговоре врачей” и тем более не являлся его руководителем или вдохновителем и не привлекал к “заговору” подчиненных сотрудников – евреев из Министерства госбезопасности. Он продолжал полностью отрицать предъявлявшиеся ему обвинения даже под пытками, “признания” от него так и не добились».

Барахтаясь в пене поднятой Сталиным антисемитской волны, Рюмин ничего не смог придумать лучшего, как выудить из протоколов допросов членов ЕАК 213 упоминавшихся там лиц, большинство из которых имели еврейские фамилии. К этому списку, в котором первыми стояли Эренбург, Гроссман, Маршак, он пристегнул умершего в Лефортовской тюрьме Этингера, который, как ему было известно, регулярно заходил в офис ЕАК, где просматривал поступавшие туда иностранные журналы и высказывал одобрение идее создания еврейской республики в Крыму. Часть лиц из этого списка уже находилась под стражей.

Есть воспоминания И.Б. Маклярского, известного советского кинодраматурга (киносценарии «Подвиг разведчика», «Секретная миссия»), как Рюмин проводил допрос: «Что, жид, неохота помирать?» – вкрадчиво поинтересовался Рюмин и в доходчивой форме объяснил, что он думает о евреях вообще и о Маклярском в частности. Евреи, по мнению Рюмина, поголовно шпионская нация. Они захватили в Москве все медицинские посты, адвокатуру, Союз писателей и Союз композиторов, не говоря уже о торговой сети. Однако из миллионов евреев пользу государству рабочих и крестьян приносили только единицы, тогда как остальные – потенциальные враги» (Кирилл Столяров. «Палачи и жертвы»).

«Однако такая ретивость сверх разума, – как пишет Геннадий Костырченко, – не нашла поддержки у Сталина, и замысел Рюмина начать массовую посадку интеллигенции еврейского происхождения так и остался на бумаге».

Тем временем карательная машина методично продолжала перемалывать человеческие судьбы. Из 110 человек, привлеченных тогда к уголовной ответственности по обвинению в шпионаже и националистической деятельности, 10 человек было казнено, 5 умерло во время следствия, 90 приговорено к разным срокам, в том числе 20 человек – к 25 годам, а 50 – к 10 годам лагерей. Свободу получили лишь 5 человек. Но это были разрозненные дела. Рюмин видел, что Сталина можно заинтересовать только новым масштабным процессом.

Он снова принялся за Тимашук. Когда ее вызвали в Министерство государственной безопасности для дачи объяснений по поводу причин смерти А. Жданова, она разом припомнила все свои обиды. Как это происходило, стало известным из ее письма к министру здравоохранения СССР, которое она написала сразу же после XX съезда КПСС:

31.01.1956 г.

«…Майор Белов предложил мое заявление с ЭКГ передать не в ЦК ВКП(б), а по линии его начальства – Н.С. Власик. Я не возражала, но просила это сделать побыстрее, т. к. состояние больного ухудшалось, а режим и лечение не соответствовали его заболеванию (больному разрешалось вставать в уборную, гулять по парку и ежедневно делали общий массаж – массажистка Туркина В.Д.).

7/IX-1948 г. я написала письмо в ЦК ВКП(б) на имя секретаря Кузнецова А.А., в котором изложила свое мнение о неправильном диагнозе и лечении больного Жданова (копию письма прилагаю).

Я не получила ответа на письмо, и 7 января 1949 года вторично послала в ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецову письмо с просьбой принять меня по делу покойного Жданова, но и на это письмо ответа не получила, с тех пор я больше никуда не обращалась по этому вопросу.

Спустя четыре с лишним года, в конце 1952 г., меня вызвали в МГБ к следователю по особо важным делам, который предложил мне написать все то, что я знаю о лечении и смерти Жданова А.А.

Я изложила то, что мною уже было написано в 1948 г. в ЦК ВКП(б) т. Кузнецову А.А. После этого меня еще вызывали в МГБ по тому же вопросу.

2/01-1953 г. меня вызвали в Кремль к Г.М. Маленкову, который сообщил мне о том, что он от имени Совета Министров СССР и И.В. Сталина передает благодарность за помощь правительству в разоблачении врачей – врагов народа, и за это правительство награждает меня орденом Ленина. В беседе с Г.М. Маленковым речь шла только о врачах, лечивших Жданова. Я ответила, что ничего особенного не сделала для того, чтобы получить столь высокую награду, и на моем месте любой советский врач поступил бы так же.

В Кремлевской больнице я проработала 28 лет без единого упрека, о чем свидетельствует награждение меня в 1950 г. орденом Знак Почета и в 1954 г. орденом Трудового Красного Знамени».

К этому следует добавить, что единственным, кто в далеком 1948 году поддержал Лидию Тимашук, был профессор В.Е. Незлин. Он внимательно изучил электрокардиограмму А. Жданова, сделанную незадолго до его смерти и, загадочно улыбаясь, произнес: «Инфаркт миокарда – это как деньги: или они есть, или их нет». Еще один известный кардиолог, профессор Фогельсон, приложил руку к тому, чтобы переквалифицировать Тимашук, которая по специальности была гинекологом, в терапевты с уклоном в ЭКГ.

Сталин отнесся к перспективе нового дела, «Дела врачей», с большим интересом. В «Деле ЕАК» он своей цели не добился. Провести открытый процесс ему не удалось.

Сталин и раньше неоднократно пытался выяснить у своего окружения, почему это именно в России врачевание стало «еврейской профессией». Ему разъясняли, что корни этого надо искать в российской истории, когда бесправным евреям разрешалось получать образование только по медицинской части. И только при Александре II, специальным указом, датированным 1804 годом, им было «дозволено обучаться другим специальностям». Сталина такое объяснение не устроило. Он был склонен относить это к хитрости евреев, для которых, как инородцев, врачевание было единственным способом получить доступ к власть предержащим.

Собрав 1 декабря 1952 года членов Президиума ЦК, Сталин заявил, что «среди врачей много евреев-националистов», а «любой еврей-националист является шпионом американской разведки». Сталин принялся запугивать своих соратников, у которых, по его мнению, «притупилась бдительность». Если бы не его прозорливость, то они бы разделили судьбу Щербакова и Жданова. «Вы слепцы, котята, что же будет без меня – погибнет страна, потому что вы не можете распознать врагов».

Назавтра он направил Маленкову, Хрущеву и другим несостоявшимся жертвам «убийц в белых халатах» «признательные показания» арестованных врачей. Это возымело обратный эффект. Они были здравомыслящими людьми, поэтому хорошо осознавали, что реальная смертельная опасность грозит им совсем с другой стороны. Они страшились быстрого развития у стареющего вождя паранойи преследования.

Члены Президиума ЦК не могли не видеть, что Сталин стал малоразговорчивым, говорил тихо, подолгу подбирая нужные слова. Временами он передвигался с большим трудом, придерживаясь одной рукой за стены. Соратники с тревогой сообщали друг другу о каждом новом проявлении у Сталина признаков неоправданной подозрительности.

Много таких случаев привел в своих воспоминаниях Хрущев.

«Сталин говорил нам в узком кругу, что подозревает Ворошилова как английского агента».

В один из последних приездов на дачу Сталина Хрущев сел за стол с краю. Его закрывала кипа бумаг, и вождь не видел его глаза. Он сказал Хрущеву: «Ты что прячешься? Я тебя не собираюсь арестовывать. Подвинь бумаги и сядь ближе».

Однако следует отметить, что высокую квалификацию врачей-евреев при Сталине признавали. Если за ними не тянулся пресловутый хвост «национализма», то их принимали даже в кремлевскую медицинскую элиту, хотя административные вершины советского здравоохранения для них были заказаны.

Распространенное мнение о том, что вследствие обостренности вопроса о поселении евреев в Крыму на этой территории врачам-евреям после Великой Отечественной войны трудно было найти работу, не совсем верно. Заведующий кафедрой Симферопольского медицинского института профессор-патологоанатом Я. Браул в 1946 году обратился по этому поводу к руководству страны с письмом, в котором, в частности, указывал: «Я от многих товарищей услышал, что евреев в Крыму не берут на работу, а работающих всяческими путями пытаются уволить…У меня на кафедре есть одна вакантная должность. Я подобрал на эту должность очень знающего, способного патологоанатома… Хархурима Илью Григорьевича… Когда я обратился к директору медицинского института с просьбой утвердить Хархурима в должности ассистента, то он мне… ответил следующее: “Что ты со мной делаешь! Меня и так в обкоме “греют” за то, что у меня много евреев”».

Письмо это попало к Поскребышеву, от него – к А. Жданову, от того – к секретарю Крымского обкома Н.В. Соловьеву.

Отвечая А. Жданову, Соловьев представил Браула еврейским националистом и не преминул добавить, что в ноябре 1944 года с участием профессуры этого медицинского института в Симферополе состоялся религиозный еврейский митинг, организованный сионистами.

Если абстрагироваться от амбиций обиженного профессора, нельзя не заметить, что, будучи евреем, сам он преспокойно работал на престижной должности заведующего кафедрой в Симферопольском медицинском институте среди многих других профессоров и ассистентов еврейской национальности. И, как видно, совсем не боялся увольнения, раз не побоялся жаловаться в высокие инстанции и привлекать к себе внимание.

Родной брат моего отца, профессор Гольдман Александр Наумович, и его жена, доцент Ревекка Наумовна Гольдман, вскоре после освобождения Крыма были приняты на работу в Ялтинский НИИ физических методов лечения и медицинской климатологии имени И.М. Сеченова. Им дали хорошую квартиру. Я часто приезжал к ним летом на отдых. С тех еще времен, когда вдоль набережной на возвышенностях стояли устремленные дулами в море немецкие пушки. В домашних разговорах моих родственников постоянно упоминались еврейские фамилии их сослуживцев. Особенно часто звучали фамилии профессора Колкера и восходящей медицинской звезды Феликса Мейерсона. В гости к моему дяде, который пользовался большим уважением среди медицинской общественности Ялты, часто заходили главные врачи и специалисты ялтинских санаториев, среди которых тоже было много евреев.

В 1950 году я без особого труда поступил во 2-й Московский медицинский институт им. И.В. Сталина, и евреев на моем курсе было предостаточно.

По одному и группами стали арестовывать кремлевских врачей.

Для многих это было полной неожиданностью. Академика Виноградова, например, арестовали прямо из-за стола во время чаепития 4 ноября 1952 года. Оперативников заинтересовали стоявшие по стенам многочисленные пакеты с подарками, которые они сначала приняли за подношения пациентов. Оказалось, что Виноградов получил их сразу за один день 21 октября, когда в 1-м ММИ медицинская общественность Москвы отмечала 70-летие профессора и 45-летие его врачебной и научной деятельности. Виноградов слыл барином. Коллекционировал картины русских художников. У него были картины Репина, Шишкина, Брюллова. Любил собирать антиквариат. На Московском ипподроме он держал собственных призовых лошадей.

Директора медицинского института Ф.Талызина проинформировали, что арест Виноградова санкционирован самим Сталиным, и намекнули, что обратно ему уже не вернуться. Однако распространяться об этом пока не велели.

Назавтра Талызин покорно издал приказ об освобождении заведующего кафедрой факультетской терапии профессора Виноградова от занимаемой должности как «неявившегося на работу».

Многие из участников этих трагических событий впоследствии рассказывали моему отцу, как, желая избегнуть незаслуженных страданий и унижений, они пытались «помочь» Рюмину и назвать даты, время и места сборищ «заговорщиков». Но из этого ровным счетом ничего не получалось. В реальной жизни арестованные профессора обычно встречались на профессиональной основе: на медицинских консилиумах, ученых советах, конференциях и съездах. Многие из них относились к разным научным школам, поэтому скорее можно было найти то, что их разъединяло, чем объединяло. Разрозненные «признания» не состыковывались. Рюмина все это не устраивало. Ничего другого несчастные врачи предложить не могли. Тогда следователи принялись за откровенное сочинительство. От заключенного к заключенному они носили вымышленные показания, пытаясь таким образом сформировать общую картину заговора.

Академику Зеленину, арестованному одним из последних (25 января 1953 года), довелось читать уже почти что завершенный «тюремный роман». В нем было столько совершенно немыслимых фантазий, что он решил, что в этой ситуации для него будет правильным прикинуться невменяемым. Часами, уставившись в одну точку, он неподвижно сидел в одиночной камере. Без допроса равнодушно подписывал все, что ему приносили следователи. Иногда один и тот же протокол после многократного редактирования давали подписывать заново. Моему отцу академик Зеленин говорил, что тюремщики в его тихое помешательство поверили. Во всяком случае, его не били.

На ХХ съезде КПСС Хрущев потом скажет: «…Вскоре после ареста врачей мы – члены Политбюро – получили протоколы, в которых врачи сознавались в своей вине… Дело было поставлено таким образом, что никто не мог проверить тех фактов, на которых основывалось следствие… Когда мы пересмотрели это “дело” после смерти Сталина, мы пришли к заключению, что оно было сфабриковано от начала до конца. Это позорное “дело” было создано Сталиным. У него не хватило времени, однако, довести его до конца (так, как он себе представлял этот конец)».

С самого начала они знали, что в шпионском заговоре врачи абсолютно невиновны и, кроме медицинских огрехов, за ними ничего не может быть. Знали, но трусливо молчали, хотя услугами многих из арестованных врачей часто пользовались. Они сами и члены их семей.

Вот выдержка из протокольной записи июльского (1953 г.) Пленума ЦК КПСС:

«Булганин. Как в действительности обстояло дело? Скажу вам, что еще при жизни товарища Сталина мы, члены Президиума ЦК, между собой говорили, что дело врачей – это липа. Верно, товарищи?» «Товарищи» не возражали.

Организуя новое политическое игрище, где ставкой была жизнь других людей, Сталину было важно, чтобы окружающие поддерживали иллюзию виновности врачей. Отчасти во все эти бредни он верил сам. «Он был душевно опустошен, – вспоминала его дочь Светлана, – забыл все человеческие привязанности, его мучил страх, превратившийся в последние годы в настоящую манию преследования, – крепкие нервы в конце концов расшатались». Врачи знали правду об истинном состоянии пошатнувшегося здоровья стареющего вождя. Распространение таких сведений за рубежом его до крайности тревожило. Следовало закрыть врачам рот. Требовалось заштопать прорехи в окутывающем страну железном занавесе. Все это нужно было теперь облечь в форму заговора.

Бывший после войны министром здравоохранения СССР Е. Смирнов, впоследствии пострадавший по «Делу врачей», вспоминал: «Незадолго до 13 января 1953 года я был в гостях у Сталина – на даче, расположенной недалеко от Сочи. Мы гуляли по саду, разговаривали. Сталин, показывая на деревья, где росли лимоны, апельсины, рассказывал, какого ухода они требуют. И вдруг без всякого перехода спросил:

– Товарищ Смирнов, вы знаете, какой врач лечил Дмитрова и Жданова?

– Знаю, – ответил я и назвал фамилию.

– Странно. Один врач лечил – и оба умерли.

– Товарищ Сталин, врач-то здесь не виноват…

– Как это “не виноват”?

– Я интересовался историей болезни Дмитрова, патологоанатомическим заключением. Смею вас уверить, ничего нельзя было сделать. Знаю, кстати, что сам рекомендовал Жданову этого врача. Считал его образованным и тактичным человеком, квалифицированным специалистом.

Сталин промолчал. Но я почувствовал, что вряд ли убедил его. Он и всегда-то отличался подозрительностью, а к концу жизни черта эта стала почти патологической».

В воспоминаниях Смирнова много сомнительного. Как в отношении нахождения Сталина в это время в Сочи, так и во времени, когда им стала овладевать мысль о «заговоре врачей».

«…Заговор, каким рисовал его Рюмин, – писал Павел Судоплатов, – был слишком примитивен, и в него вряд ли можно было поверить. Рюмин дал лишь голую схему “заговора”, но не смог наполнить ее убедительными деталями, позволяющими этому вымыслу выглядеть правдоподобным».

Рюмин представил Сталину результаты следствия примерно следующим образом. В стране действуют три группы врагов: первая (деятели науки и культуры) задумала реставрировать в СССР капитализм, вторая (профессура ЛечСанупра Кремля) залечивала видных партийных и государственных деятелей, третья (генералы и старшие офицеры госбезопасности) должна была убрать Сталина и поставить на его место Абакумова.

Сталин не на шутку возмутился. О внутреннем заговоре такого масштаба не могло быть и речи. Как политическая фигура Абакумов никогда не рассматривался. Он потребовал от Рюмина конкретных фактов. Кирилл Столяров представляет эти возможные вопросы следующим образом: …«На кого конкретно работали арестованные, за сколько продали державу, где, с кем встречались, чтобы получить задания от агентов империализма, кем были сами агенты, кто из них пойман с поличным и какие дал показания». Ни на один из них ответа у Рюмина, конечно, не было.

Более опытный в кремлевских интригах Абакумов в свое время неоднократно предупреждал Рюмина о том, что Сталин может потребовать реальных улик.

По неосторожности Рюмин разорвал дистанцию, существующую между вождем и простым смертным, предложив ему самому определить те окончательные результаты, к которым должно было прийти следствие. Ни в какой сговор с Рюминым Сталин вступать не собирался. Он тут же попросил помощника соединить его с Игнатьевым, которому односложно приказал: «Уберите этого шибздика». Случилось это 12 ноября 1952 года, когда всесильный заместитель министра госбезопасности в одночасье опять превратился в скромного счетовода в Министерстве госконтроля.

Потом, на суде, Рюмин попытается использовать это обстоятельство в свою пользу. Тогда ему показали собственноручно написанное им после отставки письмо к Сталину: «Я признаю только, что в процессе следствия не применил крайних мер (здесь и далее выделено Рюминым), но эту ошибку после соответствующего указания я исправил».

Сталин полностью взял «Дело врачей» в свои руки.

«Вскоре после сообщения о фальсификации дела врачей, – писал Константин Симонов, – членов и кандидатов в члены ЦК знакомили в Кремле в двух или трех отведенных для этого комнатах с документами, свидетельствующими о непосредственном участии Сталина во всей истории с “врачами-убийцами”, с показаниями арестованного начальника следственной части бывшего Министерства государственной безопасности Рюмина о его разговорах со Сталиным, о требованиях Сталина ужесточить допросы – и так далее и тому подобное. Были там показания и других лиц, всякий раз связанные непосредственно с ролью Сталина в этом деле. Были записи разговоров со Сталиным на эту же тему. Не убежден, но, кажется, первоначально записанных на аппаратуру, а потом уже перенесенных на бумагу.

Я в три или четыре приема читал эти бумаги на протяжении недели примерно. Потом чтение это было прекращено, разом оборвано».

По воле Сталина «Дело врачей» приняло новый оборот. Помимо «признаний» в неправильном лечении руководства страны от врачей потребовали выдать зарубежных хозяев, по указке которых они якобы действовали. У следователей начались новые трудности. Для ускорения следствия они были вынуждены использовать весь арсенал своих возможностей давления на арестованных.

Для особо упорных применяли такое много раз испытанное средство, как предварительный арест жен. Так, например, были арестованы жены Егорова и Вовси, от которых добивались оговора мужей.

Сталин подтолкнул следствие, разрешив 18 октября 1952 года применять к арестованным врачам меры физического воздействия.

Первым, на ком споткнулись следователи, был профессор Вовси, арестованный в ночь на 11 ноября 1952 года, за день до изгнания Рюмина из МГБ. Генерал-майору медицинской службы, в войну и послевоенные годы возглавлявшему терапевтическую службу Советской армии, академику АМН уготовили роль шпиона американской и немецкой разведок. В рамках сценария Сталина с американской разведкой Вовси должен был связать Михоэлс, приходящийся ему двоюродным братом. В контакт с разведкой гитлеровской Германии Вовси должен был вступить сам. Шпионскую деятельность Вовси наполнили духом еврейского национализма. С работой на немецкую разведку это никак не вязалось.

«Вы сделали меня агентом двух разведок, – сопротивлялся Вовси допрашивающему его следователю, – не приписывайте хотя бы германскую – мой отец и семья брата в войну были замучены фашистами в Двинске». Что-либо изменить в этой ситуации следователь был не в силах, поскольку «еврейский националист» Вовси должен был передавать шпионские задания немцев академику Зеленину. Много лет спустя Владимир Филиппович Зеленин шутил по этому поводу: «Не Вовси следовало определить резидентом немецкой разведки, поскольку в моем следственном деле была запись, что я был завербован немцами намного раньше его, еще в 1925 году».

Сталин торопился получить признание врачей в государственной измене. Известно, что осенью 1952 года на совещании в МГБ Игнатьев заявил, что «нужно снять белые перчатки и с соблюдением осторожности прибегнуть к избиениям арестованных». Однако в самый разгар допросов у Игнатьева произошел инфаркт. На время ему пришлось отойти от дел.

Бывший лекарь Сталина академик Виноградов свою ошибку в постановке диагноза А. Жданову признал, но категорически открещивался от связей с зарубежными разведками.

Академика Виноградова, как он потом рассказывал близким ему людям, нещадно избивали резиновыми палками, пинали ногами, всячески оскорбляли, лишали сна, сутками держали в наручниках, за неуступчивость грозили заковать в кандалы. Тело его было в кровоподтеках и ссадинах. У него случился сильный сердечный приступ. Вот полный протокол допроса В.Н. Виноградова.

18 ноября 1952 года.

Виноградов В.Н., 1882 года рождения, уроженец гор. Ельца Орловской области, беспартийный, бывший директор терапевтической клиники 1-го Московского медицинского института и профессор-консультант ЛечСанупра Кремля.

Допрос начат в 12 часов.

Вопрос: В течение двух недель вы уклоняетесь от прямых ответов, хитрите, передергиваете факты – одним словом, не хотите сказать правду о совершенных вами преступлениях и назвать своих сообщников. Не злоупотребляйте терпением следствия!

Ответ: На те вопросы, которые мне задаются, я стараюсь отвечать как можно полнее.

Вопрос: Но не говорите правду.

Ответ: Я показываю то, что знаю.

Вопрос: Вы признаете, что умертвили товарища Жданова А.А.?

Ответ: Я признаю, что по моей вине жизнь А.А. Жданова была сокращена. При лечении я допустил ошибку в диагностике, приведшую к тяжелым последствиям, а затем к его смерти. Злого умысла в моих действиях не было.

Вопрос: Будем изобличать вас.

Для начала сошлемся на некоторые обстоятельства умерщвления товарища Жданова А.А. Перед направлением товарища Жданова А.А. в 1948 году в Валдай вы выполнили по отношению к больному хотя бы элементарные требования медицины?

Ответ. Нет. До направления А.А. Жданова в Валдай я и имевшие отношение к его лечению Егоров и Майоров не обеспечили за больным нужного ухода, хотя они, так же как и я, видели, что болезнь его прогрессировала. Перед отъездом А.А. Жданова из Москвы в Валдай в июле 1948 года мы не произвели всестороннего врачебного обследования больного, которое позволило бы еще тогда более точно определить характер его заболевания и назначить нужное лечение. В период нахождения А.А. Жданова в Валдае мною, Егоровым, Майоровым совместно с Василенко также не соблюдались элементарные медицинские правила, больной не подвергался надлежащим обследованиям, несмотря на то что в Валдае имелись все возможности произвести лабораторное, электрокардиографическое и рентгеновское исследования.

Вопрос: Почему же вы так преступно относились к больному товарищу Жданову А.А.?

Ответ: Могу сказать только, что я виновен полностью.

Вопрос: Пойдем дальше. Вы знали, что электрокардиограммы, снятые у товарища Жданова А.А., указывали на наличие у него инфаркта миокарда?

Ответ: Знал.

Вопрос: Вы отвергли эти данные?

Ответ: Да, отверг.

Вопрос: Почему?

Ответ: 25 июля 1948 года электрокардиограммы, снятые врачом Карпай, не были типичными для инфаркта миокарда, в связи с чем я, Егоров, Василенко, Майоров и Карпай после обсуждения между собой приняли решение инфаркт миокарда не диагностировать. Не буду скрывать, что главная вина за это ложится на меня, так как в определении характера болезни А.А. Жданова мне принадлежало решающее слово.

Вопрос: Врач Тимашук, снимавшая у товарища Жданова А.А. электрокардиограммы после Карпай, сигнализировала вам, что у больного инфаркт миокарда и вы своим лечением наносите ему непоправимый вред?

Ответ: Такой сигнал был.

Вопрос: Как вы поступили?

Ответ: Мы не послушали Тимашук.

Вопрос: Больше того, вы постарались ее дискредитировать?

Ответ: Признаю. Я, Егоров, Василенко и Майоров 28 августа 1948 года, накануне второго сердечного приступа, случившегося у больного А.А. Жданова, в ответ на заявление Тимащук, что лечение А.А. Жданова ведется неправильно, коллективно обвинили ее в невежестве и снова отвергли диагноз инфаркта миокарда. Тогда же мы настояли на том, чтобы Тимашук не писала об инфаркте в заключении по электрокардиограмме. После смерти А.А. Жданова мы 6 сентября 1948 года устроили специальное совещание, на котором, опираясь на данные вскрытия тела А.А. Жданова, сделали все, чтобы дискредитировать Тимашук и доказать, что она была не права.

Вопрос: В клиническом диагнозе 20 августа 1948 года вы записали:

«Принимая во внимание клиническую картину и данные повторных электрокардиографических исследований, необходимо признать наличие …миомалятических очагов».

Нет логики. Вы отвергли инфаркты миокарда и в то же время в завуалированной форме признали их, коль указали на очаги миомаляции?

Ответ: Мне сказать в оправдание нечего. Эти факты изобличают неопровержимо. Но тем не менее я все-таки настаиваю, что лично в моих действиях нет злого умысла. Было так. 25 июля, недооценив электрокардиографические данные, я совершил медицинскую ошибку. 28 августа, когда вторично электрокардиограммы, снятые врачом Тимашук, подтвердили, что у А.А. Жданова инфаркт миокарда, а 29 августа с больным случился второй сердечный приступ, я понял, что моя ошибка привела к неправильному лечению А.А. Жданова и грозит больному трагическими последствиями. Начиная с этого момента, я стал делать все для того, чтобы скрыть свою ошибку, выгородить себя и принимавших участие в лечении А.А. Жданова Егорова, Василенко, Майорова и Карпай, для которых не было секретом, что мы все виновны в преждевременной смерти А.А. Жданова.

Вопрос: Значит, пока вы признаете, что преступный умысел появился в ваших действиях после того, как врач Тимашук изобличила вас в неправильном лечении товарища Жданова А.А.

Ответ: Да, я признаю, что, начиная с 28 августа, все наши действия проводились с умыслом и были рассчитаны на то, чтобы скрыть, что по нашей вине жизнь А.А. Жданова была сокращена. Именно с этой целью в клиническом диагнозе, составленном мною, Василенко, Егоровым и Майоровым, была записана двусмысленная формулировка о миоматических очагах, затем по инициативе Егорова было созвано совещание, на котором мы пытались совместными усилиями дискредитировать врача Тимашук. Егоровым вместе с тем были приняты меры к тому, чтобы инфаркты миокарда не были обнаружены после вскрытия тела покойного А.А. Жданова.

Вопрос: Вами лично, что еще предпринималось?

Ответ: 31 августа 1948 года, стремясь выбить из рук врача Тимашук ее основной козырь – электрокардиографические данные, я провел заочный консилиум с участием профессоров Зеленина, Этингера и Незлина, которые дали нужное мне заключение

Вопрос: Когда они вошли в сговор с вами?

Ответ: Прямо к Зеленину, Этингеру и Незлину ничего не говорил, но провел этот консилиум так, что им было понятно, какое заключение я хотел бы получить от них.

Зеленина я знаю десятки лет, это профессор старой дореволюционной школы, твердо соблюдавший правило: «не делай зла другому», и я был уверен, что если он поймет мое затруднительное положение, то всегда подаст руку помощи. Так оно и случилось. Зеленин дал расплывчатое заключение, которое впоследствии позволило мне говорить, что консилиум не нашел у больного А.А. Жданова инфаркта миокарда. Этингер тоже близкий мне человек, мои отношения с ним позволяли мне надеяться, что он не подведет меня, а Незлин – его ученик, всегда следовавший за своим учителем. Короче говоря, все трое – Зеленин, Этингер и Незлин – после того, как в начале консилиума я многозначительно заявил им, что, по моему мнению, у больного инфаркта нет, присоединились к моей точке зрения.

Вопрос: К вашим отношениям с Зелениным, Этингером и Незлиным мы еще вернемся, а сейчас скажите: разве до того, как врач Тимашук установила у товарища Жданова А.А. инфаркт миокарда, не хватало клинических данных для того, чтобы сделать такой же вывод раньше?

Ответ: Клиника болезни А.А. Жданова и, в частности, электрокардиограммы, которые снимала в конце июля Карпай, давали основание говорить уже в то время о наличии у больного А.А. Жданова инфаркта миокарда. Тем моя вина и усугубляется, что в руках у меня было достаточно данных, чтобы предотвратить неправильное лечение А.А. Жданова.

Хочу только повторить, что в основе этого преступления, его первоисточником явилась медицинская ошибка, которую я допустил как консультант, руководивший лечением А.А. Жданова.

Вопрос: Будем изобличать вас дальше. Вы уже признались, что по вашей вине не только жизнь товарища Жданова А.А., но и жизнь товарища Щербакова А.С. была сокращена. Так это?

Ответ: Да, я это признал. При наличии у больного А.С. Щербакова тяжелого заболевания – обширного инфаркта миокарда, осложненного аневризмой сердца, – я и привлекавшиеся к его лечению Этингер и Ланг были обязаны создать для него длительный постельный режим. Мы же этот режим до конца не выдержали: в последний период жизни А.С. Щербакова мы разрешили ему излишние движения, которые пагубно отразились на здоровье больного. Особенно на этом настаивал Ланг, который как-то даже заявил больному А.С. Щербакову: «Если бы вы были у меня в клинике, я бы вас уже выписал. Это создало у больного А.С. Щербакова ложное впечатление о том, что он может разрешить себе большую нагрузку, чем позволяло состояние его здоровья. Если к этому прибавить еще тот факт, что больной А.С. Щербаков 8 и 9 мая 1945 года совершил две длительные поездки на автомашине и дежурившие при нем врачи Рыжиков и Каджрдузов не воспрепятствовали этому, то станет очевидным¸ что по вине нас, врачей, жизнь А.С. Щербакова была сокращена.

Вопрос: Еще чьи жизни были сокращены при вашем участии?

Ответ: Других фактов не было.

Вопрос: Были, и мы допросим вас об этом, а сейчас подведем итог тому, что вы уже признали. Вместе со своими сообщниками вы умертвили товарища Жданова А.А. и товарища Щербакова А.С., неужели вы не понимаете, что вы изобличены, что вам так или иначе придется сказать, чьи задания вы выполняли, кто ваши хозяева, где корни тех преступлений, которые вы совершали.

Ответ: Хозяев у меня не было. Умышленно ни А.А. Жданова, ни А.С. Щербакова я не убивал.

На это не влияло даже то, что у меня, как я показывал, были антисоветские настроения и связи с враждебными советской власти лицами.

Вопрос: С кем?

Ответ: В период учебы в Московском университете я примыкал к эсерам, принимал участие в их собраниях и разделял их политическую программу. Связи с эсерами, однокурсниками по университету Долбней (умер в 1947 году) и Тарасенковым (умер) сделали меня убежденным сторонником буржуазно-демократического строя. Не прошло для меня бесследно и мое долголетнее участие в так называемом Пироговском обществе врачей, где я всецело поддерживал реакционную линию, проводившуюся кадетско-эсеровским большинством этой организации. В общем, связь с эсерами и участие в Пироговском обществе врачей подготовили меня таким образом, что Октябрьскую революцию я встретил враждебно. В первый период установления советской власти я был против конфискации помещичьих земель, считая, что их надо было сохранить как «очаг культурного земледелия». Позже я враждебно отнесся к политике индустриализации страны, полагая, что такая аграрная страна, как Россия, не может выдержать столь быстрых темпов. В силу своих эсеровских взглядов я был против ликвидации кулачества и коллективизации сельского хозяйства.

Вопрос: Кто разделял ваши враждебные взгляды?

Ответ: В те годы моими единомышленниками являлись эсеры Долбня, в последний период своей жизни профессор-психиатр Вихерт, который одно время был моим научным руководителем, умер в 1928 году. Кроме того, я поддерживал связь с Плетневым, осужденным за террористическую деятельность, и разделял его вражеские убеждения о «несовершенстве советского строя». Связь с Плетневым у меня прекратилась приблизительно в 1925 году, мы разошлись с ним, так как я не смог перенести его оскорбительное отношение ко мне как к специалисту. Последние годы я имел связь с Этингером и ныне умершим Певзнером – бывшим директором клиники Института питания, часто вел с ним антисоветские беседы, разделяя вражеские убеждения. С Певзнером мы сходились на том, что в СССР право на бесплатное лечение фактически не осуществляется, павловское учение искусственно переносится в такие области медицины, к которым оно не имеет отношения, что в СССР нельзя, мол, издать достаточное количество научных произведений из-за слабости полиграфической базы, что наука в СССР процветает только на словах, на деле же она на каждом шагу встречает всевозможные препятствия. С Этингером меня сближало общее недовольство внешней политикой Советского Союза. Как Этингер, так и я, считали, что Советское правительство занимает по отношению к США и Англии неправильную политику: вместо сближения с ними и налаживания торговли создает конфликты, мешающие развитию научных и иных связей. Я и Этингер стояли на той точке зрения, что наука, в частности медицина, на Западе развита более высоко, нежели в СССР.

Должен сказать, что эти вражеские настроения возникли у меня в известной мере под влиянием Этингера, который, как это было известно среди ученых Москвы, являлся приверженцем США.

Вопрос: Вместе с этим Этингером вы сократили жизнь товарища Щербакова А.С., а затем также сообща заметали следы умерщвления товарища Жданова А.А. Как видите, злой умысел в ваших действиях сам выплывает наружу, хотя вы и пытаетесь его тщательно скрыть.

Ответ: Я не отрицаю, что мои антисоветские убеждения, связь с Этингером и другими враждебными советской власти лицами, которых я уже назвал, сказывались на моем отношении к лечению руководителей партии и Советского правительства. Я не проявлял заботы об их здоровье, и меня этот вопрос не волновал. Я жил своим миром и своими интересами: коллекционировал ценные картины, скупал бриллианты, имел страсть к деньгам.

Вопрос: Особенно к долларам и фунтам стерлингов?

Ответ: Такой страсти у меня не было.

Вопрос: Не были связи с теми, кто мог платить ими?

Ответ: Я никому не продавался. Верно, я несколько раз выезжал за границу – в Германию, Австрию и во Францию. Встречался там с рядом ученых: в Германии работал в клиниках Бергмана, Шот-Мюллера, Вандеррейста, в Австрии знакомился с лабораториями Нордена, Эпингера и Ягича; во Франции я посещал клиники Карно, Лябе, Лобри и Ратри. Все эти лица были известны в ученом мире как видные специалисты. Мои отношения с ними не выходили за рамки общения, обусловленного взаимными интересами к науке. Связей преступного характера у меня ни с кем из иностранцев не было.

Заявление следствия.

Мы имеем поручение руководства передать вам, что за совершенные вами преступления вас уже можно повесить, но вы можете сохранить жизнь и получить возможность работать, если правдиво расскажете, куда идут корни ваших преступлений, на кого вы ориентировались, кто ваши хозяева и сообщники. Нам также поручено передать вам, что, если вы пожелаете раскаяться до конца, вы можете изложить свои показания в письме на имя вождя, который обещает сохранить вам жизнь в случае откровенного признания вами всех ваших преступлений и полного разоблачения своих сообщников. Всему миру известно, что наш вождь всегда выполняет свои обещания.

Вопрос: Что же вы молчите?

Ответ: Я нахожусь в трагическом положении, мне нечего сказать. Иностранцам я не служил, меня никто не направлял и сам я никого в преступление не втягивал.

Вводится арестованный Майоров Г.И.

Вопрос Майорову: Кто направлял вас, вместе с кем вы совершили злодеяния, о которых показали на следствии?

Ответ: Меня в преступления втянул профессор Виноградов.

Вопрос ему же: А кому служил Виноградов?

Ответ: Безусловно, американцам.

Арестованный Майоров Г.И. уводится.

Вопрос: Как видите, ваши же сообщники изобличают вас как преступника, находившегося на службе у иностранных государств?

Ответ: Майоров прав только в одном: я действительно втянул его в преступление, когда стал скрывать всевозможными путями свою ошибку в лечении больного А.А. Жданова. Но Майоров клевещет на меня, заявляя, что я работал на американцев. Он скорее мог назвать меня немецким шпионом, так как я симпатизировал немцам, в науке был приверженцем немецкой школы, ездил в Германию, где ученые, с которыми мне приходилось встречаться, хорошо меня принимали.

Вопрос: Следствие не ограничивает вас, оно требует лишь, чтобы вы говорили правду – кому служили и во имя чего?

Ответ: Шпионом я не был.

Вопрос: Предоставляем вам возможность подумать – выход у вас один: правдивые показания о корнях ваших преступлений, сообщниках и хозяевах.

Допрос окончен в 23 час. 30 мин.

Протокол записан с моих слов верно, мной прочитан.

Виноградов.

Допросили:

Зам. начальника Следчасти по особо важным делам МГБ СССР

полковник госбезопасности Соколов

Старший следователь Следчасти по особо важным делам МГБ СССР майор госбезопасности Меркулов

Копия верна:

Оперуполномоченный Следчасти по особо важным делам МГБ СССР майор госбезопасности Страхолюбов

(ЦА ФСБ РФ. Архивная коллекция. Копия).

Виноградов слыл человеком умным и дипломатичным. Между тем запись протокола допроса показывает, что обвиняемый в ответах следователям применительно к себе якобы допускал такие выражения, как, например, «вражеские настроения», «антисоветские убеждения». Был предельно прямолинеен в полном признании своей вины и не предпринимал никаких попыток для того, чтобы хоть как-то попытаться оправдать свои и других кремлевских врачей неправильные врачебные действия, допущенные при лечении высокопоставленных пациентов. В протоколе нет ни слова сожаления о печальной судьбе своих пациентов, которых он хорошо знал. Касаясь своих неудовольствий советской властью, признания в том, что от него требовали, то они носили малозначительный характер и были связаны исключительно с умершими людьми.

Протокол допроса Виноградова стал достоянием широкой общественности уже после его смерти, так что комментировать его он уже не мог. Между тем те, кто долгие годы работал с Виноградовым, были едины в том мнении, что протокол этого допроса подвергся обработке в нужном следователям направлении. Виноградов подписывал протокол явно не читая. Будучи чрезвычайно пунктуальным человеком, он обязательно поправил бы указание в протоколе, что Вихерт был профессором психиатрии. Этот профессор был учителем Виноградова, и специальность его была терапевт-нефролог. Виноградов эту неточность обязательно бы исправил.

Академик Виноградов был выведен следствием как английский шпион, который был завербован профессором-консультантом М.Б. Коганом, работавшим с 1934 года в ЛСУК. Он, кстати, лечил семью Молотова, а с 1944 года являлся личным врачом Полины Жемчужиной.

М. Коган умер от рака за год до этих событий, поэтому Виноградову быстро подобрали другого «куратора» – директора клиники лечебного питания профессора Певзнера.

Виноградов был главным редактором журнала «Терапевтический архив». Певзнер состоял членом редакционной коллегии этого журнала. Связи и явки, таким образом, были налицо.

«Дело врачей» обрастало новыми леденящими душу подробностями злокозненных действий кремлевских врачей.

Вот несколько выдержек из книги Г.В. Костырченко:

«Егорова обвинили не только в том, что он “вывел из строя” М. Тореза, “умертвил” Г. Дмитрова, А. Жданова, А. Щербакова, лишил жизни и причинил вред здоровью многих других советских и иностранных коммунистических лидеров, но и в том, что злоумышлял против членов семьи самого вождя. Его заставили повиниться в том, что он ухудшал самочувствие Василия Сталина, страдавшего от алкоголизма и лечившегося у него в 1948–1950 годах в связи с “нервным заболеванием”. Егорову также инкриминировали и то, что весной 1950 года он поручил наблюдение за беременной Светланой Сталиной профессору А.М. Маркову, который не смог потом предотвратить у нее развитие токсикоза. Роды тогда у дочери Сталина оказались преждевременными, и внучка вождя Катя появилась на свет ослабленной».

«…Рюмин, торжествуя победу и паясничая, воскликнул, указывая на поверженную жертву: “И этот тип, подумайте, был начальником ЛечСанупра Кремля. Какой позор!”»

«Дело врачей» было окрашено в черный цвет сионизма. Врачам-евреям досталось обвинение в подготовке покушения на самого Сталина.

«От допроса к допросу фантазия следователей становилась все более необузданной. Законы детективного жанра, в рамках которого, по сути, велось расследование, требовали от сочинителей с Лубянки все более крупных разоблачений и бередящих воображение фактов. И вот уже на “ближнюю дачу” главного вдохновителя этого творчества направляются протоколы допросов, в которых от имени Вовси и Когана утверждалось, что в июле 1952 года они, будучи изгнанными из Кремлевской больницы, договорились направить все свои усилия на умерщвление непосредственно Сталина, Берии и особо ненавидимого ими Маленкова, которого считали главным вдохновителем антисемитского курса в стране. В качестве основного исполнителя этого дьявольского плана был намечен Виноградов, продолжавший работать в ЛСУК. Однако коварному замыслу “врачей-террористов” не суждено было сбыться. По примитивной версии следствия, это произошло потому, что “заговорщикам” не удалось окончательно договориться о деталях “операции”: в августе Вовси уехал в отпуск, а когда возвратился в Москву, то не смог встретиться с Виноградовым, который, наоборот, отбыл на отдых, а потом был арестован. Такое неожиданное для злоумышленников развитие событий и решительность действий напавших на их след чекистов, как особо отмечалось в материалах следствия, привели Вовси и его сообщников в истерическое неистовство, под воздействием которого они будто бы решили прибегнуть к крайним мерам: стали готовиться к вооруженному нападению на правительственные автомашины в районе Арбата. Но и тут бдительные “органы” оказались на высоте и в самый критический момент обезвредили преступников, устранив угрозу безопасности вождя и его соратников».

Следователи не побоялись нести всю эту ахинею к Сталину по той простой причине, что именно этого он от них и ожидал. Одно дело – обвинение в неправильном лечении пациентов, которое при желании можно было бы оспорить, выдать за врачебную ошибку, другое дело – засада на Арбате. То, что «террористами» выступали пожилые, больные, робкие люди, не имевшие опыта обращения с оружием, во внимание не принималось.

Досталось и тем, кто по долгу службы должен был охранять покой и безопасность вождя. Весной 1952 года с поста начальника Главного управления охраны МГБ СССР слетел генерал-лейтенант Власик. После ареста Абакумова он поспешил изъять у Егорова находившееся у него второе письмо Тимашук, адресованное Кузнецову. Передавать его новому руководству МГБ было уже слишком поздно, поэтому при случае он доложил Сталину, что подозрений в неправильном лечении А. Жданова кремлевскими врачами у него нет.

И своего друга Егорова Власик не спас, и себя погубил. Злополучное письмо это обнаружили у него при аресте.

Ознакомившись с изъятым у Власика письмом Тимашук, Сталин промолчал, что в свое время читал ее первое письмо. Собрав 1 декабря 1952 года членов Президиума ЦК, он обрушился на бывшего министра госбезопасности и бывшего начальника Главного управления охраны за то, что они скрыли от руководства страны важный документ, в котором находился ключ от заговора.

Бывший начальник ЛечСанупра Кремля Егоров, подыгрывая следователям, поначалу все хотел свалить на евреев и на свое неведение:

«Протокол допроса

обвиняемого Егорова Бориса Аркадьевича от 13 марта 1952 года.

Вопрос: Вы обходите молчанием преступные действия отдельных врачей в их практической врачебной деятельности, в частности, в лечении больных. Рассказывайте об этом

Ответ: От Вовси, Когана, Гильштейна, Незлина и Этингера, известных в кругах врачей своими националистическими действиями, можно было ожидать всяких пакостей и в практической врачебной деятельности. Однако конкретные факты, свидетельствующие об их преступных действиях при лечении больных, мне неизвестны.

Допрос длился до 24 часов с перерывом от 16 час. до 22 часов.

Протокол мною прочитан, показания с моих слов записаны верно – (Егоров).

Допросил: Следователь Следчасти по особо важным делам МГБ СССР – капитан (Елисеев)».

После применения мер физического воздействия Егоров начал показывать уже на себя самого:

«Не подлежит никакому сомнению, что если бы Абакумов и Власик провели должную проверку заявления Тимашук сразу же после его поступления, то мы, врачи, виновные в гибели Жданова, были бы разоблачены еще в 1948 году».

Лубянка резюмировала: «Абакумов и Власик отдали Тимашук на расправу иностранным шпионам – террористам Егорову, Виноградову, Василенко, Майорову».

За помощь, оказанную правительству в деле разоблачения врачей-убийц, Лидию Тимашук наградили орденом Ленина.

Сталин должен был помнить, что видел первое письмо Тимашук, но не захотел признаваться в том, что тогда не разглядел у себя под носом измену. Рядом с ним уже не было ни Абакумова, ни Власика, которые могли бы ему об этом напомнить. Поскребышев, который, согласно визе вождя, отправил первое письмо Тимашук в архив, вспоминал, что по его просьбе он разыскал и снова положил ему на стол эту бумагу. В феврале 1953 года Сталин расстался и с ним.

Первое письмо Тимашук с визой Сталина сохранилось и обвиняет его в неискренности.

По «Делу врачей» опубликовано много материалов. Читатель вправе рассчитывать на то, что каждая новая публикация позволит полнее разобраться в обстоятельствах трагических злоключений врачей. Однако, вопреки историческим фактам, продолжаются попытки обелить Сталина. При этом под сомнение ставятся некоторые относящиеся к тому времени подлинные документы.

Во все времена партийная номенклатура скрывала правду о многих событиях советского времени. Слова о том, что КПСС являлась «честью и совестью нашей эпохи», – пустой звук. Не было у нее ни чести, ни совести.

Юрий Мухин, автор книги «Убийство Сталина и Берия» («Крымский мост-9д», «Форум», 2012 г.), считает, что историки и писатели, изучающие советскую эпоху, с большим недоверием относятся как к воспоминаниям бывших функционеров, так и к периодически всплывающим «новым» документам «за подписью самых разных исторических лиц (начиная с Ленина), свидетельствующих о самых невероятных событиях. Возможно, их можно распознать при помощи технических средств экспертизы, например, по старению бумаги или чернил, по способу нанесения подписей и т. д., но, во-первых, кому этим заниматься, а во-вторых, все эти фальшивки ходят в лучшем случае в виде фото– или ксерокопий, и подлинники их недоступны».

Несомненно, что в этом есть своя правда. Однако для того, чтобы наверняка утверждать, что какой-либо исторический документ фальсифицирован, тоже требуется некая серьезная аргументация, выходящая за рамки обыденного «не верю».

Наряду с наличием определенного перечня формальных признаков, которые должен иметь исторический документ, следует учитывать его смысловое значение, рассматривать в совокупности с другими сопутствующими материалами, а также принимать во внимание оценку компетентного эксперта или лица, представляющего соответствующий документ. В противном случае его толкование будет иметь произвольный характер, и тогда история превращается в мифологию.

Юрий Мухин склонен думать, что «фальсификаторы в обоснование утверждения, что Сталин “списал” письмо Тимашук в архив, состряпали еще одну фальшивку».

Сомнения Юрия Мухина таковы: «На этой бумаге есть надпись: “Д”, “В архив. Ст.”.

Во-первых. Кто такой “Д”? Если это первая буква фамилии секретаря, которому надлежит сдать документ в архив, то секретарем Сталина на тот момент был Поскребышев. В какой архив этот документ адресован? Поскольку учреждения под названием “Личный архив т. Сталина” никогда не существовало – не было директора и работников этого архива, – то единственным архивариусом в своем архиве был сам Сталин. Следовательно, он сам себе написал и распоряжение: “В архив”? Но почему он назвал себя “Д”, а не “Ст.”? (Это еще раз подтверждает, что умный человек изготовлением фальшивок заниматься не будет.)»

Недоумение Юрия Мухина легкоразрешимо. У Сталина были два личных секретаря – Поскребышев и Двинский.

Рассматриваемая записка Абакумова приведена в книге Павла Судоплатова «Спецоперации» (Лубянка и Кремль, 1930–1950 годы) с такими комментариями:

«Записка В. Абакумова Сталину от 30 августа 1948 года с сообщением об особом мнении врача Тимашук о причинах смерти А. Жданова, члена Политбюро ЦК. Тимашук указывала на недостатки в лечении, не обвиняя академиков Виноградова и Егорова во вредительстве (стало быть, Судоплатов читал и само письмо). На записке резолюция Сталина “В архив”».

Генерал-лейтенант госбезопасности Павел Судоплатов ничего необычного в пресловутой букве «Д» не увидел, поскольку хорошо знал того человека, которому эта записка Абакумова предназначалась, более того, он часто имел возможность встречаться с Борисом Александровичем Двинским. Как пишет сын Судоплатова Андрей («Тайная жизнь генерала Судоплатова. Книга 2»), их дача «была рядом с дачей Емельяна Ярославского и секретаря Сталина – Двинского». Борис Двинский в разные годы занимал различные посты в партийном аппарате, однако для Сталина он всегда был в пределах досягаемости. Мне довелось познакомиться с некоторыми материалами, относящимися к общению Сталина с Двинским. Они носили исключительно конфиденциальный характер. Иногда, для того чтобы не забыть связаться по какому-то вопросу с Двинским, Сталин писал многочисленные буквы «Д» на тех бумагах, которые он в тот момент держал в руках. Такой «автограф» Сталина имеется на книге А. Толстого «Иван Грозный (Изд-во «Искусство», 1940). На одной из пустых страниц среди трудночитаемых слов имеется 7 (!), одинаковых для почерка Сталина, обведенных чернилами букв «Д».

Юрий Мухин далее пишет:

«Во-вторых. За 22 года работы в органах управления СССР я никогда не встречал на документах резолюции “в архив”, поскольку она в принципе невозможна. Когда начальник, прочитав документ, принимает по нему решение, он отправляет его тому подчиненному, в ведении которого находится затронутый в документе вопрос. Подчиненный подшивает документ в соответствующую папку (в дело) и работает с ним. Когда вопрос исчерпан или папка переполнена документами, которые уже отработаны, дела сдаются сначала в свой архив – архив учреждения. И лишь лет через 15 после того, как документы без востребования пролежали в своем архиве, их отправляют в центральный архив. В случае, если документ изначально не требует никакой работы подчиненных, но является интересным и его желательно сохранить на всякий случай, начальник пишет на нем не “в архив”, а “в дело”. Тогда документ подошьется в дело по своей тематике и переместится со временем в архив вместе с этим делом.

В-третьих. Документ, который я привел выше, называется сопроводительной запиской, и он не может существовать отдельно от тех документов, которые он сопровождает. Так вот, в сопроводительной записке никогда не раскрывается, о чем написано в сопровождаемых документах, – это грубое оскорбление начальника. Получается, что начальник такой кретин, что подчиненный должен ему разжевать, о чем в документах говорится. И то, что в данной сопроводительной записке это сделано, свидетельствует о том, что эта записка Абакумова Сталину является фальшивкой и предназначена она историкам и публике исключительно для того, чтобы подтвердить брехню, что Сталин якобы письмо Тимашук видел в 1948 году».

Таковы аргументы Юрия Мухина.

Между тем этот документ подлинный.

Подготовлен он был лично Абакумовым, который прочел письмо Тимашук, попавшее к нему через офицера госбезопасности Белова, которому оно «29/VIII-48 года было передано в собственные руки». Абакумов выделил в нем самое главное «по своему ведомству» и тем самым избавил Сталина от необходимости полностью читать рукописный текст. Напомним, что встревоженная женщина написала это письмо в санатории «Долгие бороды» на Валдае, в то время когда от повторного сердечного приступа там умирал А.А. Жданов.

Не думаю, чтобы Юрий Мухин не знал, каков был стиль работы Сталина с бумагами. Ежедневно, в течение многих лет, вождь просматривал до ста различных документов. Физической возможности детально вникать в каждый из них у него не было. Подчиненные Сталина, вместе с направляемыми к нему бумагами (в том числе и с доходящими до вождя рукописными обращениями граждан), в коротких сопроводительных записках конкретизировали для него основную содержащуюся в них информацию. Его личный секретарь Поскребышев, например, к каждому документу прилагал специальную сопроводительную записку, в которой предлагал свое решение вопроса. В большинстве случаев Сталин с его мнением соглашался. Следуя логике Юрия Мухина, это было бы еще большим прегрешением.

Итак, после прочтения письма Тимашук Абакумов тут же вызвал своего секретаря и продиктовал ему текст послания Сталину. Поскольку речь шла о члене Политбюро, записка была строго конфиденциальной. На том месте, где должна была быть фамилия А.А. Жданова, секретарем были оставлены три прочерка (о ком тут шла речь, ему знать не полагалось). Затем Абакумов собственноручно три раза вписал фамилию Жданова в машинописный текст. Подпись Абакумова под документом подлинная. Написание цифр на дате документа тоже принадлежит руке Абакумова.

Когда Абакумов диктовал свою записку, он торопился, поэтому неправильно привел инициалы Тимашук. Для него это был неизвестный фигурант.

Лаконичная резолюция Сталина на записке Абакумова подлинная. Юрий Мухин мог не знать, что стоящая слева от подписи Сталина заглавная буква «Д» соответствовала начальной букве фамилии второго помощника Сталина Двинского.

На многих документах, побывавших в руках Сталина, действительно, есть указание об их передаче в тот или иной архив: архив Министерства обороны, Партархив, архив Политбюро, «Особую папку».

Наряду с этим на некоторых документах, просмотренных Сталиным, присутствует точно такая же лаконичная резолюция, как и на записке Абакумова, – «В архив». В Государственном архиве РФ на одной из двух печаток– факсимиле подпись Сталина соседствует с визой «В архив».

Специальной организации «Личный архив т. Сталина», действительно, не существовало, но сугубо личные и некоторые заинтересовавшие его служебные письма он постоянно оставлял у себя. Со временем их накапливалось великое множество. Сталин сам или кто-либо из его помощников периодически занимался сортировкой «оседавших» у него бумаг.

В книге Жореса и Роя Медведевых «Неизвестный Сталин» много места уделено как раз личным архивам вождя («У главы партии и государства не могло быть стихийности в судьбе входящих и исходящих бумаг»).

«У Сталина есть особый архив, в котором собраны документы, улики, порочащие слухи против всех без исключения видных советских деятелей», – сообщал Троцкий.

«В личном архиве Сталина, – как пишут Рой и Жорес Медведевы, – находилась также его многолетняя переписка со своими ближайшими соратниками…

Возможно, что некоторые документы уничтожались, но это могло касаться каких-то бумаг, связанных со “спецакциями”, вроде подготовки убийства Троцкого. Письма, например, академика Капицы по своему характеру не могли отправляться ни в какой архив, и не было никаких оснований для их ликвидации. Наряду с письмами Горького, Шолохова, Ромма, Фадеева и других выдающихся интеллектуалов СССР эти письма сохранялись в личном архиве самого Сталина, создавали ему положительный имидж, если он задумывался, что будут говорить о нем историки в будущем…

Здесь же были найдены школьные записи и документы детей Сталина Светланы, Василия и Якова». (Часть этих семейных бумаг вошла в опубликованный работниками АПРФ в начале 90-х годов сборник «Сталин в объятиях семьи».)

Сталин мог видеть записку Абакумова как до смерти, так и после смерти А. Жданова. Разве это принципиально, если при первом прочтении он не придал ей никакого значения.

Осталось только поведать читателям, кому и зачем, по мнению Юрия Мухина, понадобилось фальсифицировать записку Абакумова к Сталину. Он считает, что «Абакумов и Кузнецов точно знали, что врачи в смерти Жданова не виноваты, Иными словами, они знали, что Жданов убит ядом скрытого действия, и врачи не успели на него прореагировать.

В старом телесериале “ТАСС уполномочен заявить” даны реальные события. Если вы помните, то в этом фильме американского шпиона (его реальная фамилия – Огородник) заподозрила в шпионаже любовница. И он запросил у ЦРУ яд, который дал любовнице, и та скончалась от ураганного отека легких.

Если похожий яд дали Жданову и этот яд за 3–4 дня вызвал у него инфаркт миокарда, то лечащие врачи просто не успели поставить ни диагноз “инфаркт”, ни тем более диагноз “отравление”. Тимашук ведь вызвали для снятия кардиограммы всего за два дня до смерти Жданова, а до этого все кардиограммы наличия инфаркта не подтверждали. То есть Жданову в ходе процедур могли ввести вместо лекарств яд, либо этот яд дали ему вместе с передачей навещавшие его в больнице “товарищи по партии”».

Допустим, что Жданова могли отравить. «Но тогда возникает вопрос: зачем Кузнецов и его подельщики пошли на сокрытие истинного диагноза смерти Жданова?» – задает вопрос Юрий Мухин.

Может быть, пожалели врачей? Нет, парирует Юрий Мухин:

«Да кто им эти врачи, чтобы они их жалели?!»

Юрий Мухин задает себе следующий вопрос:

«Разве не все равно, от чего умер Жданов: от инфаркта или от чего другого? Получается, что не все равно, получается, что Кузнецову было очень важно, чтобы Сталин не узнал, что у Жданова был инфаркт. Но почему?!

Чтобы в дальнейшем расследовании из обилия разных фактов вычленять нужные моменты, дам версию: а что если в стране был яд скрытого действия? Такой яд, что если дать его человеку, а после смерти этого человека не предупредить патологоанатома, то вскрытие покажет, что данный человек умер, скажем, от инфаркта.

Тогда если и Сталин знал о таком яде и если он узнал, что у Жданова инфаркт, то он заставил бы выяснить, кто к Жданову приезжал в санаторий, какие передачи приносил, что ему впрыскивали врачи и т. д. и т. п. А такое направление следствия, судя по всему, было очень нежелательным для заговорщиков».

Он полагает, что этот яд был нужен заговорщикам и для самого Сталина.

Юрий Мухин раскрывает перед нами свое видение событий, в которых сначала был тщательно скрываемый от Сталина заговор партноменклатуры против А. Жданова, а потом и против самого Сталина. Крайними во всем этом, как всегда, оказались евреи, и, «судя по фактам, арест врачей-евреев, – считает Юрий Мухин, – это выдумка Игнатьева».

Напрасно Юрий Мухин подвергает своих героев такой опасности, как сокрытие от Сталина первого письма Тимашук. Ведь между отправителем и получателем этого письма стояло много свидетелей. Потом, первое письмо упоминается во втором. Не следует забывать, что еще при жизни Сталина конечным пунктом для всех писем Тимашук оказалось Министерство государственной безопасности. А там, как известно, такие бумаги не пропадали. Первое письмо Тимашук как раз открывает папку с «Делом врачей», которая потом попала в руки Рюмина.

Когда многие из фигурантов ушли в небытие, непонятно, зачем вдруг потребовалось появление фальшивой (по утверждению Юрия Мухина) и уже не имеющей никакого принципиального значения записки Абакумова с фальсифицированной подписью Сталина.

Цель, ради которой так старается Юрий Мухин, оказывается, есть: в «Деле врачей» Сталин ни в чем не виноват. Вот образец его прямолинейных рассуждений: «О том, что врачей-евреев арестовали без инициативы Сталина, а возможно, и без его разрешения, говорят такие факты. Как вы уже знаете, после смерти Сталина Игнатьев пошел на повышение – стал секретарем ЦК, курировавшим МВД. Но через месяц арестованные Игнатьевым врачи-евреи были освобождены, объявлены невиновными, и Игнатьева исключили не только из секретарей ЦК, но даже из членов ЦК. То есть Игнатьеву в деле ареста евреев нечем было оправдываться на Президиуме ЦК: он не мог сослаться на Сталина (выделено Ю.М.), все следственные подтасовки против врачей-евреев были только его рук делом.

Не исключено, что и сам Сталин узнал о дополнительном аресте врачей-евреев из газет» (!).

Все это весьма далеко от истины. Назначая Игнатьева министром госбезопасности, именно Сталин поставил перед ним задачу принять «решительные меры по вскрытию группы врачей-террористов, в существовании которой он давно убежден». Когда вождь увидел, что Игнатьев недостаточно активно действует, он пригрозил ему: «Не вскроете террористов, американских агентов среди врачей, будете там, где Абакумов». «Я не проситель у МГБ! – гаркнул он на помертвевшего от страха министра. – Я могу и потребовать, и в морду дать, если не будут выполняться мои требования…»

Как установил Геннадий Костырченко, «вождь не только определил содержание будущего официального заявления по “Делу врачей”, но опосредованно давал указание, на какой странице в газетах народ должен его прочесть». Документально это подтверждается одной из последних записок Поскребышева, отправленной из секретариата Сталина: «Т. Михайлову (заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК). Посылаю 1 экз. хроники “Арест врачей-вредителей” для помещения в газетах на 4-й полосе справа».

В различных архивах страны сохраняются многочисленные письма в правительство и лично Сталину, в которых есть сомнения в виновности врачей и предупреждение опасности поднимающего голову антисемитизма.

Большинство населения на веру принимало публикации центральных газет за истину в последней инстанции. Так что вождь мог не опасаться за общественную поддержку широких масс его новой кровавой акции.

Следствие по «Делу врачей» уже стояло на пороге суда. Но вождь не думал успокаиваться. В строгой тайне он готовил «сюрприз» Молотову.

После осуждения Полина Жемчужина, как известно, целый год провела в тюрьме. Сталин надеялся получить у нее компромат на Молотова. Ничего из этого тогда не получилось.

В лагере ее пытались спаивать. «Фитин, бывший в то время министром госбезопасности Казахстана, пожаловался мне, – писал Павел Судоплатов, – как тяжело лично отвечать за Жемчужину. Все время Игнатьев запрашивал о ней, пытаясь узнать о ее связях с сионистами и послом Израиля в СССР Голдой Меир. В январе или феврале 1953 года Фитина вызвал Гоглидзе, первый заместитель госбезопасности, и приказал перевести Жемчужину на Лубянку. Фитин понял, что главной целью всего этого было обвинить Молотова в связях с сионистами».

Без имени и фамилии, под номером 12, Жемчужину поместили во внутренней Лубянской тюрьме. Можно было не сомневаться, что нужные Сталину признания обманом, принуждением, под пытками из нее быстро вытрясут.

Как Сталин хотел разыграть эту козырную карту, теперь уже не узнает никто. Эту тайну он унес с собой.

Полина Жемчужина, которой в «Деле врачей» была уготована роль агента мирового сионизма, вышла из тюрьмы на следующий день после похорон Сталина. Подарок Берии воскресшему во власти Молотову.

Потом он оформил это освобождение задним числом.

Вскоре (21 марта 1953 года) постановлением Президиума ЦК КПСС Жемчужину восстановили в партии. Вручать ей новый партийный билет заставили М.Ф. Шкирятова, которого Хрущев за глаза называл «партийной дубиной Сталина». Полина Жемчужина должна была испытывать чувство глубокого удовлетворения, поскольку за четыре года до этого именно Шкирятов оформлял решение об изгнании жены Молотова из членов ВКП(б). Партийный стаж ей выправили как непрерывный. Для рядовых коммунистов, которых начали реабилитировать в середине пятидесятых годов по настоянию Молотова и Кагановича, этого делать не стали. Некоторые пытались протестовать. Чиновники от партии надували щеки и с глубокомысленным видом вопрошали: «А какую партийную работу вы вели в течение десяти лет в тюрьме и лагере?» По их мнению, достаточно было того, что они остались жить.

Генерал-лейтенант Павел Судоплатов, ознакомившийся по заданию Берии с «делом Жемчужиной», рассказал: «Больше всего меня поразило то, что Жемчужина, жена Молотова, якобы установила тайные контакты через Михоэлса и еврейских активистов со своим братом в Соединенных Штатах. Ее письмо к брату, датированное октябрем 1944 года, вообще к политике не имело никакого отношения. Как офицер разведки, я тут же понял, что руководство разрешило ей написать это письмо, чтобы установить формальный тайный канал связи с американскими сионистскими организациями. Я не мог представить себе, что Жемчужина способна написать подобное письмо без соответствующей санкции.

Я вспомнил о своих контактах с Гарриманом по поводу создания еврейской республики в Крыму; из показаний Жемчужиной я понял, что зондаж американских представителей по этому вопросу осуществлялся не только через меня, но и по другим направлениям, в частности через Михоэлса».

В Министерстве госбезопасности и Министерстве внутренних дел, объединенных под руководством Берии, были созданы четыре комиссии: по «Сионистскому заговору», «Делу врачей», «Мегрельскому делу» и «Делу МГБ».

Первым разобрались с «Делом врачей»:

«№ 17/Б, 1 апреля 1953 г.

Совершенно секретно.

Т. Маленкову Г.М.

В 1952 году в Министерстве государственной безопасности СССР возникло дело о так называемой шпионско-террористической группе врачей, якобы ставившей своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского государства. Делу этому, как известно, было придано сенсационное значение, и еще до окончания следствия было опубликовано специальное сообщение ТАСС, сопровождаемое редакционными статьями “Правды”, “Известий” и других центральных газет.

Ввиду особой важности этого дела Министерство внутренних дел СССР решило провести тщательную проверку всех следственных материалов. В результате проверки выяснилось, что все это дело от начала и до конца является провокационным вымыслом бывшего заместителя министра государственной безопасности СССР РЮМИНА. В своих преступных карьеристических целях РЮМИН, будучи еще старшим следователем МГБ, в июне 1951 года под видом незаписанных показаний уже умершего к тому времени в тюрьме арестованного профессора ЭТИНГЕРА сфабриковал версию о существовании шпионско-террористической группы врачей. Это и положило начало провокационному “делу о врачах-вредителях”.

Для придания правдоподобности своим измышлениям РЮМИН использовал заявление врача ТИМАШУК, поданное ею еще в 1948 году в связи с лечением А.А. ЖДАНОВА, которое было доложено И.В. СТАЛИНУ и тогда же направлено им в архив ЦК ВКП(б).

Встав на преступный путь обмана ЦК ВКП(б) и таким путем продвинувшись на пост заместителя министра и начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР, РЮМИН принял все меры к тому, чтобы как можно больше раздуть это дело. Нужно отметить, что в Министерстве государственной безопасности он нашел для этого благоприятную обстановку. Все внимание министра и руководящих работников министерства было поглощено “делом о врачах-вредителях”. Заручившись на основе сфальсифицированных следственных материалов санкцией И.В. СТАЛИНА на применение мер физического воздействия к арестованным врачам, руководство МГБ ввело в практику следственной работы различные способы пытки, жестокие избиения, применение наручников, вызывающие мучительные боли, и длительное лишение сна арестованных.

Не брезгуя никакими средствами, грубо попирая советские законы и элементарные права советских граждан, руководство МГБ стремилось во что бы то ни стало представить шпионами и убийцами ни в чем не повинных людей – крупнейших деятелей советской медицины. Только в результате применения подобных недопустимых мер удалось следствию принудить арестованных подписать продиктованные следователями измышления о якобы применяемых ими преступных методах лечения видных советских государственных деятелей и о несуществующих шпионских связях за границей.

Для того чтобы признать доказательность полученных таким путем “признаний” арестованных, следствию удалось сфальсифицировать заключение врачебной экспертизы по методам лечения, примененным в свое время к А.С. ЩЕРБАКОВУ и А.А. ЖДАНОВУ. В этих целях следствие включало в состав экспертной комиссии врачей-агентов МГБ и утаило от экспертов некоторые существенные стороны лечебной процедуры.

Бывший министр государственной безопасности СССР т. ИГНАТЬЕВ не оказался на высоте своего положения, не обеспечил должного контроля за следствием, шел на поводу у РЮМИНА и некоторых других работников МГБ, которые, пользуясь этим, разнузданно истязали арестованных и безнаказанно фальсифицировали следственные материалы.

Так было сфабриковано позорное “дело о врачах-вредителях”, столь нашумевшее в нашей стране и за ее пределами и принесшее большой политический вред престижу Советского Союза.

Зачинщик этого дела РЮМИН и ряд других работников МГБ, принимавших активное участие в применении незаконных методах следствия и фальсификации следственных материалов, арестованы.

Постановление специальной следственной комиссии с подробным изложением результатов проверки материалов следствия по этому делу прилагается. Министерство внутренних дел СССР считает необходимым:

1) всех привлеченных по этому делу к ответственности и незаконно арестованных врачей и членов их семей полностью реабилитировать и немедленно из-под стражи освободить;

2) привлечь к уголовной ответственности бывших работников МГБ СССР, особо изощрявшихся в фабрикации этого провокационного дела и в грубейших извращениях советских законов;

3) опубликовать в печати специальное сообщение;

4) рассмотреть вопрос об ответственности бывшего министра государственной безопасности СССР т. ИГНАТЬЕВА С.Д.

Министерством внутренних дел СССР приняты меры, исключающие впредь возможность повторения подобных извращений советских законов в работе органов МВД.

Л. Берия».

Через три дня это предложение утвердил Президиум ЦК КПСС. В тот же день, 3 апреля 1953 года, распахнулись двери тюрем. На свободу вышли незаконно арестованные врачи и члены их семей.

Для «возвращенцев» наспех придумали специальный ритуал. Сначала им предложили письменно изложить свои претензии к «следствию». Потом, поздним вечером, их развезли по домам на автомашинах, чтобы они не пугали своим помятым видом граждан в общественном транспорте. Академика Зеленина, как мне рассказывал его сын, привезли те же сотрудники госбезопасности, которые его и арестовывали. Опять в качестве понятого задействовали управляющего домом, в присутствии которого принесли извинения за «ошибку», и, больше обращаясь именно к нему, сообщили, что никаких претензий к академику нет. Предполагалось, что тот должен был донести это до сведения остальных жильцов дома. Один из сопровождающих попросил разрешения войти в квартиру, где снял бумажные наклейки с печатью Министерства госбезопасности, опечатывающие двери двух комнат (никаких следов «инцидента» оставаться не должно было). Несколько дней спустя в полной сохранности привезли изъятые при аресте бумаги академика.

Министерство внутренних дел выступило со специальным заявлением по делу так называемых «врачей-убийц»: «В результате проверки установлено, что привлеченные к этому делу врачи были арестованы бывшим Министерством государственной безопасности СССР неправильно, без каких-либо законных оснований. Установлено, что показания арестованных, якобы подтверждающие выдвинутые против них обвинения, получены работниками следственной части бывшего Министерства государственной безопасности путем применения недопустимых и строжайше запрещенных советскими законами приемов следствия».

Одновременно Берия хотел провести постановление о реабилитации расстрелянных членов Еврейского антифашистского комитета. Этому тогда воспротивились Хрущев и Маленков. Членов ЕАК реабилитировали только в 1955 году.

В апреле 1953 года на места полетела специальная закрытая директива Хрущева. Партийным организациям предписывалось «сообщение МВД в прессе не комментировать, на партийных собраниях проблему антисемитизма не обсуждать».

В день смерти Сталина министр госбезопасности письменно уведомил Маленкова, Булганина и Хрущева о том, «что в массе населения распространились антисемитские настроения и имеют хождение толки о том, что причина болезни Сталина кроется в подлых происках врачей-убийц».

На следующий день Хрущев получил такое письмо:

«Дорогой Никита Сергеевич! То ли под впечатлением великого горя, постигшего наш советский народ, то ли под впечатлением жгучей ненависти к врагам и предателям народа, террористам-убийцам, занесшим над нашими вождями и государственными деятелями свое жало, начиненное американским ядом… я осмелюсь выразить и, надеюсь, не только свое мнение… но… многих советских граждан… не допускать в период гражданской панихиды по нашему дорогому и любимому вождю И.В. Сталину “еврейского ансамбля”, именуемого Государственным Союза ССР симфоническим оркестром, коллектив которого всегда привлекался играть траурную музыку в Колонном зале Дома союзов. Траурная мелодия этого оркестра, состоящего на 95 % из евреев, звучит неискренне. После каждых похорон этот еврейский сорняк… с чувством удовлетворения подсчитывает свой “внеплановый доход”. Я считаю, что этот еврейский коллектив симфонического оркестра недостоин находиться в непосредственной близости к нашему великому, любимому вождю, дорогому И.В. Сталину».

Письмо это было подписано фамилией «Антонов», но это была явная анонимка, скорее всего, происходящая из «музыкальной среды».

В Колонном зале Дома союзов в течение двух дней играли Рихтер, Ойстрах, Николаева, квартет Бетховена, Мелик-Пашаев, симфонический оркестр. Святослав Рихтер вспоминал, что у рояля не работала педаль. Тогда он собрал партитуры и полез под инструмент, чтобы подсунуть их под злополучную педаль. Немедленно подошла охрана. Проверили, не подкладывает ли он бомбу.

Николаю Зеньковичу, работавшему в ЦК КПСС, попалось на глаза письмо Н.С. Хрущеву, датированное 9 марта 1953 года («Тайны ушедшего века». М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000). Наверное, оно в какой-то мере отражает настроения, сложившиеся в массовом сознании. В этом письме, очевидно, принадлежащем перу партийно-профсоюзной активистки, наряду с антисемитскими высказываниями выдвигались и некоторые требования к партийному руководству.

«Дорогой Никита Сергеевич!

Считая Вас после незабвенного товарища Сталина наиболее близким нам человеком и питая некоторую надежду, что это письмо все же попадет к Вам в эти трудные дни, решила высказать Вам откровенно, как член партии, то, что меня, как и тысячи других людей, волнует.

1. Правдой является то, что 90 % нашего народа не верит в то, что товарищ Сталин умер естественной смертью. Народ считает, что это дело рук подлых убийц, так искусно совершивших свое злодеяние, что даже медицинские эксперты не смогли ничего открыть. От этого факта нельзя отмахнуться, народ хочет знать истинную правду. Почему неизвестны последние дни и силы товарища Сталина? В каком он был окружении? Каково его здоровье было последние дни? Почему эти вопросы скрываются от масс? Что послужило непосредственным толчком к такой внезапной болезни? Народ все это хочет знать, тем более скрывается это партией, которая сильна своей связью с массами.

Если это нельзя по каким-либо причинам или соображениям опубликовать в печати, то можете сообщить в закрытом письме к членам партии. Партия имеет право знать все о своем вожде.

2. Уберите из правительства евреев, народ им не верит, ибо имеет на это все основания. Их дальнейшее пребывание у власти погубит еще не одного дорогого нам человека. Большинству нашего народа чужд антисемитизм, но деятельность абсолютного большинства евреев поневоле вызывает возмущение. Отрицать это – значит закрывать глаза на действительные факты, что не к лицу партийным руководителям сталинского типа.

Это паразиты на шее народа. Разве им нужен коммунизм? Им нужны золото и возможность обдирать глупых, по их мнению, Иванов. Американский образ жизни им наиболее подходит. Особенно опасны они потому, что у них существуют кастовая обособленность, круговая порука, взаимное восхваление и выручка во всех темных махинациях.

Уже одно то, что они не стоят на принципиальных партийных позициях, считают свою касту интеллектуально выше других, а также вытягивают один другого, является проявлением расизма и буржуазного национализма.

Вас интересуют факты? Вникните в жизнь, и Вы найдете тысячи, их всех не сыщешь. Кстати, Вам не составит труда получить такие статистические данные: сколько евреев было в санаториях и домах отдыха в 1951 и 1952 гг. и какой это % составляет ко всей нации по сравнению с другими.

Если не бежать от фактов, то Вы придете к определенному выводу.

3. Народ наш предан партии Ленина – Сталина.

Не скрывайте ничего от членов партии, которые мобилизуют народ на выполнение многих задач.

Например, совершенно неясна перестановка в правительстве, созданном при жизни Сталина.

Каковы были дебаты на объединенном заседании ЦК, Совета Министров и Президиума ВС СССР? Почему сняты с постов товарищи Шверник и Горкин, которые продолжительное время работали на этих постах.

Все эти вопросы должны быть ясны народу, ибо он сам сможет дать объяснение, возможно, даже не соответствующее действительности».

Получив государственную дотацию, раковая опухоль антисемитизма дала метастазы во все сферы жизни общества, затронув почти каждую еврейскую семью.

В течение шести лет (1950–1956 гг.) обучения во 2-м Московском медицинском институте им. И.В. Сталина я одновременно находился на рабочем месте в лаборатории патофизиологии Института гематологии и переливания крови, которой руководил академик АМН Николай Александрович Федоров. За это время группой ученых этого института, в том числе и при моем участии, был создан новый отечественный кровезаменитель полиглюкин, который до сих пор с успехом используется в хирургической клинике. Все свободное от занятий время, включая выходные и студенческие каникулы, я не вылезал из института, исследуя действие опытных партий полиглюкина на лабораторных животных. Потом мне было поручено изучить влияние этого препарата на кроветворение (тема защищенной впоследствии кандидатской диссертации).

В институте у меня уже были собственный кабинет, прикрепленные лаборанты, а главное, несколько серьезных публикаций, в том числе представленные на международных гематологических форумах.

Получив в 1956 году диплом врача, я пришел зачисляться на штатную должность младшего научного сотрудника. К этому времени от злокачественной опухоли мозга скоропостижно умирает прежний директор Института гематологии и переливания крови академик АМН Андрей Аркадьевич Багдасаров. На смену ему пришел новый директор Киселев. Н.А. Федоров много раз ходил к нему с моим заявлением, и все понапрасну. Мой научный руководитель был настоящим русским интеллигентом, и он не мог повторить мне того, что Киселев говорил ему о переполненности института евреями. «Подожди месяц, другой, авось все образуется», – утешал меня Николай Александрович. Промариновали меня около года. На это время я устроился врачом пункта неотложной помощи, который располагался рядом с институтом в поликлинике на улице 8 Марта. Отдежурив очередные сутки, как на вторую работу, я возвращался к своим исследованиям. В Институте гематологии и переливания крови мои товарищи шутили: у нас привозят только Киселева и Гольдмана. Только у директора была «персоналка», а меня после бессонной ночи подвозила машина с красным крестом. Ни к чему хорошему это подвижничество не привело. В конце концов пришлось устраиваться на другую работу.

На встречах однокурсников, на которые мы собирались через каждые 10 лет после выпуска, оказалось, что никто из бывших студентов-евреев по административной лестнице так и не поднялся. Больше «повезло» другим, кто, не отличаясь высокими профессиональными медицинскими знаниями, проявлял большое рвение к профсоюзной и партийной работе.

Мой отец, получивший звание профессора, так и не смог занять кафедру в Москве и по совету академика Зеленина вынужден был поехать на периферию в Витебский медицинский институт.

Хорошего врача всегда одолевают сомнения. Недаром говорят, что «врач каждый раз умирает вместе со своим пациентом». В письме к Берии от 27 марта 1953 года академик Виноградов написал следующее: «Все же необходимо признать, что у А.А. Жданова имелся инфаркт, и отрицание его мною, профессорами Василенко, Егоровым, докторами Майоровым и Карпай было с нашей стороны ошибкой. При этом злого умысла в постановке диагноза и методе лечения у нас не было».

Для личной судьбы Лидии Тимашук запоздалое покаяние академика Виноградова никакого значения уже не имело. Ее правда оказалась хуже воровства. Невольную ошибку «кремлевских врачей», приведшую к смерти высокопоставленного чиновника, Сталин умело развил до уровня общенациональной трагедии. Лидию Тимашук использовали для реализации преступных целей. В ее конфликт с коллегами намеренно втянули десятки посторонних к этому спору высококвалифицированных врачей, которых готовили к истреблению. Ее виной и одновременно бедой, как и многих других советских граждан, оказалась слепая вера в Сталина. Месяца не прошло со дня его смерти, как Лидию Тимашук заставили вернуть незаслуженно полученный орден Ленина. Об этом тоже позаботился Президиум ЦК КПСС. Имя Тимашук в последний раз попало на страницы центральных газет.

Доносчику – первый кнут. На ХХ съезде КПСС Хрущев представил ее как одного из главных виновников «Дела врачей».

Как бы там ни было, но в истории советской медицины Лидия Тимашук воспринимается теперь не иначе как символ корпоративного предательства.

После отставки Хрущева она безуспешно пыталась апеллировать к XXIII съезду КПСС:

«…Руководство 4-го Глав. управления во главе с проф. А.М. Марковым в апреле 1964 г. заявило мне, что я не могу больше оставаться в должности завотделением функциональной диагностики (несмотря на то что руководимое мною отделение носит звание «Бригады коммунистического труда»), потому что в 4-м Управлении работают профессора, пострадавшие, и создали мне такие условия, что я вынуждена была уйти на пенсию. После ухода на пенсию я потеряла возможность получить квартиру, мне отказано в характеристике для получения персональной пенсии и т. п.».

Как летняя бабочка Лидия Тимашук три месяца купалась в лучах всенародной славы. Время ее прошло. Она сама это тоже хорошо понимала.

Старую, больную женщину, почти сорок лет проработавшую в ЛечСанупре Кремля, а потом в его преемнике – Четвертом Главном управлении при Минздраве СССР – до конца дней угнетала обидная и несправедливая, на ее взгляд, слава доносчицы и клеветницы. Ее сын – летчик истребительной авиации – получил ожоги и увечья на горящем самолете при выполнении боевого задания. У нее выросли внуки.

Лидия Тимашук провела свои последние годы, скрывшись от людей на даче под Москвой. Она умерла в 1983 году в возрасте 85 лет.

Даже сейчас, когда многое стало известным, мало кто возьмется утверждать, кем она была в действительности – образцом выполнения врачебного долга, добровольной доносчицей или жертвой чудовищной провокации.

Главный фигурант «Дела врачей», академик Владимир Никитич Виноградов, в 1957 году был удостоен звания Героя Социалистического Труда и получил пятый по счету орден Ленина. В 1969 году (посмертно) ему была присуждена Государственная премия СССР. По иронии судьбы эту награду – «За успешное решение проблемы диагностики и лечения инфаркта миокарда» – он разделил с академиком Павлом Евгеньевичем Лукомским (и другими), который, как главный терапевт Минздрава СССР, председательствовал на той экспертной комиссии, которая пришла к заключению, что у А.А. Жданова «просмотрели» инфаркт миокарда и его неправильно лечили. Именно после этого Виноградов и Егоров были арестованы.

Именем В.Н. Виноградова была названа клиника факультетской терапии 1-го Московского медицинского института им. И.М. Сеченова. (Сегодня это Первый Государственный медицинский университет.)

Искривление нормальных человеческих отношений в среде «кремлевских врачей» явилось следствием культивируемого там наушничества и доносительства. Даже ведущих специалистов заставляли принимать участие в неблаговидных акциях против своих коллег. Не избежал этого и академик Виноградов, который в 30-х годах свидетельствовал против своего учителя, профессора Д.Д. Плетнева, итоговый труд которого «Болезни сердца» (1936) сделал его одним из основоположников отечественной кардиологии. Как эксперт Виноградов подписал тогда заключение, обвинявшее старого заслуженного профессора во «вредительских методах» лечения. Однако, поскольку сам Плетнев «непосредственного активного участия в умерщвлении тт. В.В. Куйбышева и А.М. Горького не принимал», его приговорили «всего лишь» к 25 годам тюремного заключения. Он отбывал его в Орловской тюрьме, в подвале которой и был расстрелян 11 сентября 1941 года, перед тем как в город вошли немцы. В травле профессора Плетнева принимали участие М.С. Вовси, Б.Б. Коган, Э.М. Гельштейн и многие другие медики, арестованные через 15 лет по «Делу врачей». Политиканство – это бумеранг, который имеет свойство возвращаться.

Позже выпустили Марию Вейцман – рядового врача Госстраха в Коминтерновском районе Москвы, арестованную в самый разгар «Дела врачей» – 10 февраля 1953 года. Это совпало с разрывом дипломатических отношений между Израилем и СССР, произошедшим после того, когда на территории миссии СССР в Тель-Авиве была брошена бомба, взрывом которой ранило трех советских граждан, в том числе жену советского посланника П.И. Ершова.

Лечебной работой она не занималась, поэтому никакого отношения к «вредительству» иметь не могла. На ее несчастье, она оказалась сестрой первого президента Израиля Хаима Вейцмана.

Причину ареста Марии Вейцман нетрудно понять. Следователи вели «Дело врачей» как «империалистический заговор», однако ни одного иностранного шпиона, который мог бы иметь к этому хоть какое-то отношение, они арестовать не смогли. Их просто не существовало в природе. Поэтому они решили «раскручивать» возможных связников.

Следователь А. Иванов постоянно требовал от нее «добровольного признания» в преступных контактах со своим старшим братом. К тому времени он уже год как умер. Обличительные материалы, говорил он ей, им уже собраны и бросал на стол завязанную на тесемки пустую папку.

Пожилая, обремененная болезнями женщина (ей было уже за 60) никак не могла взять в толк, что же от нее хотят. Последний раз она встречалась со своим братом в Берлине, перед возвращением в Россию, после окончания Цюрихского университета. И было это задолго до Октябрьской революции.

Младший брат Марии Вейцман, одно время занимавший пост заместителя председателя Общества по землеустройству еврейских трудящихся (ОЗЕТ), был расстрелян еще в 1939 году по обвинению в шпионаже в пользу английской и немецкой разведок.

Из следственного дела Марии Вейцман, которое находилось в разработке МГБ с 1948 года, видно, что ей могли инкриминировать лишь неосторожные высказывания. Якобы кто-то слышал, что она лестно отзывалась о Льве Троцком и Карле Радеке, заявляя, что «умнее их в СССР нет людей», и «выражала желание выехать в Израиль» для воссоединения семьи. За «антисоветскую деятельность» ранее был арестован ее муж В.М. Савицкий, работавший инженером в конторе «Союзшахтоосушения» Министерства угольной промышленности. О его судьбе она ничего не знала.

В тюрьме Мария Вейцман пережила смерть Сталина. Наконец, 20 марта 1953 года она «согласовала» со своим мучителем обвинительное заключение, которое состояло в том, что «в своей озлобленности на советскую власть и ее вождей» она «высказывала пожелания смерти Сталина и злорадствовала по поводу смерти Жданова». Поскольку она длительное время находилась в заключении, то узнать, что Сталин тяжело болен, она могла только от самого следователя. Поэтому она никак не могла «высказывать пожелания смерти Сталина». К своему стыду, Мария Вейцман не знала, кто такой Жданов. Потом (на шесть месяцев) про узницу забыли, а в конце августа спохватились и амнистировали по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 г.

Памятуя о том, что на Лубянке раньше располагался Госстрах (где она долгое время работала), близкие спрашивали: «Ну, как тебе было в “Госстрахе?”» Она им отвечала: там теперь «Госужас». Потом это стало новым московским анекдотом.

Говорят, что в 1956 году Мария Вейцман эмигрировала в Израиль. О своем знакомстве с Лубянкой она не распространялась.

Дело по сионистскому заговору в МГБ было закрыто в середине мая 1953 года.

Если кому уж фатально не повезло в этой новой ситуации, так это бывшему министру госбезопасности Абакумову и бывшему нашему послу в Лондоне и бывшему заместителю министра иностранных дел академику Майскому.

Министра госбезопасности Абакумова, физически крепкого человека, большого жизнелюба, «любителя фокстрота, футбола и “дымящихся” шашлыков из ресторана “Арагви”», в его родном ведомстве изувечили до состояния полной инвалидности. Но и в этом плачевном состоянии, не сломленный репрессивной машиной, он был опасным свидетелем. Берия в своем кабинете официально объявил о решении Президиума ЦК не выпускать Абакумова, перечислив все его прегрешения, особенно упирая на арест жены Молотова Полины Жемчужиной.

Как считает генерал-лейтенант госбезопасности Судоплатов, благодаря его твердости и мужеству «Дело врачей» было затянуто, «поскольку именно Абакумову вменялось в вину, что он был их руководителем». Он добавляет: «В 1990 году меня вызвали в качестве свидетеля, когда его дело проверялось военной прокуратурой; я изменил свое мнение о нем, потому что, какие бы преступления он ни совершал, он заплатил за все сполна в тюрьме».

На выездном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР в Ленинграде в декабре 1954 года Абакумов был обвинен в фабрикации «Ленинградского дела», назван «членом банды Берии». Ему припомнили арест в Будапеште шведского дипломата Р. Валенберга, спасшего во времена фашизма тысячи людей, участие в организации депортаций некоторых народов Северного Кавказа, организацию зверского убийства Соломона Михоэлса. На все это у него был один ответ: «Сталин давал указания, я их исполнял».

Вместе с Абакумовым по процессу проходили: начальник Следственной части по особо важным делам МГБ СССР Леонов, его заместители Комаров и Лихачев, следователи Чернов и Броверман. Первые трое из них были расстреляны. Чернова приговорили к 15 годам, Бровермана – к 25 годам лишения свободы.

Абакумова приговорили к 25 годам лишения свободы без конфискации имущества, по статье «воинско-должностные преступления». Но это произошло уже на реабилитационном суде, ровно через 40 лет после того, как он был расстрелян на основании приговора первого суда.

Против академика Майского были сфабрикованы абсурдные обвинения в том, что якобы «еврейские организации за рубежом» хотели видеть его министром иностранных дел в «правительстве Абакумова». Со стороны Сталина это была черная неблагодарность. Майский был весьма популярным в Англии дипломатом, что в значительной степени способствовало бесперебойным поставкам по ленд-лизу во время войны. Он был председателем Международной репарационной комиссии, занимавшейся определением размеров контрибуций с Германии и ее союзников, а затем руководил организацией выплат этих репараций. Сталин мог лично наблюдать за плодотворной работой академика Майского на Крымской и Потсдамской конференциях.

Когда в связи с «пересмотром» его дела Майскому сообщили о смерти Сталина, то он заявил беседовавшему с ним начальнику контрразведки Федотову, что это очередная провокация, и, опасаясь новых побоев, сделал дополнительное признание в том, что он сначала был японским шпионом и только потом стал английским. Поскольку Федотов его невнимательно слушал, собравшись с духом, Майский неожиданно выпалил, что на самом деле он является американским шпионом.

По личному распоряжению Берии «шпиона трех государств» Майского перевели из тюремной камеры в комнату отдыха за его рабочим кабинетом, где ему показали кинохронику похорон Сталина. Потом несколько недель Майский вместе с женой жил в комнате отдыха Федотова.

После ареста Берии невезучему Майскому предъявили новое обвинение, теперь в сговоре с ним, с целью занятия в его кабинете поста министра иностранных дел.

Майского препроводили в Бутырскую тюрьму, где уже находился Судоплатов. Их жены встретились в приемной «бутырки» с продуктовыми передачами.

В тюрьме у Майского произошел нервный срыв, однако, несмотря на это, он доказал полную несостоятельность предъявленного ему обвинения. Тогда ему переквалифицировали обвинение на «превышение полномочий» посла (он посылал телеграммы из Лондона не только в Министерство иностранных дел, но и в НКВД Берии) и «преступное восхищение западным образом жизни, выразившееся в культивировании западных манер в советском посольстве в Лондоне». В совокупности это «потянуло» на 10 лет тюрьмы, четыре с половиной из которых он уже отсидел. Вскоре он попал под амнистию. В 1964 году заслуженного человека реабилитировали и восстановили в КПСС. Майский написал потом хорошую книгу о своей жизни и о своем времени: «Воспоминания советского дипломата, 1925–1945 гг.» (М.,1971). Но о тюремной «одиссее» он никогда публично не выступал. Такова психология многих людей, предпочитающих держать выпавшие на их долю страдания только в своей памяти.

Рюмин, основной создатель дела о так называемом «сионистском заговоре», в который по его предложению были включены многие еврейские деятели культуры и искусства, евреи – офицеры МГБ и «врачи-убийцы», был арестован 17 марта 1953 года. Его зловещая роль в «Деле врачей» несомненна. Именно он «нашел» для Сталина «новый заговор». Теперь пришел час расплаты. Он хорошо понимал, что его ожидает, поэтому выбрал тактику запирательства и затягивания следствия. Следователи Министерства внутренних дел имели к нему личные претензии за расправу с их товарищами, поэтому особенно церемониться с Рюминым не стали и заперли его на ночь в раздетом виде в холодном карцере «подумать». Препирательства сразу же прекратились. Известно, что дважды его допрашивал Берия. Скорее всего, он хотел получить от Рюмина какие-либо сведения, порочащие его соратников. Рюмин напрямую выходил на Сталина, поэтому с ними не контактировал. Никакой пользы для себя Берия не извлек. Последней фразой в разговоре между ними была реплика Берии: «Больше я вас и вы меня не увидим. Мы вас ликвидируем».

Газета «Правда» (от 6 апреля 1953 года) указала новую мишень: «Презренные авантюристы типа Рюмина сфабрикованным им следственным делом пытались разжечь в советском обществе, спаянном морально-политическим единством, идеями пролетарского интернационализма, глубоко чуждые социалистической идеологии чувства национальной вражды. В этих провокационных целях они не останавливались перед оголтелой клеветой на советских людей. Тщательной проверкой установлено, например, что таким образом был оклеветан честный общественный деятель, народный артист СССР Михоэлс».

Как и многие другие подручные Сталина, Рюмин был стрелочником, но именно он безжалостно пускал под откос чужие судьбы и жизни.

За полтора года, пока тянулось следствие, на своей шкуре он смог прочувствовать все «прелести жизни» за зарешеченным окном. Военная коллегия Верховного суда СССР 7 июля 1954 года приговорила его к расстрелу. Потом потянулись 15 ужасных дней, которые он провел в камере смертников, мучительно ожидая, когда за ним придут. Рюмин уже смирился со своей участью. Но он знал, что произошло в день расстрела с бывшим наркомом госбезопасности Ежовым, и страшился последних минут жизни. Недаром в своем последнем слове перед Военной коллегией Ежов сказал: «Прошу одно: расстреляйте меня спокойно, без мучений». Он догадывался, что его ожидает. Он боялся мести своих сослуживцев.

На суде Ежов сожалел: «Я почистил 14 тысяч чекистов. Но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил».

Теперь настала его очередь.

Вот как описывают историки Б.Б. Брюханов и Е.Н. Шошков казнь Ежова:

«Едва его вывели из камеры, чтобы препроводить в специальное подвальное помещение – место расстрелов, как он оказался в окружении надзирателей и следователей, прекративших допросы ради такого случая. Раздались оскорбительные выкрики, злобная ругань. Он не встретил ни одного сочувственного взгляда. На него смотрели с издевкой и злорадством. Ему приказали раздеться догола и повели голым сквозь строй бывших подчиненных. Кто-то из них первым ударил его. Потом удары посыпались градом. Били кулаками, ногами, конвойные били в спину прикладами. Он визгливо кричал, падал на каменный пол, его поднимали и волокли дальше, не переставая избивать. Что посеешь, то и пожнешь».

Борис Соколов в книге «Наркомы страха» (2001) пишет: «Есть еще один рассказ о том, как умирал бывший нарком. Будто бы в расстрельной камере низкорослый Ежов долго метался и приседал, уворачиваясь от пуль, пока одна все же ни настигла его. Может быть, в этой легенде и есть доля истины».

Рюмина повели на расстрел ранним утром 22 июля 1954 года. После себя он не оставил ничего, кроме кровавого следа. Можно не сомневаться, что и на этот раз без «провожающих» не обошлось. Дружки Абакумова старались вовсю. Истошные крики Рюмина гулким эхом доносились до кабинетов следователей. Такова там традиция.

Рюмин уже не смог воспользоваться тем уроком, который преподнесла ему жизнь. Но в Министерстве внутренних дел оставались другие люди, для которых его пример уже не мог пройти даром.

Были обнародованы факты, неопровержимо доказывающие, что С.Д. Игнатьев «лично виновен в создании “Дела врачей”», поскольку «проявил политическую слепоту и ротозейство и оказался на поводу у преступных авантюристов». Его освободили от обязанностей секретаря ЦК. От неминуемого ареста Игнатьева спас Маленков, который, как и остальные члены высшего партийного руководства, не хотел никаких новых разбирательств ни по «Делу врачей», ни в связи со скоропостижной кончиной Сталина, что могло бросить тень на них самих.

Из далеких сибирских лагерей потянулись врачи, арестованные еще в 1937 году. С одним из них, известным терапевтом Г.М. Данишевским, произошла такая история. В комиссии ЦК, прибывшей в 1955 году на Печеру, оказался А.В. Снегов, который узнал профессора. Он предложил ему подать заявление о пересмотре своего «дела». Данишевский на 36 листах подробно изложил свою аргументацию, почему он не может быть шпионом иностранных государств и что он невиновен в смерти Горького, в чем его обвиняли.

Снегов показал этот материал Хрущеву. Тот с трудом разбирал почерк Данишевского и плохо понимал смысл написанного. Тогда Снегов сказал ему, что у него есть чистый лист бумаги, подписанный Данишевским. Хрущев согласился продиктовать текст заявления:

«Первому секретарю ЦК ВКП(б) Н.С. Хрущеву от члена партии с 1918 года, бывшего председателя ученого совета Народного комиссариата здравоохранения СССР, директора Института усовершенствования врачей Г.М. Данишевского.

З А Я В Л Е Н И Е

Я ни в чем невиновен. Прошу освободить».

Хрущев наложил резолюцию. Данишевского освободили. Его приняли на работу в Институт кардиологии им. Мясникова. Как настоящий ученый, на протяжении 18 лет заключения он проводил медицинские наблюдения, которые обобщил в вышедшей вскоре книге «Акклиматизация человека на севере».

Врач – самая гуманная профессия на Земле. Даже во время войн неприкасаемыми считаются строения, самолеты, поезда и машины с красным крестом.

В мирное время Сталин развязал войну на уничтожение лучших врачей страны. Провидение выступило на их стороне. Для того чтобы врачи уцелели, он заплатил собственной жизнью.

Кто хотел смерти Сталина

В окружении Сталина десятилетиями находились одни и те же люди, составлявшие ритуальный партийный кворум, ширму, из-за которой он мог безнаказанно действовать. Они были вынуждены оплачивать попавшую в их руки власть страхом за свою жизнь, поэтому, не задумываясь, исполняли все его преступные желания. Стареющий Сталин хорошо знал их неспособность управлять государством. Он не мог положиться на них даже в плане собственной безопасности, поэтому начал кадровые перестановки. Между тем люди там собрались серьезные. Осталось неизвестным, как они распорядились своими возможностями. Иными словами, не они ли порешили своего хозяина? Нам остается судить об этом лишь по тому, как единодушно они выступили против уже мертвого вождя, свалив на него все их общие прегрешения.

Заговор против Сталина

Загадка смерти Сталина до сих пор не дает покоя ни историкам, ни другим людям, интересующимся недавним прошлым нашего государства.

Одни склоняются к тому, что за ним пришла естественная смерть. Вовремя не оказали необходимую медицинскую помощь.

Другие полагают, что Сталин умер насильственной смертью.

При всей противоположности этих версий их объединяет наличие злого умысла по отношению к Сталину.

Доступ к Сталину имели Маленков, Хрущев, Берия и Булганин. Стало быть, только они, сговорившись, могли спровадить его в могилу. Или персонально кто-то из них.

Возникает вполне естественный вопрос: почему в их головах мог родиться такой замысел?

Ответ лежит на поверхности. Он стал для них смертельно опасен.

Последнее публичное выступление Сталина на организационном 16 октября 1952 года Пленуме ЦК КПСС, который начался сразу же после XIX съезда партии, погрузило его близких соратников в пучину жуткого страха.

Стенограммы этого выступления Сталина нет. Однако из воспоминаний его участников Л.П. Ефремова, К.М. Симонова, Д.Т. Шепилова стало известно о рассмотренных там вопросах. О пленуме говорили П.Ф. Юдин, A.M. Румянцев, Л.И. Чесноков. Одинаковость этих рассказов, большая степень доверия к источникам информации не оставляют никаких сомнений в их правдивости.

С большой речью на пленуме выступил И.В. Сталин. Сталин однозначно заявил, что пора взять курс на «приток молодых, свежих сил в ЦК – руководящий штаб нашей партии. Так мы и поступили, следуя указаниям Ленина. Вот почему мы расширили состав ЦК. Да и сама партия намного выросла.

Спрашивают, почему мы освободили от важных постов министров, видных партийных и государственных деятелей. Что можно сказать на этот счет? Мы освободили от обязанностей министров Молотова, Кагановича, Ворошилова и других и заменили их новыми работниками. Почему? На каком основании? Работа министра – это мужицкая работа. Она требует больших сил, конкретных знаний и здоровья. Вот почему мы освободили некоторых заслуженных товарищей от занимаемых постов и назначили на их место новых, более квалифицированных, инициативных работников. Они молодые люди, полны сил и энергии. Мы их должны поддержать в ответственной работе.

Что же касается самих видных политических и государственных деятелей, то они так и остаются видными политическими и государственными деятелями».

Сталин заявил об отсутствии полного единства в руководстве партии. Он обрушился на Молотова и Микояна. Вот несколько выдержек из его выступления:

«Молотов – преданный нашему делу человек. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под “шартрезом” на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы. Почему? На каком основании потребовалось давать такое согласие. Разве не ясно, что буржуазия – наш классовый враг и распространять буржуазную печать среди советских людей – это, кроме вреда, ничего не принесет. Такой неверный шаг, если его допустить, будет оказывать вредное отрицательное влияние на умы и мировоззрение советских людей, приведет к ослаблению нашей, коммунистической идеологии и усилению идеологии буржуазной».

Молотов на трибуне. Он признал свои ошибки, оправдывался и заверял, что «он был и остается верным учеником Сталина». Сталин мгновенно оборвал его:

«Чепуха! Нет у меня никаких учеников. Все мы ученики великого Ленина».

«Теперь о товарище Микояне. Он, видите ли, возражает против повышения сельхозналога на крестьян. Кто он, наш Анастас Микоян? Что ему тут не ясно?

Мужик – наш должник. С крестьянами у нас крепкий союз. Мы закрепили за колхозами навечно землю. Они должны отдавать положенный долг государству. Поэтому нельзя согласиться с позицией товарища Микояна».

Когда Микоян пытался оправдываться, ссылаясь на некоторые экономические расчеты, Сталин прервал его репликой: «Видите, он путается сам и хочет запутать нас в этом ясном, принципиальном вопросе».

Эти фрагменты выступления Сталина не могут в полной мере отразить того высокой степени накала обстановки, которую он создал на Пленуме ЦК КПСС. Это под силу лишь таланту большого художника, каким являлся Константин Симонов. На XIX съезде партии он был в числе гостей с билетом на все заседания, за исключением, разумеется, того закрытого, на котором избирался новый расширенный состав ЦК. Вечером этого дня ему домой позвонил писатель Бабаевский и неожиданно поздравил с избранием кандидатом в члены ЦК. «Если бы мне позвонил кто-то другой, я, может быть, вообще не поверил бы в это, счел за розыгрыш и обругал бы говорившего, но Бабаевский был делегатом съезда, человеком, с которым мы были весьма далеки, и у меня не было оснований не поверить ему». Благодаря этому Константин Симонов донес до нас психологическое состояние тех фигурантов, которые вскоре должны были принять участие в болезни и смерти Сталина. Небольшая книга Константина Симонова «Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине» (М.: КНИГА, 1990) уже давно стала библиографической редкостью, поэтому я привожу это описание целиком. Воспоминания Константина Симонова – это такой же документ эпохи, как и те, которые хранятся в государственных архивах.

«Когда ровно в назначенную минуту начался пленум, все уже сидели на местах, и Сталин вместе с остальными членами Политбюро, выйдя из задней двери, стал подходить к столу президиума, собравшиеся в Свердловском зале захлопали ему. Сталин вошел с очень деловым, серьезным, сосредоточенным лицом и, быстро взглянув в зал, сделал очень короткий, но властный жест рукой – от груди в нашу сторону. И было в этом жесте выражено и то, что он понимает наши чувства к себе, и что мы должны понять, что этого сейчас не надо, что это пленум ЦК, где следует заняться делами.

Не хочу брать грех на душу и пытаться восстанавливать те подробности происходящего на пленуме, которые я помнил, но тогда не записал. Скажу только о том, что действительно врезалось в память и осталось в ней как воспоминание тяжелое и даже трагическое.

Весь пленум продолжался, как мне показалось, два или два с небольшим часа, из которых примерно полтора часа заняла речь Сталина, а остальное время – речи Молотова и Микояна и завершившие пленум выборы исполнительных органов ЦК. Сколько помнится, пока говорил Сталин, пленум вел Маленков, остальное время – сам Сталин. Почти сразу же после начала Маленков предоставил слово Сталину, и тот, обойдя сзади стол президиума, спустился к стоявшей на несколько ступенек ниже стола президиума, по центру его, кафедре. Говорил он от начала и до конца все время сурово, без юмора, никаких листков или бумажек перед ним на кафедре не лежало, и во время своей речи он внимательно, цепко и как-то тяжело вглядывался в зал, так, словно пытался проникнуть в то, что думают эти люди, сидящие перед ним и сзади. И тон его речи, и то, как он говорил, вцепившись глазами в зал, – все это привело всех сидевших к какому-то оцепенению, частицу этого оцепенения я испытал на себе. Главное в его речи сводилось к тому (если не текстуально, то по ходу мысли), что он стар, приближается время, когда другим придется продолжать делать то, что он делал, что обстановка в мире сложная, и борьба с капиталистическим лагерем предстоит тяжелая, и что самое опасное в этой борьбе – дрогнуть, испугаться, отступить, капитулировать. Это и было самым главным, что он хотел не просто сказать, а внедрить в присутствующих, что, в свою очередь, было связано с темою собственной старости и возможного ухода из жизни.

Говорилось все это жестко, а местами более чем жестко, почти свирепо. Может быть, в каких-то моментах его речи и были как составные части элементы игры и расчета, но за всем этим чувствовалась тревога истинная и не лишенная трагической подоплеки. Именно в связи с опасностью уступок, испуга, капитуляции, Сталин и апеллировал к Ленину. Сейчас, в сущности, речь шла о нем самом, о Сталине, который может уйти, и о тех, кто может после него остаться. Но о себе он не говорил, вместо себя говорил о Ленине, о его бесстрашии перед лицом любых обстоятельств.

Главной особенностью речи Сталина было то, что он не счел нужным говорить вообще о мужестве или страхе, решимости и капитулянтстве. Все, что он говорил об этом, он привязал конкретно к двум членам Политбюро, сидевшим здесь же, в этом зале, за его спиною, в двух метрах от него, к людям, о которых я, например, меньше всего ожидал услышать то, что говорил о них Сталин.

Сначала со всем этим синодиком обвинений и подозрений, обвинений в нестойкости, в нетвердости, подозрений в трусости и капитулянтстве он обрушился на Молотова. Это было настолько неожиданно, что я сначала не поверил своим ушам, подумал, что ослышался или не понял. Оказалось, что это именно так. Из речи Сталина следовало, что человеком, наиболее подозреваемым им в способности к капитулянтству, человеком самым в этом смысле опасным был для него в этот вечер, на этом пленуме, Молотов, не кто-нибудь другой, а Молотов. Он говорил о Молотове долго и беспощадно, приводил какие-то незапомнившиеся мне примеры неправильных действий Молотова, связанных главным образом с теми периодами, когда он, Сталин, бывал в отпусках, а Молотов оставался за него и неправильно решал какие-то вопросы, которые надо было решить иначе. Какие, не помню, это не запомнилось, наверное, отчасти потому, что Сталин говорил для аудитории, которая была более осведомлена в политических тонкостях, связанных с этими вопросами, чем я. Я не всегда понимал, о чем идет речь. И, во-вторых, наверное, потому, что обвинения, которые он излагал, были какими-то недоговоренными, неясными и неопределенными, во всяком случае, в моем восприятии это осталось так.

Я так и не понял, в чем был виноват Молотов, понял только то, что Сталин обвиняет его за ряд действий в послевоенный период, обвиняет с гневом такого накала, который, казалось, был связан с прямой опасностью для Молотова, с прямой угрозой сделать те окончательные выводы, которых, памятуя прошлое, можно было ожидать от Сталина. В сущности, главное содержание своей речи, всю систему обвинений в трусости и капитулянтстве, и призывов к ленинскому мужеству и несгибаемости Сталин конкретно прикрепил к фигуре Молотова: он обвинялся во всех тех грехах, которые не должны иметь места в партии, если время возьмет свое, и во главе партии перестанет стоять Сталин.

При всем гневе Сталина, иногда отдававшемся даже невоздержанностью, в том, что он говорил, была свойственная ему железная конструкция. Такая же конструкция была и у следующей части его речи, посвященной Микояну, более короткой, но по каким-то своим оттенкам, пожалуй, еще более злой и неуважительной.

В зале стояла страшная тишина. На соседей я не оглядывался, но четырех членов Политбюро, сидевших сзади Сталина за трибуной, с которой он говорил, я видел: у них у всех были окаменевшие, напряженные, неподвижные лица. Они не знали так же, как и мы, где и когда, и на чем остановится Сталин, не шагнет ли он после Молотова и Микояна еще на кого-то. Они не знали, что еще предстоит услышать о других, а может быть, и о себе. Лица Молотова и Микояна были белыми и мертвыми. Такими же белыми и мертвыми эти лица остались тогда, когда Сталин кончил, вернулся, сел за стол, а они – сначала Молотов, потом Микоян – спустились один за другим на трибуну, где только что стоял Сталин, и там – Молотов дольше, Микоян короче – пытались объяснить Сталину свои действия и поступки, оправдаться, сказать ему, что это не так, что они никогда не были ни трусами, ни капитулянтами и не убоятся новых столкновений с лагерем капитализма и не капитулируют перед ним.

После той жестокости, с которой говорил о них обоих Сталин, после той ярости, которая звучала во многих местах его речи, оба выступавшие казались произносившими последнее слово подсудимыми, которые хотя и отрицают все взваленные на них вины, но вряд ли могут надеяться на перемену в своей, уже решенной Сталиным судьбе. Странное чувство, запомнившееся мне тогда: они выступали, а мне казалось, что это не люди, которых я довольно много раз и довольно близко от себя видел, а белые маски, надетые на эти лица, очень похожие на сами лица и в то же время какие-то совершенно уже непохожие, уже неживые. Не знаю, достаточно ли я точно выразился, но ощущение у меня было такое, и я его не преувеличиваю задним числом.

Не знаю, почему Сталин выбрал в своей последней речи на пленуме ЦК как два главных объекта недоверия именно Молотова и Микояна. То, что он хотел скомпрометировать их обоих, принизить, лишить ореола одних из первых после него самого исторических фигур, было несомненно. Он хотел их принизить, особенно Молотова, свести на нет тот ореол, который был у Молотова, был, несмотря на то что Министерством иностранных дел уже несколько лет непосредственно руководил Вышинский, несмотря на то что у него сидела в тюрьме жена, – несмотря на все это, многими и многими людьми – и чем шире круг брать, тем их будет больше и больше, – имя Молотова называлось или припоминалось непосредственно вслед за именем Сталина. Вот этого Сталин, видимо, не желал. Это он стремился дать понять и почувствовать всем, кто собрался на пленум, всем старым и новым членам и кандидатам ЦК, всем старым и новым членам исполнительных органов ЦК, которые еще предстояло избрать. Почему-то он не желал, чтобы Молотов после него, случись что-то с ним, остался первой фигурой в государстве и в партии. И речь его окончательно исключала такую возможность.

Допускаю, что, зная Молотова, он считал, что тот неспособен выполнять первую роль в партии и в государстве. Но бил он Молотова как раз в ту точку, как раз в тот пункт, который в сознании людей был самым сильным «за» при оценке Молотова. Бил ниже пояса, бил по представлению, сложившемуся у многих. Что как бы там ни было, а Молотов все-таки самый ближайший его соратник. Бил по представлению о том, что Молотов – самый твердый, самый несгибаемый последователь Сталина. Бил, обвинял в капитулянтстве, в возможности трусости и капитулянтства, то есть как раз в том, в чем Молотова никогда никто не подозревал. Бил предательски и целенаправленно, бил, вышибая из строя своих возможных преемников. Вот то главное, что сохранилось в моем сознании в связи с этой речью».

Константин Симонов не мог знать тогда, какую роль намеревался Сталин отвести жене Молотова Жемчужиной в «Деле врачей».

Проживи Сталин еще немного, этот процесс бы состоялся. Он планировался Сталиным на начало следующего года. В водоворот репрессий он затянул бы и самого Молотова.

Еще один упрек Сталина к Молотову и Микояну сводился к следующему: «Вообще, – говорил Сталин, – Молотов и Микоян, оба побывавшие в Америке, вернулись оттуда под большим впечатлением о мощи американской экономики. Я знаю, что и Молотов, и Микоян – храбрые люди, но они, видимо, здесь испугались подавляющей силы, какую видели в Америке. Факт, что Молотов и Микоян за спиной Политбюро послали директиву нашему послу в Вашингтоне с серьезными уступками американцам в предстоящих переговорах.

Не помню, в этой же части речи, еще до того как дать выступить Молотову и Микояну, или после этого, в другой, короткой речи, предшествовавшей избранию исполнительных органов ЦК, – боюсь даже утверждать, что такая вторая речь была, возможно, все было сказано в разных пунктах первой речи, – Сталин, стоя на трибуне и глядя в зал, заговорил о своей старости и о том, что он не в состоянии исполнять все те обязанности, которые ему поручены. Он может продолжать нести свои обязанности Председателя Совета Министров, может исполнять свои обязанности, ведя, как и прежде, заседания Политбюро, но он больше не в состоянии в качестве Генерального секретаря вести и заседания Секретариата ЦК. Поэтому от этой своей последней должности он просит его освободить, уважить его просьбу. Примерно в таких словах, передаю почти текстуально, это было высказано. Но дело не в самих словах. Сталин, говоря эти слова, смотрел в зал, а сзади него сидело Политбюро и стоял за столом Маленков, который, пока Сталин говорил, вел заседание. И на лице Маленкова я увидел ужасное выражение – не то чтоб испуга, нет, не испуга, – а выражение, которое может быть у человека, яснее всех других или яснее, во всяком случае, многих других, осознавшего ту смертельную опасность, которая нависла у всех над головами и которую еще не осознали другие: нельзя соглашаться на эту просьбу товарища Сталина, нельзя соглашаться, чтобы он сложил с себя это одно, последнее из трех своих полномочий, нельзя. Лицо Маленкова, его жесты, его выразительно воздетые руки были прямой мольбой ко всем присутствующим немедленно и решительно отказать Сталину в его просьбе».

Встал маршал С.К.Тимошенко и пробасил:

«Товарищ Сталин, народ не поймет этого. Мы все как один избираем вас своим руководителем – Генеральным секретарем ЦК КПСС. Другого решения быть не может».

Все стоя горячо аплодировали, поддерживая Тимошенко. Сталин тоже долго стоял и смотрел в зал, потом махнул рукой и сел.

Константин Симонов продолжает. «И тогда, заглушая раздавшиеся уже из-за спины Сталина слова: “Нет, просим остаться!”, или что-то в этом духе, зал загудел словами: “Нет! Нельзя! Просим остаться! Просим взять свою просьбу обратно!” Не берусь приводить всех слов, выкриков, которые в этот момент были, но, в общем, зал это понял и, может быть, в большинстве понял раньше, чем я. Мне в первую секунду показалось, что это все естественно: Сталин будет председательствовать в Политбюро, будет Председателем Совета Министров, а Генеральным секретарем ЦК будет кто-то другой, как это было при Ленине. Но то, чего я не сразу понял, сразу, или почти сразу, поняли многие, а Маленков, на котором как на председательствующем в этот момент лежала наибольшая часть ответственности, а в случае чего и вины, понял сразу, что Сталин вовсе не собирался отказываться от поста Генерального секретаря, что эта просьба – прощупывание отношения пленума к поставленному им вопросу: как, готовы они, сидящие сзади него в президиуме и сидящие впереди него в зале, отпустить его, Сталина, с поста Генерального секретаря, потому что он стар, устал и не может нести еще эту, третью свою обязанность.

Когда зал загудел и закричал, что Сталин должен остаться на посту Генерального секретаря и вести Секретариат ЦК, лицо Маленкова, я хорошо помню это, было лицо человека, которого только что миновала прямая, реальная смертельная опасность, потому что именно он, делавший отчетный доклад на съезде партии и ведший практически большинство заседаний Секретариата ЦК, председательствующий сейчас на этом заседании пленума, именно он в случае другого решения вопроса был естественной кандидатурой на третий пост товарища Сталина, который тот якобы хотел оставить из-за старости и усталости. И почувствуй Сталин, что там сзади, за его спиной, или впереди, перед его глазами, есть сторонники того, чтобы удовлетворить его просьбу, думаю, первый, кто ответил бы за это головой, был бы Маленков».

В Советском Союзе выборный пост Генерального секретаря партии был особым. Это лицо признавалось главным хранителем партийной идеологии, на которой строились все отношения в государстве, поэтому оно наделялось абсолютной властью и надежно, как Кощей Бессмертный, охранялось и защищалось всеми имеющимися в наличии у государства силами и средствами.

По такому же принципу организована и иерархия церкви. И римский папа, и Патриарх всея Руси, выбранные людьми, получают потом возможность говорить с прихожанами от имени Бога, поэтому посмертно становятся непререкаемыми.

Потерять должность Генерального секретаря партии для Сталина означало потерять все.

После ознакомления с воспоминаниями Константина Симонова не остается никаких сомнений в намерениях Сталина по отношению к своим соратникам. Постаревший Сталин хорошо понимал, что никто из этих людей по своей катастрофической неподготовленности не сможет в случае чего составить ему полноценную замену и сохранить то, что все эти десятилетия он создавал. Наверняка он задумывался над тем, как бы переложить на них ответственность за свои кровавые злодеяния. На каждого члена Президиума ЦК у него был готов компромат. Втайне от своего окружения Сталин начал подбирать в партийное руководство новых людей. Они узнали об этом и забеспокоились. Им повезло. У него просто не оставалось времени, чтобы с ними расправиться. Через полгода после описанных событий Сталина не стало. Они прилюдно плакали, но это не были слезы безутешного горя, а слезы переполнявшей их радости. Рядом со Сталиным вся их прошлая жизнь была сплошным кошмаром, наполненным тревогами и постоянным животным страхом. Имел ли место при этом сговор против Сталина, неизвестно, однако нельзя не видеть, сколь единодушно они выступили против уже мертвого вождя, свалив на него все их общие прегрешения.

Он еще дышал, когда они начали делить партийные и государственные посты. Своими такими действиями они подтвердили худшие подозрения Сталина, которые тот высказывал в их адрес. Нарушая ими же самими принятые нормы партийной демократии, они резко сузили состав руководящих органов партии и постарались избавиться от молодых выдвиженцев XIX съезда КПСС.

Политическую власть в стране захватили совсем другие люди. Они не посчитались с волей усопшего. Все их последующие действия были свидетельством того, что они не хотят быть продолжателями дела Сталина.

Произошел ли этот дворцовый переворот в результате форс-мажорного события, связанного с внезапной скоротечной болезнью вождя, или был заранее спланированным актом. Знание этого позволило бы ответить на вопрос о том, умер ли Сталин естественной или насильственной смертью.

На траурном митинге выступили Маленков, Берия и Молотов. Константин Симонов отметил, что в том, «как произносились эти речи, как они говорили, отсутствовал даже намек на собственное отношение этих людей к мертвому, отсутствовала хотя бы тень личной скорби, сожаления или волнения, или чувства утраты – в этом смысле речи были абсолютно одинаково холодными.

…А, в общем, душевное состояние ораторов было состоянием людей, пришедших к власти и довольных этим фактом».

Соратникам Сталина было необходимо утвердиться на завоеванных позициях, что они удачно сделали на июльском 1953 года Пленуме ЦК КПСС.

Материалы этого пленума опубликованы («Лаврентий Берия. 1953». Стенограмма июльского Пленума ЦК КПСС и другие документы. М.: Международный фонд «Демократия», 1999). Они читаются как интересный и поучительный роман о партийной власти и о людях, олицетворяющих эту власть.

Несмотря на последующие редакционные изменения стенограммы, отчетливо просматривается их отрицательное отношение к Сталину. Они предстают перед нами обыкновенными серыми чиновниками, борющимися за властные места в партийной иерархии. В их представлении единство в руководстве партии понимается как соблюдение договоренности о распределении портфелей и круговая порука для оправдания своих неумелых действий по руководству государством.

Они были вынуждены открыто признать бедственное положение экономики страны, доставшейся им после Сталина. Они хорошо знали, что в первую голову во всем был виноват Сталин. Но между ними еще не было окончательной договоренности о публичном развертывании против него полномасштабной лобовой атаки. В этой ситуации им требовалось лишь оправдать те срочные действия, которые они предприняли после его смерти.

Они хотели отмыться от прошлого и начать новую политическую игру с чистого листа.

Основная интрига состояла в том, что перед ними находились те же самые люди, которые около полугода назад вместе с ними слышали от самого Сталина нечто другое.

Но, если полновластным хозяином октябрьского (1952 г.) Пленума ЦК КПСС был Сталин, то июльским (1953 г.) Пленумом ЦК КПСС заправляли уже они, неожиданно оказавшиеся в руководстве страной.

При поддержке армии они только что изловили своего недавнего конкурента в борьбе за власть Лаврентия Берия. Сейчас они сами представляли реальную опасность для любого члена ЦК, который решился бы выйти за рамки предложенной ими игры. По написанному те послушно обвиняли Берия во всех смертных грехах.

Главной мишенью критики на пленуме было выбрано Министерство внутренних дел. Они стремились разрушить силу этой государственной структуры, сделать ее себе подконтрольной. Да и Берия был им опасен только потому, что за ним стояло МВД. Начало этой дискуссии положил Маленков:

«Товарищи! Прошло около четырех месяцев после смерти товарища Сталина. …Разве не факт, что в течение многих лет Министерство внутренних дел приобрело слишком большое влияние и на деле вышло из-под контроля партии. Фактически на протяжении уже ряда лет был утрачен действенный контроль партии над органами Министерства внутренних дел.

Все это давало возможность различным авантюристам, врагам партии, пробравшимся в МВД, пытаться использовать аппарат МВД для того, чтобы стать над партией, подчинить государственный аппарат, стать над правительством.

Неотложная задача партии состоит в том, чтобы сделать невозможным попытки врагов партии использовать аппарат МВД. А для этого необходимо Министерство внутренних дел на деле подчинить Центральному Комитету КПСС, правительству СССР».

Интересна на этот счет реплика Хрущева:

«Товарищи, я человек, как говорится, старого режима. (Смех).

Я в первый раз увидел жандарма, когда мне уже было, наверное, двадцать четыре года. На рудниках не было жандармов, полицейский у нас был – казак Клинцов, который ходил и пьянствовал с шахтерами. Возьмите район. Никого, кроме урядника, при старом режиме не было. Теперь у нас в каждом районе начальник МВД да еще оперуполномоченный… Но, если создали такую сеть, нужно что-то делать. Если сейчас разобрать архив МВД (он постоянно не давал Хрущеву покоя), я убежден, что восемьдесят процентов Советского Союза имеет анкеты МВД, на каждого дело разрабатывается». (Смех.)

Кто на десятилетия набросил на свой народ эту сеть, всем было ясно.

Большинство делегатов пленума подняли больной вопрос о бедственном положении сельского хозяйства.

Следует напомнить, что после войны за эти вопросы, согласно Постановлению ЦК ВКП(б) и Совмина СССР от 8 февраля 1947 года, персонально отвечал Маленков, являвшийся председателем Бюро по сельскому хозяйству.

За Маленкова оправдывался Хрущев:

«Товарищи, вы знаете, что несколько лет как поручено товарищу Маленкову наблюдать за сельским хозяйством. Берия демонстрирует внешнюю дружбу, неразлучную, неразрывную с товарищем Маленковым, гробя сельское хозяйство, доведя до последней степени это хозяйство. Дальше терпеть нельзя: молока нет, мяса мало. Объявили переход от социализма к коммунизму, а муку не продаем. А какой же коммунизм без горячих лепешек, если говорить грубо.

Картошки нет.

У нас на три с половиной миллиона голов коров меньше, чем было до войны. Раз меньше коров – значит, меньше мяса, меньше масла, меньше кожи…

Это, товарищи, позор. Ведь к нам придут и скажут: слушайте, дорогие товарищи, вы нас учите, как строить социализм, а у себя картошки выращивать не умеете, чтобы обеспечивать свой народ, капусты у вас в столице нет. А почему? Не можем решить, срывает провокатор.

Я, например, такую вещь думаю: он много в провокационных целях делал.

Мы не могли принять решений по сельскому хозяйству при жизни товарища Сталина и не могли принять решений после его смерти. Почему?» Без тени смущения Хрущев добавляет: «Берия посеет сомнения, Берия поставит вопрос, и вопрос сейчас же будет снят».

Этого путаного объяснения оказалось мало. Молотов «прояснил» ситуацию:

«Вы возьмите, что говорили товарищи Маленков и Хрущев о положении в сельском хозяйстве. У нас нетерпимое положение в сельском хозяйстве, особенно в животноводстве, овощеводстве, по самым необходимым вещам. Тут правильно говорили товарищи о том, что нам не только не помогал такой человек, как Берия, в исправлении и улучшении экономической работы, он мешал, он тормозил, он всячески препятствовал выправить это дело». Далее следовал обычный штамп кремлевских функционеров. «Между тем мы имеем все возможности в короткий срок обеспечить себя и овощами, и картофелем, и капустой, и животноводство поднять на действительно высокий уровень. Только заняться надо этим неотложно, не бояться кое-что серьезно поправить в этой работе».

Даже за то, что Сталин всячески приукрашивал свое революционное прошлое, в ответе опять оказался Берия. Микоян прошелся по поводу известной брошюры Берии «К вопросу об истории большевистских организаций Закавказья» и заявил, что «часть написанного в брошюре Берии неправильна». Микоян вспомнил, как «Берия завел разговор, в котором он обмолвился, что в этой брошюре имеется фальсификация, приведен ряд фактов и статей без доказательств, приписанных Сталину; он считал, что это понравится Сталину». Микоян, однако, не счел нужным пояснить, кто именно давал такое указание, чтобы его (Берии) брошюру стали прорабатывать во всех политических кружках страны.

Микоян выпадал из общего хора хулителей Берии. Он прямо заявил, что «у нас нет прямых данных, был ли он шпионом, получал ли задания от иностранных государств…». При редактировании стенограммы пришлось эту фразу дополнить такими расхожими словами: «…но главное состоит в том, что он выполнял указания капиталистических государств и их агентов».

По поводу и без повода Каганович напирал на вероломное отношение Берии к Сталину:

«Когда говорили, что Сталин есть великий продолжатель дела Ленина, дела Маркса – Энгельса, он (Берия), фыркал… После смерти Сталина этот человек, который до смерти Сталина себя демонстрировал как первого ученика, верного и преданного, начал пакостить Сталину, после смерти он распоясался…Он изображал Сталина самыми неприятными, оскорбительными словами. И все это подносилось под видом того, что нам нужно жить теперь по-новому, нам нужно то-то и то-то».

Как это ни странно, но первым о политических ошибках Сталина на июльском (1953 г.) Пленуме ЦК КПСС заговорил самый ярый сталинист Лазарь Каганович:

«Мы знаем хорошо, что у каждого есть недостатки, были они и у Сталина… Каждый из нас убежден, что Сталин сам бы поправил ошибки, как всегда, когда он их обнаруживал, особенно, когда возможности и здоровье ему позволяли».

Трудно понять, на каких простаков было рассчитано это объяснение. Кому, как ни Кагановичу, было хорошо известно, что никаких ошибок за собой Сталин никогда не признавал и решений своих, во всяком случае по принципиальным вопросам, по обыкновению, не менял.

Слово в слово Кагановичу вторит Ворошилов: «…Сталин за последние годы часто стал хворать, и, очевидно, это его (Берия) до известной степени вдохновляло и диктовало ему быть скрытным. Он ожидал, что рано или поздно Сталина не станет… Сталин еще был жив, находился в бессознательном состоянии, а Берия начал действовать».

«Мы все уважаем товарища Сталина, – добавил Хрущев, – но годы берут свое, и в последнее время товарищ Сталин бумаг не читал, людей не принимал: здоровье слабое, хотя он храбрился, потому что в старости всегда храбрятся. И это, товарищи, ловко использовал прохвост Берия, очень ловко».

Многократно всеми назойливо повторялось, что Сталин состарился, часто хворал. Страной руководил плохо. За всем уследить уже не мог.

Такие совпадения не могут быть случайными, о них договариваются заранее.

«…Сталин, как правильно говорили, последнее время не мог так активно работать и участвовать в работе Политбюро, – заявил Каганович. – Было два периода – до войны и после войны, – когда товарищ Сталин не собирал нас часто, когда не было творческого, живого обмена. Безусловно, это отражалось и создавало благоприятную обстановку для интриганства Берии».

Это не соответствует действительности. На самом же деле до самой своей смерти Сталин продолжал руководить страной, но в «живом творческом обмене» со своим близким окружением он уже, действительно, не нуждался. Они лишь безропотно проштамповывали все его решения.

В выступлении Маленкова это вырвалось в приближенной к правде интерпретации:

«…Мы не созывали в течение 13 лет съезда партии… годами не созывался Пленум ЦК… Политбюро нормально не функционировало и было подменено тройками, пятерками и тому подобному, работавшими по поручению товарища Сталина разрозненно, по отдельным вопросам и заданиям.

Разве все мы, члены Политбюро и члены ЦК, если не все, то многие, не видели и не понимали неправильность такого положения? Видели и понимали, но исправить не могли».

Из журнала регистрации посетителей кабинета Сталина в Кремле следует, что в 1951 и 1952 годах он ежегодно принимал не менее 500 человек. Так что совершенно немощным и бездеятельным стариком, как некоторым было выгодно, его представить нельзя.

Принято считать, что вопрос о культе личности Сталина впервые поднял Хрущев в своем докладе на XX съезде партии. На самом же деле это было сделано еще на июльском (1953 г.) Пленуме ЦК КПСС Маленковым:

«Вы должны знать, товарищи, что культ личности товарища Сталина в повседневной практике руководства принял болезненные формы и размеры, методы коллективности в работе были отброшены, критика и самокритика в нашем высшем звене руководства вовсе отсутствовали.

Мы не имеем права скрывать от вас, что такой уродливый культ личности привел к безапелляционности единоличных решений и в последние годы стал наносить серьезный ущерб делу руководства партией и страной.

У всех нас в памяти следующий факт. После съезда партии товарищ Сталин пришел на Пленум ЦК в его настоящем составе и без всяких оснований политически дискредитировал товарищей Молотова и Микояна.

Разве Пленум ЦК, все мы были согласны с этим? Нет. А ведь все мы молчали. Почему? Потому, что до абсурда довели культ личности и наступила полная бесконтрольность».

«Я не буду говорить, – добавил Хрущев, – о неправильном выступлении товарища Сталина, о котором говорил товарищ Маленков, в адрес товарища Молотова, в адрес товарища Микояна. Вы знаете, что это без всяких доказательств, это плод определенного возраста и физического состояния человека, в жизни не было того, что он думал».

Между тем историю непростых отношений Сталина с Молотовым и Микояном Маленков и Хрущев хорошо знали, более того, сами в ней активно участвовали.

Члены Президиума ЦК делали попытку примирить Молотова и Микояна со Сталиным. Микоян вспоминал, что Маленков, Хрущев и Берия захватили их с собой, когда вечером 21 декабря 1952 года они приехали на дачу Сталина, чтобы поздравить его с последним днем рождения.

Внешне все прошло благопристойно. Казалось, цель была достигнута, примирение состоялось. Однако через день или два после празднования дня рождения вождя то ли Хрущев, то ли Маленков доверительно сообщили Микояну: «Знаешь что, Анастас, после двадцать первого декабря, когда все мы были у Сталина, он очень сердился и возмущался тем, что вы с Молотовым пришли к нему в день рождения. Он стал нас обвинять, что мы хотим примирить его с вами, и строго предупредил, что из этого ничего не выйдет: он вам больше не товарищ и не хочет, чтобы вы к нему приходили».

Когда такое говорил Сталин, это было не просто опасно, это было смертельно опасным. Молотову и Микояну оставалось только ждать своей незавидной участи.

Сталин получил новое подтверждение сговора членов Президиума ЦК за его спиной. На этот счет он в очередной раз сделал свои выводы.

Сталин сознательно отодвинул свое окружение от реальной власти. Они боялись, что следующим шагом он свалит на них все свои прегрешения и физически устранит. Серьезнее повода для заговора против Сталина не придумаешь.

Могли ли соратники Сталина сговориться и убрать его?

Один из тех, кто этим вопросом профессионально занимался, – Дмитрий Колесов, автор нескольких психологической направленности книг о Сталине. На вопрос: кто был заинтересован в скорейшем уходе Сталина из жизни и кто мог помочь Сталину умереть, ему видится один ответ: «Только кто-то из ближайшего окружения. Для всех прочих он был абсолютно недоступен».

Из ближайшего окружения Сталина, в плане заговора, Колесов выделяет Хрущева, Берию и Маленкова (Булганин не в счет). «Однако единственной возможностью его реализации было осуществление кем-либо из них лично: осуществить его с помощью каких-то “верных людей” было бы невозможно из-за абсолютно неотвратимой утечки информации. Лично же осуществить подобное по своим качествам способен был только Берия. И действовать ему, – как предполагает Колесов, – пришлось бы на свой страх и риск, ни с кем не сговариваясь».

Колесов приводит этому несколько доводов:

«Выдав вождю планы заговорщиков, можно отличиться и заслужить его доверие, которого хватит, чтобы прожить еще несколько лет. Потенциальные же соперники в последующей борьбе за власть будут им уничтожены, и позиции выдавшего, на будущее, станут предпочтительнее. Вождь же все равно долго не проживет: уже стар. Следовательно, оптимальной тактикой выживания будет выдать заговорщиков. И так должен был бы рассуждать каждый из получивших предложение принять участие в заговоре.

Каждый из получивших предложение может расценивать его как провокацию: стоит хотя бы для вида согласиться, и ты пропал: предложивший сам донесет вождю. И твое согласие с его предложением станет достаточным основанием для казни. А утверждения о том, что согласие было лишь для вида, будет выглядеть в этой ситуации смехотворным».

Основываясь на этом, Колесов заключает:

«Мнение о том, что соратники Сталина могли договориться, чтобы “убрать” его, основано на ошибочном представлении, что всех их вокруг него объединили какие-то личные симпатии или взаимное согласие по важным проблемам. Напротив, их, с их выраженными амбициями власти, объединяла только личность вождя. Стоит вождю уйти из жизни, как начнется обостренное соперничество, поскольку властные амбиции каждого уже не будут сдерживаться его более сильной личностью. И жизнь многократно показывала, что именно так всегда и происходило. Ближайшее окружение Сталина не могло этого не понимать.

Зададимся вопросом: кто с кем, как и о чем должен был бы договориться? Какова должна быть последовательность действий и как обеспечить взаимное доверие “изощренных в интригах” заговорщиков, “властолюбцев, враждующих каждый со всеми”. Каковы могли бы у них быть основания для такого доверия? Как осуществить акцию, чтобы никто из посторонних о ней не узнал?

Совершенно очевидно, что договариваться нужно было бы так, чтобы СЛОВО не было произнесено! Кто его произнес бы, тот автоматически подписывал себе смертный приговор…»

Рассуждения Дмитрия Колесова («И.В. Сталин: право на власть». М.: Флинта, 2000) представляют определенный интерес. Однако если строго придерживаться этой логики, то следовало бы признать принципиальную невозможность осуществления любых государственных переворотов по причине постоянно имеющего место взаимного недоверия договаривающихся лиц. Это не подтверждается мировой политической практикой. В нашей недавней истории два «благополучно» осуществленных заговора: Хрущева против Берии и Брежнева против Хрущева. В этих заговорах было задействовано большое число лиц, рисковавших всем, в том числе и своей жизнью.

Подобно гангстерскому заправиле, Сталин вселял в своих подручных животный страх, показав, что может убивать. «Он постоянно утверждал их в том мнении, что опасность изменить ему намного больше, чем сохранить ему верность». Если что и могло их до поры до времени останавливать, так это действительно страх, который за долгие годы общения со Сталиным постоянно жил вместе с ними, стал их сущностью. Не стоит искать никакой логики в поведении людей, которые постоянно находились в состоянии стресса. Они были ослеплены ненавистью к своему хозяину. Они уже давно были самыми что ни на есть настоящими заговорщиками. Сталин это тоже понимал, поэтому, как пишет Д. Волкогонов, «он ввел неофициальные правила поведения в среде своих соратников, согласно которым они не имели права несанкционированно собираться (двое, трое или тем более – несколько человек) у кого-либо из них в кабинете, на квартире, на даче. Это считалось подозрительным и не одобрялось. Исключение делалось лишь для Берии, который был близок с Маленковым и часто ездил с ним в одной машине на дачу и обратно».

Агентура Сталина постоянно отслеживала передвижения членов Президиума ЦК. Тем не менее в накопившейся за годы, прошедшие после смерти Сталина, коллекции сюжетов, посвященных описанию намерений соратников Сталина, отведено место и заговору. Его можно принимать всерьез или как досужий вымысел. Во всяком случае, даже в условиях сталинизма такая возможность кем-то допускалась.

Николай Зенькович («Тайны ушедшего века». М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000) предваряет свой материал на эту тему следующим введением:

«Существовала еще одна версия, исходившая из кругов реабилитированных старых большевиков. Эта версия была получена А. Авторхановым при исключительных обстоятельствах, о которых он не стал говорить. За нее так же трудно ручаться, как и за предыдущие… Словом, стало ясно, что процессом врачей дело не кончится, а – как в 1937 году – полетят головы и у многих членов Политбюро. Когда Берия, Маленков, Хрущев и Булганин проштудировали этот документ, то по предложению Хрущева они решили коллективно обсудить положение. Встреча состоялась в подмосковном лесу под видом охоты. В четырех стенах на данную тему никогда не говорилось. Было решено из-за состояния здоровья Сталина, не позволяющего ему участвовать в оперативной работе партии и правительства, предложить ему подать в отставку со всех постов. Но ведь Сталин, чтобы выиграть время, мог подписать любой документ, а потом уничтожить его инициаторов. Как быть? Хрущев якобы обратился к Берии:

– Лаврентий Павлович! Ты специалист в таких делах, а мы в этом ни черта не понимаем, скажи, как сделать так, чтобы Сталин и дальше жил, но не вмешивался в дела партии и государства?

Берия понял намек и без всяких экивоков ответил, что Сталин за решеткой был бы еще более опасен, чем на воле; он и после смерти еще долго будет вмешиваться в дела, если от него не отмежеваться. Однако ничего конкретного Берия не предложил. Тогда Маленков предложил заставить Сталина прочесть заявление об отставке по радио и телевидению, а потом изолировать его от всего мира на Соловецком острове. Берия это решительно отверг.

– Оттуда его освободят китайцы – из сочувствия, или американцы – из любопытства, как во время войны немцы освободили Муссолини.

Но, ободренный предложением Маленкова, Берия заявил, что он и чекисты могут ручаться только за мертвого Сталина. Это было то, что думал и Хрущев, но он хотел это услышать от Берии.

Искренность Берии была несомненна: ведь и его собственная голова находилась в опасности. Маленков не без колебания присоединился к Берии и Хрущеву. После этого Берии поручили разработать план “отставки Сталина”. Плану дали даже кодовое наименование “Моцарт” – по пушкинскому “Моцарту и Сальери”. Тем самым как бы предрешалось, что в ход будет пущен яд.

Спустя несколько дней Берия пригласил к себе на дачу Маленкова, Хрущева и Булганина послушать только что полученные из-за границы пластинки классической музыки, в том числе и Моцарта. Во время новой лесной прогулки Берия и “сыграл” им две “пластинки Моцарта” – предложил два детально разработанных плана: “малый” и “оптимальный”.

“Малый план” предусматривал “отставку Сталина” без участия посторонних сил. У Сталина на очередном ужине с четверкой в Кунцеве должен случиться смертельный удар – такой, чтобы он сразу не умер, но и не смог бы выжить. Умирать Сталин должен был при свидетелях, в том числе таких, как его дети и врачи.

“Оптимальный план” предусматривал взрыв дачи Сталина, когда он спит, – значит, в первой половине дня. Под видом продуктов нужно было доставить динамит для взрыва не только в помещения Сталина, но и прилегающих зданий, чтобы заодно ликвидировать и лишних свидетелей.

За успех “малого плана” должны отвечать все четверо. Ответственность за успех “оптимального плана” Берия брал на себя лично. В каждом из этих планов предусматривались и превентивные меры: из Москвы надо было удалить под разными предлогами явных сторонников Сталина, особенно тех, кто ведал средствами коммуникации и информации, – Министерства связи, радио и телевидения, ТАСС, редакций “Правды” и “Известий”, а также некоторых видных руководителей из Министерства обороны, МГБ, МВД и комендатуры Кремля. В то же время наиболее надежных сторонников четверки – маршала Жукова и других – следовало вызвать в Москву. Все средства связи дачи Сталина, его кремлевской квартиры и служебных кабинетов, начиная с определенного Х-часа, выключались из всех общих и специальных правительственных проводов. Все машины дачи Сталина, охраны и обслуги “конфисковывались” с начала Х-часа. Все дороги к даче и от нее – как по земле, так и по воздуху – закрывались для всех, в том числе для всех членов Президиума ЦК, кроме четверки (настоящая войсковая операция, в которой должны были быть задействованы не десятки и сотни, а тысячи людей).

Функции членов четверки были четко разграничены: Берия отвечал за “оперативную” часть плана, Маленков – за мобилизацию партийно-государственного аппарата, Хрущев – за столицу и коммуникации. Булганин – за наблюдение за военными. С самого начала Х-часа четверка объявляла о “тяжелой болезни” Сталина и брала в руки власть “до его полного выздоровления”.

Самым оригинальным в этом рассказе надо считать, пожалуй, то, что заговорщики утвердили оба плана сразу! Начать решили с “малого плана”, но в случае его провала тут же пускался в ход запасной, “оптимальный план”. Если заговор, так с абсолютно гарантированным успехом – этому учил ведь и сам Сталин (“бить врага надо наверняка”).

После такой подготовки и состоялась встреча четверки со Сталиным на его даче в Кунцеве 28 февраля 1953 года. Поговорив по деловым вопросам и изрядно выпив, Маленков, Хрущев и Булганин уезжают довольно рано – но не домой, а в Кремль. Берия, как это часто бывало, остается под предлогом согласования со Сталиным некоторых своих мероприятий. Вот теперь на сцене появляется новое лицо: по одному варианту – мужчина, адъютант Берии, а по другому – женщина, его сотрудница. Сообщив Сталину, что имеются убийственные данные против Хрущева в связи с “Делом врачей”, Берия вызывает свою сотрудницу с папкой документов. Не успел Берия положить папку перед Сталиным, как женщина плеснула Сталину в лицо какой-то летучей жидкостью, вероятно эфиром. Сталин сразу потерял сознание, и она сделала ему несколько уколов, введя яд замедленного действия. Во время “лечения” Сталина в последующие дни эта женщина, уже в качестве врача, их повторяла в таких точно дозах, чтобы Сталин умер не сразу, а медленно и естественно».

Этот рассказ в равной степени фантастичен и наивен.

Однако если обратиться к стенограмме июльского 1953 года Пленума ЦК КПСС, относящегося ко времени недавней смерти Сталина, то нельзя не заметить, что в этом многостраничном документе нет ни одного слова об обстоятельствах болезни и смерти Сталина. На эту тему был наложен строгий обет молчания.

Лишь через много лет постепенно стала раскрываться и одновременно запутываться картина происходивших тогда событий.

Обретение свободы

Смерть Сталина явилась неожиданным спасением для миллионов советских людей, томившихся по его вине на тюремных нарах и за колючей проволокой. То, что многие из них неоправданно были осуждены, членам Президиума ЦК было хорошо известно, поскольку уже давно Сталин сделал их активными участниками своей зловещей игры с собственным народом. Редко у кого из них самих близкие родственники не находились в заключении.

Необходимо было срочно вернуть людям свободу. Необходимо было сделать так, чтобы этот кошмар больше не повторился. Необходимо было погасить в обществе эпидемию повального страха.

Это только через несколько лет новое руководство страной публично осудит культ личности Сталина и обнародует его преступления. Нужно было подготовить общество к развенчанию умершего вождя.

Одно дело – разом освободить небольшую группу врачей и своих родственников, совсем другое дело – вернуть по домам огромные массы озлобленных в неволе людей, волна недовольства которых могла смыть их самих. Поэтому с такой же скрытностью, с какой людей арестовывали, так же тайно принималось решение об их освобождении, которое завуалировали под амнистию.

Министерство внутренних дел, возглавляемое Лаврентием Берия, почти целиком переключилось на эту работу. Много времени и сил она отнимала у самого министра, поэтому он и упустил из вида вероломные действия своих бывших товарищей. А они уже наперед знали, что с ним вскоре должно произойти. «Это было, наверное, за сутки до смерти товарища Сталина, – вспоминал Хрущев. – Я товарищу Булганину тогда сказал: Николай Александрович, вот Сталин безнадежно больной умрет, что будет после Сталина? …Берия будет всеми способами рваться к посту министра внутренних дел. Нельзя, я говорю, допустить до этого, гибель будет всем.

Но вы скажете, ну хорошо, потом умер товарищ Сталин, а все-таки, мол, Берия стал министром и, мол, ты также думал и говорил с Булганиным, но и ты, и Булганин не выступили, когда было распределение обязанностей.

Я говорю, я обнажаю этот вопрос.

Товарищи, почему? Я сам скажу почему. Одно дело – когда думаешь, умирает, но еще живет, и другое дело – психологическое состояние, когда уже умер Сталин.

Вы, дорогие товарищи, имейте в виду, что Берия добился своего еще при жизни товарища Сталина…»

Заговор против Берии тогда еще только готовился, и они боялись его провала. Как бы там ни было, ничего не подозревающий Берия вместо того, чтобы спасать свою собственную шкуру, с головой ушел в общественные дела.

Такое с ним уже бывало. Когда в ноябре 1938 года Лаврентий Берия сменил на посту главы НКВД Ежова, то сразу же занялся реабилитационной деятельностью. Он издал постановление «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Были настрого запрещены массовые аресты и выселения, для чего обязательно требовалось постановление суда или санкция прокурора. Ликвидировались судебные «тройки». В результате из тюрем и лагерей было освобождено немало безвинных людей. Под суд за неправомерные действия отдавали сотрудников правоохранительных органов. Как пишет изучавший архивные документы того времени журналист Олег Александров в статье «Берия: в “Ежовых” рукавицах» («Загадки истории» № 12, 2011 г.):

«Маховик репрессий замедлил свою скорость в сотни раз. Но, спустя некоторое время, закрутился еще быстрее.

На третий год своего руководства НКВД Берия побил рекорд Ежова по числу посаженных сограждан – при Ежове эта цифра достигла 1 976 000 человек. А Берия эту планку “преодолевал” неоднократно. К моменту его возвращения после некоторого перерыва на пост руководителя органов внутренних дел в 1953 году число сидельцев в СССР достигло уже отметки в 2 526 000 человек».

Трудно поверить, что этот крутой разворот силового давления был его личной инициативой. Несомненно, что действиями Берия руководил Сталин, которому нужно было постоянно распалять огонь страха в обществе.

В 1953 году, после смерти вождя, реабилитационную деятельность Лаврентия Берия уже ничто не могло остановить.

«ЗАПИСКА Л.П. БЕРИИ В ПРЕЗИДИУМ ЦК КПСС

О ПРОВЕДЕНИИ АМНИСТИИ

№ ЛБ-25 26 марта 1953 г.

Совершенно секретно.

Т. Маленкову Г.М.

В настоящее время в исправительно-трудовых лагерях, тюрьмах и колониях содержится 2 526 402 человека заключенных, из них: осужденных на срок до 5 лет – 590 000, от 5 до 10 лет – 1 216 000, от 10 до 20 лет – 573 000 и свыше 20 лет – 188 000 человек. Из общего числа заключенных количество особо опасных государственных преступников (шпионы, диверсанты, террористы, троцкисты, эсеры, националисты и др.), содержащихся в особых лагерях МВД СССР, составляет всего 221 435 человек.

Содержание большого количества заключенных в лагерях, тюрьмах и колониях, среди которых имеется значительная часть осужденных за преступления, не представляющие серьезной опасности для общества, в том числе женщин, подростков, престарелых и больных людей, не вызывается государственной необходимостью.

Увеличение за последние годы общего числа заключенных объясняется в первую очередь тем, что принятые в 1947 году указы об усилении уголовной ответственности за хищения государственного и общественного имущества и за кражи личной собственности граждан предусматривают исключительно длительные сроки заключения. На 1 января 1953 года из общего количества заключенных за указанные преступления в лагерях содержалось 1 241 919 человек.

Известное значение имело также то обстоятельство, что указом от 15 июня 1939 года было запрещено применявшееся до этого досрочное освобождение заключенных и зачет рабочих дней за хорошее отношение к труду.

В числе заключенных на срок до 5 лет имеется значительное количество осужденных за преступления, в большинстве своем совершенные впервые и не повлекшие за собой тяжких последствий (самовольный уход с работы, должностные и хозяйственные преступления, мелкие кражи, хулиганство, мелкая спекуляция и др.).

В лагерях имеется 30 000 человек, осужденных на срок от 5 до 10 лет за должностные, хозяйственные и воинские преступления, в числе которых – председатели и бригадиры колхозов, инженеры, руководители предприятий и др.

Среди заключенных отбывают наказание 438 788 женщин, из них 6286 беременных и 35 505 женщин, имеющих при себе детей в возрасте до 2 лет. Многие женщины имеют детей в возрасте до 10 лет, оставшихся на воспитании у родственников или в детских домах.

В местах заключения содержится 238 000 пожилых людей – мужчин и женщин старше 50 лет, а также 31 181 несовершеннолетний в возрасте до 18 лет, подавляющее большинство которых отбывают наказание за мелкие кражи и хулиганство.

Около 198 000 заключенных, находящихся в лагерях, страдают тяжелым неизлечимым недугом и являются совершенно нетрудоспособными.

Известно, что заключение в лагерь, связанное с отрывом на продолжительное время от семьи, от привычных бытовых условий и занятий, ставит осужденных, их родственников и близких людей в очень тяжелое положение, часто разрушает семью, крайне отрицательно сказывается на всей их последующей жизни.

Большинство из этих заключенных хорошо ведет себя в лагерях, добросовестно относится к труду и может вернуться к честной трудовой жизни.

Учитывая изложенное, предлагается принять Указ Президиума Верховного Совета СССР об амнистии.

Проектом указа предусматривается освободить из мест заключения около 1 000 000 человек, осужденных на срок до 5 лет, осужденных независимо от сроков наказания за должностные, хозяйственные, некоторые воинские преступления, а также женщин, имеющих детей до 10 лет, и беременных женщин, несовершеннолетних в возрасте до 18 лет, пожилых мужчин и женщин и больных, страдающих неизлечимым недугом.

Предлагается также сократить наполовину наказание осужденным к лишению свободы на срок свыше 5 лет.

Проект указа предусматривает снятие судимости и поражения в избирательных правах со всех граждан, ранее судимых и освобождаемых в силу настоящего акта амнистии.

Предлагается не распространять амнистию на осужденных на срок свыше 5 лет и привлеченных к ответственности за контрреволюционные преступления, бандитизм, крупные хищения социалистической собственности и умышленное убийство.

Одновременно с этим проектом указа признается необходимым пересмотреть уголовное законодательство, имея в виду заменить уголовную ответственность за некоторые хозяйственные, должностные, бытовые и другие менее опасные преступления мерами административного и дисциплинарного порядка, а также смягчить уголовную ответственность за отдельные преступления. Министерству юстиции СССР поручается в месячный срок разработать и внести необходимые предложения.

Пересмотр уголовного законодательства необходим потому, что ежегодно осуждается свыше 1,5 млн человек, в том числе до 650 тыс. на различные сроки лишения свободы, из которых большая часть осуждается за преступления, не представляющие особой опасности для государства. Если этого не сделать, через 1–2 года общее число заключенных опять достигнет 2,5–3 млн человек.

Проект указа подготовлен Министерством внутренних дел СССР совместно с Министерством юстиции СССР и Генеральным прокурором СССР.

Л. Берия»

(АП РФ. Ф. 3. Оп. 52. Д. 100. Л. 7–9. Подлинник).

По инерции амнистия не распространялась на незначительную часть политических заключенных, которым этот документ вменял ответственность за «контрреволюционные преступления» и приравнивал их к бандитам и умышленным убийцам. Таких людей оставалось не так много, поскольку после вынесения приговора их обычно немедля расстреливали. Но и эти чудом уцелевшие «политические» неминуемо должны были уйти в небытие. Кто теперь сосчитает, сколько было пострадавших от режима Сталина несчастных людей. Однако некоторые документы все же остались:

Вот выдержка из письма генерального прокурора СССР Р. Руденко, министра внутренних дел СССР С. Круглова и министра юстиции СССР К. Горшенина секретарю ЦК КПСС Хрущеву о пересмотре дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления:

«1 февраля 1954 г.

По имеющимся в МВД СССР данным, за период с 1921 года по настоящее время за контрреволюционные преступления было осуждено 3 777 380 человек, в том числе к ВМН (высшая мера наказания) – 642 980 человек, к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже – 2 369 220 человек, в ссылку и высылку –765 180 человек.

Из общего количества арестованных ориентировочно осуждено: 2 900 000 человек – Коллегией ОГПУ, тройками НКВД и Особым совещанием и 877 000 человек – судами, военными трибуналами, Спецколлегией и Военной коллегией» (ГА РФ. Ф. Р. 9401. Оп. 2. Д. 450. Л. 30–65).

Намерения нового правительства страны входили в явное противоречие со всеми предыдущими действиями Сталина, который считал осуждение человека исключительно карательным актом, а его воспитательную роль относил лишь к тем, кто еще оставался на свободе, чтобы им неповадно было нарушать придуманные им самим правила жизни.

Срок осуждения при Сталине был весьма условным понятием. Тех, кого он считал своими врагами и врагами государства, либо сразу приговаривали к исключительной мере наказания, либо к длительным срокам лишения свободы и потом все равно расстреливали.

Сталин умело использовал террор как непременный компонент своей внутренней политики. Это был самый настоящий геноцид, сознательно развязанный им против собственного народа.

С помощью подневольной бесплатной рабочей силы Сталин пытался решать многие народнохозяйственные задачи. Для пополнения этой трудовой армии на места постоянно «спускались» разнарядки численности выявления «иностранных шпионов» и «вредителей», в разряд которых мог попасть любой, кто был способен держать в руках кирку или лопату. Врагов было так много, что создавалось впечатление, что это не они живут среди нас, а мы живем среди них. Растратив свой рабочий ресурс, эти люди практически навсегда становились для общества лишними.

Борис Соколов («Наркомы страха». М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2001) приводит на этот счет два красноречивых документа:

«2 июля 1937 года Политбюро направило обкомам, крайкомам и ЦК национальных компартий шифрограмму, требовавшую взять на учет “всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки (ни одного шанса на реабилитацию им не оставляли. – Автор), а остальные, менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД. 30 июля 1937 года Политбюро утвердило оперативный приказ НКВД “Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов”. Под “другими” понимали прежде всего троцкистов и прочих участников внутрипартийных оппозиций. По этому приказу предписывалось арестовать до конца года 259 450 “антисоветских элементов” и 72 950 из них расстрелять». Этот жуткий приказ трудно комментировать.

Местные руководители могли и сами запрашивать из центра дополнительные лимиты на репрессии. Бывший тогда первым секретарем ЦК Коммунистической партии Украины Хрущев одним из первых поспешил этим правом воспользоваться:

«Дорогой товарищ Сталин! Украина Вам посылает ежемесячно по 17–18 тысяч арестованных. Москва утверждает 2–3 тысячи. Прошу принять меры. Любящий Вас Никита Хрущев».

А с февраля по август 1938 года Политбюро утвердило разнарядки на аресты еще 90 тысяч «политических».

Берия еженедельно бомбардировал Президиум ЦК КПСС новыми распоряжениями и записками, которые раскрывали неблаговидные поступки Сталина.

Часть из них была приведена выше. Вот названия некоторых других:

«Приказание министра внутренних дел СССР о создании следственных групп по пересмотру следственных дел».

«Приказание министра внутренних дел СССР о создании комиссии по рассмотрению дел о выселении граждан из Грузии».

«Приказание министра внутренних дел СССР о пересмотре дела по обвинению бывшего руководства ВВС и Министерства авиационной промышленности».

«Записка в Президиум ЦК КПСС об упразднении паспортных ограничений и режимных местностей».

Берия вынуждал своих соратников оперативно принимать соответствующие решения. И они их единогласно утверждали:

«Постановление Президиума ЦК КПСС о фальсификации дела о так называемой мингрельской националистической группе».

«Постановление Президиума ЦК КПСС об одобрении мероприятий МВД СССР по исправлению последствий нарушения законности».

«Постановление Президиума ЦК КПСС о политическом и хозяйственном состоянии западных областей Украинской ССР».

«Постановление Президиума ЦК КПСС о положении в Литовской ССР».

«Постановление Президиума ЦК КПСС о положении в Белорусской ССР» и многие другие.

Некоторые члены Президиума ЦК сами стали обращаться к Берии с просьбами о реабилитации их родственников.

Смерть брата Михаила тяжелым камнем висела на душе Лазаря Моисеевича Кагановича. Он не смог защитить его от своего хозяина. Но, как только тот почил, тут же позвонил Берии и попросил вернуть Михаилу честное имя.

Берия ответ не задержал. В адрес Маленкова пошла записка следующего содержания:

«6 мая 1953 г.

Совершенно секретно.

Министерством внутренних дел Союза ССР произведена проверка архивных материалов по обвинению тов. Кагановича Михаила Моисеевича в принадлежности к правотроцкистской организации.

В результате проверки установлено, что эти материалы являются клеветническими, добытыми в б. НКГБ СССР в результате применения в следственной работе извращенных методов, а тов. М. Каганович, будучи оклеветан, покончил с собой.

На этом основании МВД СССР вынесено заключение о реабилитации тов. М. Кагановича.

Направляя при этом копию заключения МВД СССР по результатам проверки, считаю необходимым установить жене тов. М. Кагановича – Каганович Цецилии Юльевне – персональную пенсию» (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 439. Л. 2. Подлинник. Машинопись с рукописными вставками фамилий и имен).

Записку Берии относительно реабилитации Михаила Кагановича на следующий день рассмотрел Президиум ЦК КПСС. Брат Лазаря Кагановича Михаил был посмертно реабилитирован. Цецилии Юрьевне выдали единовременное пособие в размере 50 тысяч рублей и установили персональную пенсию.

Это было одно из первых реабилитационных дел. Потом их стали рассматривать не столь быстро и не на столь высоком уровне.

Берия вознамерился разом избавить МВД от необходимости постоянно арестовывать и гнать людей на принудительный труд:

«Проект постановления Совета Министров СССР о передаче из МВД СССР производственно-хозяйственных и строительных организаций».

18 марта 1953.

«Передать из МВД СССР в ведение других министерств главные производственно-хозяйственные управления, строительные управления, промышленные предприятия со всеми входящими в их состав промышленными и строительными подразделениями» (в т. ч. Дальстрой, Главзолото, Гушосдор, Главное управление железнодорожного строительства, комбинат “Воркутауголь”, Норильский комбинат, строительство Волго-Балтийского канала и др.)» (ГА РФ. Ф. Р. 9401. Оп. 2. Д. 416. Л. 8–13).

В этот проект постановления Совмина СССР не включили строительную организацию, возводившую силой заключенных комплекс зданий Московского государственного университета на Ленинских горах, поскольку там уже велись заключительные отделочные работы.

Открытие МГУ состоялось 1 сентября 1953 года, спустя несколько месяцев после смерти Сталина.

Я родился и вырос в доме по другую сторону Москвы-реки, поэтому хорошо помню время, когда на месте МГУ шумела роща. В жаркие летние дни со своими школьными товарищами мы часто переплывали эту еще не одетую в гранит излучину Москвы реки. Потом противоположная сторона реки стала недоступной. Под конвоем на берег приводили строивших университет заключенных на помывку.

Рассказывают такую историю. Однажды, разряжая винтовку, один из охранников случайно выстрелил в воздух. И надо же было такому случиться, описав по воздуху замысловатую дугу, пуля, на излете, в аккурат приземлилась на дорожку сталинской дачи. Поблескивающий кусочек смертоносного металла быстро обнаружили. Потом долго гадали, откуда могла залететь эта шальная пуля. Привлекли баллистиков. С их помощью удалось даже найти того незадачливого солдата. Этот проступок остался для него без последствий. На покушение на жизнь вождя он не потянул.

Говорят, что еще при жизни Сталина было принято решение присвоить Московскому государственному университету его имя, и даже начали отливать для этого буквы из бронзы. За семь месяцев, прошедших со времени смерти вождя, передумали. И по сей день Московский государственный университет носит имя М.В. Ломоносова и «прописан» уже не на Ленинских, а на Воробьевых горах.

Теперь мой дом расположен по другую сторону университета, в микрорайоне «Раменки», на том самом месте, где раньше находились бараки, в которых жили заключенные. Постепенно эти строения сносили, и на их месте вырастали современные многоэтажные дома.

Юбилеи Московского государственного университета на Воробьевых горах по времени теперь всегда будут совпадать с годом смерти Сталина.

В документах, рожденных в первые дни, недели и месяцы после смерти вождя, сталинизм уже был безоговорочно осужден. Масштаб содеянных Сталиным злодеяний бросал черную тень и на его подручных.

Сталин еще лежал на смертном одре, а они стремглав кинулись уничтожать расстрельные списки, на которых стояли и их подписи.

Часть этих документов все же сохранилась. Видно, как ценой чужих жизней они пытались сохранить свои. Вот их собственноручные визы на просьбе о помиловании одного высокопоставленного военачальника:

«Куча лжи. Расстрелять его. – И. Сталин»; «Согласен. Черносотенец! Собаке собачья смерть. – Берия»; «Маньяк. – Ворошилов»; «Свинья. – Каганович».

Заполучив архивы МВД, Берия оказался обладателем обширного компромата на весь состав Президиума ЦК КПСС. Окружающие видели, что в разговоре с членами Президиума ЦК КПСС он вдруг перестал стесняться в выражениях:

«В апреле 1953 года в поведении Берии я (Судоплатов) стал замечать некоторые перемены: разговаривая по телефону в моем присутствии (а иногда и еще нескольких старших офицеров госбезопасности) с Маленковым, Булганиным и Хрущевым, он открыто критиковал членов Президиума ЦК партии, обращаясь к ним фамильярно, на “ты”».

Особенно доставалось Ворошилову, который потом скажет, что «Берия при жизни товарища Сталина был нахален, груб, высокомерен, нагл, стремился всюду и везде показать свое превосходство перед другими, не считаясь с человеческим самолюбием и достоинством».

На государственных похоронах своих соратников Сталин обычно занимал место у того поручня впереди носилок, который мог поддерживать здоровой правой рукой. По установившейся традиции оно стало постоянным для каждого генерального секретаря, в том числе и для его преемника. Во время похорон Сталина его занял Берия.

Во всем этом просматривались властные амбиции.

Берия открыто вел дело к тому, чтобы сделать своих бывших товарищей козлами отпущения за все сталинские прегрешения. Как и при Сталине, над ними опять нависла угроза со стороны тайного ведомства.

Тогда в последний раз они воспользовались главным аргументом их прежнего хозяина. Берию изловили и расстреляли. Злая судьба предоставила ему возможность напоследок побывать в положении тех ни в чем не повинных людей, которых при Сталине регулярно посылали на смерть. «Почему делать так, как сейчас делается: посадили в подвал, и никто ничего не выясняет и не спрашивает. Дорогие товарищи, разве только единственный и правильный способ решения без суда и выяснения дела в отношении члена ЦК и своего товарища после 5 суток отсидки в подвале казнить его», – наивно возмущался арестованный Берия в своем письме в Президиум ЦК КПСС в июле 1953 года. Разве это не был его собственный сценарий: «Я могу любого человека заставить, что он скажет, что имеет прямую связь с английским королем или королевой, сам подпишет», – неоднократно похвалялся Берия.

Признаний Берия не потребовалось. Его шаблонно обвинили «в измене Родине, совершении террористических актов и участии в антисоветской изменнической группе».

Не обошлось без того, чтобы всенародно выставить его иностранным шпионом:

«…В 1919 году, когда Берия состоял на секретной агентурной должности в разведке контрреволюционного мусаватистского правительства в Азербайджане, завязал там связи с иностранной разведкой, а в последующем поддерживал и расширял свои тайные преступные связи с иностранными разведками до момента разоблачения и ареста». Работая в свое время в Азербайджане ответственным секретарем ЧК, Берия скомпрометировал себя превышением полномочий и фальсификацией уголовных дел, поэтому оттуда в Москву могли поступить на него любые обвинительные документы.

Не был забыт и сталинский принцип обязательного репрессирования близких расстрелянного. Для родственников Берии это сделали с особой тщательностью.

Берия все это предвидел. Не случайно, будучи арестованным, уже в одном из первых своих писем в ЦК КПСС, обращаясь к Маленкову, он сделал такую приписку: «Георгий, прошу, если это сочтете возможным, семью (жена и старуха мать) и сына Серго, которого ты знаешь, не оставить без внимания» (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 463. Л. 163. Автограф).

Жену Берии арестовали в первых числах июля 1953 года, а их сына – вечером 26 июня вместе с беременной женой и двумя малолетними детьми. Потом их отправили в ссылку на Урал.

У матери Лаврентия Марты и его тещи Дарико отобрали квартиры и спровадили в дом престарелых. Глухонемая сестра Берии Анета с мужем и 8-летним ребенком оказалась в ссылке в Абакане.

Других родственников Берии выслали кого куда. Глаз с них не спускали. А глаз этих Сталин в свое время понаставил в достатке.

Сейчас стали доступными обозрению многие бывшие ранее «совершенно секретными» документы на этот счет, датированные 1953, 1954 и даже 1955 годами. Вызывает удивление, сколько высокопоставленных чиновников были вынуждены заниматься этим делом и сколько высоких инстанций тратили дорогое время на их рассмотрение.

31 декабря 1953 г. «Записка Р.А. Руденко (Генеральный прокурор СССР) и С.Н. Круглова (министр внутренних дел СССР) в Президиум ЦК КПСС о выселении родственников Л.П. Берии, В.Н. Меркулова и других осужденных» (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 474. Л. 101. Подлинник);

15 апреля 1954 г. «Записка В.П. Мжаванадзе (секретарь ЦК КП Грузии) и Г.А. Джавахишвили (Председатель Совета Министров Грузинской ССР) в ЦК КПСС и СМ СССР о выселении с территории Грузинской ССР родственников Л.П. Берии, Б.З. Кобулова, С.А. Гоглидзе и В.Г. Деканозова» (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 474. Л. 98. Подлинник);

19 апреля 1954 г. «Постановление Президиума ЦК КПСС о комиссии по установлению режима проживания родственников Л.П. Берии, В.Н. Меркулова и других осужденных» (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 473. Л. 99. Копия);

3 мая 1954 г. «Записка комиссии ЦК КПСС о родственниках осужденных по делу Л.П. Берии с проектом постановления ЦК КПСС» (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 474. Л. 141–142. Подлинник);

10 мая 1954 г. «Постановление Президиума ЦК КПСС о родственниках лиц, осужденных по делу Л.П. Берии» (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 474. Л. 140. Копия);

19 сентября 1955 г. «Записка И.А.Серова в ЦК КПСС о наблюдении за поведением высланных родственников лиц, осужденных по делу Л.П. Берии» (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 476. Л. 201–202. Подлинник);

22 сентября 1955 г. «Постановление Президиума ЦК КПСС о мерах по наблюдению за поведением высланных родственников лиц, осужденных по делу Л.П. Берии» (АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 476. Л. 200. Копия).

В наше время корреспондент газеты «Московский комсомолец» Светлана Самоделова посетила абхазское село Мерхеули, родину Берия. Там ей рассказали такую историю. В Мерхеули стоял гранитный памятник Берии, который старики, несмотря на строгий приказ, не захотели разрушать и утопили в реке. Он сдвинулся по течению реки и застрял в скальной расщелине. Если в том месте нырнуть и в воде открыть глаза, можно увидеть Лаврентия Павловича.

На 10 августа 1953 г. из мест заключения было освобождено по амнистии 1 032 000 человек. На более чем полмиллиона человек были прекращены следственные дела.

Все, что мы сегодня знаем о Сталине, верхушка партии долго скрывала от нас под грифом «Совершенно секретно». Но то, что после смерти Сталина страна свернула совсем на другой путь, для всех стало очевидным уже на следующий день после его похорон.

Сменяя друг друга на высших партийных и государственных постах, бывшие соратники Сталина по инерции продолжали строить несбыточные планы достижения благоденствия страны, организовывали великие почины, не забывая при этом разоблачать антипартийные группы, ссылать в лагеря инакомыслящих, помещать их в психиатрические лечебницы, высылать из страны. Но уже никого не убивали. Забросив топор под лавку, они стали уязвимыми.

Нескольких десятилетий оказалось достаточным для того, чтобы подросло новое поколение лишенных страха людей.

Без регулярных убийств созданная Сталиным государственная система была обречена.

Сталина можно представить как архитектора, выстроившего большой многоквартирный дом на фундаменте из человеческих костей. Запуганных жильцов этого дома заставляли казаться счастливыми и, по его злой воле, могли сделать нежильцами вообще.

Дом этот оказался непригодным для жизни. После смерти незадачливого архитектора он начал постепенно разрушаться изнутри и в одночасье рухнул, похоронив под собой многих из тех, кто его строил, кто в нем жил, и его социальную идею.

Последние пять дней жизни Сталина

Смерть Сталина покрыта тайной. Приподнять ее полог не смогли ни те, кто находился у его смертного одра, ни те, кто потом на протяжении многих десятилетий безуспешно пытался в нее проникнуть. Теперь она принадлежит истории.

История делается в одно время, а пишется и истолковывается в другое. Парадокс, но чем дальше мы отдаляемся от какого-либо события, тем больше приближаемся к его истинному пониманию. С течением времени появляются новые документы и свидетельства. Открывается возможность посмотреть на определенную эпоху целиком, охватывая ее как бы с «высоты птичьего полета», что позволяет полнее разобраться в хитросплетениях человеческих отношений и мотивации поступков людей, повлиявших на жизнь общества.

Перед вами результат «перекрестного допроса» свидетелей смерти Сталина: обслуживающего его персонала, соратников, родственников, врачей, основанного на их мемуарах, заявлениях и беседах. Тут публикации многочисленных историков и писателей, в которых фигурируют как существовавшие, так и вымышленные персонажи, действующие на фоне реальных или придуманных ситуаций. Вы увидите подлинные архивные документы

Официальная версия смерти Сталина

Сталин умер в полном соответствии с традицией, прописанной для отпетых преступников, приговоренных к публичной смертной казни.

На подмосковной даче в Кунцеве вечером 28 февраля 1953 года Сталина последний раз сытно накормили, чем он захотел. Присутствовали приближенные к нему подельщики: Берия, Маленков, Хрущев и Булганин. Они были хорошо осведомлены о многих его преступлениях, многим способствовали, во многих участвовали. Под утро «осужденного» оставили одного, и вскоре Бог нанес ему поражающий удар. Из разорвавшегося сосуда головного мозга беспрепятственно начала изливаться кровь. Смерть не оставила ему ни одного шанса на спасение. Он заранее позаботился об этом сам. Никто не мог прийти ему на помощь. Он удалил от себя преданных ему помощников. Он жил, как в камере одиночке, куда никто не имел права заходить. Его охранники были его тюремщиками. К этому моменту изолировали тех врачей, которые еще могли ему хоть чем-нибудь помочь. Когда душа Сталина начала расставаться с телом и смерть была неизбежной, позвали медиков и родственников, для того чтобы они зафиксировали конец земной жизни тирана.

Казнь Сталина была публичной. Несколько дней он тяжело умирал на глазах у всей страны. Присутствовавшая при этом дочь Сталина Светлана потом написала: «Смертельная агония была ужасной. Бог дарует легкую смерть только справедливым. У нас на глазах он буквально задохнулся от смерти. Как нам показалось, в самый последний момент он вдруг открыл глаза и обвел взглядом всех, находившихся в комнате. Это был ужасный взгляд, безумный, а может быть, гневный и полный страха перед смертью. Потом произошло нечто непонятное и ужасное, чего я не могу забыть по сей день… Он вдруг поднял левую руку, будто указывая на что-то вверху и проклиная всех нас. Жест был непонятным и полон угрозы… В следующий момент, после последнего усилия, дух отделился от плоти» (Аллилуева С.И. «Двадцать писем к другу». М., 1990).

Сталин умер 5 марта 1953 года в 21 час 50 минут.

Народ о «болезни» Сталина узнал только 4 марта. В «Правительственном сообщении» от имени ЦК КПСС и Совета Министров СССР было сказано: «В ночь на 2 марта у товарища Сталина, когда он находился в Москве, в своей квартире, произошло кровоизлияние в мозг, захватившее важные для жизни области мозга. Товарищ Сталин потерял сознание. Развился паралич правой руки и ноги. Наступила потеря речи».

Константин Симонов вспоминает: «Сейчас уже давно общеизвестно, что Сталин умер не у себя в квартире, в Кремле, как это было сказано в правительственном сообщении, а за городом, на своей так называемой ближней даче. Сетовать, тем более возмущаться этим уклонением от истины, содержавшимся в первом правительственном сообщении, мне как-то сейчас, спустя много лет, не приходит в голову. Очевидно, люди, выпускавшие тогда это сообщение, имели или считали, что имеют, некие государственные резоны для такого уклонения от истины…» («Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине». М.: Книга, 1990).

«Уклонениями от истины» пронизано все, что касается описания последних пяти дней жизни Сталина. Обусловлено это отнюдь не «государственными резонами», а сугубо личными интересами лиц, участвовавших в событиях, в которых природа отвела Сталину непривычную для него роль статиста.

О последних днях жизни вождя есть рассказ исполняющего обязанности коменданта «кунцевской» дачи Петра Лозгачева (комендант дачи Орлов тогда вышел из отпуска, но к своим обязанностям еще не приступил), относящийся к 1977 году. Сделаем скидку на время. «Память, – как считал Константин Симонов, – обманчивая вещь. Подробности могут уплыть или могут когда-нибудь впоследствии выстроиться в памяти не в том порядке, в каком они друг за другом следовали».

Тут совсем другой случай. Рассказ сотрудника госбезопасности Лозгачева точен, как служебный рапорт, раскрашен многими бытовыми «подробностями». Но он больше похож на пересказ того, что ему приказали озвучить.

Сделавшим этот рассказ достоянием общественности является наш известный писатель, историк, сценарист и телеведущий Эдвард Радзинский. Любой желающий может теперь войти в Интернет и посмотреть часовой фильм «Смерть Сталина» с эмоциональным выступлением талантливого рассказчика Эдварда Радзинского, эффект которого усиливается тем, что он происходит внутри помещений той самой ближней дачи, где прошли последние дни жизни Сталина и где он умер. По отношению к содержанию рассказа Лозгачева автор беспристрастен, однако в отношении его достоверности есть вопросы, которые требуют разъяснения.

Эдвард Радзинский:

«28 февраля на 1 марта на ближней даче дежурили: Хрусталёв, Лозгачев, Туков и Бутусова». Сотрудники личной охраны Сталина из так называемой девятки. Сталин приехал на дачу около 24 часов. Вскоре подъехали Л. Берия, Г. Маленков, Н. Хрущёв и Н. Булганин».

По имеющимся записям, 17 февраля Сталин принял в Кремле индийского посла. После 17 февраля журнал регистрации посетителей кабинета Сталина в Кремле чист. После этой даты он в него уже никогда не войдет. До самой своей смерти Сталин будет находиться на даче в Кунцеве.

«27 февраля Сталин в последний раз покинул дачу. Многие могли видеть его в Большом театре, где он смотрел балет “Лебединое озеро”».

Свидетельствует Никита Хрущев:

«И вот как-то в субботу (совпадает с тем, что 28 февраля 1953 года была суббота. – Автор) от него позвонили, чтобы мы пришли в Кремль. Он пригласил туда персонально меня, Маленкова, Берию и Булганина. Приехали. Он говорит:

– Давайте посмотрим кино.

Посмотрели. Потом говорит снова:

– Поедемте, покушаем на ближней даче».

Можно, конечно, допустить, что Сталин, которому порядком надоело сидеть на даче, и на следующий день, 28 февраля, опять выехал в Кремль, но в свой кабинет не заходил. А может быть, наши рассказчики, Лозгачев и Хрущев, что-то «запамятовали».

О некоторых деталях визита четверки на дачу Сталина есть воспоминания бывшего члена Президиума и секретаря ЦК КПСС Н.А. Мухитдинова, который 1 марта 1953 года прилетел из Ташкента в Москву на заседание одной из комиссий правительства. Из разговоров в окружении Хрущева ему отчетливо запомнилось, что 28 февраля на дачу к Сталину приехали Берия, Маленков, Хрущев и Булганин, которые сидели, пили, ели, смотрели кинофильм до четырех часов утра первого марта, «но в Кремле Сталина в тот день не было».

Лозгачев:

«Мы подали на стол только один виноградный сок. Что касается фруктов, то они всегда находились в вазах на столе. В пятом часу утра гости уехали». Они провели на даче Сталина четыре часа.

Эдвард Радзинский поясняет, что «на ужин, как было заведено у Сталина, не подали вина». На этот счет есть свое объяснение: «Виноградный сок “Маджари” – это молодое виноградное вино, но Хозяин за малую крепость называл его соком».

Лозгачев:

«И вот в эту ночь Хозяин вызвал меня и говорит: “Дай нам сока бутылки по две…”».

Дмитрий Шепилов, который в то время был главным редактором газеты «Правда», рассказывал Николаю Зеньковичу («Тайны ушедшего века», т. 1–3. М.: Олма-Пресс, 2000) об обстоятельствах этого позднего обеда совсем другое:

«Из кремлевских сфер я знал такую версию события. 1 марта у Сталина был обычный деловой день. Было заседание в Кремле. Затем все приехали на ближнюю ужинать. К столу по традиции подавались горячие, жирные, с острыми приправами и пряностями кавказские, русские, украинские блюда: харчо, чахохбили, борщ и жареная колбаса, икра, белая и красная рыба. Набор коньяков, водок, вин, лимонада. Как всегда, прислуги никакой не было: каждый наливал и накладывал себе сам. Разъехались по домам далеко за полночь».

Тут надо сделать небольшое отступление. В сталиниане большое место занимают воспоминания Шепилова. Как правило, они не только неточны, но большей частью неверны. Из приведенного выше отрывка следует, что 1 марта у Сталина был рабочий день. Между тем это было воскресенье. Потом, не найдено никаких следов пребывания Сталина в этот день в своем рабочем кабинете в Кремле. Описание меню на даче Сталина явно списано с меню московского грузинского ресторана «Арагви». На самом же деле, как это следует из воспоминаний почетного чекиста, полковника КГБ в отставке Геннадия Коломенцева, который руководил особой кремлевской кухней, в повседневной жизни Сталин очень просто питался: «Грузин, но грузинских блюд себе почти не заказывал. Наверное, потому, что прожил в основном среди русских. Любил пельмени. Видно, ссылка в Сибирь сказалась. Любил простые щи, хотя, конечно, у нас их готовили так, что любой гурман пальчики оближет. У нас на кухне повара настоящие асы были.

Но особенно любил Сталин знаете что? Сталин любил печеную картошку в “мундире”! В духовке печенную» (газета «Версия», 3–9 марта 2003 г.).

Как утверждают очевидцы, в последние годы жизни ему вдруг взбрело в голову поджаривать в камине мясо на шампурах. Шашлыки не получались. И он по-детски сердился.

Читатель теперь удостоверился, что верить Шепилову нельзя. По мере нашего повествования будет приведено еще много подобных ошибок, допущенных человеком с самой длинной в СССР фамилией. В июне 1957 года он поддержал Маленкова, Молотова и Кагановича в их борьбе против Хрущева, которому удалось разгромить эту «антипартийную группу», получившую название по фамилиям основных ее участников. Шепилов упоминался как «примкнувший к ним Шепилов».

Никита Хрущев:

«Мы кончили ужин, наверное, в пять или шесть утра. Обычное время, когда кончались его “обеды”. Сталин был навеселе, в очень хорошем расположении духа. Ничто не свидетельствовало, что может случиться какая-то неожиданность. Распрощались мы и разъехались.

Когда выходили в вестибюль, Сталин, как обычно, пошел проводить нас. Он много шутил, замахнулся вроде бы пальцем и ткнул меня в живот, назвав Микитой. Когда он бывал в хорошем расположении духа, то всегда называл меня по-украински Микитой. Мы тоже уехали в хорошем настроении, потому что ничего плохого за обедом не случилось, а не всегда обеды кончались в таком добром тоне».

В ночь с двадцать восьмого февраля на первое марта на посту у входа в главный дом дачи Сталина стоял молодой офицер госбезопасности Сергей Гусаров. Будучи седым полковником, он вспоминал, что видел тогда, как примерно в четыре часа утра из дома вышли Маленков, Берия и Хрущев. Ему запомнилось, что Маленков тогда облегченно вздохнул, и все они разъехались по домам. Непонятно, почему-то он обошел вниманием колоритную фигуру Булганина. Уехать в другое время или через другие ворота Булганин не мог.

Сказанное Хрущевым и Лозгачевым почти совпадает, хотя Хрущев, который умер (в 1971 г.) задолго до «откровений» Лозгачева (1977 г.), слышать их не мог, а воспоминания Хрущева вышли намного позже, чтобы их смог прочесть и использовать Лозгачев. Не исключено, однако, что эту легенду могли сочинить намного раньше. Потом, в разное время, в разной интерпретации она увидела свет.

Лозгачев:

«А когда Хозяин гостей провожал, то прикрепленный Хрусталев Иван Васильевич закрывал за ними двери и видел Хозяина, а тот сказал ему:

– Ложитесь-ка вы спать. Мне ничего не надо. И я тоже ложусь. Вы мне сегодня не понадобитесь».

Охрана не имела права спать. На то она и охрана, причем сменная.

Лозгачев удивляется: «И Хрусталев пришел и радостно говорит:

«Ну, ребята, никогда такого распоряжения не было… И передал нам слова Хозяина…»

Здесь Лозгачев заметил: «И правда, за все время, что я работал, это был единственный раз, когда Хозяин сказал: “Ложитесь спать…” Обычно спросит: “Спать хочешь?” – и просверлит тебя глазами с ног до головы. Ну, какой тут сон!.. Мы были, конечно, очень довольны, получив такое указание, и смело легли спать. Проспали до 10 часов утра».

Подозрительность Сталина общеизвестна. Рассказывают, что в последние годы жизни он взял в привычку по вечерам подходить к окнам и подолгу пристально всматривался в глубину заснеженного двора. Искал чужие следы, хотя знал, что его дача надежно охраняется. Потом он вообще запретил убирать под окнами снег. Зная его такую слабость, Сталину стелили постель в разных комнатах, он сам выбирал, где ему ночью спать.

Приставленную к Сталину охрану регулярно (днем и ночью) проверяли, поэтому Лозгачев на всякий случай сообщает: «Что делал Хрусталев с 5 часов утра до 10 часов утра, мы не знаем». Хотя бы один бодрствующий в охране должен был оставаться для того, чтобы отвечать дежурным по Министерству госбезопасности, обзванивающим посты. На него при необходимости потом можно было бы свалить все, что угодно.

Эдвард Радзинский:

«В 1977 году на очередную годовщину смерти Сталина бывший офицер его охраны А. Рыбин собрал оставшихся в живых коллег, несших службу на ближней даче в мартовские дни 1953 года, и записал их рассказы. Многое там сходилось. Только вот охранник Старостин ничего не знал о разрешении Сталина: “Всем спать”». Заинтересовавшись этим, Эдвард Радзинский решил встретиться с Лозгачевым. «Он оказался маленьким, еще крепким, широкоплечим стариком с доброй улыбкой». В его квартирке в Крылатском (элитный «спальный» район Москвы) на крохотной кухне Радзинский записал его «показания». Этот эпизод был прояснен: «Подождите, но при чем тут Хрусталев? Ведь вы не говорили, что Хрусталев тоже был на даче.

– Прикрепленный Хрусталев был на даче только до десяти утра, потом он уехал отдыхать. Его сменил Старостин Михаил Гаврилович. Странного приказа Хозяина он попросту не слышал! Раз охрана “спала”, значит, ничего из того, что могло происходить на даче Сталина в ночь на 1 марта, они “видеть не могли”». Причем это должно было быть нечто очень важное, намного более опасное для них, чем воинское преступление – сон на ответственном посту. Подтвердить, что охранников послали спать, Сталин уже не мог, а Хрусталев после смерти Сталина на короткое время был препровожден на Лубянку. Его быстро выпустили. Вскоре он скоропостижно скончался. Говорят, что от обрушившихся на него «переживаний».

Дослушаем Лозгачева:

«Утром все мы взялись каждый за свое дело. Тем временем произошла суточная смена личной охраны Сталина. Общее беспокойство на даче возникло в районе 12 часов дня».

Всем было хорошо известно, что день Сталина обычно начинался в 10–11 часов утра и заканчивался глубокой ночью. Его режим работы распространялся на всех членов правительства и ЦК партии. «В Москве, пишет министр торговли СССР Д. Павлов («Стойкость». М.: Политиздат, 1983), я столкнулся с необычным режимом работы. Руководители наркоматов, центральных учреждений приходили на работу к 11, а то и к 12 часам дня и трудились до 3–4 часов ночи, а работники аппарата начинали свой трудовой день в установленное распорядком время. Получалось так, что руководители часть дня работали без сотрудников, а те – без руководителей».

Лозгачев:

«Я смотрю, уже 12 часов, а движения в комнатах Сталина нет».

Ближе к вечеру 1 марта напряжение возросло.

«В 16 часов Старостин (сменившийся охранник) говорит: “Что будете делать?”».

Эдвард Радзинский:

«По “инструкции” вход к Сталину без вызова был категорически воспрещен всем кроме Лозгачева, в обязанность которого входило приносить почту. Но это разрешалось делать не раньше, чем Сталин поднимется, позавтракает и перейдет в служебный кабинет. Завтрак ему обычно приносила “экономка” (“сестра-хозяйка”) Валентина Васильевна Истомина – Валечка, как ее все звали, работавшая на даче Сталина около 18 лет. Она же часто прислуживала при больших застольях».

Лозгачев:

«Дождались до 6 часов вечера, а движения в комнатах Сталина все нет. Никаких звонков извне».

Это удивительно. Несколько раз должны были звонить проверяющие. Непонятно, почему охранники уводят в тень своего непосредственного начальника, министра госбезопасности Игнатьева. Он с ними не связывается, и они ему не докладывают. В это трудно поверить. Логичнее было бы считать, что со звонка на дачу Сталина должен был начинаться день Игнатьева.

Никто из членов Президиума ЦК не поинтересовался тем, что делает Хозяин. Обычно со Сталиным регулярно связывался его помощник, Александр Николаевич Поскребышев, который получал от него поручения и докладывал об их исполнении. Но Поскребышева, который был личным секретарем Сталина и его доверенным лицом, рядом с ним уже не было.

Генерал-лейтенант Александр Николаевич Поскребышев был одним из немногих людей, искренне преданных Сталину. Через него Сталин осуществлял связь с внешним миром. Низкий с хрипотцой голос Поскребышева был хорошо известен чиновникам разных уровней управленческого аппарата страны. Те, с кем по просьбе Сталина он разговаривал только по телефону, представляли его бравым офицером. На самом же деле это был невзрачный, маленький, рано облысевший человечек с лицом мартышки. Но власть Поскребышева, охранявшего вход в кабинет Сталина и заведовавшего всей его перепиской, была огромна. Почти тридцать лет Сталин вышагивал по своему кабинету за его затылком, едва выглядывавшим из-за высокой спинки стула, диктуя ему различные материалы.

О впечатлении, которое производил этот человек на окружающих, есть интересная запись искусствоведа, профессора Андрея Чегодаева. Предыстория его случайной встречи с Поскребышевым такова.

Скульптор Сергей Меркуров, народный художник и лауреат всех возможных премий, который числился по ведомству «посмертной славы», поскольку по поручению Политбюро снимал посмертные маски со всех советских вождей, в 1944 году неожиданно для многих возглавил Музей изобразительных искусств. Месяца не прошло, как он в порядке служебного рвения предложил создать на базе музея «супермузей» из трофейных произведений искусства. Впоследствии он должен был разместиться во Дворце Советов, который предполагали воздвигнуть на месте разрушенного храма Христа Спасителя. Несколько лет эта идея рассматривалась в различных инстанциях. Но ни к какому решению так и не пришли. Однако шедевры мировой живописи по личному разрешению Ворошилова (он тогда курировал в Политбюро культуру) стали доступны для партийной номенклатуры. Узнав об этом «музее в музее», Сталин послал туда Поскребышева. Поскребышев в сопровождении директора экспозиции, профессора Андрея Чегодаева, осмотрел несколько залов, от пола до потолка завешанных картинами. Ему показали «Сикстинскую мадонну» Рафаэля, «Динарий кесаря» Тициана, «Святую Агнессу» Рибейры. Вот что сообщил об этом визите профессор Чегодаев: «Поскребышев был самый страшный человек, которого я в своей жизни видел. Он был низенький, коренастый, голова сидела прямо на плечах, без шеи. Он ее не поворачивал. Он не здоровался, не прощался, вообще ничего не говорил… Чудовище какое-то. На другой день было приказано: прекратить доступ кому бы то ни было, кроме директора музея и реставраторов».

Историю появления Поскребышева подле вождя описал бывший секретарь Сталина Б.Г. Баженов, эмигрировавший на Запад: «Когда я работал у Молотова секретарем “Известий ЦИК”, в экспедиции ЦК работал один рабочий, который паковал журналы в тюки, таскал и рассылал. Маленький, лысый и, кажется, не дурак. Фамилия – Поскребышев… Чуть ли не из-за озорства решаем выдвинуть его в секретари ячейки. Раз это идет из секретариата Сталина, проходит мгновенно».

Сомнительно, чтобы все это соответствовало правде, поскольку из личного дела Поскребышева следует, что в аппарате ЦК он работал уже с 1922 года. В течение пяти лет (1924–1929 гг.) Поскребышев был помощником Сталина. С 1931 года Поскребышев – личный секретарь Сталина, вдобавок в 1935 году он становится еще и заведующим канцелярией Генерального секретаря ЦК ВКП(б). По поводу таких «свидетельств» уместно было бы привести одно из метких выражений Сталина: «Лжет, как очевидец».

В своей речи на ХХ съезде КПСС Н.С. Хрущев назвал Поскребышева «верным оруженосцем Сталина». Так оно и было на самом деле.

Поскребышев заменял Сталину сразу всех «кремлевских врачей». По первой своей профессии он был фельдшером. Поскребышев приводил Сталина в чувство, когда тот терял сознание в своем рабочем кабинете в Кремле. Он давал Сталину, какие считал нужными, таблетки от простуды и полоскание от ангины, которой Сталин часто болел. Он постоянно пользовал его народными средствами. Именно Поскребышев подсказал Сталину, как использовать находящуюся на кухне его дачи русскую печь, где пекли хлеб. Сталин, когда его донимал радикулит, приходил, раздевался, клал на горячие кирпичи доску и, кряхтя, залезал на нее лечиться.

Юрий Трифонов сообщает такой эпизод, связанный с Поскребышевым, рассказанный ему Твардовским, перед которым он однажды расплакался и сказал о своем Хозяине: «Ведь он меня бил! Схватит вот так за волосы и бьет головой об стол…» Возможно, что Сталин и распускал руки, но как можно схватить за волосы лысого?!

Сталин мог быть уверенным в полной лояльности своего главного помощника даже после расстрела его жены. Он поступил в отношении его особенно цинично. Говорили, что Поскребышев был вынужден представить на подпись Сталину ордер на ее арест. Поскребышев пытался встать на защиту жены. «Так как органы НКВД считают необходимым арест вашей жены, – сказал Сталин, – так и должно быть». И он подписал ордер. Увидев замешательство Поскребышева, он спросил: «В чем дело? Тебе нужна баба. Мы тебе найдем» (Д. Ранкур-Лаферриер. «Психика Сталина», изд. 1996 г.). Можно предположить, таким образом Сталин избавлялся от возможного нежелательного для него источника информации «на сторону». В дом Поскребышева вскоре привели молодую женщину, которую приставили к нему «помогать по хозяйству».

Сейчас, когда «верный оруженосец» больше других был нужен Сталину, он уже несколько месяцев сидел дома на диване и, тревожно поглядывая на дверь, со дня на день ожидал ареста. В «Деле врачей» ему инкриминировали «утечку государственных тайн» и «связь с международным сионизмом».

Не было рядом со Сталиным и его бессменного руководителя личной охраны Николая Власика. Этот простой московский милиционер, дослужившийся до звания генерал-лейтенанта за длительное и беззаветное служение Сталину в охране и личном обеспечении (с 1932 года воспитывал его сына Василия), неотступно находившийся рядом с ним многие годы, к этому времени был арестован по подозрению в участии в «Деле врачей».

Лозгачев:

«Наконец, в 18 ч. 30 минут в комнате Сталина появилось электроосвещение».

Эдвард Радзинский в своем фильме показал «караулку», в которой находились охранники. Она размещалась в отдельном домике, соединенном длинным, 25-метровым коридором с дверью, за которой находились комнаты Сталина, поэтому о зажегшемся свете им якобы «сообщил часовой с улицы».

Лозгачев:

«Все с облегчением вздохнули. И все же время шло, а Сталин никого не вызывал».

До половины одиннадцатого вечера 1 марта обслуживающий персонал кругами ходил около апартаментов Сталина.

Лозгачев:

«Пришла почта на имя Сталина. Тут я использовал момент. Забрал от нарочного почту и решительным, твердым шагом направился к Сталину. Прошел одну комнату, заглянул в ванную комнату, осмотрел большой зал, но Сталина ни там, ни тут не было. Уже вышел из большого зала в коридор и обратил внимание на открытую дверь в малую столовую, из которой просвечивалась полоска электроосвещения. Заглянул туда и увидел перед собой трагическую картину. Сталин лежал на ковре около стола, как бы облокотившись на руку. Я оцепенел. Покушение, отравление, инсульт?»

Бесхитростный рассказ исполняющего обязанности коменданта дачи (или неудачно придуманный для него). В нем уже есть подозрение на инсульт. Это подозрение переросло в уверенность, когда ответ на вопрос: «Что с вами, товарищ Сталин?» повис в воздухе.

Лозгачев:

«На полу валялись карманные часы 1-го часового завода, газета “Правда”, на столе стояла бутылка минеральной воды и стакан».

Прибежали оповещенные по домофону о случившемся Старостин, Туков и Бутусова.

Лозгачев:

«Все четверо понесли товарища Сталина в большой зал. Видно было, что он уже озяб в одной нижней солдатской рубашке. Видимо, он лежал в полусознательном состоянии с 19 часов, постепенно теряя сознание».

«Сталина положили на диван и укрыли пледом».

Первым они уведомили министра государственной безопасности Игнатьева. Он порекомендовал обратиться к Берии. Того не нашли.

«Позвонили Г. Маленкову и изложили тяжелое состояние Сталина. В ответ Георгий Максимилианович пробормотал что-то невнятное и положил трубку. Через час Маленков позвонил и ответил Старостину: “Берия я не нашел, ищите его сами”».

«Еще через час позвонил уже сам Берия: “О болезни товарища Сталина никому не звоните и не говорите”. Так же мигом положил трубку».

Никакого постоянного медицинского персонала на даче не существовало. На даче не было даже элементарной аптечки (опасались, что могут подбросить «отраву»).

Лозгачев:

«Я остался один у постели больного. Обида от беспомощности перехватила горло, душили слезы. А врачей все нет и нет. В 3 часа ночи зашуршала машина у дачи. Я полагал, что это врачи приехали, но с появлением Берии и Маленкова надежда на медицинскую помощь лопнула. Берия, задрав голову, поблескивая пенсне, прогромыхал в зал к Сталину, который по-прежнему лежал под пледом вблизи камина. У Маленкова скрипели новые ботинки. Он их снял в коридоре, взял под мышку и зашел к Сталину».

Мельком взглянув на лежащего Сталина, Берия сказал:

«Что, Лозгачев, наводишь панику и шум? Видишь, товарищ Сталин крепко спит. Нас не тревожь и товарища Сталина не беспокой».

Напрасно Лозгачев убеждал высоких визитеров, что Сталин находится в бессознательном состоянии. Его не слышали.

Лозгачев:

«Тут я понял, что налицо предательство Берии, Маленкова, мечтающих о скорой смерти товарища Сталина. Берия и Маленков вскоре уехали».

Тогда это были «друзья», которых связывали только общие враги. Каждый из них стремился к власти.

Хрущева около умирающего Сталина Лозгачев ночью на даче не видел. По его сведениям: «Лишь в половине восьмого (следующего дня) приехал Хрущев, утешив: “Скоро будет медицина”. Около девяти часов действительно появились врачи».

В рассказе Лозгачева многое необъяснимо и лишено элементарной логики (или так на самом деле не было). Он вызывает много вопросов.

Почему так долго охрана не знала, что произошло со Сталиным?

Почему охрана столь долго действовала в автономном режиме, не привлекая свое начальство?

Почему вышестоящее начальство само столь долго не интересовалось делами на даче Сталина?

Почему сразу же после того, как Сталина обнаружили беспомощно лежащим на полу, немедленно не вызвали врачей?

Почему более чем половину суток Сталину не оказывали никакой медицинской помощи?

Трудно утверждать, что это что-либо изменило в его скоротечной болезни. Но такой попытки, исходя из объяснений Лозгачева, все же сделано не было. В этом можно усмотреть злой умысел по отношению к Сталину. Есть тут и вина самого Сталина. Его смерть всех устраивала.

Хотело ли близкое окружение Сталина от него избавиться? Безусловно. На карту была поставлена их собственная безопасность.

Наличие столь веского мотива породило появление многочисленных, с различными сюжетами, версий о насильственной смерти Сталина.

Куда уехал Берия

Как все было на самом деле во время посещения Берии умирающего Сталина, теперь не знает никто. Этот сюжет использовал английский писатель Роберт Харрис, написавший в 1998 году занимательный триллер под названием «Архангел», перевод которого российский читатель увидел в 2001 году (издательство «Торнтон и Сагден»). Тут своя версия:

«Большая машина летела по Кутузовскому проспекту мимо спящих домов. В половине четвертого они пересекли по Бородинскому мосту Москву-реку и помчались к Кремлю, куда въехали через юго-западные ворота с противоположной стороны Красной площади.

Берия велел Рапаве повернуть налево, проехать мимо Оружейной палаты, затем круто повернуть направо и через узкую подворотню въехать во внутренний двор.

(Человек с такой фамилией в окружении Берии в действительности существовал. Им был Авкентий Рапава, генерал-лейтенант, один из руководителей органов государственной безопасности. После ареста Берии он был арестован, осужден и расстрелян. Автор решил придумать для него племянника, которого представил шофером Берии.)

В окружавших двор зданиях не было окон, только с полдюжины дверей. Покрытый ледяной коркой булыжник отливал в темноте красным, словно был залит кровью». Писатель прав, в ту ночь действительно подморозило.

«Берия быстро вошел в одну из дверей, и Рапава чуть ни бегом бросился за ним. Маленький, выложенный каменными плитами проход привел их к дореволюционному лифту. Под грохот железа и гул мотора они медленно проехали два погруженных в тишину, неосвещенных этажа. Лифт, дернувшись, остановился, и Берия, открыв решетку, быстро зашагал по коридору, покачивая ключом на шнурке».

Ключ этот был от личного сейфа Сталина в его кабинете в Кремле. Как считает Роберт Харрис, Берия выкрал его при посещении умирающего Сталина. Он описывает эту сцену следующим образом:

«Надо найти вот такой ключ, – сказал Берия Рапаве и показал размер большим и указательным пальцами. – Ключ, похожий на тот, каким заводят часы. Он был привязан шнурком к медному кольцу. Поищи в вещах».

«Знакомый серый китель висел на спинке стула. Поверх него лежали аккуратно сложенные серые брюки. Рядом стояли высокие черные сапоги с наращенными каблуками». Достоверный факт. Вся обувь Сталина имела набойки на каблуках.

«Ни в кителе, ни в брюках ничего не оказалось, кроме грязного носового платка с засохшей мокротой. К этому времени глаза Рапавы привыкли к полутьме, и он мог уже как следует оглядеться. На одной из стен висел шелковый китайский ковер, изображающий тигра. На другой – это было совсем уж странно – Сталин разместил фотографии детей. Главным образом совсем маленьких. Даже и не фотографии, а вырезки из журналов и газет. Их было дюжины две». Это тоже соответствует действительности.

«Берия, со сноровкой старого чекиста, занялся письменным столом: вытаскивал ящики, опорожнял их, просматривал содержимое, швырял все обратно и вставлял ящики в пазы».

«Отец и учитель советского народа, вдохновитель и организатор победы коммунизма, вождь всего прогрессивного человечества лежит в собственных нечистотах, лишившись половины своего железного мозга, а они, точно воры, шарят в его комнате?!

– Ничего?

– Нет, Хозяин.

– Обыщи диван.

Они положили Сталина вдоль диванчика и сложили ему руки на животе – такое было впечатление, будто старик спит. Он тяжело, с хрипом дышал. Вблизи он не походил на свои изображения. Лицо было мясистое, в красных пятнах, испещренное оспинами. Усы и брови седые. Волосы такие редкие, что под ними просвечивала кожа. Рапава наклонился над ним. Он прощупал всю щель пальцами – сначала влево к ногам генсека, потом вправо, к голове. Пальцы почувствовали что-то твердое, и Рапаве пришлось поднатужиться, чтобы вытащить этот предмет, для чего он легонько уперся в грудь Сталина.

И тут произошло нечто страшное, жуткое. Только Рапава вытащил ключ и шепотом позвал Хозяина, как вдруг генсек застонал и открыл глаза, желтые глаза зверя, полные страха и ярости. Даже у Берии задрожал голос при виде этих глаз. Сталин продолжал неподвижно лежать, только из горла вырвался надсадный рык. Берия нерешительно шагнул ближе, всмотрелся в его черты, затем провел рукой перед его глазами. И решился. Взял у Рапавы ключ и покачал его на шнурке перед носом Сталина. Желтые глаза впились в ключ и проследили за его перемещениями. Теперь уже с улыбкой Берия медленно повращал ключ по кругу, затем вдруг схватил его, зажал в ладони и показал Сталину кулак».

Берия в кабинете Сталина.

«Мы подошли к большой тяжелой двери, и Берия открыл ее ключом из своей связки.

Дверь на старой, еще дореволюционной, пневматике медленно закрылась за нами.

Кабинет не представлял собой ничего особенного. Размеров восемь на шесть. Такой кабинет вполне мог быть у директора какой-нибудь фабрики на окраине Вологды или Магнитогорска: письменный стол с парой телефонов, небольшой ковер на полу, стол для заседаний со стульями, окно, занавешенное толстыми портьерами. На стене висела большая розовая карта СССР на валике – тогда ведь еще существовал СССР, – а рядом с ней была маленькая дверца, к которой Берия сразу и направился. У него имелся и этот ключ. За дверцей оказался чулан, где стоял почерневший от времени самовар, бутылка армянского коньяка и коробка травяного чая. В стене находился сейф с крепкой медной дверцей, на которой было выбито название фирмы – не русскими буквами, а какими-то заграничными. Сейф был маленький, сантиметров тридцать в поперечнике. Квадратный. Аккуратно сработанный. С прямой, тоже медной, ручкой.

Перед тем как залезть в сейф Сталина, Берия выставил своего шофера за дверь. “Ожидание длилось почти час…”

Где-то вдали часы пробили четыре.

Примерно через полчаса наконец появился Берия. Он нес маленький кожаный портфель, набитый чем-то – конечно – бумагами, но, может, и чем-то еще. Содержимое портфеля, скорее всего, было взято из сейфа, да и сам портфель, наверно, был оттуда. А может, и из кабинета. Так или иначе он нашел то, что искал, и улыбался».

Дмитрий Волкогонов («Триумф и трагедия», кн. 1–2. М.: Новости, 1990) считает, что «его срочный выезд в Кремль был связан, возможно, со стремлением изъять из сталинского сейфа документы диктатора, где могли быть (чего боялся Берия) распоряжения, касающиеся его. Сталин мог, вероятно, оставить завещание, и в то время, когда его авторитет был безграничным, едва ли нашлись бы силы, которые оспорили последнюю волю умершего. С момента болезни “вождя” в его кабинете один раз был только Берия, после чего он приказал опечатать помещение».

Известно, что кабинет Сталина в Кремле и все подходы к нему круглосуточно охранялись. Ночной визит Берии кто-то обязательно должен был зафиксировать. Однако сведения об этом не просачивались. Но даже если дело обстояло иначе, впоследствии Берия все равно получал доступ ко всем бумагам Сталина, причем легальный. Сталин был еще жив, когда на совместном заседании ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР, начавшемся в 20 часов 5 марта 1953 года (под председательством Хрущева), были сделаны назначения на основные ключевые государственные посты. В самом конце этого заседания Маленков сообщил, что «Бюро Президиума ЦК поручило тт. Маленкову, Берии и Хрущеву принять меры к тому, чтобы документы и бумаги товарища Сталина, как действующие, так и архивные, были приведены в должный порядок».

В ночь на понедельник у Берии было еще одно очень важное дело. Нужно было решать вопрос о преемственности власти, поэтому он торопился поспеть к секретному заседанию, на котором должен был происходить дележ портфелей. Как пишет Дмитрий Волкогонов, на этом заседании «Берия, еще более уверенный в себе, откровенно диктовал подавленным соратникам: срочно подготовить правительственное сообщение о болезни Сталина, опубликовать бюллетень о течении болезни».

Сталину предстояло жить еще три дня, как они совершили настоящий государственный переворот, оформив его на следующий день специальным бюрократическим документом. Секретная бумага, о которой идет речь, называется «Протокол № 11 заседания Бюро Президиума ЦК от 3 марта 1953 года». Публикация с демонстрацией фотокопий описываемых рассекреченных документов, обнаруженная в архивах исследователем политической истории Николаем Над, появилась ровно через 60 лет после описываемых событий в газете «Московский комсомолец» 18 декабря 2013 года, составленная журналистом Александром Добровольским…

«На этом заседании бюро были приняты и зафиксированы те главные изменения в руководстве страны, в том числе и замена Сталина на всех его высших постах. Причем из текста этого документа следует, что тогда, 3 марта, участники заседания решили узаконить эти изменения еще при жизни вождя, но объявить о них только после его кончины – как будто бы они были приняты уже после смерти Сталина. На том, “законспирированном” Бюро Президиума ЦК его участники спланировали (для утверждения принятых кадровых решений) провести в ближайшее время совместное заседание Пленума ЦК, Совета Министров и Президиума Верховного Совета СССР.

Это чрезвычайное мероприятие, намеченное первоначально на 4-е число, состоялось 5 марта 1953 года (тоже при еще живом Сталине)».

Согласно имеющимся в протоколе записям, все прошло очень быстро: в 20.00 начали, 15 минут ушло на составление списка присутствующих, а в 20.40, то есть через 25 минут, все формальности были уже закончены.

Действуя столь скоростными методами, участники заседания в итоге не только утвердили все перемены на высших постах, намеченные 3 марта Бюро Президиума ЦК, но и заменили в общей сложности не менее 73 руководителей в партийной, исполнительной, законодательной и профсоюзной властях, подвергнув одновременно полной перетряске и кадры сотрудников 17 главных министерств. Даже на менее значимые места поставили новых надежных людей.

Все было сделано так, будто Берия «и компания» специально хотели основательно нарушить сложившиеся между руководителями министерств и ведомств личные связи, словно боялись организованного неподчинения их антисталинским решениям. Выходит, Берия основательно готовился еще задолго до смерти Сталина. Иначе откуда сразу столько радикальных политических и государственных шагов? Еще труднее представить, чтобы все эти срочные перемены замышлялись самим Сталиным на случай своей внезапной кончины… Так что хотя это и называлось тогда в официальных документах «рядом мероприятий по организации партийного и государственного руководства», но фактически было государственным переворотом!

На последнем листе этого документа, подготовленного за 1 час 30 минут до смерти Сталина, имеется размашистая подпись председателя совместного заседания Никиты Хрущева, а в списках присутствовавших – автографы многих других высокопоставленных персон… Тогда звучала формулировка о необходимости обеспечения «бесперебойного и правильного руководства страной». Навряд ли кто из непосвященных понял, что значили такие слова, но теперь, когда открылись почти все главные документы, мы вправе обнародовать то, что говорилось в те дни о еще живом «Хозяине» в узком кругу: Сталин стал допускать не только перебои в управлении страной, но и, перейдя к методам единоличного руководства, все чаще стал принимать необоснованные решения… Самая важная роль на совместном заседании отводилась Берии. Именно он, ссылаясь на решения Бюро Президиума от 3 марта, внес предложение принять официальное решение вместо Сталина «…назначить Председателем Совета Министров СССР тов. Маленкова Г.М.».

Решения о коренных переменах во власти, принятые 3 и 5 марта, газеты напечатали только 7-го числа (исключив при этом из текста постановления совместного заседания 13-й пункт) – чтобы у людей создалось впечатление, что новые назначения состоялись уже после смерти вождя. Именно так пишут и по сей день почти все наши и зарубежные историки. Хотя на самом деле главное в этой «перестройке» было сделано даже не 5, а 3 марта!»

Не подлежит никакому сомнению, что политическая смерть Сталина могла быть возможной только в том случае, если Лаврентий Берия уже 3 марта точно знал, что вождь со дня на день должен умереть.

Теперь было самое время вызывать к Сталину врачей и родственников.

Сталин умирает

Лозгачев:

«В 9 часов утра 2 марта прибыли врачи, среди которых были Лукомский, Мясников, Тареев и другие. Начали осматривать Сталина. Руки у них тряслись. Пришлось помочь разрезать рубашку на товарище Сталине».

С этого момента многие подробности развития болезни и смерти Сталина документировались. Потом их обобщил академик Мясников:

«Сталин лежал неподвижно, лицо перекошено, правые конечности болтались как плети. Он тяжело дышал, периодически то тише, то сильнее (дыхание Чейна-Стокса). Иногда стонал. Кровяное давление – 210–110. Мерцательная аритмия. Лейкоцитоз – до 17 000. Была высокая температура – 38 градусов с долями. При прослушивании и выстукивании сердца особых отклонений не отмечалось, в боковых и передних отделах легких ничего патологического не определялось».

Классический инсульт: кровоизлияние в левом полушарии мозга на почве гипертонии и атеросклероза. Этот инсульт был у Сталина уже третьим по счету, самым сильным и, в конце концов, сведшим его в могилу.

«Только на один короткий миг показалось, что он осмысленным взглядом обвел окружающих его. Тогда Ворошилов склонился над ним и сказал: “Товарищ Сталин, мы все здесь твои верные друзья и соратники. Как ты себя чувствуешь, дорогой?” Но взгляд Сталина уже ничего не выражал».

По части художественного изображения событий академику Мясникову с Шепиловым не тягаться. Обратите внимание, сколь живописно тот представил этот же эпизод:

«Утром четвертого марта под влиянием экстренных лечебных мер в ходе болезни Сталина как будто наступил просвет. Он стал ровнее дышать, даже приоткрыл один глаз, и присутствовавшим показалось, что во взоре его мелькнули признаки сознания. Больше того, им почудилось, что Сталин будто хитровато подмигнул этим полуоткрывшимся глазом: ничего, мол, выберемся! Берия как раз находился у постели. Увидев эти признаки возвращения сознания, он опустился на колени, взял руку Сталина и поцеловал ее. Однако признаки сознания вернулись к Сталину лишь на несколько мгновений…»

На самом деле Сталин постоянно находился в бессознательном состоянии. Ему становилось все хуже и хуже. Консилиум врачей определенно объявил Маленкову об отрицательном прогнозе. Маленков сказал, что партийное руководство это понимает.

Врачам оставалось только караулить подкрадывающуюся к Сталину смерть.

«В Кремль, в секретариат Сталина, в тот вечер на протяжении нескольких часов вызывались находившиеся в Москве, а может быть, и уже вызванные в Москву члены и кандидаты ЦК, а возможно, и еще какой-то круг лиц – этого я не знаю – для того, чтобы познакомиться с бюллетенями о состоянии здоровья Сталина. Мотивы, по которым это делалось, как мне сейчас думается, могли быть двоякими. Во-первых, могли хотеть познакомить определенный круг лиц с подлинниками бюллетеней, и, во-вторых, эти бюллетени-подлинники могли быть и более подробными, чем тот текст, который передавался для печати. Скорее всего, так оно и было» – это написал потом Константин Симонов. На самом деле собирали кворум для Пленума Центрального Комитета КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР 5 марта 1953 года.

Переполох в стане врачей четвёртого утром произвела молодая «электрокардиографистка», безапелляционно заявившая: «Инфаркт».

«Жаловаться на боль, столь характерный симптом инфаркта, Сталин, будучи без сознания, естественно, не мог. Лейкоцитоз и повышенная температура могли говорить и в пользу инфаркта.

Недиагностирование инфаркта грозило приобщением к «Делу врачей».

Академик Мясников описывает свои волнения по этому поводу: «Шестого марта в 11–12 часов дня на Садовой-Триумфальной, во флигеле, во дворе здания, которое занимает кафедра биохимии 1-го МОЛМИ, состоялось вскрытие тела Сталина. Присутствовали из состава консилиума только я и Лукомский. Вскрывал А.И. Струков, профессор 1-го МОЛМИ, присутствовал Н.Н. Аничков (президент АМН), биохимик, профессор С.Р. Мардашев, который должен был труп бальзамировать, патологоанатомы: проф. Скворцов, Мигунов, Русаков.

По ходу вскрытия мы, конечно, беспокоились – что с сердцем. Инфаркта не оказалось (были найдены лишь очаги кровоизлияний)».

Высокопоставленная медицинская комиссия во главе с Третьяковым (новым министром здравоохранения) и Купериным (новым начальником Лечебно-санитарного управления Кремля) обнародовала своё заключение о причинах болезни и смерти Сталина:

«Результаты патологоанатомического исследования полностью подтверждают диагноз, поставленный профессорами-врачами, лечившими И.В. Сталина. Данные патологоанатомического исследования установили необратимый характер болезни И.В. Сталина с момента возникновения кровоизлияния в мозг. Поэтому принятые энергичные меры лечения не могли дать положительный результат и предотвратить роковой исход».

Без комментариев остались события, предшествующие появлению врачей.

Одна из таких версий, «объясняющих» причину смерти Сталина, приписывается Илье Эренбургу, который якобы поведал об этом французскому философу и писателю Жану Полю Сартру.

Версия Ильи Эренбурга

Рассказ Эренбурга сводится к следующему: «1 марта 1953 года (в Кремле) происходило заседание Президиума ЦК КПСС. На этом заседании выступил Каганович, требуя от Сталина создания особой комиссии по объективному расследованию “Дела врачей” и отмены отданного Сталиным распоряжения о депортации всех евреев в отдаленную зону СССР (новая черта оседлости). Кагановича поддержали все кроме Берии. Это необычное и небывалое единодушие показало Сталину, что он имеет дело с заранее организованным заговором. Потеряв самообладание, Сталин не только разразился площадной руганью, но и начал угрожать бунтовщикам самой жесткой расправой. Однако подобную реакцию на ультиматум Кагановича заговорщики предвидели. Знали они и то, что свободными им из Кремля не выйти, если на то будет воля Сталина. Поэтому они приняли и соответствующие предупредительные меры, о чем Микоян заявил бушующему Сталину: “Если через полчаса мы не выйдем свободными из этого помещения, армия займет Кремль!» После этого заявления Берия тоже отошел от Сталина. Предательство Берии окончательно вывело Сталина из равновесия. А Каганович вдобавок тут же на глазах Сталина изорвал в мелкие клочки свой билет члена Президиума ЦК КПСС и швырнул Сталину в лицо. Не успел Сталин вызвать охрану Кремля, как его поразил удар: он упал без сознания».

Этот рассказ больше похож на рождественскую сказку. Заседания Президиума ЦК КПСС 1 марта в Кремле, как мы знаем (по имеющимся документам) не было. Это выдумка.

По существу сюжета. Открыто выступить против Сталина члены Президиума ЦК КПСС в то время не могли. Сталин был для них Богом. Что он им приказывал, то они и делали. Во время частых застолий Хрущев плясал перед ним гопак. Сталин заставлял своих собутыльников смеяться над старыми анекдотами. И они лицемерно смеялись, по-собачьи преданно заглядывая ему в глаза.

Досужие рассуждения о возможности угроз в адрес Сталина наивны. Сталин был кумиром всего народа. Какие-либо направленные против него действия тогда не поддержал бы ни государственный, ни партийный аппарат, ни военные. Они это хорошо знали. Когда после его смерти потребовалось арестовать Берию, в Кремль пришлось тайно стянуть весь цвет советского генералитета.

Нигде и никогда не было сказано ни одного слова о каких-либо военных приготовлениях (даже на территории Кремля) для разрешения конфликта между Сталиным и его соратниками. Этого просто не могло быть.

Некоторых членов Бюро Президиума ЦК КПСС, особенно в последние годы жизни, Сталин просто не замечал. Очевидцы рассказывают, что однажды, разговаривая с Булганиным, он вдруг спросил его: «Извините, как ваша фамилия?» Тут не просматривается простая забывчивость. Этим он показывал, что тот для него – никто.

«Внешность Булганина была обманчива. В отличие от Хрущева или Берии, Булганин, всегда прекрасно одетый, имел благородный вид. Позже я узнал, – писал генерал-лейтенант госбезопасности Судоплатов («Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы». М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1997), что он был алкоголиком и очень ценил балерин и певиц из Большого театра. У этого человека не было ни малейших политических принципов – послушный раб любого лидера». Сталин это хорошо знал. Булганина он не уважал, но тот его определенно устраивал.

На два года (с марта 1947 по март 1949-го), пока еще были свежи воспоминания о героике Великой Отечественной войны, Сталин держал его на позиции военного министра, «пасти» таких талантливых и любимых народом командиров, как Жуков, Василевский, Штеменко, Конев, Рокоссовский и Баграмян.

В Президиуме ЦК КПСС Булганина считали «сталинским стукачом». Зная это, именно его определили «смотрящим» от партии за благопристойность умирания Сталина. И он неотлучно находился у его изголовья, пока остальные занимались распределением высших партийных и государственных постов. На совместном заседании Пленума Центрального Комитета КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР 5 марта 1953 года по этому поводу выступил Хрущев: «С самого начала болезни товарища Сталина у его постели непрерывно находятся члены бюро Президиума ЦК. Сейчас дежурит товарищ Булганин, поэтому он не присутствует на заседании». С этой задачей он справился. Обошлось без нежелательных эксцессов. Он оставил свой «пост» только тогда, когда тело Сталина увезли.

Светлана вспоминает: «Все разошлись. Осталось на одре тело, которое должно было лежать здесь еще несколько часов, – таков порядок. Остались в зале Н.А. Булганин и А.И. Микоян, осталась я, сидя на диване у противоположной стены. Погасили половину всех огней, ушли врачи. Осталась только медсестра, старая сиделка, знакомая мне давно по кремлевской больнице. Она тихо прибирала что-то на огромном обеденном столе, стоящем в середине зала.

Это был зал, где собирались большие застолья и где съезжался узкий круг Политбюро. За этим столом – за обедом или ужином – решались и вершились дела. “Приехать пообедать” к отцу – это и означало приехать решить какой-то вопрос. Пол был устлан колоссальным ковром. По стенам стояли кресла и диваны; в углу был камин, отец всегда любил зимой огонь. В другом углу была радиола с пластинками, у отца была хорошая коллекция народных песен – русских, грузинских, украинских. Иной музыки он не признавал. В этой комнате прошли все последние годы, почти двадцать лет. Она сейчас прощалась со своим хозяином…

Поздно ночью – или, вернее, под утро уже – приехали, чтобы увезти тело на вскрытие… И тело увезли. Подъехал белый автомобиль к самым дверям дачи, все вышли. Сняли шапки те, кто стоял на улице, у крыльца. Я стояла в дверях, кто-то накинул на меня пальто, меня всю колотило. Кто-то обнял за плечи – это оказался Н.А. Булганин. Машина захлопнула дверцы и поехала. Я уткнулась лицом в грудь Николаю Александровичу и наконец разревелась. Он тоже плакал и гладил меня по голове. Все постояли еще в дверях, потом стали расходиться».

Булганина тоже не обделили. Хрущев опять сделал его министром обороны. Потом Председателем Совета Министров. Включал в свою свиту для зарубежных поездок. До тех пор, пока Булганина не затянули в «антипартийную группу Молотова – Кагановича – Маленкова». Успел покаяться. Получил пост председателя правления Госбанка, но с маршальским званием пришлось расстаться.

Булганин благополучно вышел на пенсию. В 70-х годах его можно было встретить в центре Москвы стоящим с авоськой в очереди за арбузами. Между тем, как Герой Социалистического Труда, он имел законное право на внеочередное обслуживание. В старости он был уже малоузнаваем.

Разговоры о том, что Сталин якобы подготовил план депортации евреев, скорее всего, вымысел. Послушаем генерал-лейтенанта госбезопасности Судоплатова: «Сейчас говорят о том, будто накануне смерти Сталина существовал план депортации евреев из Москвы. Сам я никогда о нем не слышал, но если подобный план действительно существовал, то ссылки на него можно было бы легко найти в архивах органов безопасности и Московского комитета партии, потому что по своим масштабам он наверняка требовал большой предварительной подготовки. Операция по высылке – дело довольно трудное, особенно если ее подготовить скрытно. В этом случае должна была существовать какая-то директива, одобренная правительством, по крайней мере за месяц до начала проведения такой акции. Поэтому я считаю, что речь идет только о слухе, возможно, основанном на высказываниях Сталина или Маленкова, выяснявших отношение общества к евреям в связи с “Делом врачей”.

Несмотря на атмосферу антисемитизма, возникшую при Сталине и сохранившуюся при Хрущеве, соблюдался так называемый выборочный подход к еврейской интеллигенции, в соответствии с которым отдельным небольшим группам творческой интеллигенции и высококвалифицированным профессионалам-специалистам было позволено занять видное положение в обществе».

К мнению этого человека стоит прислушаться. Сталин при личных встречах с Судоплатовым доверял ему такие тайны, о которых кроме них двоих знали еще единицы в государстве.

В информированность Судоплатова можно поверить еще и потому, что за время многолетнего заключения судьба забросила его в печально известный Владимирский централ, где возник необычный «клуб» бывших высокопоставленных сотрудников НКВД – МВД.

Во Владимирской тюрьме, во время долгих разговоров с коллегами во время прогулок, для Судоплатова открылось многое из того, чего он не знал прежде, работая на Лубянке. Однако никакой информации о готовящейся депортации евреев не было. Между тем без Министерства государственной безопасности в таком вопросе было не обойтись. То же самое говорит и Г. Костырченко («Тайная политика Сталина». М.: Международные отношения, 2001):

«Нельзя не учитывать и такой достаточно весомый антидепортационный аргумент, заключающийся в том, что, несмотря на тотальное предание гласности после августа 1991 года всех самых секретных политических архивных материалов сталинского режима, не было обнаружено не только официальной директивы, санкционирующей и инициирующей депортацию, но даже какого-либо другого документа, где бы она упоминалась или хотя бы косвенно подтверждалась ее подготовка (в том числе пресловутые сотни тысяч страниц списков евреев на выселение)».

Периодическое появление разного рода измышлений в западной прессе о предполагаемой или даже о уже частично начавшейся депортации советских евреев в то время являлось частью пропагандистской кампании, направленной на получение от Советского правительства разрешения на массовую эмиграцию евреев из СССР. Но даже разведка Израиля Моссад никаких доказательств на этот счет представить не смогла. Посланник Израиля в СССР постоянно сообщал своему министру иностранных дел М. Шарету «о безосновательности слухов о подготовке депортации советских евреев Сталиным».

Имеется одна ссылка на Булганина, который якобы рассказывал сыну профессора Этингера (одного из обвиняемых по «Делу врачей») о том, что осужденных врачей, в связи с «серьезными социальными последствиями совершенных ими преступлений», Сталин намеревался публично казнить на Красной площади. От Булганина также исходила такая информация, что евреев предполагалось отселить из крупных городов, причем везти их в товарных вагонах, на которые в пути следования планировалось организовать нападение «негодующих толп». Можно предположить, что Булганин «по большому секрету» выдал эти «кремлевские тайны» после обильного возлияния. Но даже это было проверено. Один из руководителей Еврейского университета в Москве М. Куповецкий изучил архивы Министерства путей сообщения СССР и сделал обоснованный вывод о том, что «ничего подобного не подтверждается».

Справедливо на этот счет обобщающее заключение Г. Костырченко:

«В отличие, скажем, от насильственного выселения территориально локализованных на окраинах страны кавказских народов, депортацию евреев (а это сотни тысяч человек, проживающих в густонаселенных городских центрах страны, причем не обособленно, в виде колонии (гетто), а в большинстве своем, ассимилировавшись и растворившись в массе инонационального населения, главным образом русского) нельзя было провести ни молниеносно, ни тем более тайно. Ясно, что изъятие такого количества людей из нормальной общественной среды, где многие из них к тому же играли заметную роль в области науки, культуры, других общественно значимых сферах, нельзя было провести с наскока, без продолжительной подготовки. Требовались предварительные радикальные изменения социально-политического характера, и не только в советском законодательстве (прежде всего легализации антисемитизма как государственной политики), но и в официальной коммунистической идеологии, сохранявшей, несмотря на шовинистический пресс сталинизма, еще существенную толику большевистского интернационализма, что исключало введение в стране открытой официальной политики национальной дискриминации и тем более расизма».

Нашлось, правда, странное, датированное январем 1953 года, постановление Президиума ЦК КПСС о строительстве новых лагерей на 150–200 тысяч человек для «особо опасных иностранных преступников». Посчитали ли тогда за иностранцев евреев – неизвестно. Хотя столько «особо опасных иностранных преступников» в Советском Союзе конечно же быть не могло.

Ближе всего к сюжету Ильи Эренбурга, если в действительности именно ему принадлежит рассказанная выше сомнительная история о причинах смерти Сталина, стоит имевшее место реальное событие с отказом Лазаря Кагановича подписать открытое письмо к советским евреям. Неразговорчивый с прессой Лазарь Каганович тут сделал исключение и вспомнил, что Сталин поручал секретарю ЦК и главе Агитпропа Михайлову подготовить письмо от имени известных лиц еврейской национальности с осуждением «врачей-вредителей». Предполагалось, что это письмо будет опубликовано в газете «Правда».

Известный кинорежиссер Михаил Ромм, когда его однажды спросили, почему он подписал это письмо (вместе с С.Я. Маршаком, В.С. Гроссманом, М.О. Рейзеном, Л.Д. Ландау, И.О. Дунаевским и др.), ничуть не смущаясь, ответил: «В этом письме была такая белиберда, что я был абсолютно уверен в том, что его никто публиковать не станет, разве что умалишенный». Так оно, в конце концов, и случилось.

Г. Костырченко, которому довелось видеть это письмо, сообщает о его «достоинствах» следующее:

«Поскольку за его составление отвечал такой недалекий и заскорузлый по ментальности чиновник, как Михайлов, то в нем был выдержан конформистский кондовый стиль, заимствованный из сообщения ТАСС от 13 января 1953 г. В нем присутствовала та же, в духе 1937 года, лексика, посредством которой проклиналась “шпионская банда врачей-убийц”, “этих извергов рода человеческого”, “продавшихся американо-английским поджигателям войны” и “завербованных международной сионистской организацией “Джойнт” – филиалом американской разведки”. К позорному столбу пригвождались также “империалистическая Америка”, которая “является каторгой для еврейских трудящихся, угнетаемых самой жестокой машиной капиталистической эксплуатации” и “главари сионизма”, которые “превратили государство Израиль в плацдарм американских агрессоров” и которые “по заданию американской и английской разведок создают террористические диверсионные группы в Советском Союзе и в странах народной демократии”. Новация сработанного под началом Михайлова проекта письма состояла в том, что в нем впервые с начала пропагандистской кампании четко проводилась дифференциация между “еврейскими буржуазными националистами”, именуемыми отщепенцами и выродками, и честными “еврейскими тружениками”. Оказывается, первые, “продав свою душу и тело империалистам” и пользуясь тем, что “среди некоторых элементов еврейского населения нашей страны еще не изжиты буржуазно-националистические настроения”, пытались “всеми мерами подогревать и раздувать среди советских граждан еврейского происхождения чувство национальной обособленности”, национальную вражду к русскому и другим народам Советского Союза… стремились “превратить обманутых ими евреев в шпионов и врагов русского народа”. Но им противостоит подавляющее большинство еврейского населения, состоящее из “патриотов Советской Родины”, которые “вместе со всеми трудящимися Советского Союза обрели свободную, радостную жизнь, возможность безграничного развития в любой области труда и творчества”.

К ним и обращались вышедшие из гущи именитые подписанты письма, призывавшие “активно бороться против еврейских буржуазных националистов, этих отъявленных врагов еврейских тружеников”, “повысить бдительность”, “разгромить и до конца выкорчевать буржуазный национализм”. Завершалось послание требованием “самого беспощадного наказания “группы врачей-убийц” и выражением уверенности в том, что это требование будет единодушно поддержано трудящимися евреями. Кроме того, в письме отмечалась выдающаяся роль Советского Союза в спасении человечества от гитлеризма и европейских евреев – от полного уничтожения, особо подчеркивалось, что, несмотря на попытки Запада “создать почву для оживления в СССР антисемитизма, этого страшного пережитка прошлого”, “русский народ понимает, что громадное большинство еврейского населения СССР является другом русского народа”».

Многие, к кому официально обращались, говорили потом, что подписывали это письмо не глядя. Каганович этого письма тоже не прочел, но заартачился подписывать. Он не хотел, чтобы его фамилия стояла в «общем ряду». Он заявил Сталину, что «он не какой-нибудь еврейский общественный деятель, а член высшего руководства страны». Его быстро утихомирили, дав подписать отдельный лист. Непонятно, что это могло изменить. Если бы, вопреки здравому смыслу, это письмо все же было бы опубликовано, то подпись Кагановича все равно была бы в «общем ряду».

Перечить Сталину Лазарь Моисеевич не мог. С самого первого дня их знакомства он безоговорочно принял сторону Сталина и потом постоянно шел в фарватере его политики. Кагановича называли «железный Лазарь», поскольку по заданию, и под постоянным прикрытием Сталина он жестко решал многие политические и хозяйственные вопросы. На его совести многочисленные чистки и аресты. А по характеру, как вспоминал Хрущев, Каганович был «трусливым человеком». Лазарь Моисеевич побоялся даже заступиться перед Сталиным за своего родного брата Михаила Моисеевича. Единственно, на что его хватило, так это телефонным звонком предупредить брата о неудовольствии Сталина. Зная, что за этим последует, в тот же день брат Кагановича застрелился.

Мало кто теперь помнит, что именно Кагановичу принадлежит крылатая фраза: «Не важно, кто голосует, важно, кто считает». На XVII съезде партии, при выборах ЦК, против Сталина было подано около 300 голосов. Председатель счетной комиссии В. Затонский в тревоге бросился к отвечающему за работу президиума съезда Кагановичу. «А сколько голосов было подано против Кирова?» – спросил Каганович. «Всего три», – ответил Затонский. «Стало быть, и против Сталина три», – заключил Каганович. Фальсификация результатов голосования на XVII съезде партии в 50-е годы была документально установлена КПК при ЦК КПСС. Тогда же был реабилитирован Владимир Затонский, которого, как нежелательного свидетеля, расстреляли в 1938 году.

Не случайно племянник Кагановича, ставший американским писателем Стюартом Кэханом (Каганом), назвал свою книгу о Кагановиче «Кремлевский волк». Действительно, Каганович был рядовым волком в сталинской стае. Как и всякий лесной волк, он был воспитан на безоговорочном подчинении своему вожаку. Тем не менее Кэхан Стюарт, погрешив против истины, поставил Лазаря Кагановича во главе «заговора» против Сталина, причем утверждает, что все это он якобы сообщил ему лично, при встрече в Москве.

На самом же деле Кэхан Стюарт пересказывает известную версию Ильи Эренбурга с вымышленными им самим красочными дополнениями, приписываемыми Лазарю Моисеевичу.

«Спотыкнувшись о край ковра, Сталин упал, при этом головой он ударился об угол стола. Он лежал не шевелясь, и его глаза уставились в потолок, слюна капала на его усы. Все присутствующие в оцепенении и с ужасом смотрели на лежавшего у их ног Сталина…

Сталин начал стонать. Булганин подбежал к Сталину, Молотов бросился к шкафчику с лекарствами. Лазарь взял со стола тяжелую мраморную промокательницу и разбил стекло шкафчика. Посыпалось стекло. Ворошилов встал в дверях, чтобы никто не вошел и не вышел, только Берия пытался бежать. Лазарь вложил в руки Молотову пузырек с прозрачной жидкостью. Булганин поддерживал Сталину голову. Глаза Сталина были фиксированы на одной точке. Молотов поднес пузырек к губам Сталина. Булганин надавил ему на щеки. Рот Сталина открылся, и Молотов вылил содержимое пузырька в рот Сталину. Сталин автоматически проглатывал жидкость. Закончив, он закрыл глаза. Булганин продолжал держать его голову в своих руках и немного ее покачивал. Через несколько минут Сталин начал дышать ровнее, багровость его лица исчезла. Присутствующие в кабинете переглянулись… У некоторых на глазах стояли слезы. Никто не произнес ни слова. Все было почти кончено.

Поскольку Сталин еще дышал, его перевезли на дачу в Кунцево. Никто специально не хотел скрыть, что это случилось в Кремле. Это получилось само собой. Первое правительственное сообщение и передавало, что это случилось в Кунцеве. Просто основная масса людей подключилась к ситуации в Кунцеве, а непосредственные участники, поскольку это очень смахивало на убийство, сочли за благо не упоминать о кремлевском происшествии – в Кунцеве, пусть будет в Кунцеве. Чем меньше об этом известно, тем лучше».

Разбери теперь, что явилось причиной смерти Сталина. Случайное падение и травма головы или же его специально опоили какой-то «прозрачной жидкостью». Если эта жидкость была ядовитой, то почему она стояла у всех на виду в шкафчике, от которого у них не было ключа. Рядом со Сталиным Молотова тогда быть уже не могло.

Напомним читателю, что в 1987 году, когда эта книга вышла на английском языке, Лазарь Моисеевич еще находился в здравом уме и доброй памяти. Он умер в 1991 году, не дожив два года до своего столетия. По американским понятиям, если от интервьюируемого не поступало никаких возражений, все сказанное от его имени правда. Но мы-то хорошо знаем, что никакого интервью не было и не могло быть, поэтому тут сплошной вымысел возможного родственника Кагановича, использовавшего его имя для написания своей книги.

Когда я был в Америке и рассказывал о том, что готовлю книгу о смерти Сталина, вполне серьезные люди убеждали меня в том, что тема эта закрыта. Был заговор Кагановича. Ссылаясь на Кэхана и Кагановича, убеждали, что Сталин был отравлен то ли крысиным ядом, то ли сильнодействующим сердечным препаратом.

Бывший коминтерновец И. Бергер, опубликовавший в 1973 году во Флоренции книгу «Крушение поколения», приводит пересказ такого разговора, имевшего место с Кагановичем: «Один из моих собратьев по лагерю был близким родственником Л.М. Кагановича. В 1949 году его арестовали. Тогда его жена стала добиваться приема у Кагановича. Каганович принял ее только через 9 месяцев. Но прежде, чем она начала говорить, Каганович сказал: “Неужели вы думаете, что, если я мог что-то сделать, я бы ждал девять месяцев? Вы должны понять – есть только одно Солнце, а остальные только мелкие звезды”».

Для многих Сталин был больше, чем солнце. В книге «Творчество народов СССР», изданной еще в 1937 году, помещены такие стихи:

По-иному светит нам

Солнце на земле.

Знать, оно у Сталина

Побыло в Кремле.

(Перевод с украинского языка.)

Он ярче солнца в июне,

Он выше июльской тучи,

Яснее летнего дня.

(Перевод с удмуртского языка.)

Сталин, твой разум

И солнца светлей.

Лучистое солнце

Светит лишь днем,

А разум твой светлый –

и ночью, и днем.

(Перевод с лакского языка.)

Да светит над миром Сталин,

Как солнце,

Как песня,

Как Знамя!

Всегда и повсюду с нами

Сияние его огня.

(Перевод с удмуртского.)

Кто-то заказывал такие стихи о Сталине, кто-то их писал, кто-то читал со сцены. Их пели:

Запевала:

Сталин, Сталин, вождь и друг,

С тобой вся страна!

Хор:

Ты как заря горишь над ней,

Как солнце светишь ты над ней,

Где ночь была темна.

(Белорусская песня.)

О Кагановиче имеется и такое воспоминание. Однажды на государственной даче для членов Политбюро устраивали просмотр итальянского кинофильма. Переводчиком пригласили женщину – еврейку по национальности, которая говорила с легким акцентом. Кагановичу это не понравилось. Он распорядился никогда больше ее не приглашать.

Рядить Кагановича в сионистские одежды не стоит. Единственное, что можно было бы о нем сказать, так это то, что не он являлся инициатором государственных акций против евреев. Он был антисемитом по партийной принадлежности, а не по убеждению.

Никакие документы, выделяющие его из остальной массы людей, он рвать бы не стал. Наоборот, всю свою жизнь он боролся за всяческие привилегии.

Здоровье у Лазаря Моисеевича было отменное. Но, когда в 1980 году возникла необходимость провести обычную для многих стариков урологическую операцию, его поместили в районную клинику на Басманной улице. Пришлось ему сначала полежать в общей палате в компании двух десятков больных. Потом, когда в эту палату началось хождение любопытных, желающих посмотреть на живого члена сталинского Политбюро, главный врач вынужден был временно предоставить ему свой кабинет.

Кто-то счел нежелательным общение Кагановича с массами. Из аппарата ЦК сообщили, что отныне Каганович должен лечиться в закрытом порядке. Его снова прикрепили к Кремлевской больнице, возвратили «кремлевский паек» и увеличили пенсию. Молчание того стоит. Когда дочь передала ему эту новость, он пробурчал: «Лучше бы красную книжку вернули».

Каганович доживал свой век в добровольном затворничестве в своей квартире на Фрунзенской набережной. Журналистов бывший член правительства Сталина избегал. Почти 100-летний персональный пенсионер по необходимости общался лишь с врачами. К своему прошлому в разговорах с ними он никогда не обращался. Особенно его донимали вопросами о его якобы семейном родстве со Сталиным (об этом далее).

Мог ли осторожный и трусливый Лазарь принять у себя на дому американца, тем более что-либо ему рассказывать о смерти Сталина. С семьей Стюарта, перебравшейся перед революцией в Америку, Каганович связи не поддерживал и племянника этого, возможно, никогда в глаза не видел.

Один из посещавших Кагановича врачей, которого я знал по совместной работе в 117-й поликлинике на Фрунзенской набережной Москвы-реки, где началась моя врачебная деятельность, рассказывал мне, что больше всего пациента угнетало то, что Московский метрополитен перестал носить его имя. Он считал Московское метро вечным себе памятником, поставленным при жизни.

Кипучая энергия Кагановича нашла себе выход в игре в домино с другими пенсионерами. Говорили, что это у него неплохо получалось.

Интересны действия еще одного «подписанта». Илья Эренбург, не отказываясь подписать письмо (что он и сделал), счел возможным сообщить Сталину свое отрицательное мнение об этом документе. Сталин с письмом Эренбурга ознакомился (после смерти Сталина это письмо было найдено в его бумагах на ближней даче). На сопроводительном письме к документу, подготовленному Михайловым, 2 февраля 1953 года появилась виза Сталина «В архив».

Партийные борзописцы бросились перелицовывать письмо. На этот раз за перо взялся сам Шепилов. Уже 20 февраля он передал Михайлову «исправленный» текст письма в редакцию газеты «Правда».

Как пишет Г. Костырченко, «это была уже не прежняя вульгарная агитка, а вежливое приглашение “вместе… поразмыслить над некоторыми вопросами, затрагивающими жизненные интересы евреев”. Соответствующим образом преобразился и язык послания: исчезли “выродки”, “отщепенцы”, “шпионские банды”, испарились куда-то “еврейские буржуазные националисты”, не использовался даже такой ходовой пропагандистский штамп, как “англо-американские империалисты” (вместо них фигурировали “американские и английские миллиардеры и миллионеры”, “зарвавшиеся еврейские империалисты”), “еврейские труженики” не призывались больше к повышению бдительности, но появилось вновь вычеркнутое было словосочетание “еврейский народ” (это мог сделать, вопреки собственной теории, только сам Сталин) и, самое главное, уже не выдвигалось никаких требований расправиться с “врачами-отравителями”. Правда, пуще прежнего костерился Израиль и сионисты, что объяснялось неожиданно и скандально произошедшим тем временем разрывом дипотношений с этим государством. Умиротворяющая направленность письма дополнительно оттенялась внушающей оптимизм концовкой – пожеланием начать издание в Советском Союзе газеты, предназначенной для широких слоев еврейского населения в стране и за рубежом».

Следует согласиться с мнением Г. Костырченко, что, поскольку из нового варианта письма был изъят призыв «самого беспощадного наказания преступников», «Сталин отказался от намерения провести публичный процесс по “Делу врачей” (тем самым автоматически опровергался миф об открытом антисемитском судилище как сигнале к началу еврейской депортации). Если бы Сталин вскоре не умер, то, скорее всего, имело бы действо, аналогичное тайной расправе над руководством Еврейского антифашистского комитета».

«Опубликование “Письма”, подписанного учеными, писателями, композиторами и т. д. еврейского происхождения, может раздуть отвратительную антисоветскую пропаганду, которую теперь ведут сионисты, бундовцы и другие враги нашей Родины» – это предостережение Эренбурга, возможно, повлияло на окончательное решение Сталина. Публиковать письмо, подписанное советской еврейской элитой, он передумал. Сталин хорошо понимал, что зарубежную общественность, на которую он не в малой степени рассчитывал, обмануть не удастся. Все равно будут считать, что советские евреи сами ничего подобного написать не могли, а их «надоумили».

Письмо, написанное «еврейскими тружениками», существует в разных, существенно отличающихся друг от друга списках. Один из них, много позже, попал на страницы нашей и зарубежной печати. Поскольку тут опять поднимается вопрос о депортации советских евреев, а источником появления этого карликового письма называют сына профессора Этингера, нетрудно предположить, что данный примитивный текст также имеет отношение к Булганину.

«Ко всем евреям Советского Союза.

Вы все хорошо знаете, что недавно органы государственной безопасности разоблачили группу врачей – вредителей, шпионов и изменников. Среди значительной части советского населения чудовищные злодеяния врачей-убийц закономерно вызывали враждебное отношение к евреям. Позор обрушился на голову еврейского населения Советского Союза.

Среди великого русского народа преступные действия банды убийц и шпионов вызвали особое негодование. Ведь именно русские люди спасли евреев от полного уничтожения немецко-фашистскими захватчиками.

Вот почему мы полностью одобряем справедливые меры партии и правительства, направленные на освоение евреями просторов Восточной Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера. Лишь честным, самоотверженным трудом евреи смогут доказать свою преданность Родине, великому и любимому товарищу Сталину и всему советскому народу».

В отличие от Гитлера, патологическим антисемитом Сталин не был.

При Гитлере антисемитизм, как известно, открыто стал стержнем государственной идеологии фашистской Германии. Бытовой антисемитизм там трансформировался в патологический антисемитизм, логическим следствием чего был геноцид, развязанный не только против немецких евреев, но и против евреев многих других стран.

Формирование государственного антисемитизма – это политический процесс, преследующий совершенно определенные цели. Для Гитлера это была возможность отобрать у своих богатых евреев деньги, милитаризировать на них страну и отправиться на завоевание для своего народа «жизненного пространства». Его ближайшее окружение формировалось не из готовых приверженцев этой националистической идеи, а в результате ущербной моральной эволюции, движущим механизмом которой было желание пробраться на вершину власти. Министр пропаганды гитлеровской Германии Геббельс, например, в молодости многим был обязан одной еврейской семье, которая длительное время его поддерживала. Не мог он тогда быть ни выраженным бытовым, ни тем более патологическим антисемитом.

В ряде зарубежных публикаций приводятся внушающие доверие материалы, показывающие, что многие вожди нацизма были с «еврейской кровью». Даже у самого Гитлера вроде бы нашли деда-еврея (Франкенбергера). «Гитлер серьезно беспокоился, что его могут шантажировать из-за еврейского дедушки, и приказал своему личному адвокату Гансу Франку проверить его родословную по отцу. Франк проделал это и сказал фюреру, что его бабушка забеременела, когда работала прислугой в еврейском доме в Граце». Евреи были в родословной заместителя Гитлера по партии Гесса, начальника гестапо Гиммлера и его заместителя Гейдриха. А главный палач еврейского народа Адольф Эйхман «сам был чистокровным евреем из выкрестов».

В современной Германии быть бытовым антисемитом просто позорно (не имеются в виду оставшиеся фашиствующие элементы). Кто бы мог предположить тогда, что именно Германия будет потом приглашать на постоянное место жительства пострадавших от нацизма евреев, обеспечивать им комфортную старость (даже более спокойную, чем в Израиле), а их дети и внуки станут новыми полноценными гражданами этой страны. А тем евреям, которые по каким-либо причинам поехать туда не смогут или же не захотят, выплатят существенную материальную компенсацию.

На этом примере можно видеть, что разные формы антисемитизма на самом деле прорастают из одного семени – бытового антисемитизма, который лишь при определенных условиях устремляется в рост и который при проявлении политической воли можно если не загасить совсем, то, во всяком случае, приглушить.

На протяжении последних двух столетий в российском обществе постоянно существовало то затухающее на время, то всплывающее на поверхность отрицательное отношение к евреям, как к «пришлым людям». Антисемитизм всегда вытаскивали наружу, когда возникали какие-либо внутренние трудности и требовалось быстро отвлечь народ от истинных причин их бедствий. Советское время не было исключением. «Еврейская национальная культура – лозунг раввинов и буржуа, лозунг наших врагов», – писал Ленин. Правда, вернувшись в Россию из иммиграции, он увлек за собой своих соратников из III Интернационала, в составе которого было много евреев. Пришедший к власти пролетариат остро нуждался в образованных людях. Старой буржуазии не доверяли. Евреи были из числа угнетаемых царизмом народов. Именно поэтому в тот период они оказались на многих ответственных партийных и государственных постах. По этому поводу Ленин говорил, что: «Еврейские элементы были мобилизованы против саботажа и тем спасли революцию в тяжелую минуту. Нам удалось овладеть государственным аппаратом исключительно благодаря этому запасу разумной и грамотной рабочей силы».

Тогда же у советской политической элиты появилась «мода» жениться на еврейках. Жены-еврейки уже были у многих первых лиц государства, например, у министра иностранных дел В. Молотова (Жемчужина – урожденная Перл Карповская), у «всесоюзного старосты» М. Калинина (Калинина – урожденная Екатерина Лоорберг), у первого маршала К. Ворошилова (Ворошилова – урожденная Екатерина Горбман). С равным правом их дети могут считать себя как русскими, так и евреями. По еврейской же религиозной традиции национальность ребенка определяется по матери.

Внешне Сталин никогда не проявлял себя патологическим антисемитом, а бытовым старался казаться весьма и весьма умеренным. Что у него было на этот счет на уме, судить трудно, поскольку, являясь лидером многонациональной страны, он был вынужден чрезвычайно осторожно относиться к своим высказываниям и действиям.

«Если говорить об антисемитизме в официальной позиции, – говорил Хрущев, – то Сталин формально боролся с ним как секретарь ЦК, как вождь партии и народа, а внутренне, в узком кругу, подстрекал к антисемитизму».

В историографии о Сталине всегда ставился вопрос о его национальных корнях. Больше всего этим интересовались зарубежные спецслужбы. Полковник и начальник Исторического отдела американской военной разведки Джи-2 Джон Бити еще при жизни Сталина выпустил книгу «Железный занавес над Америкой» (Даллас 1951), где он пишет, что «некоторые исследователи считают Ленина и Сталина полуевреями». Годом раньше (3 марта 1950 года) в журнале «Вестник «Бнай-Брит» (созданная в 1943 году в Нью-Йорке организация «Братья завета»), некто Давид Вейссман определенно утверждал, что «Сталин был евреем».

Однако, что бы там ни говорили, Сталин был до чрезвычайности внешне похож на своего отца – «тщедушного приземистого человека, черноволосого, с бородкой и усами».

Генетической причастности к сынам Израилевым Сталин не признавал никогда.

Первым его антисемитским поступком считают описанный случай, когда он, будучи ребенком, «запустил свинью в синагогу».

Становление Сталина, как профессионального революционера, проходило в окружении, где было много евреев. Уже тогда он позволял себе «проходиться» по поводу их национальности. Один из грузинских меньшевиков, Арсенидзе, сумел уцелеть и опубликовал свои воспоминания, в которых рассказал, что Сталин в 1905 году заявил батумским рабочим буквально следующее: «Ленин возмущен, что бог послал ему таких друзей, как меньшевики! Да вы поглядите, кто они такие! Жиды обрезанные: Мартов, Дан и Аксельрод! Да еще эта старуха Вера Засулич! Разве можно с ними работать? С ними ни в бой, ни на пир. Трусы да лавочники!»

После смерти Ленина основными политическими конкурентами Сталина в борьбе за власть стали три еврея: Троцкий, Каменев и Зиновьев. Он ожесточенно боролся с ними до тех пор, пока физически не уничтожил. Естественно, что это тоже не могло не способствовать формированию у него отрицательного отношения к евреям.

Национальный вопрос для Сталина был болезненным всегда. Он сам был «нацменом», управляющим государством, в котором титульной национальностью были русские. С его внешним видом, сильным грузинским акцентом русскозвучащая фамилия ничего не давала. Это создавало для него определенные трудности.

В его личной библиотеке в Кремле была обнаружена книга немецкого журналиста К. Гейдена «История национал-социализма» (Берлин, 1932 г.), в которой Сталин подчеркнул следующие слова, сказанные Гитлером в 1922 году: «Все больше евреев пробираются в лучшие семьи, в результате ведущий слой нации стал, по существу, чужд собственному народу».

Сталин тоже был категорически против того, чтобы его сыновья и дочь связывали свою личную жизнь с евреями. Вот тут-то все обстояло не лучшим образом. Совсем не так, как бы ему хотелось.

Первый удар нанес ему сын-первенец Яков, который в 1935 году, вопреки воле Сталина, женился на уроженке Одессы Юлии Мельцер. С этого момента Сталин спал и видел, как бы ему избавиться от этой нежелательной родственницы. В июле 1941 года, под Витебском, немцы пленили старшего лейтенанта Красной армии Якова Джугашвили. Сталин незамедлительно отдал распоряжение об аресте Мельцер. Когда Яков в апреле 1943 года погиб в концлагере Заксенхаузен, молодую вдову выпустили на свободу. Никакой опасности для Сталина Мельцер уже не представляла, поэтому обрубать эту нежелательную родственную ветвь уже не требовалось.

В 1942 году, когда Сталин был занят военными делами, неожиданно ему доложили о «странном поведении» его дочери. Светлана в 16 лет увлеклась красивым киносценаристом Алексеем Каплером, которому к тому времени исполнилось 38 лет. Познакомил их Василий Сталин, который привлекал Каплера в качестве консультанта по предполагаемому к производству фильму о летчиках. До этого момента судьба Каплера складывалась более чем благополучно. Он был автором сценариев таких известных и любимых всеми фильмов, как «Шахтеры», «Три товарища», «Ленин в Октябре» (1937 г.), «Ленин в 1918 году» (1939 г.). В 1941 году он стал лауреатом Сталинской премии. Как рассказывал мне наш известный кинорежиссер Михаил Константинович Калатозов, Каплер в родстве со Сталиным как средством для достижения карьерного роста абсолютно не нуждался. Его голова была полна новых идей, и его ждало большое литературное будущее. Случилось иначе. Сталин не поверил в любовь своей дочери и кинорежиссера. И дело тут было не в одной существенной разнице между ними в возрасте.

На Каплера стали оказывать административное давление, откуда-то уволили, что-то не давали делать, где-то угрожали. Но сердцу не прикажешь. Каплер писал тогда: «Как закрывался музей и сторож гнал нас, звеня колокольчиком, и как мы не могли припомнить, перед какой картиной просидели весь день, потому что мы смотрели в глаза друг другу. До сих пор я так и не знаю об этой картине ничего, кроме того, что было хорошо сидеть перед ней, и спасибо художнику на этом».

Светлана не захотела смириться с волей отца и потерять свою первую любовь. День своего 17-летия она провела вместе с Каплером, решив поставить отца перед свершившимся фактом их единения.

В доме Сталина могло наконец поселиться счастье. Каплер бы продолжал писать талантливые сценарии к пропагандистским фильмам, прославляющим счастливую жизнь в СССР, «легендарную» историю революции и самого Сталина. А Светлана нарожала бы ему внуков. Но он не мог допустить, чтобы они были от еврея.

В ответ Сталин замахнулся топором. «Писатель!.. Не умеет толком писать по-русски! Уж не могла себе русского найти!» – бушевал Сталин.

«То, что Каплер – еврей, раздражало его, кажется, больше всего…» – сокрушалась потом Светлана.

Каплер был бы уничтожен, но Светлана предупредила его, что если с ним что-нибудь случится, то он останется без дочери. Сталин помнил, что она была дочерью Аллилуевой. И топор не опустился.

В конце 1943 года Каплеру предъявили стандартное обвинение в «антисоветизме», «предосудительных связях с иностранцами» и выслали на пять лет в Воркуту, где он стал работать в местном театре.

В 1948 году срок его изгнания закончился, и он, вопреки запрету, вернулся в послевоенную Москву. Мышеловка снова захлопнулась. Неведомо за что он получил еще пять лет исправительно-трудовых лагерей.

Свое пятидесятилетие Каплер встретил свободным. Его выпустили только после смерти Сталина, 11 июля 1953 года.

Современная история о Ромео и Джульетте.

Весной 1944 года Джульетта нашла себе нового Ромео, но и он, к большому огорчению Сталина, опять оказался евреем. На этот раз Сталин смирился, но постоянно общаться с еврейским юношей (Светлана знала его по совместной учебе в школе) отказался и выселил Светлану из Кремля в печально известный дом Совета Министров СССР на Берсеневской набережной.

Сталин находился в постоянной тревоге и ожидании козней сионистов, которые, по его мнению, обязательно должны были использовать облеченных его доверием родных, связавших свою судьбу с подосланными к ним коварными евреями.

Из своей семьи еврея – мужа Светланы – Сталин все же «выкурил», несмотря на то что тот подарил ему внука Иосифа. По приказу Сталина ее брат Василий забрал паспорта супругов и вернул их уже без штампа о браке. Сталин нашел Светлане нового, на этот раз русского, мужа – Юрия, сына Андрея Жданова.

Между тем услугами очень многих евреев Сталин систематически пользовался на протяжении всей своей жизни, но он предпочитал этого не афишировать.

Так, например, Емельян Михайлович Ярославский, ставший с 1931 года председателем Всесоюзного общества старых большевиков, в своей книге «О товарище Сталине», изданной к 60-летию вождя, написал такие проникновенные слова: «Товарища Сталина в песнях народов певцы сравнивают с заботливым садовником, который любит свой сад, а этот сад – человечество. Самое драгоценное, что есть у нас, – это люди, это кадры. Заботу о людях, заботу о кадрах, о живом человеке – вот что ценит народ в Сталине, вот чему мы должны учиться у товарища Сталина».

От рождения Емельяна Михайловича звали Минеем Израилевичем, и фамилия его была вовсе не Ярославский, а Губельман.

Больше всего воспевателей вождя, прикрывавшихся русскозвучащими псевдонимами, было среди работников искусств: писателей, поэтов, кинематографистов.

В начале 20-х годов, например, целые страницы московских «Известий» были заполнены сообщениями о перемене имен и фамилий. Тогда это не было сопряжено с расходами и волокитой. Не случайно, что любимым занятием народа было выяснение «настоящих» фамилий членов Политбюро. «Девичья» фамилия Троцкого, например, была Бронштейн, а у Зиновьева – труднопроизносимая Апфельбаум.

Есть такая литературная запись высказывания Сталина по этому поводу, сделанная Константином Симоновым: «Зачем пишется двойная фамилия? Если человек избрал себе литературный псевдоним – это его право, не будем уже говорить ни о чем другом, просто об элементарном приличии. Человек имеет право писать под тем псевдонимом, который он себе избрал. Но, видимо, кому-то приятно подчеркнуть, что у этого человека двойная фамилия, подчеркнуть, что это еврей. Зачем это подчеркивать? Зачем это делать? Зачем насаждать антисемитизм? Кому это надо? Человека надо писать под той фамилией, под которой он себя пишет сам. Человек хочет иметь псевдоним. Он себя ощущает так, как это для него самого естественно. Зачем же его тянуть, тащить назад?»

Сначала Константин Симонов эти слова Сталина принял за чистую монету. Потом наступило прозрение: «Так я думал тогда и продолжал думать еще почти целый год, до тех пор, пока, уже после смерти Сталина, ни познакомился с несколькими документами, не оставлявшими никаких сомнений в том, что в самые последние годы жизни Сталин стоял в еврейском вопросе на точке зрения, прямо противоположной той, которую он нам публично высказал. Просто Сталин сыграл в тот вечер перед нами, интеллигентами, о чьих разговорах, сомнениях и недоумениях он, очевидно, был по своим каналам достаточно осведомлен, спектакль на тему: держи вора, дав нам понять, что то, что нам не нравится, исходит от кого угодно, но только не от него самого. Сколько-нибудь долго объясняться с нами на эту тему он не считал нужным и был прав, потому что мы привыкли верить ему с первого слова».

Прах Минея Израилевича Губельмана покоится в Кремлевской стене под той фамилией, под которой «он себя ощущает так, как это для него самого естественно»: Емельян Михайлович Ярославский.

Документы недавнего прошлого свидетельствуют, что добраться до американских атомных секретов нам в значительной степени помогли участвовавшие в данном проекте ученые еврейской национальности. Супруги Розенберг, например, заплатили за это своей жизнью. Сталин опасался, что через наших евреев начнется утечка российских секретов. Поэтому евреи «в целях безопасности» стали изгоняться из тех отраслей государственной деятельности, где требовалась стопроцентная лояльность.

Прекратили существование издаваемые на еврейском языке газеты и журналы, а заодно и еврейский театр. Евреи надолго попали в разряд неблагонадежных.

Это привело к государственному давлению на евреев и вынужденному противодействию этому со стороны евреев. Поначалу все это было только нашим внутренним делом. Потом, когда в защиту прав российских евреев выступила демократически настроенная мировая общественность, «еврейский вопрос» стал сильно мешать нам в области международных отношений, что еще более усилило «первородную вину» российских евреев.

Скрыто получая государственную «дотацию», антисемитизм при Сталине расцвел пышным цветом. Однако от этого был большой шаг до депортации евреев.

Таким образом, при смысловой оценке, версия смерти Сталина в изложении Ильи Эренбурга никакой критики не выдерживает.

При Сталине Илья Эренбург был составной частью советского истеблишмента, живым подтверждением «свободы творчества» и «благополучия» евреев в СССР. В 1948 году он получил Сталинскую премию первой степени за роман «Буря». Комиссия по Сталинским премиям вначале хотела дать ему премию второй степени, но его отстоял Сталин. Сталин пощадил его и в 1949 году, когда разгонял Еврейский антифашистский комитет. За год до смерти Сталина Илье Эренбургу, как вице-президенту Всемирного совета мира, была присуждена Международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами». При ее вручении, 27 января 1952 года, он сказал:

«Каково бы ни было национальное происхождение того или иного советского человека, он, прежде всего патриот своей Родины и он подлинный интернационалист, противник расовой или националистической дискриминации, ревнитель братства, бесстрашный защитник мира».

После смерти Сталина Илья Григорьевич свою политическую ориентацию в корне поменял. По названию его новой книги «Оттепель» стали именовать первый период правления Хрущева.

Эренбург публично заявлял, что при Сталине «он выжил по чистой случайности». Он был близок к истине.

В 1939 году Берия получил секретное предписание Сталина арестовать Эренбурга по возвращении того из Франции. Но перед приездом Эренбурга в Москву на Лубянку пришла телеграмма от резидента НКВД в Париже Василевского, который «высоко оценил политический вклад Эренбурга в развитие советско-французских отношений и его антифашистскую деятельность». Берия показал эту телеграмму Сталину. В ответ Сталин пробормотал: «Ну что ж, если ты так любишь этого еврея, работай с ним дальше».

Откуда Илья Эренбург взял то, о чем сообщил, или почему эту версию от его имени представили мировой общественности, неизвестно, но то, что из его рассказа растут уши Хрущева, несомненно, и вскоре это стало явным.

Сталина могли отравить

Академик Павел Евгеньевич Лукомский, известный российский кардиолог, главный терапевт Министерства здравоохранения СССР, который безуспешно пытался лечить Сталина во время его последней болезни, был бы несказанно удивлен, если бы узнал, что впоследствии именно ему будет отведена роль убийцы Сталина в романе Алана Уильямса «Дневники Берии» (М.: Художественная литература; кооператив «Диапазон», 1992). На английском языке эта книга увидела свет за год до смерти Лукомского, в 1973 году. Хорошо, что он не успел ее увидеть.

Переводчик этого романа Б. Грибанов характеризует его так: «Роман «Дневники Берии» довольно своеобразен, с весьма оригинальным сюжетом, в котором развиваются параллельно, одновременно переплетаясь между собой, две сюжетные линии – история о том, как два приятеля, русский невозвращенец Борис Дробнов и англичанин, писатель Томас Мэлори, сочиняют фальшивку – дневники Берии. Даются отрывки из этих вымышленных “дневников”. Получается, так сказать, двухслойный роман, или роман в романе».

Вот несколько отрывков из «Дневников Берии», с некоторыми сокращениями:

«Москва, февраль 1953.

Вчера было велено явиться в Кунцево в субботу вечером (28 февраля). Никакого повода Хозяин не указывает, хотя, похоже, что он наконец решился опять устроить один из своих обедов. Быть может, прощальный? Но с кем – с ним или с нами? Георгий М. (Маленков) говорил мне, что Хозяин очень плох как физически, так и психически.

Я было подумал отказаться, но ведь это только отодвинет решение вопроса. Единственная предосторожность, которую я предпринял, – возьму с собой Надорая и две машины с ребятами.

Тем временем я разработал свой план, поделившись им только с Рафиком, который, конечно, унесет эту тайну с собой в могилу. Хозяин, сказал я ему, арестовал единственного человека в России, который мог бы спасти ему жизнь, – Виноградова. С другой стороны, все знают, как мы, грузины, умеем обмануть природу и прожить до ста с лишним лет! Пусть здоровье Хозяина и ухудшается, нет никакой гарантии, что дело идет к концу. Поэтому я пришел к выводу, что надежды придется возлагать только на профессора Лукомского. Он не причислен к заговору врачей – как-никак, член Академии медицинских наук, но его арест является всего лишь вопросом времени.

Поэтому мы решили, что ребята привезут его утром в машине, без официальных номерных знаков, прямо ко мне – не на Лубянку и не на Малую Никитскую, а к Рафику, на Арбат.

Когда его ввели, он был весь белый и дрожал. Он человек пожилой и явно не в лучшем виде. Я предложил ему стакан отличнейшего французского коньяка, и это несколько привело его в порядок; во всяком случае, я почувствовал, что могу говорить с ним как мужчина с мужчиной. Я начал с того, что вкратце рассказал все, что мне известно о нынешнем состоянии здоровья Хозяина. (Я не медик, поэтому из осторожности не сказал ничего такого, что могло бы повлиять на его окончательное заключение.)

– Он серьезно болен, – сказал я. – Однако может прожить еще несколько недель, а то и месяцев. Вы знаете, что может произойти за это время.

По лицу Лукомского было видно, что объяснять не нужно. Тогда я сказал прямо в лоб:

– А теперь вот что, товарищ профессор! У вас только один шанс. Или вы сотрудничаете со мной, или ждете, пока Хозяин не подберет вас вместе с остальными и не сотрет в порошок. Так как будем действовать? Вы специалист по сердечным заболеваниям. Вы знаете пристрастие Хозяина к выпивке. Для вас нетрудно устроить так, чтобы его старое сердце остановилось.

Он сидел, обеими руками вцепившись в пустой стакан, и по его лицу струился пот, хотя день был холодный, а в помещении не так уж сильно натоплено. Понадобилось время, чтобы его успокоить. Я подчеркнул, что в эти тревожные времена могу оказаться полезным другом, – ведь под моим личным командованием находится более миллиона войск, что, бесспорно, делает меня вторым по могуществу человеком в Советском Союзе. Похоже, это слегка его успокоило, хотя он по-прежнему был охвачен немым ужасом. Я и сам был не вполне спокоен – всегда остается вероятность, что этот старый доктор может предпочесть благоволение Хозяина и его дружков и отправиться прямиком к ним и доложить о нашей встрече. Поэтому я не забыл упомянуть, что Хозяин по-прежнему ко мне прислушивается и одного моего слова будет достаточно, чтобы профессор получил пулю в затылок.

Он начал шуметь, что находится под постоянным наблюдением и все такое, но я заверил его, что Рафик решит эту проблему. В три часа в тот же день он вернулся в квартиру Рафика и вручил мне четыре синих капсулы. Он объяснил, что это новое американское лекарство, изобретенное первоначально для снятия боли у больных раком; нормальная доза – по капсуле через каждые четыре часа, но если дать их все сразу, они погрузят больного в кому, первыми симптомами которой будут глубокий сон, затем шумное дыхание, как после тяжелой ночной пьянки. Лекарство совершенно безвкусное и начинает действовать часа через два, но он предупредил меня, что при сильном организме кома может длиться несколько дней, пока ни дать лекарство еще раз.

Я налил старику профессору (писатель, очевидно, не знал, что Лукомскому тогда было всего 54 года) еще стакан коньяка (в медицинской среде Лукомский слыл трезвенником), намекнул, что если его познания подведут, то лучше бы ему было провалиться на экзаменах по медицине. Он ушел успокоенный».

Далее в книге Уильямса подробно описывается, как Берия осуществил свой коварный замысел.

Следующая запись в «Дневнике» датирована мартом. Очевидно, что это 1 марта 1953 года. Начинается она с таких слов: «Вчера в пять вечера позвонил Поскребышев и передал Рафику, чтобы мы явились к Хозяину в восемь вечера в просмотровый зал Кремля».

Можно согласиться с мнением переводчика книги, что «не стоит ловить писателя на несовпадении его версий с официальными точками зрения, тем более что роман был издан в 1973 году, а с тех пор в нашей стране, особенно за последние годы, опубликовано множество документов, бросающих новый свет на многие события нашей недавней истории». Вместе с тем некоторые известные уже тогда факты Уильямс все же должен был знать. Искажение их могло остаться незамеченным только для англоязычного читателя. Для российского читателя такие неточности снижают достоверность восприятия этой интересной книги, в которой много места уделено рассуждениям о подлинности «Дневников Берии».

Поскребышева рядом со Сталиным тогда уже не было.

В просмотровом зале Кремля показывали довоенный французский фильм про бандитов. «Потом мы колонной поехали в Кунцево».

Литературный Берия сообщает: «Время тянулось ужасно медленно. И я обратил внимание, что цвет лица у Старика переменился к худшему, глаза стали тусклыми, а речь утратила обычную для него живость. Только в три ночи я, наконец, подгадал случай, когда он вместе с другими отправился в уборную, оставив на столе почти полный бокал. Я разломал капсулы Лукомского, как он меня научил, высыпал их содержимое и увидел, как оно моментально растворилось.

Страшная была минута, когда Старик, вернувшись к столу, перепутал бокалы. Я со смехом обратил его внимание, что он взял бокал Ворошилова».

Опять Уильямс ошибается. Ворошилова на свою дачу Сталин в то время уже не приглашал. Уильямс осведомлен, что «девичья» фамилия Молотова – Скрябин (так называет его в романе Сталин). Но то, что Сталин «заставил Молотова выпить полбутылки бургундского, прежде чем разрешил ему сесть за стол», тоже неверно. На ближней даче он также уже быть не мог.

Такова художественная версия отравления Сталина.

Потом, оставшись один, Сталин впал в беспамятство. Автор книги пишет, что по рекомендации Берии к нему сразу же был вызван Лукомский. И когда подъехал Берия, то «профессор был там в своем черном костюме с черным чемоданчиком». И что «все остальные приехали еще раньше, включая дочку Хозяина…».

Опять появляется Поскребышев. Опираясь на тот общеизвестный факт, что Поскребышев часто «лечил» Сталина народными средствами, Уильямс приписывает ему такие действия: «Поскребышев, который ни разу не отлучался из комнаты, решил вызвать лекаря, чтобы поставить Хозяину пиявки на затылок, утверждая, что давний обряд, распространенный среди русских крестьян, убедит их, что для спасения Хозяина было сделано все возможное».

Пиявки Сталину действительно ставили.

«В большом зале, где лежал отец, – писала Светлана, – толпилась масса народу. Незнакомые врачи, впервые увидевшие больного, ужасно суетились вокруг. Ставили пиявки на затылок и шею, снимали кардиограммы, делали рентген легких, медсестра беспрестанно делала какие-то уколы, один из врачей беспрерывно записывал в журнал ход болезни. Все делалось, как надо. Все суетились, спасая жизнь, которую нельзя было спасти».

Начиная с утра 2 марта врачи начали вести последнюю историю последней болезни Сталина. Она заняла десятки страниц: результаты исследований и наблюдений записывались через каждые двадцать-тридцать минут.

Первым из приехавших утром 2 марта медиков к лежащему на диване Сталину, как потом напишет Хрущев, подошел профессор Лукомский. «Он прикасался к руке Сталина, как к горячему железу, подергиваясь даже. Берия же грубовато сказал: “Вы врач, так берите, как следует”.

Лукомский заявил, что правая рука у Сталина не действует. Парализована также левая нога (на самом деле Лукомский сразу же установил правосторонний паралич), и он не в состоянии говорить. Состояние тяжелое. Тут ему сразу разрезали костюм, переодели и перенесли в большую столовую, положили на кушетку, где он спал и где было побольше воздуха. Тогда же решили установить рядом с ним дежурство врачей. Мы, члены Бюро Президиума, тоже установили свое постоянное дежурство. Распределились так: Берия и Маленков вдвоем дежурят, Каганович и Ворошилов, я и Булганин. Главными “определяющими” были Маленков и Берия. Они взяли для себя дневное время, нам с Булганиным выпало ночное. Я очень волновался и, признаюсь, жалел, что можем потерять Сталина, который оставался в крайне тяжелом положении. Врачи сказали, что при таком заболевании почти никто не возвращался к труду. Человек мог еще жить, но что он останется трудоспособным, маловероятно: чаще всего такие заболевания кончаются катастрофой.

Мы видели, что Сталин лежит без сознания: не сознает, в каком он состоянии. Стали кормить его с ложечки, давали бульон и сладкий чай. Распоряжались там врачи. Они откачивали у него мочу, он же оставался без движения. Я заметил, что при откачке он старался как бы прикрыться, чувствуя неловкость. Значит, что-то сознает. Днем (не помню, на какой именно день его заболевания) Сталин пришел в сознание. Это было видно по выражению его лица. Но говорить он не мог, а поднял левую руку и начал показывать не то на потолок, не то на стену. У него на губах появилось что-то вроде улыбки. Потом стал жать нам руки. Я ему подал свою, и он пожал ее левой рукой, правая не действовала. Пожатием руки он передавал свои чувства. Тогда я сказал: “Знаете, почему он показывает нам рукой? На стене висит картина, вырезанная из “Огонька”, репродукция с картины какого-то художника. Там девочка кормит из рожка ягненка. А мы поим товарища Сталина с ложечки, и он, видимо, показывая нам пальцем на картину, улыбается: мол, посмотрите, я в таком же состоянии, как этот ягненок”.

Как только Сталин свалился, Берия в открытую стал пылать злобой против него. И ругал его, и издевался над ним. Просто невозможно было его слушать! Интересно, впрочем, что, как только Сталин пришел в чувство и дал понять, что может выздороветь, Берия бросился к нему, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать. Когда же Сталин опять потерял сознание и закрыл глаза, Берия поднялся на ноги и плюнул на пол. Вот истинный Берия! Коварный даже в отношении Сталина, которого он вроде бы возносил и боготворил».

Если прочесть между строк, то Хрущев акцентирует внимание на трех обстоятельствах: инсульт у Сталина протекает вполне естественно, поскольку у него периодически проблескивает сознание (так иногда бывает). В эти мгновения лично к Хрущеву Сталин благоволит («пожатием руки он передавал свои чувства»). Берия выставляется злым монстром.

То, что пишет Хрущев, абсолютно не соответствует действительности. Ни одна из записей врачей не подтверждает, что в какой-либо момент Сталин приходил в сознание. Он постоянно находился в глубокой коме, и если периодически у него приоткрывались глаза, то это было чисто рефлекторным актом.

Закрадывается подозрение, что в своих воспоминаниях Хрущев хотел продемонстрировать добрые отношения со Сталиным и искренность своего огорчения по поводу его тяжелой болезни. Большинство членов партийного аппарата были идейными сталинистами. На тот период Хрущев нуждался в их поддержке. Иначе зачем было так беззастенчиво врать. Наверное, он был уверен в том, что его воспоминания останутся, а врачебная документация навсегда осядет в закрытых архивах.

Тогда все члены Президиума ЦК КПСС боялись показаться замешанными в смерти Сталина. Много позже, наоборот, начали приписывать себе личное участие в избавлении от тирана, что стало выдаваться за большую доблесть.

Находясь на самом верху государственной пирамиды, Хрущев получил возможность безнаказанно говорить и писать об обстоятельствах смерти Сталина разные небылицы, перемежая их в минуты откровения с чем-то похожим на правду.

Врачи исполняли свой долг.

«Консилиум в составе начальника ЛСУК (Лечебно-санитарное управление Кремля) тов. Куперина И.И., профессоров Лукомского П.Е., Глазунова И.С., Ткачева Р.А. и доц. Иванова-Незнамова В.И. 2 марта в 7 час. утра освидетельствовал состояние здоровья И.В. Сталина.

При осмотре в 7 час. утра – больной лежит на диване на спине, голова повернута влево, глаза закрыты, умеренная гиперемия лица, было непроизвольное мочеиспускание (одежда подмочена мочой). При попытке врача прощупать пульс на левой лучевой артерии проявилось двигательное беспокойство в левой руке и левой ноге. Дыхание не расстроено. Пульс – 78 в 1 минуту с редкими выпадениями. Тоны сердца глуховаты. Кровяное давление – 190/110. В легких спереди хрипов нет. В области правого локтевого сустава следы ушиба (экскориация и небольшая припухлость).

Больной в бессознательном состоянии. Правая носогубная складка опущена. При поднимании век глазные яблоки уходят то влево, то вправо. Зрачки средней ширины, реакция на свет снижена. Движения в правых конечностях отсутствуют, а в левых временами двигательное беспокойство.

Диагноз: гипертоническая болезнь, общий атеросклероз с преимущественным поражением сосудов головного мозга, правосторонняя гемиплегия вследствие кровоизлияния в бассейне средней левой мозговой артерии; атеросклеротический кардиосклероз, нефросклероз.

Состояние больного крайне тяжелое.

Назначения: абсолютный покой, оставить больного на диване; пиявки за уши (поставлено 8 шт.); холод на голову, гипертоническая микроклизма (1 стакан 10 % раствора сернокислой магнезии). Снять зубные протезы (!). От питания сегодня воздержаться.

Установить круглосуточное дежурство невропатолога, терапевта и медсестры. Осторожное введение с чайной ложечки жидкости при отсутствии поперхивания».

Таким члены Президиума ЦК КПСС «предоставили» Сталина врачам.

Консилиум врачей регулярно докладывал им о фактическом состоянии Сталина и свои рекомендации по лечебным мероприятиям, которые после утверждения исполнялись. Фиксировалась каждая мелочь: «слегка приподнять голову и верхнюю часть туловища, положив небольшую подушку. На ближайшие сутки ограничить питание введением через рот глюкозы с лимонным соком; грелки к ногам, преимущественно левой, температурой до 39–40 градусов на 1–2 часа. Пенициллин 3 раза в сутки по 300 тыс. единиц на растворе новокаина» и т. д.

Все это должно было создавать впечатление, что и раньше Сталин был окружен вниманием и заботой обслуживающего персонала. Тут можно видеть еще одно несоответствие с тем, что говорит Лозгачев. Лозгачев утверждает, что врачи приехали в 9 часов утра. Кто же тогда начал вести врачебные записи 2 марта с 7 часов утра?

В книге Уильямса Берия все время держит в поле зрения своего «сообщника», академика Лукомского: «Я заметил, что если он передумает и захочет болтать, то пусть помнит, что мое слово перетянет его. Я видел, что он проникся смыслом сказанного». Берия успокоился только тогда, когда «где-то ближе к вечеру Лукомский, бледный и вспотевший, сам похожий на без пяти минут мертвеца, заявил, что теперь и он бессилен».

Те, кто продолжает считать, что Сталина отравили, опираются на записи академика Мясникова, неотлучно находившегося около умирающего Сталина:

«Утром пятого у Сталина вдруг появилась рвота кровью: эта рвота привела к упадку пульса, кровяное давление пало. И это явление нас несколько озадачило: как его объяснить?

Для поддержки падающего давления непрерывно вводились различные лекарства. Все участники консилиума толпились вокруг больного и в соседней комнате в тревоге и догадках. Дежурил от ЦК Н.А. Булганин. Я заметил, что он на нас посматривает подозрительно и, пожалуй, враждебно. Он блестел маршальскими звездами на погонах, лицо одутловатое, клок волос вперед – немножко похож на какого-то царя Романова или, может, на генерала периода русско-японской войны. Стоя у дивана, он обратился ко мне: “Профессор Мясников, отчего это у него рвота кровью?” Я ответил: “Возможно, это результат мелких кровоизлияний в стенке желудка сосудистого характера – в связи с гипертонией и инсультом”. “Возможно? – передразнил он неприязненно. – А может быть, у него рак желудка, у Сталина? Смотрите, – прибавил он с оттенком угрозы, – а то у вас все сосудистые да сосудистые, а главное-то и про…” (Он явно хотел сказать провороните или прошляпите, но спохватился и закончил: “пропустите”.)

Врачи же почему-то не удосужились взять рвоту на исследование.

Объяснение желудочно-кишечных кровоизлияний записано в дневнике и вошло в подробный эпикриз, составленный в конце дня, когда больной еще дышал, но смерть его ожидалась с часу на час».

Никаких токсикологических анализов впоследствии не проводили. Такой вопрос ЦК КПСС поставлен не был.

Генерал-лейтенант госбезопасности Судоплатов полагает, что «все сплетни о том, что Сталина убили люди Берии, голословны. Без ведома Игнатьева и Маленкова получить выход на Сталина никто из его окружения не мог. То был старый, больной человек с прогрессирующей паранойей, но до своего последнего дня он оставался всесильным правителем».

Судоплатов большую часть своей жизни проработал с Берией (за это впоследствии и поплатился своей свободой). Но это еще не означает, что он мог знать о нем все.

Если Игнатьев и Маленков действительно контролировали охрану Сталина, то почему, когда с ним приключилась беда, они (по сообщению Лозгачева) со всех ног бросились разыскивать Берию. Долго не находили. Не сразу он приехал.

Когда Берия склонился над храпевшим и постанывающим в беспамятстве Сталиным, он уже точно знал, что тот не встанет. Представить себе, чтобы Берия не увидел, что это не обычный сон, просто невозможно. Ему же рассказали, при каких обстоятельствах Сталин оказался на этом диване, и о том, что его уже безуспешно пытались разбудить, когда нашли, и что он не проснулся даже тогда, когда его несли. И что Сталин «обмочился».

Берия больного Сталина не осматривал и сам будить не пробовал. Если верить Лозгачеву, поодаль, зажав под мышкой новые ботинки, опасаясь смотреть на живой труп, как понятой, в одних носках, трусливо переминаясь с ноги на ногу, должен был стоять Маленков.

Вопреки здравому смыслу, Берия громогласно объявил, что Сталин крепко спит. Ему надо было выиграть время. И если после этого он поспешил в Кремль, перетряхивать бумаги Сталина, а потом делить портфели, значит, он был абсолютно уверен в том, что сознание к Сталину не вернется уже никогда. Интересно, почему он решил, что Сталин не поднимется? В подобной ситуации любой врач остерегся бы от скоропалительных выводов.

Известные российские историки Жорес и Рой Медведевы выпустили книгу под названием «Неизвестный Сталин» (М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2002). Вот выдержка из этой книги:

«В короткий период времени, между инсультом у Сталина 1 марта 1953 года и вызовом к нему врачей утром 2 марта, было произведено новое распределение власти в стране двумя конкурировавшими между собой группами: Маленкова – Берии и Хрущева – Булганина».

Они действовали, не оглядываясь на Сталина. Без всякой боязни за последствия. Это означает, что они знали, что Сталин будет дышать ровно столько, сколько они захотят.

Иначе нет никакой логики в их поступках.

Теоретически эту уверенность им мог обеспечить Берия. И если он действительно что-либо для этого сделал, то только с молчаливого согласия остальных соратников Сталина. Действительно, ни тогда, ни потом никто из них ни одним словом не осудил решения Берии (как утверждает Лозгачев) оставить Сталина одного умирать без медицинской помощи.

Действия Берии в отношении больного Сталина (если, конечно, они в действительности имели место) можно было бы рассматривать как его личный грех. У него было к тому много веских оснований.

Еще в декабре 1945 года Берию освободили от руководства Наркоматом внутренних дел. С Лубянки он был вынужден переехать под надзор Сталина в Кремль, в кабинет заместителя председателя Совета народных комиссаров. Сталин специально распорядился, чтобы впредь, в Кремле, а не в НКВД, как раньше, проводились заседания спецкомитета по атомной проблеме, который находился в ведении Берии.

В 1948 году Сталин назначил министром госбезопасности Грузии генерала Рухадзе, которому вместе с Рюминым он поручил собирать компромат на окружение Берии. Тут было широкое поле деятельности. Дядя его жены, Гегечкори, был министром иностранных дел в меньшевистском правительстве Грузии в Париже.

«В то время в правительственных кругах ходили слухи о том, что сын Берии Сергей собирается жениться на Светлане Аллилуевой после ее развода с сыном Жданова. Секретарь Берии Людвигов, рассказавший мне (Судоплатову) эту историю во Владимирской тюрьме, говорил, что Нина, жена Берии, и сам Берия были решительно против этого брака. Берия знал, что его противники из Политбюро используют этот брак в борьбе за власть, что силы Сталина уже не те и если Берия свяжет себя со Сталиным семейными узами, то в случае смерти Сталина он будет обречен. Ситуация породила их взаимную неприязнь».

В московской квартире Берии и в квартире его матери в Грузии были обнаружены подслушивающие устройства. Берия и его жена привыкли держать язык за зубами, но его мать, Марта, вполне могла выразить сочувствие преследуемым мегрельским националистам.

Во времена Берии многие ответственные сотрудники госбезопасности погрязли в разврате. Знакомый с этой проблемой журналист Евгений Жирнов написал: «Большинство оперативников всегда рассматривало женщин-агентов как своеобразную надбавку к жалованью, полагающуюся им из-за вредных условий работы, и за это никого никогда не наказывали. Как рассказывал мне один отставной генерал, в госбезопасности нередко вербовали красивых, но бесполезных в оперативном плане дам, чтобы при случае было чем “угостить” начальство. “Она же под подпиской! – ухмыляясь, вспоминал старик. – Ни мужу, ни родным – ни гугу, полная конспирация”». Для интимных свиданий постоянно использовались конспиративные служебные квартиры.

Разврат расцвел и под носом у самого Сталина. При допросе начальника его охраны Власика ему был задан такой вопрос:

– Глава правительства вас предупреждал о недопустимости такого поведения?

– Да, в 1950 году он говорил мне, что я злоупотребляю отношениями с женщинами. Но в вопросах службы я всегда был на месте. Выпивки и встречи с женщинами были за счет моего здоровья и в свободное время. Признаю, женщин у меня было много.

– Вы показали, что вам доложил Саркисов о разврате Берии, а вы заявили: «Нечего вмешиваться в личную жизнь Берии, надо охранять его.

– Да, я от этого устранился, так как считал, что не мое дело в это вмешиваться, ибо это связано с именем Берии.

История этого вопроса совсем другая. Тут главную скрипку играл министр госбезопасности Виктор Абакумов. Когда он пробирался наверх, то всячески превозносил Берию. Как рассказывал Богдан Кабулов, осенью 1938 года на одном из торжественных собраний в клубе НКВД Абакумов поднял страшный шум: он возмущался, что портрет дорогого Лаврентия Павловича висит слишком далеко от центра сцены. Входивший в зал Берия заинтересовался причиной переполоха и заметил ретивого Абакумова. Когда тот стал министром, то по своей инициативе завербовал начальника охраны Берии полковника Саркисова. Саркисов регулярно поставлял Абакумову подробную информацию о любовных похождениях Берии. Такая информация шла сплошным потоком. Как замечает Евгений Жирнов, «сообщений о похождениях Лаврентия Павловича у него накопилось более чем достаточно. Он и пресытился, и увидел, что на этом дерьме легко поскользнуться. В сводках шла речь о женах такого количества высокопоставленных людей, что малейшая утечка этих материалов могла сделать Абакумова врагом не только Берии, но и половины руководителей партии и страны. Он приказал своему заместителю: “Ты больше не бери у Саркисова это дерьмо”».

Несомненно, что Власик делился «альковными» секретами Берии со Сталиным. Так что компромата на Берию, как, впрочем, и на других своих соратников, у Сталина всегда было в избытке. Но все это еще не означало, что Берия окончательно был обречен. Держать его в постоянном страхе было в правилах Сталина. При случае он мог его и припугнуть. Но расставаться с ним в ближайшее время он явно не собирался, напротив, с его помощью намеревался усилить силовые министерства перед грядущими чистками и новыми массовыми репрессиями.

Возникает такой вопрос. Если Берия действовал с членами ЦК против Сталина заодно, то почему, когда его арестовали и он, хорошо понимая, что его не только отстранили от власти, но и не оставят в живых, с самого начала активно не боролся за свою жизнь, встав на путь шантажа, грозя им разоблачением. Тогда для них все пропало. Достаточно было ему сказать об этом кому-либо из тех, кто его арестовывал, охранял, допрашивал, обслуживал, на суде.

Но тут есть одно «но». Хрущев взял «дело» Берии в свои руки. Его держали под арестом у военных, которые по приказу Булганина пошли на беспрецедентный шаг и не позволили Круглову, новому министру внутренних дел, провести даже допрос Берии. Количество лиц, с которыми он мог контактировать, ограничили до минимума. «Дело Берии» в основном создавалось на основании показаний других лиц.

За его молчание о том, что они совместно сделали со Сталиным, могли пообещать сохранить ему жизнь и не репрессировать семью. Возможно, что для полной убедительности это было сделано при личной встрече с одним из членов Президиума ЦК КПСС. Усыпили бдительность, потом обманули и неожиданно расстреляли. Этот прием всегда действовал безотказно.

Был ли на самом деле Берия больше других заинтересован в смерти Сталина, большой вопрос. После смерти Сталина он первым из его близкого окружения лишился жизни.

120 часов до смерти Сталина

Из всего того, что известно о пяти последних днях жизни Сталина, доверие вызывают лишь сведения о последних 84 часах 50 минутах (с 9 часов, как указывает Лозгачев, или с 7 часов утра 2 марта, когда был зарегистрирован первый осмотр Сталина приехавшими профессорами) – до 21 часа 50 минут 5 марта 1953 года, когда Сталина не стало. Все это время Сталин умирал на глазах большого числа людей, поэтому описание происходящего в эти часы, сделанное разными людьми, включая родственников, можно с большой долей уверенности считать соответствующим действительности. С этого момента и до остановки сердца Сталина велась подробная медицинская документация.

Что происходило в предыдущие 28 часов (с 5 часов утра 1 марта, когда гости отбыли с ближней дачи Сталина, до 9 (7) часов утра 2 марта, когда к больному Сталину приехали врачи), весьма противоречиво.

Если верить Петру Лозгачеву, то инсульт у Сталина возник около 19 часов 1 марта, то есть через 14 часов после того, как он остался один. Для того чтобы именно к этому времени привязать момент наступления инсульта у Сталина, им настойчиво упоминаются две такие подробности: «Наконец, в 18 ч. 30 минут в комнате Сталина появилось электроосвещение» и «Стрелки лежащих на полу карманных часов остановились на 18.30». Стало быть, Сталин почувствовал себя плохо, зажег свет и тут же как подкошенный упал и потерял сознание.

Лежащим на полу Сталина обнаружили только в 22 часа 30 минут (опять же по Лозгачеву), то есть через 4 часа от начала инсульта. Берия и Маленков приехали на ближнюю дачу в 3 часа 2 марта, еще через 4 часа 30 минут после того, как Сталина нашли лежащим на полу, и через 8 часов от момента начала инсульта. Потом Берия и Маленков на 6 часов уехали.

Стало быть, по Лозгачеву, Сталин, у которого произошел инсульт, находился без медицинской помощи 14 (12) часов. До приезда врачей в 9 (7) часов утра 2 марта.

Стоит ли полностью доверять рассказу Петра Лозгачева? В описании последовательности событий, связанных с болезнью Сталина, он выступает якобы как частное лицо. Только он один. Других полных свидетельств того, что происходило на ближней даче до приезда врачей, нет. Нет потому, что остальным могли приказать молчать.

Охраняющие Сталина внутри дачи и вне ее стен говорят вразнобой. Очевидно, последних не «инструктировали».

В ночь с 1 на 2 марта на пост № 6, который находился как раз напротив окна большой столовой, заступил Павел Егоров. «Где-то между часом и двумя пополуночи, – вспоминает Егоров, – приходит ко мне 1-й замначальника “выездной охраны” товарищ Старостин и спрашивает:

– Как там? Случайно не видно движения в большой столовой?

– Да нет.

– Как только увидишь товарища Сталина, сразу сообщи мне!

– Хорошо, – говорю, а сам глаз от окон не отрываю. – Свет горит вовсю, а никого нет и нет. Через некоторое время, минут, может, через двадцать, опять Старостин идет. Я ему снова доложил, что ничего не видел, а он и говорит:

– Не знаю, что и делать… Обычно в это время мы ему чай с лимоном подаем, а сейчас что-то не зовет…» («Аргументы и факты», № 10, 2003 г.).

Лозгачев утверждает, что потерявшего сознание Сталина нашли лежащим на полу в 22.30, а тут Павел Егоров сообщает, что Старостин «разыскивал» пропавшего Сталина почти до 2 часов ночи. Зная, что, вопреки годами заведенному распорядку дня, Сталин вовремя не встал после сна, не попросил завтрак, не потребовал обед, не заказал ужин (по версии Лозгачева), Старостин хлопочет о том, что Сталин на ночь не испил чаю.

Павел Егоров заступил на свой пост в 23 часа 1 марта и оставил его в 3 часа утра 2 марта (наружная охрана менялась каждые три часа). Так что если его разговоры со Старостиным в действительности имели место, то они состоялись спустя несколько часов после того, когда, по сообщению Лозгачева и других, Сталина уже должны были обнаружить.

В воспоминаниях Павла Егорова тоже много странного, и в первую очередь для него самого: «Утром 2 марта я сменился. Отдежурил еще сутки с 3-го на 4-е, приезжаю домой, а там, бог ты мой, сообщение по радио: в ночь с первого на 2 марта у товарища Сталина был удар, тяжелое состояние, врачи предпринимают все возможное…

Кажется, как такое могло быть? У меня, можно сказать, под боком все происходило, а я узнал о происшедшем только через два дня, да и то из сообщений газет и радио…» Разгадка тут простая. В ночь на 2 марта ничего, собственно, и не происходило, поскольку все, что со Сталиным произошло, на самом деле произошло намного раньше. Непонятно только, почему за целые сутки с 3 на 4 марта Павел Егоров не заметил необычной суеты на даче Сталина, связанной с приездами соратников, родственников и врачей. Это подвергает сомнению правдивость его сведений.

Жорес Медведев считает, что сменившийся охранник, подполковник Старостин, должен был отрапортовать обо всем, что ему показалось необычным, начальнику всей охранной службы МГБ и одновременно начальнику личной охраны Сталина министру госбезопасности Игнатьеву. Звонок этот мог состояться утром. Скорее всего, после пропущенного завтрака. Но не позднее, чем перед обедом. Не исключено, что Игнатьев активно звонил Старостину сам. Логично предположить, замечает Жорес Медведев, что «после этого Игнатьев не мог не звонить снова, чтобы контролировать ситуацию».

Лозгачев несколько раз повторяет, что в комнатах Сталина не было «никакого движения». Что это означает, становится понятным из объяснений Жореса и Роя Медведевых:

«Выражение “нет движения” отражает тот факт, что в комнатах Сталина в дополнение к телефонам была особая система сигнализации, позволявшая охране следить за тем, в какой из нескольких комнат находился Сталин в тот или иной момент. В мягкую мебель были вделаны особые датчики. После смерти Сталина, когда решался вопрос о возможном превращении дачи в Кунцеве в Музей И.В. Сталина, на дачу приехала группа сотрудников Института Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина. Е.М. Золотухина, член этой группы, впоследствии вспоминала: “…Из всей мягкой мебели торчали пружинки – остатки специальных датчиков, сигнализировавших охране, куда переместился Сталин”».

Бывшему редактору газеты «Правда» Виктору Афанасьеву в одной из комнат охраны, которая была диспетчерской, однажды показали висевшее на стене табло с цифрами. «Каждой цифре соответствовало какое-то помещение в доме или участок дачи. На табло загоралась лампочка, чтобы охрана знала, где именно находился Сталин. Он постоянно был под присмотром…»

Именно при помощи этой сигнализации охранники установили, что Сталин обездвижен. Это должно было быть сигналом забить тревогу. В «инструкции» для охраны такое наверняка было прописано. Иначе зачем бы эта сигнализация вообще существовала.

Кому бы персонально ни позвонила охрана, об этом немедленно должны были бы узнать все без исключения члены Президиума ЦК КПСС.

Кто и какие действия по этим сообщениям принял, мы не знаем. Это остается загадкой. Не исключено, что все было решено раньше. Поэтому и не было никаких, обычных в другое время, звонков к Сталину от членов Президиума ЦК. Они могли знать, что ответить им он уже не сможет. Если бы кто и позвонил и не получил ответа, то он должен был бы обращаться к охране. Настораживать ее им было не резон.

Если рассматривать раскладку времени в ночь на 2 марта по Лозгачеву, то запрет входить в комнаты Сталина, по логике вещей, мог исходить только от непосредственного начальника – Игнатьева, а не по причине их нерешительности. Сообщение Лозгачева о том, что в 18 ч. 30 минут в комнате Сталина зажегся свет, – ловкий ход, уводящий от действительных событий. В некоторых комнатах Сталина свет часто горел всю ночь. Что же касается остановившихся в 18.30 часов, то нет никаких указаний на то, что они вообще разбились.

Если в «предатели» записывают тандем Берия – Маленков, то нетрудно догадаться об источнике появления информации Лозгачева. Он ее плохо запомнил. Поэтому в своих рассказах разным людям постоянно путается по существу и в мелочах.

«В беседе со мной, – пишет Дмитрий Волкогонов, – А.Т. Рыбин (бывший охранник Сталина, потом ставший комендантом Большого театра) сообщил, что 1 марта в полдень “обслуга” стала беспокоиться. Сталин не появлялся, никого не вызывал. А идти к нему без вызова было нельзя. Тревога нарастала. Но вот в 18.30 в кабинете Иосифа Виссарионовича зажегся свет. Все вздохнули с облегчением. Ждали звонка. Сталин не обедал, не смотрел почту, документы. Все это было необычно, странно». Рыбин заученно повторял Дмитрию Волкогонову версию Лозгачева. А потом сбился.

Можно ли себе представить, чтобы охрана могла позабыть, кто первым и в каком виде нашел Сталина лежащим на полу. Нельзя! Рыбин, беседуя с Дмитрием Волкогоновым, говорит следующее: «В 23 часа пошел Старостин, взяв почту, как предлог, если Хозяин будет недоволен нарушением установившегося порядка». А Лозгачев утверждает, что пошел именно он, потому что это его обязанностью было приносить почту.

В книге Жореса и Роя Медведевых приведена словесная перепалка, которую по этому поводу затеял Лозгачев со Старостиным:

«Я говорю Старостину: “Иди ты, ты начальник охраны, ты должен забеспокоиться”.

Он: “Я боюсь”.

Я: “Ты боишься, а я герой, что ли, идти к нему?” В это время почту привозят – пакет из ЦК. А почту передаем обычно мы. Точнее, я, почта – моя обязанность. Ну что ж… Да, надо мне идти».

Кто первым зашел в комнаты к Сталину, охранники «запамятовали», а подкинутые им для достоверности рассказа такие бытовые подробности, как бутылка минеральной воды и стакан на столе, газета «Правда», упавшие на пол и остановившиеся в 18.30 карманные часы 1-го часового завода, не забыли, как и скрипучие ботинки Маленкова. Эти байки переходят из книги в книгу.

Еще одна неточность. Лозгачев находит Сталина в «одной нижней солдатской рубашке», а у Старостина он еще и «в пижамных брюках».

В одной из зарубежных публикаций, написанной на основании поздних рассказов Хрущева, безжизненно лежащего на полу Сталина и вовсе «обрядили» в форму генералиссимуса. Фантазия Хрущева или журналистов?

Если бы версия Лозгачева существовала в 1953 году, то утром 2 марта трудно было бы объясняться с приехавшими врачами и родственниками по поводу неоказания своевременной медицинской помощи Сталину. Этого делать не пришлось, поскольку легенда Лозгачева тогда еще придумана не была. Она появилась значительно позже. После ухода с политической арены Берии и Маленкова.

В первом правительственном сообщении о болезни Сталина время инсульта сознательно не уточняли и сдвинули к утру 2 марта, написав, что «В ночь на 2 марта…»

По версии же Лозгачева, инсульт у Сталина произошел около 19 часов (точнее, в 18.30) 1 марта. До ночи было еще далеко.

Описываемые события некоторые представляют следующим образом: Берия приезжает на дачу Сталина спустя 4 часа после того, как была поднята тревога. Этого времени оказалось достаточным, чтобы разыскать его (как об этом теперь многие пишут) у очередной любовницы, и для того, чтобы он мог найти «верного» врача для первичного осмотра Сталина, у которого, как ему сообщили, около 8 часов назад случился «удар». Тут возможны несколько вариантов развития событий.

После осмотра больного врач обнадеживает Берию, что тот уже не жилец, и ручается, что если ничего не предпринимать, то Сталин непременно умрет. Не исключают, что по просьбе Берии Сталину был сделан укол, еще более погружающий его в беспамятство. Берия позвал охранников и показал им затихшего Сталина, что было похоже на спокойный сон. Что случилось потом, мы уже знаем по рассказу Лозгачева.

Юрий Мухин, автор научно-исторического расследования «Убийство Сталина и Берия» («Крымский мост-9Д», «Форум», 2002 г.), утверждает, что «все эти свидетели врут…». То, что «они врут, это естественно. Все они были умышленными (Хрущев) и неумышленными (охрана) убийцами Сталина, и им есть что скрывать». …«Поскольку они не согласовали вранье, то по нему можно догадаться, что именно они хотят скрыть враньем и как происходило дело».

Поиски истины

За плечами соратников Сталина скопилось такое количество впоследствии разоблаченной лжи, что верить им действительно никак нельзя. Когда на карту была поставлена их собственная жизнь, они были способны на все.

После смерти Сталина один за другим стали пропадать относящиеся к этому событию свидетели и документы.

Об обстоятельствах смерти Сталина остались воспоминания охранников, которых Юрий Мухин «сводит в одно лицо», и Никиты Хрущева.

Нашелся еще один свидетель – академик Мясников, рассказ которого совершенно отличен от всего того, что говорят другие. В его рукописных воспоминаниях, изъятых в архив ЦК, оказалась такая интересная запись:

«Поздно вечером 2 марта 1953 г. к нам на квартиру заехал сотрудник спецотдела Кремлевской больницы: “Я за вами – к больному Хозяину”. Я быстро простился с женой, мы заехали на улицу Калинина, там ждали нас проф. Н.В. Коновалов (невропатолог) и Е.М. Гарев, и помчались на дачу Сталина в Кунцево (напротив нового университета). Мы в молчании доехали до ворот, колючая проволока по обе стороны рва и забора, собаки.

Наконец мы в доме (обширном павильоне с просторными комнатами, обставленными широкими тахтами; стены отделаны полированной фанерой). В одной из комнат уже был министр здравоохранения (новый – А.Ф. Третьяков; Е.И. Смирнов еще в декабре был снят в связи с ревизией министерства правительственной комиссией и перешел вновь в военное ведомство на прежнее амплуа начальника Военно-санитарного управления), профессор П.Е. Лукомский (главный терапевт Минздрава). Известные невропатологи Роман Ткачев, Н. Филимонов, Иванов-Незнамов – терапевт ЛечСанупра Кремля.

Министр рассказал, что в ночь на второе марта у Сталина произошло кровоизлияние в мозг с потерей сознания, речи, параличом правой руки и ноги. Еще вчера до поздней ночи Сталин, как обычно, работал у себя в кабинете. Дежурный офицер из охраны (посмотревший в замочную скважину) еще в 3 часа ночи видел его за столом. Все время и дальше горел свет, но так было заведено. Сталин спал в другой комнате, в кабинете был диван, на котором он часто отдыхал. Утром в седьмом часу охранник вновь посмотрел в замочную скважину и увидел Сталина распростертым на полу между столом и диваном. Был он без сознания. Больного положили на диван, на котором он и пролежал все дальнейшее время».

Из рассказа министра здравоохранения следует, что инсульт у Сталина произошел под утро 2 марта (в интервале между тремя часами и началом седьмого утра). Врачей, стало быть, собрали быстро. Медицинскую помощь начали оказывать вовремя.

Членам Президиума ЦК КПСС не пришлось ни перед кем краснеть за поздний вызов врачей. Этот вопрос, как известно, тогда никем и не поднимался.

Двоюродный брат Светланы, Владимир Аллилуев, добавляет: «Многое тогда от нее утаили и просто исказили….Утаили эти люди тот факт, что вся четверка была у Сталина накануне рокового для него дня 28 февраля».

Ночной визит членов Президиума ЦК на дачу Сталина 2 марта тогда тоже замалчивался.

Охранники преподнесли министру здравоохранения заведомую ложь (не сам же он все это придумал). Но что делать? Рассказывать правду было не велено.

Удобная для всех позиция. Если даже все было совсем не так, на этом следовало бы остановиться. Однако сделать это оказалось уже невозможным, поскольку намного раньше был произведен дележ портфелей, начался вызов партийных функционеров с мест. По времени это никак не могло предшествовать инсульту у Сталина.

Пришлось сочинять новую версию для Лозгачева, которая поставила под сомнение «Правительственное сообщение» о начале болезни Сталина, вызвала не прекращающийся и по сей день поток недоуменных вопросов и суждений. Поэтому ее надолго замолчали. На 25 лет.

Тут надо рассказать еще об одной интересной истории. Версия Ильи Эренбурга неожиданно получила продолжение в лице Пантелеймона Пономаренко. Это был видный партийный и государственный деятель, генерал-лейтенант. Исполнительный службист. В разное время в Белоруссии он занимал посты 1-го секретаря ЦК КП(б) и Председателя Совета Министров, был 1-м секретарем ЦК КП(б) Казахстана, успел побывать министром заготовок и даже министром культуры СССР. Так вот, перейдя на почетную дипломатическую работу (посол в Польше, Индии, Непале, Нидерландах), он сильно изумил западную общественность, подтвердив правдивость рассказа Ильи Эренбурга. Более того, привел некоторые интересные подробности. Перевел место действия на дачу. Утверждал, что Сталин действительно представил на утверждение Президиума ЦК КПСС проект депортации советских евреев. Конечным пунктом указывалась Средняя Азия.

В результате состоявшейся дискуссии и сильной оппозиции Сталину у того произошел инсульт.

Пантелеймон Пономаренко вольным художником не был, поэтому без санкции Кремля публично заявлять иностранцам, что на ум пришло, тем более что он занимал дипломатический пост, никогда бы не стал.

«Причина этой версии (Юрию Мухину) понятна: Президиуму ЦК КПСС нужно было привлечь на свою сторону и подключить к разоблачению “культа личности” еврейские СМИ Запада…»

Зачем Пономаренко взялся помогать Хрущеву, который ему никогда не доверял и не любил, непонятно. Говорят, что на старости лет Пономаренко («посол вон») стал совершать неординарные поступки. Правительство Нидерландов даже объявило его персоной нон грата за то, что он лично принял участие в похищении советской перебежчицы на улицах Амстердама и вступил в драку с представителями полиции.

С мемуарами Хрущева тут явное несоответствие. Как же в таком случае он и его товарищи могли покинуть дачу Сталина в «радужном настроении»?

Как пишет Хрущев, отдыхая на своей даче, он был уверен в новом приглашении к Сталину: «Я ожидал, что, поскольку завтра выходной день, Сталин обязательно нас вызовет, поэтому целый день не обедал, думал, может быть, он позовет пораньше?»

Лозгачев утверждает, что к находящемуся в критическом положении Сталину ночью приезжали Берия с Маленковым. Это только его свидетельство.

Юрий Мухин считает, что ночью на даче Сталина с Маленковым был вовсе не Берия, а Хрущев. При этом он берет в свидетели самого Хрущева:

«Уже было поздно, я разделся, лег в постель.

Вдруг звонит мне Маленков: “Сейчас позвонили от Сталина ребята (он назвал фамилии), чекисты, и они тревожно сообщили, что будто бы что-то произошло со Сталиным. Надо будет срочно выехать туда. Я звоню тебе и известил Берию и Булганина. Отправляйся прямо туда”. Я сейчас же вызвал машину. Она была у меня на даче. Быстро оделся, приехал, все это заняло минут пятнадцать».

Хрущев сознательно не указывает время. Потом он сообщает, что к Сталину не заходил. И долго, чтобы ему поверили, разъясняет почему. Оказывается, «подавальщица» Сталина, Матрена Петровна, «сказала, что товарищ Сталин лежит на полу, спит, а под ним подмочено». «Когда нам сказали, что произошел такой случай, и теперь он как будто спит, мы посчитали, что неудобно нам появляться у него и фиксировать свое присутствие, раз он находится в столь неблаговидном положении. Мы разъехались по домам».

Комментарий Юрия Мухина: «Хрущев и охрана пытаются нас убедить, что чуть ли не до утра 1 марта у Сталина на даче была большая пьянка.

Значит, этого не было!

Значит, был серьезный разговор вечером 28 февраля, и разговор этот был тяжелым, раз уж Хрущев и охрана пытаются нас убедить, что Сталин прощался с гостями очень веселый.

Раз уж Хрущев и охрана пытаются нас убедить, что всю ночь на 1 марта Сталин был здоровым, значит, именно в ночь с 28 февраля на 1 марта с ним и случился инсульт.

Раз уж охрана пыталась нас убедить, что телохранители очень боялись зайти к Сталину и вообще они спали, то, значит, они приступ инсульта увидели немедленно, как только он случился».

Из рассказа Хрущева следует, что они подумали, что во сне Сталин мог «подмочиться» от сильного подпития. Поверить в это трудно. Хрущев хорошо знал, что Сталин пил с ними только свой «сок» и мог быть лишь слегка навеселе.

«Прошло небольшое время, опять слышу звонок. Вновь Маленков: “Опять звонили ребята от товарища Сталина. Говорят, что все-таки что-то с ним не так. Хотя Матрена Петровна и сказала, что он спокойно спит, но это необычный сон, надо еще раз съездить”».

Хрущев признается, что ездил на дачу Сталина дважды, оба раза с Маленковым. При чем тут Берия?

Версия Юрия Мухина имеет такое же право на существование, как и все остальные: «Зайдя к Сталину и определив, что у Сталина инсульт, мерзавцы пошли на риск. Они вышли и сообщили охране, что товарищ Сталин вчера (охрана сама видела) немного перепил, с ним случился конфуз и лучше, если завтра он сам встанет, переоденется, а мы все сделаем вид, что об этом ничего не знаем».

«…ЧП, и охрана немедленно звонит тому единственному, кому обязана звонить в любом случае, – начальнику правительственной охраны. Тут действует инструкция, и можно в ее исполнении телохранителями не сомневаться ни на секунду: охраняемое лицо без сознания! Причина не имеет значения. Он без сознания – они звонят начальнику!

Начальник немедленно выезжает к охраняемому лицу (иначе на хрен он нужен?!) вместе с врачом». Юрий Мухин абсолютно прав.

В «воспоминаниях» Лозгачева и Хрущева есть одна подозрительная одинаковость: ни слова об Игнатьеве! Почему о нем никто не вспоминает? Где он все это время был? Юрий Мухин отвечает: «Скажем прямо, смерть Сталина была для Игнатьева не просто выгодной, она, судя по всему, была для него спасением.

…Я уверен, что Игнатьев не мог приехать без врача. Иначе бы даже ему, своему начальнику, не поверила бы охрана. …Я сомневаюсь, что охрана Сталина успокоилась бы, если бы не было врача…»

Профессор Владимир Наумов, который впоследствии разбирал личные документы вождя, утверждает, что во время последней болезни Сталина врачи находились рядом с ним с самого начала. Возможно, что эти медицинские записи не были уничтожены.

Скорее всего, что вместе с Игнатьевым приехал лечащий врач Сталина Смирнов.

Все, что связано со Сталиным при его жизни и после смерти, до сих пор имеет много неясностей. Узел, в который завязаны болезнь Сталина и окружающие его люди, пока еще не развязан.

Несомненно, что непосредственная причина смерти Сталина – массивный инсульт. В числе тех, кто поставил этот диагноз, был академик Николай Васильевич Коновалов, известный советский невропатолог, бывший в то время директором Института неврологии АМН СССР. Ему верить можно. Он говорил об этом тогда и спустя много лет.

Последний очередной медицинский бюллетень о состоянии здоровья Сталина прозвучал по радио днем 5 марта. Он начинался так: «В течение ночи и первой половины дня 5 марта состояние здоровья И.В. Сталина ухудшилось…» Всем стало ясно, что никаких надежд уже не осталось и Сталин умирает.

Поздно вечером в радиокомитет, в запечатанном конверте, доставили заранее подготовленное правительственное сообщение о смерти Сталина.

Многие считали, что рано утром следующего дня его зачитывал Юрий Левитан. Но это не так. Об этом рассказывал он сам.

В шестидесятых годах у меня появился новый друг, который даже без специального грима был удивительно похож на Сталина. Он окончил какое-то среднее театральное заведение, куда его взяли именно по этой причине. Сыграв несколько эпизодических ролей Сталина в провинциальных театрах, он «пробовался» на киностудии им. Горького, где в то время работал мой двоюродный брат. Там я с ним и познакомился. Актера этого забраковали, обнаружив у него типичный «одесский» акцент. Он пытался от него избавиться, для чего брал уроки дикции у Юрия Левитана, который согласился ему помочь исключительно из-за его внешнего сходства со Сталиным. Тогда я и познакомился с Юрием Борисовичем, который рассказал нам, что на радио он попал совершенно случайно, когда, приехав из Владимира в Москву, наткнулся на объявление о том, что требуются дикторы. Конкурсная комиссия, услышав его окающий говор, смеялась до слез. Исправление речи Левитана заняло около года. Одесский акцент моего друга оказался неистребимым.

Правительственное сообщение о смерти Сталина, оказывается, читал Юрий Ярцев.

«Все как-то неосознанно ждали, – вспоминает Светлана Аллилуева, – сидя в столовой, одного: скоро, в шесть часов утра по радио объявят весть о том, что мы уже знали. Но всем нужно было это услышать, как будто бы без этого мы не могли поверить. И вот, наконец, шесть часов. И медленный, медленный голос Левитана или какого-то другого, похожего на Левитана голос, который всегда сообщал нечто важное. И все снова заплакали – мужчины, женщины, все… И я ревела, и мне было хорошо, что я не одна и что все эти люди понимают, что случилось, и плачут со мной вместе». Сомнение Светланы Иосифовны, как мы видим, небезосновательно. Сообщение о смерти Сталина по радио действительно зачитывал не Левитан.

«В ранее вышедшей книге «Вожди и сподвижники» я, – пишет Николай Зенькович, – косвенно упомянул об этом эпизоде и спустя некоторое время получил от читателя из Москвы А.А. Павловского письмо, в котором он, ссылаясь на то, что знал голоса дикторов “наизусть”, уточнил: этим диктором был не Левитан, а Юрий Ярцев». Все сошлось.

Сталин умер. Разве имеет теперь значение, кто именно прочел по радио сообщение о его смерти: Юрий Левитан или Юрий Ярцев. И все-таки, если это известно, надо придерживаться правильной версии.

Из автобиографической повести Эдуарда Лимонова «У нас была великая эпоха» (журнал «Знамя», ноябрь 1989 г.):

«Мать, стоя спиной к радиоприемнику, выдавила испуганное: “Эдик, сыночек, Сталин умер!” Между тем бархатный, трагический, единственный в мире голос диктора Левитана (не путать с Левитиным) произносил еще последние звуки сообщения: “…иссарионович… Сталин”»…

Итак, инсульт у Сталина произошел на даче (иначе зачем было его туда везти, если бы в действительности это случилось в другом месте).

Инсульт, вероятнее всего, произошел ранним утром 1 марта. Если с этой корректировкой времени принять рассказ Лозгачева, то станет очевидным, что поздний вызов консилиума к умирающему Сталину – коллективное решение членов Президиума ЦК КПСС.

Не подлежит никакому сомнению оказание давления на охрану в описании обстоятельств начала болезни Сталина.

Все остальное, включая версию насильственной смерти Сталина, документально не подтверждается.

Хотелось бы думать, что Сталин умер естественной смертью. Тогда его убило провидение.

Ореол мученика не для Сталина.

Новая версия смерти Сталина

Сомнительные и, более того, вымышленные, как показывают многие, свидетельства Лозгачева, приправленные противоречивыми воспоминаниями Хрущева, приводят к неправильным выводам. Один из них – живучая легенда о неоказании Сталину неотложной медицинской помощи, что подробно рассмотрено выше.

Дмитрий Колесов обобщает: «Единственной возможностью приблизить смерть Сталина и единственной формой соучастия в осуществлении того, о чем они не могли не думать про себя, было молчаливое взаимопонимание в неоказании ему срочной и квалифицированной медицинской помощи после того, как с ним случился инсульт. То, что это был именно инсульт, никаких сомнений быть не может. Все описания его последних часов говорят только об этом. И все решила сама природа, а не вероятные заговорщики».

Между тем сговор соратников против Сталина определенно был. Но я уверен в том, что медицинскую помощь ему все же начали оказывать немедленно. И этому есть определенные доказательства.

Разве можно себе представить, чтобы Хрущев, Берия и Маленков порознь (Булганин не в счет), или они вместе, могли бы заставить тех, кому была поручена охрана Сталина, поутру 2 марта рассказывать окружающим небылицы о происшедшем накануне на его даче. Часовой, стоящий на посту, после окрика: «Стой, кто идет!» может взять на мушку не знающего пароля самого министра обороны, пусть даже он узнал его в лицо. Указ ему – только его непосредственный начальник. Таков суровый устав караульной службы. Охранники могли выполнить только приказ Игнатьева.

«Все эти люди, служившие у отца, любили его, – писала Светлана. – Он не был капризен в быту – наоборот, он был непритязателен, прост и приветлив с прислугой, а если и распекал, то только “начальников” – генералов из охраны, генералов – комендантов. Прислуга же не могла пожаловаться ни на самодурство, ни на жестокость, наоборот, часто просили его помочь в чем-либо и никогда не получали отказа». Так что у обслуживающего персонала могли быть и личные причины находиться на стороне Сталина.

Когда в армии сгорает обыкновенный дровяной склад, под суд вместе с охраной идет начальник караула. Здесь же, при весьма сомнительных обстоятельствах, погибает первое лицо государства, а с тех, кто по долгу службы был обязан, не щадя своей жизни, его охранять, и с того, кто за организацию этой охраны отвечал, почему-то никто не спросил серьезного ответа. «Мы спали и ничего не видели».

Члены Президиума ЦК КПСС и охранники, как сговорившись, вдруг позабыли про Игнатьева, как будто бы он никогда не существовал и вовсе не именно ему государство поручило охранять Сталина.

И для историков Игнатьев дематериализовался, хотя он потом еще долго продолжал спокойно жить и работать на высоких партийных постах. В то время, когда многие из его коллег, которые вместе с ним принимали участие в создании «Дела врачей», были расстреляны, с головы Игнатьева, который по требованию Сталина это дело активно развивал, не упал ни один волос. Об этом чуть позже.

На сегодняшний день есть несколько заслуживающих внимания серьезных, документально зарегистрированных улик, сведение которых воедино, в большом приближении к правде, может позволить нарисовать объективную картину произошедшего со Сталиным.

После того как члены Президиума ЦК (Хрущев, Маленков, Берия и Булганин) поздно ночью 28 февраля приезжали на дачу Сталина и покинули ее под утро 1 марта.

Сталин определенно спать не ложился. Откуда это известно? Из записи врачей, приехавших к нему рано утром 2 марта. Именно они в числе первых рекомендаций записали, что у Сталина необходимо снять «затрудняющие дыхание и питание больного зубные протезы». Сталин никогда не ложился спать, не сняв зубные протезы (!).

Сталин рано потерял зубы. Кто и где ему делал зубные протезы, стало известно благодаря публикации Ирины Краснопольской «Мой отец лечил зубы Сталину», опубликованной в газете «Неделя» (№ 3415).

«У меня в руках роман Анатолия Рыбакова “Дети Арбата” – бестселлер конца восьмидесятых – начала девяностых годов прошлого века. Это не тот том, который стоит на моих книжных полках. Этот экземпляр, изданный в 1987 году издательством “Советский писатель”, с личным автографом писателя мне принес известный в Москве стоматолог Сергей Максимович Липец. С разрешения Сергея Максимовича мы публикуем надпись, сделанную Рыбаковым: “Максиму Савельевичу Липецу (в романе Липману) с уважением, благодарностью на долгую память. Ан. Рыбаков, 12.2.1988 г.”.

Нет теперь в живых ни писателя Рыбакова, ни Максима Липеца, который стал прообразом одного из героев романа – стоматолога, лечившего зубы Сталину. Осталась память. И сегодня беседую с сыном Максима Савельевича – Сергеем Максимовичем. Мы знакомы давно. Давно уговаривала Липеца-младшего рассказать об отце. Не соглашался. А тут появилась публикация известного стоматолога, который поведал о том, как он лечил зубы Сталину. Вот тогда-то Сергей Максимович и принес мне том Рыбакова с дарственной надписью, тогда-то и состоялась наша беседа.

– Мой отец, – рассказывает Сергей Максимович, – в свое время окончил очень престижную Московскую частную зубоврачебную школу Коварского. Здание школы сохранилось – оно во дворе Московского стоматологического университета имени Семашко на Долгоруковской улице. У выпускников этой школы была очень высокая профессиональная репутация.

– Вы считаете, что именно поэтому вашего отца-еврея пригласили на работу в Санупр Кремля и доверили лечение зубов членам Политбюро и самого Иосифа Виссарионовича?

– На этот вопрос у меня нет ответа. Это произошло тогда, когда я был ребенком. Уже после смерти вождя я спрашивал об этом отца. Он пожимал плечами и лишь рассказал, что его пригласили в Санупр на место уволенного другого еврея – Якова Ефимовича Шапиро, который лечил всех членов правительства. Его увольнение удивило многих – Шапиро был блистательным специалистом. Поговаривали, что виной всему пресловутый пятый пункт. И потому совсем загадкой стало назначение моего отца с тем же пятым пунктом. До этого отец десять лет проработал в Центральном институте протезирования.

– Появились высокая зарплата и достойная квартира…

– Таковой не было. Жили мы на Петровке, 26, в большой коммуналке. Кроме нашей семьи – мамы, папы, меня и старшей сестры – в этой квартире жили еще шесть семей. На всех одна кухня, один туалет и никакой ванной комнаты. Во время войны нашу семью вместе с Санупром Кремля эвакуировали в Куйбышев. Отец вскоре вернулся в Москву, а мы остались в эвакуации. В столице отец узнал, что наша комната в коммуналке занята. Отец несколько суток жил в своем рабочем кабинете в Санупре на улице Грановского. Кто-то из членов правительства – фамилию запамятовал, узнав о таком месте жительства отца, приказал немедленно освободить комнату. В ней вся наша семья и жила до 1955 года. Только после смерти Сталина, только в 1955 году мы получили нормальное жилье. Случай помог. Заболели зубы у Климента Ефремовича Ворошилова. И он послал своего водителя за моим отцом. Водитель был новый и закоулков нашей коммуналки не знал. Потому долго плутал между ларями с картошкой, висящими на стенах велосипедами, корытами и прочей утвари, пока нашел нашу комнату. Ворошилов весь извелся в ожидании отца и начал было выговаривать водителю за столь долгое отсутствие. А тот подробно объяснял, как он искал нашу комнату. Ворошилов спросил отца: “Вы что, действительно живете в таких условиях? Почему вы об этом никогда никому не говорили?” Отец ответил вопросом: “А почему я должен был об этом говорить?” Такое было время, такие отношения – ничего не просить.

Вскоре после этого разговора отец тяжело заболел, попал на операцию, хворал несколько месяцев. Когда он еще был в больнице, маме принесли повестку на получение ордера на квартиру. В то время как раз начало застраиваться Хорошевское шоссе. Именно там нам предложили квартиру. Это теперь Хорошевка чуть ли ни центр, а тогда это были задворки Москвы. И отец сказал, что лучше умрет в своей коммуналке на Петровке, но так далеко от центра жить не хочет. Когда отец выписался из больницы, он был еще очень слаб, и я его прогуливал по Столешникову переулку. Вот как-то веду его под руку, и он увидел стройку напротив Моссовета. Говорит мне: вот в таком бы доме квартиру получить! Мы посмеялись. А через несколько месяцев отцу предложили ордер по адресу: улица Горького, дом 8. Отец даже не стал ничего спрашивать: его не интересовало ни сколько комнат, ни какой этаж. Он согласился тут же. Так мы стали жильцами трехкомнатной квартиры на седьмом этаже.

Ворошилов подарил отцу на 60-летие роскошные часы марки “Мозер”. Незадолго до смерти отец подарил их сыну сестры.

– И все-таки, Сергей Максимович, я спрошу еще раз: ваш отец долгие годы работал в Санупре. И вы совсем ничего не знали о его пациентах? Он никогда о них не рассказывал?

– Ничего! Когда в 1953 году сфабриковали “Дело врачей”, отец каждое утро, уходя на работу, целовал меня и сестру Лялю, прощался с нами. Мама ему вручала сверток. Никто не знал, вернется ли он. Я тогда учился в восьмом классе 170-й школы Москвы. Каждый урок, независимо от предмета, начинался с осуждения врачей-убийц. А дома никаких обсуждений. Мама-фармацевт старалась не выходить на кухню, потому что наш чайник с плиты убирался. Мама поставила в комнате электроплитку и на ней готовила. В комнате соорудили занавеску, за ней поставили тазик, так мы умывались. Вечером отец приходил и тихо маме говорил: взяли Вовси, взяли Виноградова, взяли Егорова (ведущие советские врачи, арестованные по тому гнусному делу. – И.К.).

– Отец осуждал этих врачей?

– Никогда! Они были не просто коллегами – друзьями по работе. Но и никаких оценок. Во всяком случае, вслух. Никто же не знал, кто следующий. Лишь когда Сталин умер и “Дело врачей” прекратили, только тогда отец сказал: “Я был первым на очереди на арест в Стоматологическом отделении – до него просто не успели дойти”.

– Когда же вам стало известно, что отец лечил Сталина?

– Только после смерти вождя, и то не сразу. Подробности вообще никто не знал до тех пор, пока я не познакомил писателя Анатолия Наумовича Рыбакова с отцом.

– Как произошло знакомство?

– К тому времени я уже успел окончить стоматинститут, ординатуру, отработал во 2-й поликлинике 4-го управления Кремлевки. Врачам, вы знаете, всегда платили гроши, и я занимался частной практикой. Как-то моей пациенткой стала очень симпатичная дама. Мы разговорились. Оказалось, что она жена писателя Рыбакова. Откуда-то она узнала, что мой отец лечил зубы всем членам Политбюро. И стала меня просить познакомить Рыбакова с отцом. Я ей сказал, что это совершенно бессмысленно: отец ничего не расскажет. Отец к тому времени уже не работал, сидел на пенсии, плохо себя чувствовал. Перед этим был случай: я жил в какой-то развалюхе, неподалеку от Киевского вокзала. Там у меня тоже была частная практика. Однажды наша домработница кричит: “Сережа, Сережа! Там какую-то даму привезли на черной машине, в роскошной шубе”. Вошла дама. Действительно роскошная, и шуба роскошная. Я ее посадил в кресло, смотрю в рот и вижу знакомую руку – явная работа отца. Спрашиваю даму: “Где, кто вам делал эти коронки?” Она говорит: “В Кремлевке, один старый врач, фамилию не помню”. Я стал перечислять фамилии. Может быть, Липец? “Да, да, Липец”. А я его сын. Оказалось, что моя пациентка – дочь Кагановича Майя. В то время их как раз отлучили от Кремлевки. Майя – очень приятная женщина, мы потом подружились. Она была как бы выброшенная из седла. Даже просила меня достать ей “спидолу”, не знала, куда, как ходить.

Прошло много лет. Как-то звонит Майя Лазаревна, просит меня проконсультировать отца. Договорились, что она его привезет в квартиру отца на улице Горького. Я выхожу на кухню, где отец раскладывал очередной пасьянс, и говорю ему: “Сейчас будешь консультировать своего старого пациента”. Он оторвался от пасьянса: “Кого?” Я сказал: “Лазаря Моисеевича”. Отец аж подскочил: “Меня нет дома! Меня нет дома!” Пришлось мне консультировать Кагановича – интеллигентный скромный старичок. Больше я его никогда не видел. Лишь читал о нем. Так вот, зная такую реакцию отца, я и думал, что не станет он ничего никому рассказывать. Но жена Рыбакова все-таки уговорила меня. Привела она Анатолия Наумовича. Я его познакомил с отцом. Они сели на кухне. Отец тогда увлекался приготовлением ягодных вин на даче. Даже ездил в Тимирязевку, занимался на курсах, делал хорошие вина. Стал угощать Рыбакова, и писатель его разговорил, убедил, что уже можно рассказывать о той жизни. Тогда-то мы услышали, как отец протезировал Сталина в Сочи, в Мацесте. После этого мы с сестрой постарались узнать о тех событиях как можно больше.

Если помните роман, то там Липман (под этим именем мой отец выведен в “Детях Арбата”) протезирует зубы Сталину в 1938 году. На самом же деле это события 1947-го или 1948 года. Отец рассказал, что ему внезапно приказали лететь на вызов в Сочи. Цель неизвестна, но все необходимые инструменты было велено взять. Отец полетел вместе с зубным техником Ерофеевым. Прилетели. Их поселили в небольших коттеджах – в разных. Отец был в коттедже один. Все огорожено. Есть телефон. Пару суток ни отец, ни Ерофеев не знали, где находятся, зачем их здесь поселили. Лишь вечером заходили какие-то генералы, пили хорошие вина. Играли в преферанс. И… полная, мучительная неизвестность. Чтобы выйти с территории коттеджа и пойти искупаться, отец должен был позвонить и сказать, на какое время он отлучается на пляж. Тогда-то отец и начал кропать свою единственную книгу о стоматологии. Он в жизни в таких условиях не жил.

Через пару дней отца отвели к Сталину. До этого он лечил Сталина в его кремлевском кабинете. Когда в первый раз отца привели в кабинет к Сталину, за ним по пятам ходил Поскребышев: смотрел, как отец мыл руки, обследовал каждый пузырек с лекарствами. У меня до сих пор хранятся дома пузырьки, на которых чернилами написано: “Проверено”.

Отец осмотрел рот вождя: там был очень хороший бюгельный протез, сделанный Яковом Ефимовичем Шапиро.

– Извините, перебиваю. Вы второй раз упоминаете этого доктора. Вы знали Якова Ефимовича?

– Плохо. Лишь один раз услышал разговор его с отцом: «Что ты там сидишь? Уходи из Кремлевки. Я только после увольнения начал жить». Наивный был человек: как будто кто-то сам мог решить, работать ему в Кремлевке или нет.

– Вернемся в Сочи…

– Отец увидел, что зубы под протезом расшатались, надо все переделывать. Условий для бюгельного протеза уже не было, нужно было делать съемный протез. Отец сказал об этом Иосифу Виссарионовичу. Сталин стукнул кулаком по столу. Да так, что подпрыгнули все пузырьки, которые отец расставил в полуметре от вождя. Сталин сказал: “Никакой пластмассы. Только золото!” Приказ Сталина – это приказ Сталина. Слепки тогда снимались гипсом. Сняли слепки. Два-три дня отец с Ерофеевым делали новый протез. У Сталина, который курил трубку, были из-за этого зубы коричневатого цвета. Для протеза нужно было подобрать фарфоровые зубы именно такого коричневатого цвета. В Кремлевке таких зубов не было. Связались с нашим посольством в Берлине. Там тоже не смогли найти такие зубы. Тогда фирма “Аш” из Берлина связалась с Лондоном, и срочно доставили зубы из Лондона в Санупр, а оттуда – в Мацесту. Отец с техником окончили работу. Все подогнали. На следующий день была поправка. Сталин сказал отцу: “Ну что, доктор, я же сказал, что будет хорош золотой!” (Основа протеза из золота.) Отец почувствовал себя живым и сказал Сталину: “Иосиф Виссарионович! У меня к вам очень большая просьба”. (Отец знал: Сталин не любил, когда к нему обращались с просьбой.) Вождь скривился: “Какая?” Отец достает из кармана съемный протез из пластмассы с фарфоровыми зубами – именно такой показан в данной ситуации. “Попробуйте поносить и тот, и другой”. Сталин согласился неохотно. На следующий день отец снова пришел на прием к вождю. Сталин сказал: “Доктор, в качестве самокритики должен признать, что этот действительно удобнее”. И почти в приказном порядке Сталин велел моему отцу и Ерофееву еще неделю прожить в Мацесте.

Больше отец Сталина не видел. В “Детях Арбата” эти события изложены очень близко к тому, как о них рассказывал отец.

– Как вы думаете, почему у Рыбакова в романе отец под другой фамилией?

– Отец всю жизнь прожил в страхе и, видимо, боялся засветиться. Когда Сталин умер, отцу позвонил профессор (потом он стал академиком) Александр Иванович Евдокимов и сказал: “Максим! Он умер с твоими!” (имелись в виду зубы протеза. Евдокимов входил в комиссию, которая подписывала протокол о смерти вождя. – И.К.).

– Кто еще из “великих мира сего” был пациентом вашего отца?

– Он лечил всех членов Политбюро. Но рассказывать об этом было не принято, а может, просто запрещено – точно сказать не могу.

– Максим Савельевич был членом партии?

– Вступил в 1942 году. И до конца дней платил партвзносы.

– Как отец воспринял роман Рыбакова?

– Не просто читал – вчитывался. И, по-моему, гордился, что стал прототипом одного из героев. Очень берег книгу с автографом писателя. Показывал только самым близким людям… Если бы был жив, скорее всего, не разрешил бы ее выносить из дома…»

В последние годы сон Сталина стал беспокойным. Он постоянно кричал во сне, нередко среди ночи вскакивал, дико озирался. Задыхался. Его бил кашель.

Зубные протезы во рту Сталина держались плохо, поэтому оставлять их на ночь было небезопасно.

К моменту отъезда гостей Сталин был на ногах уже примерно 15–17 часов (если накануне, как обычно, он встал около 10–12 часов, а члены Президиума ЦК убыли около пяти часов утра). Старому человеку пора было бы устраиваться на покой. Предположить, что после ожесточенных споров со своими соратниками он при них потерял сознание, а они вдруг взяли да уехали, нельзя. Так они все же поступить не могли. Это было чрезвычайно опасно. Преданные Сталину охранники могли бы это быстро обнаружить. Их ответные действия в такой ситуации были бы непредсказуемыми. Вместе с тем нельзя полностью исключить того, что той ночью соратники могли все же чем-то сильно подпортить Сталину настроение и это вывело его из состояния душевного равновесия.

На ночных обедах у Сталина обычно обсуждались государственные дела. Состав приглашенных лиц позволял рассматривать вопросы любого уровня секретности. Поскольку эти беседы не протоколировались, а участники застолий о них не распространялись, их содержание оставалось неизвестным. Однако не всегда. С большой долей вероятности их все же можно было реконструировать. Если уж не по форме, то по содержанию. Если такие беседы проводились накануне каких-либо важных государственных мероприятий, то их результатом являлись принятые после таких обсуждений решения. В других случаях содержание разговоров должно было соответствовать текущим делам. К последнему сталинскому застолью они оставляли желать лучшего.

Дмитрий Волкогонов предложил свою версию ночной беседы Сталина с соратниками в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года.

«Ужинали. Обговорили (считай – решили), как всегда, уйму вопросов. Булганин подробно обрисовал военную обстановку в Корее. Сталин еще раз убедился, что ситуация там патовая, и решил назавтра через Молотова посоветовать китайцам и корейцам “торговаться на переговорах до конца”, но в конце концов идти на прекращение боевых действий».

Молотов к этому времени был в опале, поэтому сомнительно, чтобы Сталин мог поручить ему столь важное дело, к которому тот не имел прямого отношения.

Дмитрий Волкогонов считает, что на этой встрече Сталин мог обсуждать заключительные мероприятия по «Делу врачей»: «Готовьте, – бросил Сталин и перешел к другим делам».

«Сталин вначале был в приподнятом настроении, затем пришел в раздражение; выговорил почти каждому из собеседников. Он был недоволен всем: если бы не ГУЛАГ, то промышленность, лесное хозяйство, горное дело, дороги, электростанции – никто бы не выполнил планов. Чем занимаются члены Президиума? В руководстве кое-кто считает, – жестко говорил Сталин, – что можно жить старыми заслугами. Ошибаются. Да, ошибаются!

За столом, уставленным многочисленными блюдами, наступила гробовая тишина. Сталинские слова звучали зловеще. Сталин никогда не бросал угроз на ветер. От них холодело под сердцем.

Его собеседники не могли знать, что за этим раздражением «вождя» скрывается какой-нибудь новый замысел, может быть такой: убрать всех старых членов Политбюро, чтобы свалить на них все свои бесчисленные прегрешения».

Правда это или нет, но после смерти Сталина Поскребышев подтвердил, что их опасения не были напрасными. Он «добровольно» признался, что Хозяин принял решение уничтожить весь старый состав Политбюро и руководство МГБ, заменив его новыми людьми. За это доносчику оставили возможность лечиться в Кремлевской больнице.

Сидевшие за столом не могли знать, что причиной неожиданного изменения настроения Сталина была внезапно появившаяся головная боль и легкая тошнота – предвестники начинающегося гипертонического криза.

«Не смогли сохранить в лагере Югославию, – раздраженно продолжал “вождь”, – упустили момент, а с ним и победу в Корее, в стране вновь появились явные признаки крупномасштабного вредительства… “Дело врачей” тому явное подтверждение. Почему должен обо всем заботиться только он?

Берия, Маленков, Булганин несколько раз пытались в паузах монолога успокоить вождя: “Примем меры…”, “Ваши указания, товарищ Сталин, будут выполнены…”, “Положение обязательно исправим…”

“Сталин понимал, что судьба не даст ему много времени. Но даже он не мог знать, что эта гневная тирада была последней в его жизни. Песочные часы были уже пусты. Из сосуда вытекали последние песчинки…

Диктатор обвел присутствующих медленным тяжелым взглядом, – пишет Волкогонов, – с усилием поднялся, бросил салфетку на стол и, сухо кивнув всем, ушел к себе. Соратники тихо поднялись и тоже молча вышли».

Тут можно было бы дописать, что Сталин почувствовал легкое головокружение, ему показалось, что начали двоиться окружающие предметы, ноги стали ватными, его пошатывало. Многие больные так описывают свои ощущения, предшествующие инсульту. Наверное, сильно устал, подумал он. Надо лечь спать.

«Было еще темно. Маленков с Берией сели в одну машину».

Зная, что со Сталиным вскоре случилось, его расставание со своими соратниками в ту ночь никак не могло быть столь радужным, как это описывает в своих воспоминаниях Хрущев.

Общеизвестно, что и в домашней обстановке Сталин не допускал вольностей в одежде, поэтому если его нашли потерявшим сознание в домашнем одеянии (вне зависимости от того, была ли на нем, как утверждают одни, одна ночная рубашка или, как утверждают другие, пижама), то переодеться он все же успел. И сделал это он сам. Сталин готовился к спасительному сну.

Лечь спать Сталину так и не удалось. Почему? Что ему помешало? Ответ естественен. Ему стало плохо, подташнивало. У него начинался инсульт. Возможно, поэтому он и пошел за водой. Это если следовать версии Лозгачева.

Раз Сталину не удалось лечь спать, значит, свет в его комнате погашен не был. Зачем ему было передвигаться в темноте. Так что россказни о «неожиданно зажегшемся свете» в комнатах – вымысел.

Охрана ждала, ждала и не дождалась, когда же наконец Сталин ляжет спать. Не могли же они, в самом деле, сами спокойно пойти спать раньше (допускаем, хотя сомнительно, что им это разрешили), чем сам Хозяин.

На табло в дежурной комнате не зажглась ни одна лампочка, включаемая датчиком продавленной постели. Сталин спать не лег. Что с ним – неизвестно. Охрана информирует Игнатьева. Игнатьев приказывает им немедленно войти в комнаты к Сталину. Не исключено, что Сталину самому удалось включить сигнал тревоги. Кнопки вызова охраны у него были в разных местах. Охранники находят Сталина без сознания, перезванивают Игнатьеву, и тот быстро приезжает вместе с врачом. По времени этот приезд должен был состояться между 6 и 7 часами утра 1 марта.

После ухода соратников у Сталина хватило времени только на то, чтобы переодеться. Иначе он успел бы снять зубные протезы и отойти ко сну.

Начиная с 7 часов утра 1 марта до 7–9 часов утра 2 марта (когда около Сталина собрали консилиум профессоров и родственников) на ближней даче единолично должен был властвовать Игнатьев.

Представим себе, что же могло происходить в эти 24 часа на даче Сталина и за ее пределами.

Обмороки у Сталина уже бывали. Тогда к нему вызывали лечащего врача. Доверенного врача, чтобы он потом не распространялся по поводу плохого состояния здоровья Сталина.

Так было и на этот раз. Приехавший с Игнатьевым лечащий врач Сталина был достаточно высокой квалификации для того, чтобы сразу же понять, что у Сталина не простой обморок, а тяжелый, массивный инсульт. В присутствии охранников и, не исключено, при их непосредственном участии Сталину сразу начали оказывать требуемую в таких случаях экстренную медицинскую помощь. Возможно, что Игнатьев мог позвать на помощь и других врачей из своего ведомства.

Инсульт (удар или острое нарушение мозгового кровообращения) – широко распространенное заболевание. В России он возникает ежегодно почти у полумиллиона человек, преимущественно у пожилых людей (к 80 годам у одного из четырех мужчин и у одной из пяти женщин), чаще всего у гипертоников. Тактика ведения таких больных, особенно в начале заболевания, достаточно хорошо отработана и доступна практикующим врачам. Лечащий врач Сталина наверняка знал, что в таких случаях следует предпринять, поэтому экстренная консультация «светил» медицины срочно не требовалась. Первое, что нужно было сделать, если у больного появились симптомы, позволяющие заподозрить острое нарушение мозгового кровообращения, так это уложить его, приподняв верхнюю часть туловища. Необходимо было обеспечить приток свежего воздуха, освободив от сковывающей дыхание одежды. При появлении тошноты требовалось следить за тем, чтобы больной не захлебнулся рвотными массами. Надо было измерить ему кровяное давление и начать гипотензивную терапию. При падении сердечной деятельности применить сердечные средства. Если бы кто захотел в преступных целях воспользоваться беспомощным состоянием Сталина, то, не прибегая к особым ухищрениям, достаточно было дать ему понюхать обычный нашатырный спирт, который у таких больных может вызывать мгновенную остановку дыхания.

Игнатьев сразу же должен был оповестить о происшествии Хрущева, Маленкова, Берию и Булганина. У них к нему мог быть только один вопрос: каков прогноз? Посоветовавшись с врачами, он доложил, что прогноз плохой, но за больным Сталиным надо еще некоторое время понаблюдать. Именно поэтому никто из членов Президиума ЦК активно на дачу Сталина 1 марта ни утром, ни днем действительно не звонил. И делать им там было нечего. Они выжидали.

К середине дня 1 марта окончательно стало ясно, что Сталин умрет, а если выживет (что маловероятно), то останется глубоким инвалидом. Соратники Сталина начали активно действовать.

Главной задачей Хрущева, Маленкова, Берии и Булганина теперь были хлопоты по организации преемственности власти. На это требовалось определенное время.

Преждевременная огласка того, что Сталин умирает, могла существенно помешать их планам.

Главной задачей Игнатьева с врачами стало дотянуть Сталина живым до утра следующего дня, когда можно будет созвать расширенный консилиум и представить умирающего Сталина родственникам. Поэтому ни о каких «отравляющих уколах» речь тут идти не могла. Скорее, наоборот. Всеми доступными медицине средствами они старались поддерживать Сталина «на плаву».

Игнатьев обеспечил им это и молчание охраны. Тогда и потом. Охрана молчала не только вследствие полученного приказа, но и потому, что видела, как врачи самоотверженно борются за жизнь Сталина.

Оставлять Сталина наедине с болезнью даже под надзором охраны было нельзя. Придя даже на короткий срок в сознание, он мог отдать такие распоряжения, которые бы шли вразрез с их планами. Утверждать обратное – значит представлять умудренных жизнью политиков неразумными детьми, которые от испуга забираются под кровать, когда их дом уже полыхает огнем.

С самого начала болезни Сталин находился под постоянным контролем доверенных лиц.

Вот, собственно, и весь «заговор». Согласитесь, ни Берии, ни Хрущеву не было выгодным (и даже очень опасным) выдавать коматозное состояние Сталина за сон. Никто не собирался оставлять его умирать без медицинской помощи. Если бы Сталина бросили на произвол судьбы (как это настойчиво утверждает Лозгачев и другие) на столь продолжительное время, то до утра 2 марта он мог бы и не дожить. Тогда всей четверке трудно было бы отбиться от обвинений в предумышленном убийстве. Тогда бы у них не осталось времени на непростой сговор со всеми своими партнерами, с которыми они потом разделили власть. Они бы не смогли говорить, что организовывают «временную» власть на период «болезни» Сталина. Иначе власть могла бы оказаться в руках тех, кого выбрал себе в преемники Сталин. Они уже начали привыкать к власти и так легко бы ее не отдали. Против четверки восстало бы Министерство государственной безопасности во главе с Игнатьевым. Без демонстрации того, что у Сталина наряду с потерей сознания парализованы правая рука и правая нога (правосторонняя гемиплегия), доказать окружающим наличие инсульта было бы абсолютно невозможным делом. Поэтому окоченевший труп Сталина раньше времени им был совершенно не нужен. Результаты только одного патологоанатомического исследования тогда бы никого не убедили.

Клиническая картина геморрагического (сопровождающегося кровоизлиянием в мозг) инсульта настолько характерна, что, увидев однажды такого больного, врач не забывает этого до конца своих дней. У Сталина действительно был типичный тяжелый инсульт. Присутствовавшая около изголовья Сталина на протяжении последних дней его жизни практикующий врач Г.Д. Чеснокова ни на одну минуту не усомнилась в правильности поставленного консилиумом профессоров диагноза. В течении болезни Сталина не было ничего необычного или настораживающего.

Доктор Чеснокова была квалифицированным хирургом Второй городской больницы Москвы. Никаких высокопоставленных больных она никогда не лечила. Сталина ей довелось увидеть в первый и последний раз только перед его смертью.

В ночь на 2 марта 1953 года она была одним из дежурных хирургов по больнице. Только что она закончила операцию по удалению желчного пузыря у экстренного больного, как из-за двери операционной ее позвали: «“Галина Дмитриевна, вас срочно просят подойти…” Что, как, зачем? Молчат. Выхожу. Стоят двое милиционеров.

Они меня крепко взяли под руки и не отпускали, пока ни вывели на улицу и ни посадили в машину. Я даже не переоделась, на мне были белый халат, маска, шапочка. Спрашиваю: “Куда вы меня везете?” Молчат. А тогда многих врачей сажали, поэтому я подумала, что и меня взяли, как остальных.

Я сидела и спрашивала, куда меня везут, пока один из милиционеров спокойно не сказал: “Погодите немного, приедем, – сами увидите”. Ехали мы, ехали. И вдруг нас обгоняет машина, и из нее кто-то машет рукой. Это был Неговский».

Владимир Александрович Неговский – известный советский патофизиолог. В то время он разрабатывал стратегию оживления организмов. Впоследствии Неговский стал академиком АМН, основателем в нашей стране успешно действующей и по сей день реанимационной службы.

Из воспоминаний Неговского следует, что его по чьей-то рекомендации пригласила Светлана: «Народу на даче было очень много. Почти все известные невропатологи того времени, терапевты. Всего человек пятнадцать. Среди них ведущие специалисты по нервной системе, по дыханию. Все знаменитости были собраны там! Я был среди них самым молодым врачом».

Галину Чеснокову пригласили в качестве ассистента Неговского.

«Приехали в Кунцево. Я была раздета, у меня мерзли ноги, поскольку я была в одних туфельках. Меня сразу завели в зал. Это небольшая кунцевская дача. Там стояли все члены правительства. Ворошилов и Берия наперебой стали меня расспрашивать, кто я такая, что я окончила и что я собираюсь делать. Я им говорю: “Я не знаю, во-первых, куда я приехала…” Берия ответил: “Сейчас мы все вам покажем…” И нас повели в спальню.

Иосиф Виссарионович лежал на раскрытой тахте. Я испугалась. Сталин казался совершенно мертвым. Это был очень старый, бледный человек с вытянутыми вдоль тела руками. Рядом с ним стояла его дочь Светлана, в той же комнате находились врачи из Кремлевки. Ясно было, что нас пригласили как реаниматоров, оживлять. Я стояла в сторонке, когда меня вдруг Светлана позвала. Она говорит: “Идите ко мне, вы женщина, я хочу постоять вместе с вами… Я боюсь одна”. Говорят, что сын Сталина Василий находился там. Но его к Сталину не пустили, так как он был сильно пьян.

Вот так я со второго по пятое марта провела четыре дня в этой комнате. Я почти никуда не отлучалась, никуда не ходила. Иногда присаживалась на стул, когда ноги уже не держали. Не ела ничего, иногда пить забывала. Только когда Светлана воду пила, иногда мне предлагала, и я чувствовала, какая страшная жажда у меня. В туалет меня сопровождала милиция.

Все правительство плакало… А я ничем не могу помочь. Была уверенность, что тут ничего нельзя поделать. Он стопроцентно должен был умереть! Тринадцать часов пролежал без сознания (эти воспоминания относятся к 1988 году), никто тогда ему не помогал, кровоизлияние в мозг было. Мы приехали, когда он уже умирал. У него были полуоткрытые глаза, они едва двигались. Дыхание поверхностное, еле заметное.

Незадолго до смерти Сталин неожиданно приподнял левую руку. Казалось, что он пришел в сознание и хочет что-то сказать. Все правительство, которое стояло за нами, напряглось, приумолкло. Но он уронил руку обратно и ничего не сказал.

К вечеру 5 марта сердце начало останавливаться. Мы с Неговским решили: надо делать массаж сердца. Мы открыли его грудь. Сталин был одет в домашний халат, под ним рубаха без пуговиц, брюки. Я распахнула халат, спустила брюки. Рубашка мешала. Я сначала хотела ее стянуть, а потом просто разорвала. Руками. Я сильная была. А ножницы искать уже времени не оставалось. Было видно, что сердце останавливается, счет шел на секунды. Я обнажила грудь Иосифа Виссарионовича, и мы с Неговским начали попеременно делать массаж: он – пятнадцать минут, я – пятнадцать минут.

Так мы делали массаж больше часа, когда стало ясно, что сердце завести уже не удастся. Искусственное дыхание делать было нельзя, при кровоизлиянии в мозг это строжайше запрещено. Наконец ко мне подошел Берия, сказал: “Хватит!” Глаза у Сталина были широко раскрыты. Мы видели, что он умер, что уже не дышит. И прекратили делать массаж».

Вспоминает Хрущев: «Медики сказали нам, что началась агония. Он перестал дышать. Стали делать ему искусственное дыхание. Появился какой-то огромный мужчина, начал его тискать, совершать манипуляции, чтобы вернуть дыхание. Мне, признаться, было очень жалко Сталина, так тот его терзал. И я сказал: “Послушайте, бросьте это, пожалуйста. Умер же человек. Чего вы хотите? К жизни его не вернуть”». Опять Хрущев говорит неправду.

«Светлана плакала. После смерти Сталина Неговский отошел, а меня Светлана не отпускала. Она попросила причесать его. Он был всклокочен, и брови в беспорядке. Я причесала брови, потом волосы. Назад зачесывала и немного направо. Волосы у него были не очень жидкие. Потом Светлана обратила внимание, что у него открыты глаза. Я стала закрывать ему глаза, но они никак не закрывались. Тогда я попросила Светлану дать мне пятаки. Она говорит так растерянно: “А у меня нет…” И тогда я еще раз опустила ему веки и долго-долго держала, чтобы глаза закрылись. Потом отпустила, но веки все равно чуть-чуть приподнялись и слегка приоткрыли белки».

Больше врачу Чесноковой нечего было делать около умершего Сталина. Светлана напоила ее чаем, и она вышла на улицу. По пути ей попался Берия. Тот схватил ее за руку, затащил в какую-то комнату и прикрыл за ней дверь. В этой комнате она просидела почти сутки, потом отворила незапертую дверь, никем не замеченная выскользнула во двор дачи, выбралась за ворота. Сталина уже не было, дача перестала быть «секретным объектом». На шоссе она поймала попутную машину, которая отвезла ее домой. После всего этого Галина Чеснокова заболела. У нее был нервный срыв.

Типичную картину прогрессирующего инсульта описывает в своих воспоминаниях и Светлана:

«Отец был без сознания, как констатировали врачи. Инсульт был очень сильный; речь была потеряна, правая половина тела парализована. Несколько раз он открывал глаза – взгляд был затуманен, кто знает, узнавал ли он кого-нибудь. Тогда все кидались к нему, стараясь уловить слово или хотя бы желание в глазах. Я сидела возле, держала его за руку, он смотрел на меня – вряд ли он видел. Я поцеловала его и поцеловала руку – больше мне уже ничего не оставалось…

Кровоизлияние в мозг распространяется постепенно на все центры, и при здоровом и сильном сердце оно медленно захватывает центры дыхания, и человек умирает от удушья. Дыхание все учащалось и учащалось. Последние двенадцать часов уже было ясно, что кислородное голодание увеличивалось. Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты становились неузнаваемыми, губы почернели. Последние час или два человек просто медленно задыхался».

«Болезнь Сталина, – напишет потом академик Мясников, – конечно, получила широкий отклик в нашей стране и за рубежом. Но, как говорится, от великого до смешного один шаг. В медицинских учреждениях – ученом совете министерства, президиуме академии, в некоторых институтах – были созваны совещания для обсуждения, как помочь в лечении Сталина. Вносились предложения о тех или иных мерах, которые предлагалось направлять консилиуму врачей. Для борьбы, например, с гипертонией советовали способы лечения, разработанные в Институте терапии (и было странно читать направленные мне мои же рекомендации). Далее присылали описание метода лекарственного сна, а между тем больной был в глубоком бессознательном состоянии – сопоре, то есть в спячке. Профессор Неговский предлагал лечить расстройство дыхания аппаратом искусственного дыхания, разработанным им для спасения утопающих и отравленных угарным газом, – его машины даже подогнали к дому, но, увидев больного, автор согласился не настаивать на своем методе (зато он “примазался” к консилиуму, что было ему как партийному человеку, конечно, интересно; однако бюллетень ему не давали подписывать, и поэтому его имя не печаталось в газетах)».

Для неблагодарного к ним Сталина врачи сделали все, что смогли. Скорее всего, что с самого начала болезни. Иначе бы после столь массивного инсульта он не прожил бы и суток.

Сейчас некоторые задают вопрос, а не помогло бы Сталину оперативное вмешательство. Хирургическая операция при таком типе инсульта сводится к удалению излившейся крови и созданию декомпрессии мозга. Она применяется примерно в 30 % случаев геморрагического инсульта. Вид оперативного вмешательства, как и сопутствующее ему медикаментозное лечение, прежде всего определяется характером инсульта и общим состоянием больного. Противопоказаниями к оперативному вмешательству являются тяжелое коматозное состояние больного, высокие показатели артериального давления, глубинное расположение очага кровоизлияния. И, конечно, возраст. Все это присутствовало у Сталина. Никто бы в той ситуации не решился сделать такое предложение, и мало кто рискнул бы его осуществить.

Ночные поездки членов Президиума ЦК КПСС на дачу Сталина в ночь на 2 марта реально могли иметь место. И если так на самом деле было, то их можно рассматривать не иначе как неловкие действия статистов в наскоро поставленном, до конца неотрепетированном и не ими сочиненном спектакле под названием «Смерть Сталина». Выяснение того, кто из них, когда и сколько раз приезжал на дачу Сталина, лишено всякого смысла. Нечего им там было делать, разве что формально продемонстрировать окружающим свое участие в последней болезни Сталина. Не исключено, что им очень хотелось своими глазами взглянуть на умирающего и уже безопасного для них тирана. Скорее всего, что они появились только тогда, когда вождю нужно было закрыть глаза.

То, что уже днем 1 марта 1953 года Сталин для них уже не существовал, говорит еще одна безусловная улика.

Известно, что в конце февраля Сталин предоставил для сведения членов Президиума ЦК КПСС подготовленное генеральным прокурором Григорием Сафоновым обвинительное заключение по «Делу врачей». Общественное мнение для этого процесса создавали газета «Правда» и другие центральные газеты. В разгар этой кампании, 21 января, был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении врача Тимашук Лидии Федосеевны орденом Ленина «за помощь, оказанную правительству в деле разоблачения врачей-вредителей».

Ни одна политическая передовая «Правды» в феврале 1953 года не выходила без ссылки на «бдительность» и «врагов народа». Последний раз такие материалы появляются в газете «Правда», подготовленной 28 февраля на 1 марта, в которой напечатано постановление ЦК КПСС о женском празднике – Дне 8 Марта, но и там тоже говорится о «шпионах», «убийцах», «скрытых врагах советского народа».

Дотошный В. Авторханов обнаружил, что из газеты «Правда», которую начали готовить днем 1 марта на 2 марта, неожиданно исчезли всякие материалы о «врагах народа»: «Более того – “враги народа” совершенно не упоминаются даже в политических статьях и комментариях. В передовых статьях “Правды” от 2 марта (“Расцвет социалистических наций”) и от 3 марта (“Важнейшее условие подъема пропаганды”) нет ни слова о “буржуазных националистах”, “врагах народа”, “шпионах” и “убийцах”!»

Кампания против «врагов народа» была остановлена. Кто же ее отменил? Сталин? Нет, конечно же не Сталин. Ее отменили те, кто начиная с раннего утра 1 марта 1953 года караулил смерть Сталина. Эти «караульщики» в лице четверки – Берия, Маленков, Хрущев и Булганин – совершили в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года переворот, завуалированный ссылкой на болезнь Сталина, «временно отошедшего от власти».

Можно согласиться с мнением Жореса Медведева, который пишет: «Я возвращаюсь здесь к проблеме болезни и смерти Сталина для того, чтобы показать необоснованность теории убийства и высокую вероятность предположений о наличии заговора. Но это был не длительно подготавливаемый заговор против самого Сталина, а заговор, стихийно возникший уже в связи с фатальной болезнью Сталина. Этот заговор был направлен не против самого Сталина, который потерял власть вместе со своим сознанием после парализовавшего его массивного инсульта. Его ближайшие соратники объединились для того, чтобы вернуть себе ту власть, которой они лишились в октябре 1952 года в результате решений XIX съезда КПСС, создания расширенного Президиума ЦК КПСС и ликвидации прежнего Политбюро».

«Душа отлетела. Тело успокоилось, лицо побледнело и приняло свой знакомый облик; через несколько мгновений оно стало невозмутимым, спокойным и красивым. Все стояли вокруг, окаменев, в молчании, несколько минут, – не знаю сколько, – вспоминала Светлана, – кажется, что долго.

Потом члены правительства устремились к выходу – надо было ехать в Москву, в ЦК, где все сидели и ждали вестей. Они поехали сообщить весть, которую тайно все ожидали. Не будем грешить друг против друга – их раздирали те же противоречивые чувства, что и меня, – скорбь и облегчение…»

После естественной смерти Сталина Маленкову, Хрущеву, Берии и Булганину единственное, что требовалось, так это сохранить в тайне то обстоятельство, что до приезда профессоров и родственников они поддерживали жизнь Сталина в течение суток.

За то, что сделал для них Игнатьев, четверка была перед ним в неоплатном долгу.

Эпопею разоблачения врачей в «Правде» прекратил Шепилов, которому днем 1 марта они дали соответствующую команду. Он, стало быть, тоже знал, когда на самом деле произошел инсульт у Сталина. Шепилов безоговорочно передал в их распоряжение центральную партийную газету. Что печаталось в «Правде», сразу становилось для всех обязательным. Его тоже надо было одарить.

Лечащего врача Сталина следовало увести в тень.

Операция прикрытия, возможно, была выполнена следующим образом:

Игнатьева оставили на свободе, приняв во внимание, что тогда, когда окончательно оформлялось «Дело врачей», с ним приключился инфаркт и по болезни от этой работы он отошел. Тем не менее 3 апреля 1953 года на заседании Президиума ЦК третьим пунктом записали: «Предложить бывшему министру государственной безопасности СССР т. Игнатьеву С.Д. представить в Президиум ЦК КПСС объяснение о допущенных Министерством государственной безопасности грубейших извращениях советских законов и фальсификации следственных материалов». В шестом пункте постановления записали: «Внести на утверждение Пленума ЦК КПСС следующее предложение Президиума ЦК КПСС:

“Ввиду допущения т. Игнатьевым С.Д. серьезных ошибок в руководстве бывшим Министерством государственной безопасности СССР признать невозможным оставление его на посту секретаря ЦК КПСС”».

5 апреля Игнатьева вывели из секретариата ЦК.

На тот период это было максимально возможное, что можно было сделать для Игнатьева, чтобы отвести нависшую над ним угрозу ареста.

Интересно, что инициатором санкций против Игнатьева выступал Берия. Это наводит на мысль о том, что в сговоре с Игнатьевым во время болезни Сталина все же были Хрущев и Маленков.

Юрий Мухин полагает, что в субботу 28 февраля на даче Сталина могла обсуждаться повестка заседания Президиума ЦК, который должен был состояться 2 марта 1953 года. И что именно там должно было приниматься решение об объединении МВД и МГБ в одно министерство. Такие вопросы обсуждаются тщательно и заблаговременно. Поэтому, как считает Юрий Мухин: «Во-первых, вопрос об объединении МВД и МГБ обсуждался уже давно и был в деталях проработан настолько, что в четверг 5 марта (в день смерти Сталина) была просто поставлена точка, а если бы Сталин не заболел и провел заседание 2 марта, то точка была бы поставлена именно на плановом Президиуме ЦК в понедельник. Во-вторых, непонятное объединение МВД и МГБ проводилось Сталиным под Берию персонально, другого ответа просто нет. Это означает, что ни министр МВД Круглов, ни министр Игнатьев своим должностям не соответствовали, полноценной замены им Сталин не видел и решился снова поручить МВД и МГБ Берии».

Таким образом, и при Сталине у Берии, возможно, была перспектива получить власть над силовыми министерствами, а Игнатьев и Круглов уходили бы в небытие.

После ареста Берии Игнатьев опять стал членом ЦК КПСС, что было сделано на июньском Пленуме ЦК по предложению Хрущева:

– Товарищи! 28 апреля 1953 года было принято решение пленума о выводе из состава членов ЦК товарища Игнатьева. Вы знаете, этот вопрос докладывать подробно вряд ли нужно. Есть предложение сейчас пересмотреть этот вопрос и восстановить товарища Игнатьева в правах членов ЦК КПСС. Потому что это было сделано по известному навету, и сейчас надо это дело пересмотреть и исправить.

А в докладе на XX съезде КПСС Хрущев представил Игнатьева чуть ли не жертвой сталинизма:

– Здесь вот сидит делегат съезда Игнатьев, которому Сталин сказал: если не добьетесь признания у этих людей, то с вас будет голова снята. Он сам вызывал следователя, сам его инструктировал, сам ему указывал методы следствия, а методы единственные – это бить… Вот у Игнатьева и случился инфаркт, что неудивительно в такой мясорубке.

В своих воспоминаниях Хрущев также счел возможным с симпатией отозваться об Игнатьеве:

– Я лично слышал, как Сталин не раз звонил Игнатьеву. Я знал его. Это был крайне больной, мягкого характера, вдумчивый, располагающий к себе человек. Я к нему относился очень хорошо. В то время у него случился инфаркт, и он сам находился на краю гибели. Сталин звонит ему (а мы знаем, в каком физическом состоянии Игнатьев находится) и разговаривает по телефону в нашем присутствии, выходит из себя, орет, угрожает, что он его сотрет в порошок. Он требовал от Игнатьева: несчастных врачей надо бить и бить, лупить нещадно, заковать их в кандалы.

Возможно, что Игнатьев действительно не одобрял таких действий, но он их активно проводил в жизнь, поэтому решать вопрос о степени его личной вины в том беззаконии, которое творилось в руководимом им Министерстве госбезопасности, с полным основанием могут только те, кто при его непосредственном участии невинно пострадал.

Хрущев постоянно чувствовал себя в долгу перед Игнатьевым, поэтому всячески старался его обелить. Однако в Кремле Игнатьева не оставили. Сначала его сделали 1-м секретарем Башкирского обкома КПСС, потом 1-м секретарем Татарского обкома КПСС. С этой должности в 1960 году Игнатьев, которому к тому времени исполнилось 55 лет, по состоянию здоровья ушел на пенсию. Потом у него еще оставалось почти четверть века спокойной жизни. Наверное, не раз он недобрым словом вспоминал Сталина, которого он надежно охранял, пытался лечить и, случись, что тот бы выжил, наверняка бы его самого уничтожил.

27 ноября 1983 года персонального пенсионера Игнатьева похоронили на «престижном» Новодевичьем кладбище в Москве.

После смерти Сталина карьера Шепилова тоже стремительно пошла в гору, он стал секретарем ЦК КПСС, одно время был даже министром иностранных дел, кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС, но все это было до той поры, пока он не стал «Примкнувшимкнимшепиловым».

Юрий Мухин показал, как «хрущевцы» постарались стереть всякую память о лечащем враче Сталина – Смирнове:

«К нашему счастью, в архиве Хрущева по недосмотру сохранились его добавления к докладу (на XX съезде КПСС), а из них видно, какую именно клевету хотел запустить в общество Хрущев сначала. Вот этот вариант.

“Дело врачей”. Это может быть не дело врачей, а дело Сталина, потому что никакого дела о врачах не было, кроме записки врача Тимашук, которая, может быть, под влиянием кого-то, а может быть, и по подсказыванию кое-кого (уточнить, она вроде была осведомителем органов МВД) написала на имя Сталина. И вот по этому письму было создано дело врачей, арестовали крупнейших и честнейших людей, которые были по своей квалификации, по своему политическому мировоззрению советскими людьми, которые допускались до лечения самого Сталина, например, Смирнов лечил Сталина, а ведь известно, что самим Сталиным к нему допускались единицы. Я не буду вам перечислять всех врачей, это все известные академики, профессора, которые сейчас освобождены и занимают те же посты – лечат членов правительства и членов Президиума ЦК, мы им оказываем полное доверие, и они с полным сознанием и добросовестностью исполняют свой служебный долг.

И вот достаточно было такого письма к Сталину, как Сталин сразу этому поверил. Ему следствие не нужно было, потому что человек с таким характером, с таким болезненным состоянием сам себя считал гением, сам себе навязал мысль, что он всеведающий, всезнающий и ему никакие следователи не нужны. Он сказал – и их арестовали. Он сказал – Смирнову надеть кандалы, такому-то надеть кандалы – так и будет”.

А вот этот же эпизод доклада, но уже в правленом, окончательном виде.

“Следует также напомнить о “Деле врачей-вредителей”! (Движение в зале.) Собственно, никакого “дела” не было, кроме заявления врача Тимашук, которая, может быть, под влиянием кого-нибудь или по указанию (ведь она была негласным сотрудником органов госбезопасности) написала Сталину письмо, в котором заявляла, что врачи якобы применяют неправильные методы лечения.

Достаточно было такого письма к Сталину, как он сразу сделал выводы, что в Советском Союзе имеются врачи-вредители, и дал указание: арестовать группу крупных специалистов советской медицины. Он сам давал указания, как вести следствие, как допрашивать арестованных. Он сказал: на академика Виноградова надеть кандалы, такого-то бить».

«Как видите, – пишет Юрий Мухин, – соответствующий текст не только выправлен литературно, но и лечащий врач Сталина – Смирнов – заменен на академика Виноградова».

Заметьте, в проекте доклада Хрущев вспоминает о Тимашук экспромтом; ему как бы надо с чего-то начать рассказ о «Деле врачей», он даже не знает, была ли она сотрудником МГБ, и тут же дает команду уточнить это. А в опубликованном варианте в отношении Тимашук сомнений уже нет: «…она была негласным сотрудником органов госбезопасности».

Хрущеву весь этот эпизод потребовался для одной цели – сообщить, что личный врач Сталина был арестован по приказу самого Сталина («Он сказал – Смирнову надеть кандалы»). А зачем это понадобилось Хрущеву? Арестовали гораздо более именитых врачей, которые тоже лечили Сталина, почему Хрущев вспомнил о человеке, чьи функции, скорее всего, заключались в регулярных обследованиях Сталина: замере давления крови, выслушивании сердца, легких и подвозе лекарств? (Поскольку уверен: при любом недомогании к Сталину немедленно бежал весь ЛечСанупр, и Смирнов как врач отходил в сторону.)

И тут возникает вопрос: а когда был арестован Смирнов?

«В первой половине февраля руководство МГБ официально сформировало групповое «Дело врачей», отобрав и включив в общее производство материалы следствия по 37 арестованным. Из них 28 были собственно врачами, а остальные – членами их семей, главным образом женами. Большинство составляли профессора-консультанты и другие специалисты, работавшие в системе ЛСУК. Это П.И. Егоров, В.Н. Виноградов, В.Х. Василенко, Б.Б. Коган, А.А. Гринштейн, А.Н. Федоров, В.Ф. Зеленин, А.А. Бусалов, Б.С. Преображенский, Н.А. Попова, Г.И. Майоров, С.Е. Карпай, Р.И. Рыжиков, Я.С. Темкин, М.Н. Егоров (научный руководитель 2-й больницы ЛСУК), Б.А. Егоров (профессор-консультант центральной поликлиники ЛСУК), Г.А. Каджардузов, Т.С. Жарковская. Остальные числились сотрудниками других медицинских учреждений, причем многие из них ранее работали в системе ЛСУК или в качестве штатных сотрудников, или приглашенных консультантов».

«Как видите, – продолжает Юрий Мухин, – в списке арестованных врачей ЛечСанупра есть три Егорова, есть бывший лечащий врач Жданова Майоров, есть врач-кардиолог Карпай, но нет лечащего врача Сталина – Смирнова. И это за две недели до смерти Сталина и в окончательном списке подозреваемых.

Давайте прочтем список тех врачей, об освобождении которых сообщил Берия в своем коммюнике в “Правде”.

“На основании заключения следственной комиссии, специально выделенной Министерством внутренних дел СССР для проверки этого дела, арестованные ВОВСИ М.С, ВИНОГРАДОВ В.Н., КОГАН Б.Б., ЕГОРОВ П.И., ФЕЛЬДМАН А.И., ВАСИЛЕНКО В.Х., ГРИНШТЕЙН А.М., ЗЕЛЕНИН В.Ф., ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ Б.С., ПОПОВА Н.А., ЗАКУСОВ В.В., ШЕРЕШЕВСКИЙ Н.А., МАЙОРОВ Г.И. и другие, привлеченные по этому делу, полностью реабилитированы в предъявленных им обвинениях во вредительской террористической и шпионской деятельности и, в соответствии со ст. 4 п. 3 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, из-под стражи освобождены.

И в этом списке, как видите, Смирнова тоже нет. Бывший лечащий врач покойного Жданова – Майоров – есть, а врача Сталина – нет. Что же получается?

Получается, что до смерти Сталина и по “Делу врачей” Смирнов не арестовывался вообще. Следовательно, это он по вызову Игнатьева приезжал на дачу Сталина в ночь на 1 марта 1953 г. И, следовательно, Хрущев включил в доклад эпизод о “Деле врачей” с единственной целью – отвести подозрения от Смирнова: уверить тех, кто не в курсе дела, что Смирнова, дескать, арестовали еще до смерти Сталина, поскольку арестовали по его приказу. А те, кто был в курсе дела – две комиссии врачей (лечивших Сталина в последние дни его жизни и делавшие вскрытие) во главе с министром здравоохранения Третьяковым и тогдашним начальником ЛечСанупра Купериным, – отправились в 1954 году в Воркуту забывать то, что Хрущев требовал забыть обязательно. Надо думать, что лечащий врач Сталина присутствовал при смерти Сталина и что обстоятельства смерти Сталина, а возможно, и результаты вскрытия у врачей вызывали вопросы.

В том, что Смирнов арестовывался, сомнений нет, тут, понимаете, восстает логика: если бы против Смирнова не было подозрений и его никто не арестовывал, то зачем Хрущев о нем вспомнил? Он бы сразу вспомнил о Виноградове, скорее всего, не стал бы вообще вспоминать о деле, в котором подозреваемых выпустил Берия. Следовательно, Смирнова все же арестовали, но когда? После расправы с Берией его уже точно не арестовывали, в списках арестованных до назначения Берии министром МВД Смирнова нет, в списках врачей, освобожденных Берией, его тоже нет. Остается одно – Смирнова арестовал Берия. Всех врачей по “Делу врачей” отпустил, а его арестовал. И спустя три года Хрущев хочет представить дело так, как будто арест Смирнова, да, был, но на полтора месяца раньше и по приказу Сталина».

Юрий Мухин полагает, что Берия «арестовал того, кто имел доступ к ядам скрытого действия, и того, кто мог их Сталину дать: Огольцова и Смирнова. Исходя из библейской истины, «по делам его суди его», у нас должен возникнуть естественный вопрос: за что он их арестовал?»

Действительно, люди с таким жизненным опытом и такого профессионального уровня, как Хрущев, ничего просто так делать бы не стали. Манипуляции с фамилией Смирнова, приведенные Юрием Мухиным, как мы видим, действительно имели место, но нам пока до конца непонятен их истинный смысл. Действительно ли Берия репрессировал личного врача Сталина, неизвестно. То, что с самого начала болезни Сталина он старался помочь своему пациенту, Берия не мог не знать.

Суждение Юрия Мухина о том, что Хрущев включил эпизод с «Делом врачей» в свой доклад на XX съезде КПСС только «для одной цели – сообщить, что личный врач Сталина был арестован по приказу самого Сталина» и, следовательно, он не мог быть при последних часах его жизни и поэтому спрашивать его о чем-либо бесполезно, передержка. «Дело врачей» имело столь большой резонанс в обществе, что не говорить о нем было нельзя, тем более что одним из первых постановлений Президиума ЦК после смерти Сталина была реабилитация невинно арестованных врачей.

События советского времени постоянно напоминают нам о том бесправном положении, в котором мы все находились, и как в угоду амбициям отдельных политических деятелей или политических группировок нами произвольно манипулировали, используя гигантский пропагандистский аппарат и огромные репрессивные возможности государства. Кому бы сейчас пришло в голову заниматься исследованием того, как умер Сталин, если бы на этот счет было сделано вызывающее доверие народа правительственное сообщение. Непосредственные участники событий, связанных с болезнью и смертью Сталина, постоянно давали разноречивые объяснения. Путано они отвечали разным людям на поставленные по этому поводу вопросы. Потом появились свидетели «второго поколения» – их дети, родственники и другие лица, воспоминания которых теперь представляют самостоятельный интерес. Внесли свой большой вклад историки и литераторы. Однако полной ясности в обстоятельствах смерти Сталина как не было, так и нет.

Кому верить

В.И.Сталин. Сын Сталина с самого начала считал, что его отца отравили. В «Письмах к другу» Светлана Аллилуева написала: «Увидев отца мертвым, Василий сразу же вслух высказал свою догадку, слух о которой прокатился по Москве. Это утверждение он повторял и позже, в самых разных компаниях. Высшее руководство, пришедшее к власти, объявило слова Василия пьяным бредом».

На всякий случай 28 апреля 1953 года В.И. Сталина арестовали. В объяснительной записке членам правительства министр внутренних дел СССР С. Круглов среди прочих прегрешений В.И. Сталина, явившихся основанием для его ареста, указал, что он: «допускал враждебные выпады и антисоветские клеветнические измышления в отношении руководителей КПСС и Советского государства, а также высказывал намерение установить связь с иностранными корреспондентами с целью дать интервью о своем положении после кончины И.В. Сталина».

В.М. Молотов (публикация С.П. Красикова).

«Когда Молотову был задан вопрос:

– Могло ли быть, что они (Маленков, Берия и Хрущев) отравили Сталина, когда распивали с ним чай в последний день перед болезнью? – он ответил без тени сомнения:

– Могло быть. Могло быть. Берия и Маленков были тесно связаны. Хрущев примкнул к ним и имел свои цели….

– Но Хрущев в своих мемуарах утверждает, что единственным человеком, заинтересованным в смерти Сталина, был Лаврентий Берия.

– В создавшейся ситуации заинтересованным в смерти Сталина был и Г.М. Маленков. Не Берия разгонял сталинскую охрану и подводил под арест Власика и Поскребышева, а именно Г.М. Маленков, но, как хитрый лис, делал это руками Берии, чтобы комар носа не подточил. А стоило Сталину уйти к праотцам, тут же состряпал дело против Берии и избавился от него».

Л.М. Каганович (публикация Ф. Чуева):

«– Кажется, что Сталина убили?

– Не могу сказать.

– Молотов к этому склоняется. Знаете, что он мне сказал?

– Что?

– На мавзолее 1 мая 1953 года. Последний раз, когда Берия был, он сказал Молотову:

– Я его убрал.

– Берия не мог на себя нарочно наговорить, чтобы придать себе вес, – говорил Молотов.

И еще Берия сказал:

– Я вас всех спас!

– Над Молотовым тоже висело…

– Может быть.

– А вы не допускаете, Лазарь Моисеевич, что, поживи Сталин еще немного, и могли с вами расправиться, с Молотовым…

– Не могу сказать. Нельзя так: если бы да кабы…»

А.М. Иванов (автор книги «Логика кошмара». М., 1993) считает, что в сталиниане первую премию «в области фантастики» следует присудить племяннику Кагановича Стюарту Кагану за уже упоминавшуюся книгу «Кремлевский волк»: «В отрывке из этой книги, опубликованном в “Неделе” (1991, № 45), излагается жуткая история о том, как Булганин, Молотов, Ворошилов и Каганович сговорились подсунуть Сталину яд под видом лекарства. Лекарства Сталину будто бы давала племянница Кагановича Роза, которую редакция “Недели” называет последней женой Сталина! Этой Розе в книжке Фишмана и Хуттона посвящена целая глава под названием “Салон Розы Каганович”, но попытка украсить Сталина этим цветком относится к концу 30-х годов, и Роза довольно быстро начисто исчезла с кремлевского горизонта. Представить себе, чтобы Сталин в 1953 году, при его тогдашних настроениях, подпустил к себе какую-нибудь Розу с лекарством, абсолютно невозможно». Так что попытки обнаружить в смерти Сталина «еврейский след» и создать для него свою Фанни Каплан безуспешны.

Леонид Млечин («КГБ. Председатели органов госбезопасности. Рассекреченные судьбы». М.: Центрполиграф, 2001) утверждает: «Но никакой Розы Каганович никогда не существовало, сам Лазарь Каганович до самой своей смерти оставался преданнейшим слугой Сталина и был настолько труслив, что в жизни не посмел бы ему возразить. Но есть люди, готовые поверить, что так и было».

«Женщина по имени Роза, – пишет Николай Зенькович, – в роду Кагановича была, она приходилась Лазарю Моисеевичу племянницей и перебралась с мужем и сыном из Ростова в Москву после войны». И добавляет, что… «несколько человека, участвовавших в похоронах Сталина, независимо друг от друга рассказывали автору этой книги (Н. Зеньковичу), что они видели женщину в черном, шедшую за гробом генералиссимуса. Она держала за руку девочку, похожую на того, кого хоронили.

По другим рассказам, это был мальчик. И звали его Юрой. Мальчишка очень походил на грузина. Мать его куда-то уехала, а он остался жить в семье Кагановича.

Поведавший эту историю человек уверен: хотя сестра или племянница Кагановича в действительности не была женой Сталина, ребенок от него у нее был.

Сама она якобы была очень красивой и очень умной женщиной, которая сумела понравиться Сталину. Их близость вроде бы и стала непосредственной причиной самоубийства Надежды Аллилуевой, жены Иосифа Виссарионовича».

А вот выдержка на эту же тему из книги Бориса Илизарова «Тайная жизнь Сталина» (М.: Вече, 2002):

«Не смог обойти вопроса о третьей жене Сталина и Ф. Чуев, который задал его и Молотову, и членам семьи Кагановича. Он спросил Молотова: “Говорят, что Сталин женился на дочери Кагановича?” Молотов ответил: “Это из белогвардейских газет. Нет, это чушь, конечно, явная чушь…” Тут же Чуев комментирует: “Майя Лазаревна Каганович говорила мне, что это давние сплетни”, и дома у них боялись, как бы она не дошла до Сталина. “А я тогда была пионеркой”, – улыбается героиня молвы. “Удивительный все-таки у нас народ!” – добавляет Чуев. Как мы видели на примере и других женщин Сталина, юный возраст избранницы (пионерки) был скорее стимулом, чем служил помехой. К тому же в 1935 году в семье Кагановичей неожиданно появился приемный сын Юрий»…

Так что полностью закрытым этот вопрос считать нельзя.

«Уважаемый тов. Маленков!

Я дочь Анны Рубинштейн (бывш. жены т. Сталина), ввиду его болезни прошу дать мне возможность его увидеть. Он знает меня с детства.

Р. Свешникова

(Регина Костюковская дев. фамилия).

Мой адрес…

Если нельзя его увидеть, то прошу Вас меня принять. У меня есть неотложное дело.

4/III – 53 г.».

Данная записка – подлинный документ, найденный Борисом Илизаровым. Еще один ребус. Кто такая Анна Рубинштейн? Откуда взялась Регина Свешникова-Костюковская? Не та ли это «женщина в черном, шедшая за гробом генералиссимуса». Имеет ли все это какое-то отношение к Кагановичу по существу? Фамилии нас смущать не должны. Племянник Кагановича тоже назвался Стюартом Каганом.

Возможно, что у Кагановича были личные причины для того, чтобы скрытничать.

Н.С. Хрущев. Он оказался разговорчивее всех.

Вот предыстория и пересказ одного из выступлений Хрущева по публикации Николая Зеньковича:

«После XXI съезда КПСС вновь стал вопрос о смерти Сталина – неужели тиран, совершивший столько преступлений, о которых говорили на съезде не только Хрущев, но и все новые члены Президиума ЦК, умер своей смертью?

Как раз через 10 лет после смерти Сталина, после интенсивной двухлетней антисталинской пропаганды со времени XXII съезда партии, Хрущев впервые отважился осветить и некоторые подробности драматической ночи на ближней даче. Сделал он это перед деятелями Польской компартии. Или круг слушателей был слишком широк, или это входило в планы Хрущева, но кое-какие рассказанные им новые детали попали на страницы французского журнала “Пари матч” и были перепечатаны с комментариями в немецком журнале “Шпигель”».

Публикацию в «Шпигеле» предваряет следующее утверждение:

«Ряд улик говорит за то, что Сталин ни в коем случае не умер естественной смертью, как нас в свое время хотели уверить официальные сообщения».

«Новая версия Хрущева рисовала события так. Сталин умер вовсе не на кремлевской квартире, а на Кунцевской даче. Там, полностью изолированный от внешнего мира, Сталин был “пленником собственного страха”. В ночь на 2 марта охраной Сталина сюда были срочно вызваны Хрущев, Маленков, Берия и Молотов (мы уже знаем, что Молотова среди них не было, но был Булганин. – Н.З.). Охрана сообщила, что Сталин уже много часов не подает признаков жизни. Охрана не могла узнать, в чем дело, из-за сложности внутренней системы сообщения между тремя отдельными помещениями, в одном из которых находился Сталин. Открыть двери мог только он сам. При помощи специального электрического механизма. Так как никто из охраны не знал, в какой именно комнате находился Сталин, пришлось взламывать все двери подряд: открыли одну, открыли вторую – и здесь нашли Сталина. Он безжизненно лежал на полу, одетый в форму генералиссимуса.

Первым отозвался Берия: “Тиран мертв, мертв, мертв!” – торжествующе кричал он. В этот момент Сталин широко открыл глаза. Нет, он жив! Маленков, Хрущев, Молотов вышли из комнаты. Берия, постоянно носивший с собой ампулы с ядом, остался наедине со своим мстительным владыкой. Только через пять часов – якобы из-за большой гололедицы на дорогах – вызвали врачей.

Такова версия Хрущева, поляков, французского журнала».

Есть такая детская игра. На какой-либо картинке малышей просят найти несуразности, специально допущенные художником. Как правило, они хорошо замаскированы.

В новом рассказе Хрущева таких несуразностей не менее 20. И все они лежат на поверхности. Внимательный читатель их быстро найдет. Для начала: «комнаты Сталина открываются только изнутри» (как же в таком случае Лозгачев проникал в покои Сталина с почтой?); «медицинская помощь не могла приехать к Сталину из-за гололеда» (как же они сами передвигались на своих машинах с дачи на дачу, ездили в Кремль?); «Берия постоянно носил с собой ампулы с ядом» (где он брал стеклянные шприцы (других тогда не было) или он их тоже имел при себе?). Нужно будет потрудиться, чтобы определить точное время суток, когда все это случилось, опять потребуется узнать, где находится начальник охраны Сталина Игнатьев, по какому случаю и кто надел на Сталина парадный мундир генералиссимуса и попутно ответить на те многочисленные вопросы, которые уже возникали по ходу нашего повествования.

Что в этом рассказе заслуживает внимания, так это неприкрытый намек Хрущева на насильственный характер смерти Сталина.

Первого секретаря ЦК Албанской компартии Энвера Ходжа непрекращающаяся критика Сталина в эпоху Хрущева, как пишет Николай Зенькович, заставила задуматься: не свидетельствует ли это о нечистой совести наследников Сталина, не совершили ли они злодеяние, которое хотят оправдать задним числом?

В своей речи от 24 мая 1964 года Энвер Ходжа заявил: «Советские лидеры – заговорщики, которые имеют наглость открыто рассказывать, как это делает Микоян, что они тайно подготовили заговор, чтобы убить Сталина».

На митинге в честь венгерской партийно-правительственной делегации во главе с Яношем Кадаром 19 июля 1964 года Хрущев во всеуслышание фактически признал факт насильственной смерти советского диктатора:

«Сталин стрелял по своим. По ветеранам революции. Вот за этот произвол мы его осуждаем… Напрасны потуги тех, которые хотят руководство изменить в нашей стране и взять под защиту все злоупотребления, которые совершил Сталин… И никто не обелит…Черного кобеля не отмоешь добела. (Аплодисменты)… В истории человечества было немало тиранов жестоких, но все они погибли так же от топора, как свою власть поддерживали топором».

«Слепая Фемида изощренно пошутила, – писал Владимир Тендряков, – предоставив Хрущеву расправиться со Сталиным. Судьей палача стал человек, которого Сталин считал шутом… Не случись этого, нам до сих пор бы внушали: идем по сталинскому пути! “Черные вороны” рыскали бы по улицам наших городов, пыточных дел мастера усердствовали бы в застенках, и наверняка продолжалась бы агрессивно-остервенелая внешняя политика, ни о каком мирном сосуществовании не могло быть и речи. Не исключено, над планетой прорастали бы грибы термоядерных взрывов, человечество вымирало бы от радиоактивности».

С.Н. Хрущев – сын Никиты Сергеевича Хрущева:

«Пятого марта 1953 года отец возвратился домой раньше обычного, где-то перед полуночью. “А как же дежурство?” – пронеслось у меня в голове. Пока отец снимал пиджак, умывался, мы молча ожидали, собравшись в столовой. Он вышел, устало сел на диван, вытянув ноги. Помолчал, потом произнес: “Сталин умер. Сегодня. Завтра объявят”. Он прикрыл глаза.

Я вышел в соседнюю комнату, комок подкатился к горлу, а в голове сверлила мысль: “Что же теперь будет?”

Я искренне переживал, но мое второе “я” как бы со стороны оценивало происходящее, и я внутренне ужаснулся, что глубина моих чувств недостаточна, не соответствует трагизму момента. Однако большего не получилось.

Отец продолжал сидеть на диване, полуприкрыв глаза. Остальные застыли на стульях вокруг стола. Я никого не замечал, смотрел только на отца.

Помаявшись, спросил: “Где прощание?” “В Колонном зале. Завтра объявят”, – как мне показалось, равнодушно и как-то отчужденно ответил отец. Затем он добавил после паузы: “Очень устал за эти дни. Пойду посплю”.

Отец тяжело поднялся и медленно направился в спальню.

Я был растерян и возмущен: “Как можно в такую минуту идти спать? И ни слова не сказать о нем. Как будто ничего не случилось!” Поведение отца поразило меня».

Откуда ему было тогда знать, что его отец вернулся после завершения серьезной работы, в результате которой от него самого и его семьи удалось отвести десятилетиями исходящую от Сталина смертельную опасность.

Моральное состояние Хрущева в то время хорошо описал Владимир Тендряков: «Он вскормлен Сталиным, воспитан Сталиным, а потому лучше кого бы то ни было знает, сколь тягостно и чревато опасностями это воспитание. На его глазах хватали виднейших государственных деятелей и ставили к стенке…Добро бы к стенке, а то рвали ногти, ломали кости, отбивали почки, грубо измывались, подлейше унижали, прежде чем спровадить на тот свет. Сам Хрущев многие годы ждал своего часа, засыпал ночью, не надеясь увидеть утро, шел на прием к Сталину и не рассчитывал вернуться обратно. Жил и ждал, ждал и дрожал. Вскормлен и воспитан, но благодарности к воспитателю не испытывал».

Сейчас перед Хрущевым внезапно открывался политический простор.

С.Л. Берия – сын Л.П. Берии. О том, что произошло со Сталиным, Серго Лаврентьевич, по его словам, узнал от матери, когда пришел домой пообедать: «Мама сидела заплаканная» и сразу же сказала сыну: «У Иосифа Виссарионовича удар, и, по всей вероятности, он не выживет».

– Ну что ты плачешь? – спросил Серго. – Помнишь ведь, что отец говорил…

Комментируя эти слова, Николай Зенькович считает, что речь шла о том, что готовил им Сталин.

Нина Теймуразовна (жена Берии), разумеется, обо всем знала – Лаврентий Павлович действительно предупреждал семью о том, что может с ними случиться.

– Знаешь, – ответила, – я все понимаю, но мне его все равно жаль – он ведь очень одинокий человек.

С.П. Красиков – охранник Сталина, написавший книгу «Возле вождей»:

«Скоропостижная смерть вождя, который накануне чувствовал себя достаточно сносно, породила разные кривотолки. Одной из версий его внезапной смерти было преднамеренное убийство. Этот гнусный акт совершил кто-то из ближайшего окружения».

А.Н. Поскребышев. Оказавшись в полной изоляции, Поскребышев ненадолго пережил своего хозяина и при встречах со знакомыми с опаской говорил: «Сталина убил Берия» – и торопливо отходил в сторону.

Эдвард Радзинский – автор международного бестселлера «Сталин» (1997 г.):

«Мы никогда не узнаем, что же произошло ночью в запертых комнатах Хозяина. Но есть только два варианта происшедшего: или Хозяин обезумел и действительно отдал приказ всем спать, и по удивительному совпадению той же ночью с ним случился удар… Или Хрусталеву было кем-то приказано уложить спать своих подчиненных, чтобы остаться наедине с Хозяином, – ему или кому-то еще, нам неизвестному. После ареста Власика Берия конечно же завербовал кадры в оставшейся без надзора охране. Он должен был использовать последний шанс выжить. Проник ли в неохраняемую комнату сам Хрущев или кто-то еще? Сделали ли укол заснувшему после “Маджари” Хозяину? Спровоцировал ли этот укол удар? Проснулся ли Хозяин, почувствовав дурноту, и пытался ли спастись, сумев дойти только до стола? Все это предположения… Но, если все так и было, становится понятной поражающая смелость соратников: узнав о происшедшем, они не спешат примчаться на помощь, будто точно знают, что произошло, или уверены, что Хозяин уже безопасен.

Но в обоих вариантах четверка сознательно бросила Хозяина умирать без помощи.

Так что в обоих вариантах они убили его. Убили трусливо, как и жили. И Берия имел право сказать Молотову слова, которые тот потом процитировал: “Я его убрал”».

Юрий Мухин («Убийство Сталина и Берия». М.: «Крымский мост-9Д»; НТЦ «Форум», 2002).

«Судя по всему, на ужине в субботу 28 февраля 1953 года Хрущев как-то исхитрился отравить Сталина. После всего, что мы рассмотрели, такая версия имеет право на жизнь. Тогда вопрос: в какое блюдо на столе он всыпал или влил яд? Думаю, что это было то самое молодое сухое вино, которое Сталин заказал к ужину со своими товарищами и которое называл “соком”. В связи с этим вызывает удивление вот какой момент.

В молодые годы Сталин писал на грузинском языке стихи…»

Там есть такие строки:

Но люди, забывшие Бога,

Хранящие в сердце тьму,

Вместо вина отраву

Налили в чашу ему.

Сказали ему: «Будь проклят!

Чашу испей до дна!..

И песня твоя чужда нам,

И правда твоя не нужна!»

«Обратите внимание, – пишет Юрий Мухин, – на мистику этого произведения. За 50 лет до своей смерти Сталин не только предсказал, за что его убьют (“…правда твоя не нужна”), но и, судя по всему, довольно точно предсказал, как именно его убьют, – “вместо вина отраву налили в чашу ему”».

Версия отравления Сталина совершила новый виток. К 50-летию со дня смерти Сталина, как сообщает «Нью-Йорк таймс», секретарь российской государственной комиссии по реабилитации жертв политических репрессий Владимир Наумов и американский историк Джонатан Брент подготовили книгу «Последнее преступление Сталина». Они утверждают, что «Никита Хрущев, Лаврентий Берия, Георгий Маленков и Николай Булганин сумели подмешать в обед диктатору “вещество без вкуса и запаха, использующееся для разжижения крови, а также как крысиный яд”».

В.А. Неговский. Профессор сообщает, что он дал подписку 30 лет хранить молчание о последних часах жизни Сталина. Спустя многие годы он наконец сказал: «Сталин умер от обширного инсульта. Как простой смертный».

С.Д. Игнатьев. Интервью никогда не давал, поэтому благополучно пережил всех и остаток своей жизни спокойно наслаждался вольготной жизнью персонального пенсионера. Вот он-то как раз знал абсолютно все.

Сталин лечиться не любил, врачам не доверял

Однажды Сталину сказали, что врачи получают очень мало, нельзя ли прибавить. На что Сталин ответил: «Хорошего врача люди сами прокормят».

Старый, страдающий многими серьезными болезнями человек сознательно лишил себя не только систематической медицинской помощи, которую ему могла бы предоставить Кремлевская больница как руководителю государства, но и той, которую имели рядовые граждане страны в обычных районных поликлиниках.

Почему так случилось? К концу жизни Сталин сильно одряхлел. Он стал замечать появление у себя многих необратимых признаков старости. И он хорошо понимал, что могут сказать ему на этот счет врачи. Поэтому вынужденно симулировал здоровье. Он сознательно отгородился от медицины. В том числе и от своего многолетнего лечащего врача академика Виноградова, который, однажды осматривая Сталина, указал ему на опасность продолжения активной работы. Виноградов как-то неосторожно поделился своими соображениями по поводу болезни Сталина с одним из своих коллег, сообщив ему, что «у товарища Сталина уже было несколько опасных гипертонических кризов». Берия, узнав об этом через своих осведомителей, при случае указал Виноградову на его промах: «Хороший ты человек, Владимир Никитич, но язык у тебя длинный». Он не преминул также оповестить об этом Сталина. Сталин вскоре с Виноградовым расстался. Говорят, что именно тогда, по личному распоряжению Сталина, многие его медицинские документы были уничтожены.

Аналогичная история, как некоторые утверждают, ранее приключилась с выдающимся российским невропатологом, психиатром и психологом Владимиром Михайловичем Бехтеревым, который в далеком 1927 году осматривал Сталина.

«Заключение Владимира Михайловича было безрадостным. Неуравновешенная психика. Прогрессирующая паранойя с определенно выраженной в данный момент чрезмерной подозрительностью, манией преследования. Болезнь обостряется сильным хроническим переутомлением, истощением нервной системы. Только исключительная сила воли помогает Сталину сохранять рассудительность и работоспособность, но этот ресурс небезграничен. Требуется тщательное обследование и длительное лечение хотя бы в домашних условиях. А главное – отдых, воздух, снятие психического давления, физическая закалка организма. И, разумеется, постоянный щадящий режим с учетом возраста.

Из всего того, что рекомендовал Бехтерев для поправки здоровья, Сталин изъявил согласие выполнять лишь два условия: систематически принимать лекарство и отдохнуть осенью возле моря, походить на охоту. О сокращении объема работы не могло быть и речи». Это выдержка из романа Владимира Успенского «Тайный советник вождя» (М.: Советский патриот, 1990), в котором обобщено все то, что, по разным свидетельствам, известно о диагнозе, поставленном Бехтеревым Сталину. Доподлинные ли это слова Бехтерева? Но «нет дыма без огня». За здорово живешь невропатологов и психиатров не приглашают.

Вскоре после визита к Сталину Бехтерев скоропостижно скончался. Теперь гадают: роковое ли это совпадение или спланированное преступление. Многие сходятся во мнении, что, невольно раскрыв тайну ущербности психики Сталина, Бехтерев сам подписал себе смертный приговор. Визит Бехтерева к Сталину получил огласку.

Из этой же книги: «Мало ли что может сорваться с его языка. И тогда конец политической карьере…

Этот новый пунктик, мучавший Иосифа Виссарионовича, все сильнее давил на психику. Впоследствии выяснилось, что перед смертью Бехтерева у него побывал Лаврентий Павлович и грузин интеллигентного вида. Они привезли ученому виноград, другие фрукты, хорошее вино. Владимир Михайлович был весел, охотно отведал дары солнечного Кавказа. Но сия трапеза оказалась для него последней. Об этом рассказала женщина, находившаяся тогда вместе с Бехтеревым (по некоторым данным, именно ее (его вторую жену) заставили стать отравительницей Бехтерева).

После похорон у нее побывал спутник Берии, предупредил, чтобы она никогда и нигде не упоминала о тех, кто приезжал в гости».

Чем Сталин болел в детстве, более-менее известно. Так, в пятилетнем возрасте он перенес оспу, после чего сверстники дали ему кличку Чопур, что означает «Рябой». Кличка попала даже в жандармские документы. Петербургские меньшевики впоследствии переделали ее в «Иоська Корявый».

В 10–11-летнем возрасте, 6 января 1890 года, в день крещения, в Гори, у Сталина произошла тяжелая закрытая черепно-мозговая травма: «Возле Акопской церкви в узкой улочке собрался народ. Никто не заметил, что сверху мчится фаэтон с пассажиром. Фаэтон врезался в толпу как раз в том месте, где стоял хор певчих. Сосо хотел перескочить улицу, но неожиданно на него налетел фаэтон, ударил его дышлом в щеку, повалил на землю и, на счастье, переехал лишь через ноги. Нас окружила толпа, – вспоминает учитель духовного пения С.П. Голидзе. – Подняли потерявшего сознание ребенка и доставили его домой».

Молодого Сталина отвезли в лечебницу в Тифлис, где он довольно долго пробыл и поэтому около года не учился. «Помню, как Сосо попал под фаэтон и на волосок спасся от смерти, – это вспоминает другой очевидец происшествия – Георгий Хабелашвили: – Кучер, правивший фаэтоном, был оштрафован и приговорен к месячному заключению». После этого случая Сосо получил прозвище Геза, что означает «Кривой».

Из сохранившихся медицинских карт Сталина следует, что в детстве его не обошла стороной малярия. В феврале 1909 года он перенес возвратный тиф. Предполагают, что до революции у Сталина был туберкулез. В 1915 году во время ссылки в Сибирь (Туруханский край) он приобрел мучивший его до конца жизни суставной ревматизм, обострявшийся во время частых ангин и гриппа.

О нелюбви Сталина обращаться к врачам вспоминает А. Микоян. Однажды «Сталин вышел из кабинета с перевязанной рукой. Я это увидел впервые и, естественно, спросил, что с ним. “Рука болит, особенно весной. Ревматизм, видимо. Потом проходит”. На вопрос, почему он не лечится, ответил: “А что врачи сделают?”».

Как-то вождь обронил академику Г.Ф. Лангу, лечившему Горького: «Врачи не умеют лечить. Вот у нас в Грузии много крепких столетних стариков. Они лечатся сухим вином и надевают бурку».

Болезни Сталина позднего времени старательно скрывали от посторонних глаз. О них теперь можно говорить лишь предположительно, на основании различных косвенных признаков.

Известный советский психиатр профессор Е.А. Личко, выступая в сентябре 1988 года в «Литературной газете», попытался научно обосновать природу циклических волн параноидальных обострений, появляющихся у Сталина под влиянием сложных внешних ситуаций. Он утверждает, что «кампания против кулачества (1929–1930 гг.), чистка в партии (1936–1937 гг.), потеря управления страной в самом начале войны (1941 г.), «Дело врачей» (50-е годы) – это самые настоящие приступы психостении».

Как и всякий думающий человек, Сталин понимал неизбежность физической смерти. Но больше всего он опасался преждевременной политической смерти. «Для “человека власти” политическая смерть и смерть физическая сливаются воедино по той простой причине, что сущность жизни для него заключается в политическом властвовании».

Поэтому у Сталина была серьезная причина избегать врачей, ибо на закате жизни только от них для него могла исходить реальная угроза потери власти. Он понимал, что на основании заключения врачей, не вызывая негативного общественного резонанса, его нетрудно будет спровадить на «заслуженный» покой. И он мог бояться повторения той трагической ситуации, в которую попал во время болезни Ленин и которой он тогда так удачно воспользовался.

Сталин не без основания полагал, что потеря власти может привести к ответственности за совершенные им преступления.

Лучшим завершением своей жизни он должен был считать естественную смерть на «боевом посту». Как он хотел, или почти так, все и вышло.

В приложении к обычному человеку медицинские сведения о нем принято считать врачебной тайной. Именно на этой основе строятся доверительные отношения пациента с врачом. К политическим деятелям самого высокого ранга это относиться никак не может. Люди должны знать, кто ими руководит: здоровый или больной человек.

Если Сталин заболевал, то это сразу же становилось государственным секретом. Тогда он никого к себе не допускал. Даже близких. Так было, например, осенью 1945 года, когда больше месяца к нему не могла дозвониться его дочь Светлана. Полагают, что у Сталина в то время был гипертонический криз с нарушениями функции речи. Однако известно, что в этот период он звонил Молотову в Москву, а 26 октября его посетил американский посол Гарриман, который на следующий день заявил, что Сталин «находится в добром здравии и слухи о его болезни не имеют никаких оснований».

Вместе с тем от мировой общественности нельзя было скрыть тот факт, что Сталин был не в состоянии выступить с ответным словом на приветствия руководителей коммунистических партий, съехавшихся на торжественное заседание, посвященное его семидесятилетию.

«Периодические расстройства мозгового кровообращения ранее уже создали множественные мелкие полости (кисты) в ткани мозга, особенно в его лобных долях. Такие изменения, – как считал Я.Л. Рапопорт, – вызывали нарушения в психической сфере и наслаивались на деспотический характер Сталина, усугубляя и без того его тиранические наклонности».

Сталин считал панацеей водолечение. Начало этому было положено еще в 20-е годы, когда в Мацесте он познакомился с врачом-курортологом Иваном Валединским. Там он принимал мацестинские сероводородные ванны от естественных горячих источников. Пил воду, привезенную из Цхалтубо. Ему удалось на время заглушить застарелый, полученный за время ссылок ревматизм и хроническую ангину.

Валединский играл по правилам Сталина. В 1949 году, к 70-летию вождя, он опубликовал свои воспоминания, где утверждал, что обследование в 1927 году «…показало, что организм Сталина вполне здоровый, обращало внимание его бодрое настроение, внимательный, живой взгляд». Это не соответствовало действительности. Еще в 1923 году Сталин был вынужден сообщить врачам о том, что у него появились головокружения.

Сталин перевел Валединского в Москву на положение личного врача. И тот тут же устроил для Сталина расширенный врачебный консилиум с приглашением терапевтов и невропатологов. Сам Валединский хорошим клиницистом не был. Однажды, когда в 1937 году у Сталина разыгралась необычно сильная, с высокой температурой ангина, ему пришлось привести с собой профессоров: кардиолога Виноградова и отоларинголога Преображенского.

У Валединского посадили сына. Мириться с этим он не стал. Рассказывают, что Валединский спросил Сталина: может ли он доверять личному врачу, у которого репрессирован сын. Сына Валединского немедленно освободили.

За год до окончания войны Валединский перешел работать главным врачом подмосковного правительственного санатория «Барвиха». Личным врачом Сталина тогда стал Виноградов.

Одно время Сталин начал проявлять интерес к проблеме долголетия. Как пишет А. Щербинин: «Для человека, который достиг всего, распоряжается жизнью и смертью подданных, может ради пустяка подвергнуть уничтожению соседние народы, осознание того, что он сам смертен и не властен над этим, – драма».

Сталин едва уберегся от предложения Александра Богданова, предложившего ему осуществить с целью омоложения обменные переливания крови. Настоящая фамилия этого человека была Малиновский. Участвуя в народническом движении, он имел и другие псевдонимы: Максимов, Вернер, Рядовой. В 1903 году он примкнул к большевикам, избирался в руководящие органы партии, но уже в 1909 году за фракционную деятельность был из нее исключен. Ошибочные философские взгляды Богданова критиковал Ленин.

В 20-х годах Богданов оставил политическую деятельность и увлекся исследованиями проблем геронтологии и переливания крови. В 1926 году он возглавил первый в СССР и в мире Институт переливания крови. Через год он опубликовал свой основной научный труд под названием «Борьба за жизнеспособность», в котором пытался обосновать возможность борьбы с преждевременной старостью и увяданием путем обменных переливаний крови. С этой книгой ознакомился Сталин. Но дальше интереса к опытам обменных переливаний крови, которые Богданов проводил на себе, дело не пошло.

Желая поскорее завлечь вождя в эту авантюру, Богданов переусердствовал в опытах на себе. После 11-го обменного переливания крови он скоропостижно умер, не дожив до 55 лет.

Я знаю эту трагическую историю не понаслышке, поскольку еще при жизни Сталина, в 1950 году, начал свою научную карьеру на рабочем месте именно в этом институте, который стал именоваться Центральным институтом гематологии и переливания крови. И там еще работали живые свидетели тех памятных дней.

Эстафету обменных переливаний крови подхватил академик многих академий Александр Богомолец, который разработал собственную теорию борьбы с преждевременным старением. Сталин дал ему под это дело институт. Однако сам академик умер в 1946 году, прожив всего 65 лет.

– Всех надул! – сказал Сталин, узнав о его смерти.

Сталин получил еще одно подтверждение собственному мнению, что врачам доверять нельзя.

Вскоре ему все же пришлось обратиться к специалистам по поводу мучившего его кожного заболевания псориаза. Под руку подвернулся доктор Игнатий Казаков, с успехом пользовавший таких больных различными сыворотками и гормональными препаратами. Сначала это знахарское лечение Сталину помогло. Доктора Казакова возвели в ранг директора Государственного научно-исследовательского института обмена веществ и эндокринных расстройств Наркомата здравоохранения СССР. Однако ремиссия псориаза закончилась, и пигментные пятна на теле Сталина вновь пышно расцвели. В лучших своих ожиданиях он опять обманулся. Финалом явился арест, осуждение и расстрел доктора Казакова.

В 50-х годах он поддался увещеваниям Ольги Борисовны Лепешинской, рекомендовавшей ему принимать содовые ванны. Это, однако, совпадало с его собственной верой в эффективность водолечения.

Сталин был вынужден подолгу отдыхать на юге. Однажды, когда он жил на своей даче под Мацестой, то заболел гриппом. Пришлось против его воли пригласить к нему местных врачей из Тбилиси и из Бальнеологического института в Сочи. Он принял их сухо и больше с ними никогда не встречался.

Под конец жизни Сталин расстался с курением. Но малоподвижный образ жизни, нерегулярный режим питания, частые застолья, несоблюдение диеты, не говоря уже о рабочих и нервных нагрузках, сделали свое черное дело. Его и без того некрепкое здоровье было серьезно подорвано. Он реально смотрел на вещи. На кавказское долголетие он, по-видимому, уже и сам не слишком рассчитывал. Поэтому напрасно Хрущев, когда его однажды спросили о том, выбрал ли Сталин себе наследника, ответил: «Он никого не выбирал. Он думал, что будет жить всегда».

Сталин стал ненавидеть врачей. Они были ему уже не нужны. По его вине в тюрьме уже находился цвет российской клинической медицины. Ему было абсолютно безразлично, если бы к ним подсадили хирургов, окулистов, отоларингологов, инфекционистов и стоматологов. Вообще всех людей в белых халатах. Лично для него медицина перестала существовать.

Отечественным врачам Сталин мало доверял, как и В. Ленин, который в своем письме к А.М. Горькому, узнав, что того лечит от туберкулеза какой-то русский врач Манухин, написал ему следующее: «Дорогой Алексей Максимыч! Известие о том, что Вас лечит новым способом “большевик”, хотя и бывший, меня ей-ей обеспокоило. Упаси боже от врачей-товарищей вообще, врачей-большевиков в частности! Право же, в 99 случаях из 100 врачи-товарищи – “ослы”, как мне раз сказал один хороший врач. Уверяю Вас, что лечиться (кроме мелочных случаев) надо только у первоклассных знаменитостей. Пробовать на себе изобретения большевика – это ужасно!! Только вот контроль профессоров неапольских… если эти профессора действительно знающие… Знаете, если поедете зимой, во всяком случае заезжайте к первоклассным врачам в Швейцарии и Вене – будет непростительно, если Вы этого не сделаете! Как здоровье теперь?

Ваш В. Ленин»

(написано в начале ноября 1913 г. Послано на о. Капри, Италия. Полное собрание сочинений. Изд. 5-е. Том 48. С. 224).

Со времен В.И. Ленина наша медицина шагнула далеко вперед, так что у Сталина всегда была возможность получить квалифицированную медицинскую помощь. Показываться иностранным врачам, которые, по его мнению, писали потом у себя в стране о нем, что им вздумается, он не хотел. В собрании сочинений Сталина есть такая заметка, появившаяся в «Правде» 3 апреля 1932 года: «Ответ на письмо председателя телеграфного агентства «Ассошиэйтед пресс» Г. Ричардсона.

Г-ну Ричардсону.

Ложные слухи о моей болезни распространяются в буржуазной печати не впервые. Есть, очевидно, люди, заинтересованные в том, чтобы я заболел всерьез и надолго, если не хуже. Может быть, это и не совсем деликатно, но у меня нет, к сожалению, данных, могущих порадовать этих господ. Как ни печально, а против фактов ничего не поделаешь: я вполне здоров. Что касается г. Цондека, он может заняться здоровьем других товарищей, для чего он и приглашен в СССР.

И. Сталин».

Академик Мясников вспоминал, что начальник ЛечСанупра Кремля говорил ему, что «последние три года до своей последней болезни Сталин к врачам за медпомощью не обращался. На его большой даче в Кунцеве не было даже первых необходимых средств, не было, между прочим, даже нитроглицерина, и если бы у него случился припадок грудной жабы, он мог бы умереть от спазма, который устраняется двумя каплями лекарства. Хоть бы сестру завели под видом горничной или врача под видом одного из полковников – все-таки человеку 72 года!

С каких пор у него гипертония – тоже никто не знал (и он ее никогда не лечил). Хотя окружающим он нередко жаловался на мучившие его головные боли. Светлана, его дочь, интеллигентная и симпатичная молодая жена Ю.А. Жданова (доцента-химика, заведовавшего отделом науки ЦК КПСС), рассказывала, что на ее просьбы показаться врачам “папа отвечал категорическим отказом”. Очевидно, он ощущал повышенное давление, но врачей не было. Виноградов был арестован, а больше он никому не доверял и никого не подпускал к себе близко. Он принимал сам какие-то пилюли, капал в стакан с водой несколько капель йода».

Природа позаботилась о защите мозга человека. Его кровоснабжение в известной мере работает автономно, имея собственную систему регуляции. Но до определенного предела. Когда артериальное давление зашкаливает за 180 мм ртутного столба, мозговой кровоток начинает пассивно следовать за увеличением общего артериального давления.

Не всегда мозг вовремя сигнализирует своему хозяину головной болью о близости беды. Сталину требовалось регулярно измерять кровяное артериальное давление и при необходимости применять препараты, способные снизить его до нормальных величин. Ничего этого он не делал, подвергая себя неоправданному риску.

Как пишет Шепилов, многих ему удавалось вводить в заблуждение: «Иногда мы даже говорили между собой: как хорошо Сталин выглядит, свежий, розовый, не зная, что эта “розовость” гипертоническая. Не зная потому, что, как передавали приближенные люди, Сталин не признавал врачей. Он годами не показывался специалистам. Только уезжая в отпуск к морю, он иногда разрешал посылать туда известного ему зубного врача (он рано потерял зубы). После же организации чудовищного по своей патологии “Дела врачей” Сталин в каждом враче видел скрытого врага и террориста. Поэтому истинное состояние здоровья Сталина никому не было известно…

Частенько после заседания Президиума он с друзьями часами проводил у себя на даче время за ужином. Ел горячие жирные блюда с пряностями и острыми приправами. Пил алкогольные напитки, часто делал только ему ведомые смеси в стакане из разных сортов коньяка, вин и лимонада. Поэтому все считали, что Сталин здоров. От переедания у Сталина нередко случались затяжные поносы, тогда он был вынужден постоянно находиться вблизи туалета.

Близкие к Сталину люди не могли не замечать все большего нарастания у Сталина за последние годы психопатологических проявлений. Так, в разгар веселого ужина с самыми близкими ему людьми – членами Президиума ЦК – Сталин вдруг вставал и деловым шагом выходил из столовой в вестибюль.

Оказавшись за порогом, он круто поворачивался и, стоя у приоткрытой двери, напряженно и долго вслушивался, о чем говорят без него. Конечно, все знали, что Сталин стоит за дверью и подслушивает, но делали вид, что не замечают этого. Сталин подозрительно всматривался во всякого, кто по каким-то причинам был задумчив и невесел, требовал, чтобы все были веселы, пели и танцевали».

В описании Шепилова причиной поносов у Сталина было переедание. На самом же деле у Сталина был дисбактериоз и хроническая дизентерия. Частые поносы были для него настоящей катастрофой. Они мучили его неделями. Борис Илизаров описывает такой ставший ему известным из воспоминаний Микояна случай:

«Верховный главнокомандующий ни разу не выезжал на фронт!.. Зная, что это выглядит неприлично, однажды (в 1942 году), когда немцы уже отступили от Москвы, поехал по Минскому шоссе, поскольку оно использовалось нашими войсками и мин там уже не было. Хотел, видимо, чтобы по армии прошел слух о том, что Сталин выезжал на фронт. Однако не доехал до фронта, может быть, около пятидесяти или семидесяти километров. В условленном месте его встречали генералы (не помню кто, вроде Еременко). Конечно, отсоветовали ехать дальше – поняли по его вопросу, какой совет он хотел услышать. Да и ответственность никто не хотел брать на себя или вызывать неудовольствие его. Такой трус оказался, что опозорился на глазах у генералов, офицеров и солдат охраны. Захотел по большой нужде (может, тоже от страха? – не знаю) и спросил, не может ли быть заминирована местность в кустах возле дороги? Конечно, никто не захотел давать такой гарантии. Тогда Верховный главнокомандующий на глазах у всех спустил брюки и сделал свое дело прямо на асфальте. На этом “знакомство с фронтом” было завершено, и он уехал обратно в Москву».

«Судя по приведенному эпизоду, – пишет Борис Илизаров, – Микоян, как и другие соратники, видимо, не знали о частых расстройствах желудка вождя».

В своих воспоминаниях Шепилов неоднократно подчеркивает, что Сталин неумеренно употреблял спиртные напитки. Однако это не соответствует действительности. Сталин жил на трезвую голову. Он любил подпаивать своих соратников для того, чтобы над ними покуражиться, развязать язык. Но сам пил умеренно. «Он себе позволял лишь две маленькие коньячные рюмочки, Пил он коньяк грузинский. Я помню, – говорил начальник особой кухни Кремля, – как поставлял ему эти коньяки. Коньяки – “ОС”, “КС” и “Энсели” – всегда были у нас на спецбазе. Еще раз повторяю: не армянские, а грузинские. Про вина говорят… якобы он там “Хванчкару” и что-то подобное любил… Ерунда! Он эти вина не пил. Мы специально для него закупали у трех грузинских колхозников их самодельные грузинские вина… Это были сухие вина домашнего приготовления. Летом Сталин обычно пил сухое белое, а зимой – сухое красное вино! У грузин традиция такая».

Осень 1952 года окончательно подорвала здоровье Сталина. Если в последние семь лет (после 1945 г.) с конца лета и до начала зимы он отдыхал на юге, то сейчас, занимаясь подготовкой очередного съезда партии, реорганизацией в руководстве страны и отнявшем у него много сил «Деле врачей», он остался в Москве.

«За сутки до удара Сталин был в бане, построенной у него на даче в отдельном домике, и истово парился там по своей старой сибирской привычке. Ни один врач не разрешил бы этого, но врачей не было…»

Сталин сам приблизил свою смерть. Он умер не от «вредительского лечения», а по причине невнимательного отношения к своему собственному здоровью.

Исторические факты о смерти сильных мира сего, покрытые тайной, всегда вызывают повышенный интерес общества. Часто они становятся предметом различных слухов и домыслов среди обывателей. О причинах смерти одного из самых ярких российских императоров – Николая I – ходило много слухов. Известный российский судмедэксперт профессор Юрий Александрович Молин пишет («Московский Комсомолец» от 10 апреля 2012 года), что «одной из версий была смерть государя от яда. Принял он его якобы сам, чтобы избежать позора поражения в Крымской войне. Противники этой версии уверяли, что государь был слишком набожным и никогда бы не решился наложить на себя руки». И вот тайна смерти императора раскрыта. И сделал это не кто-нибудь, а судмедэксперты. При этом им не потребовалось проводить эксгумации тела. Оказалось достаточным изучить открывшиеся архивные документы. «Николай I не любил лечиться, считая, что это отвлекает его от решения важных государственных дел. Предпочитал переносить все болезни «на ногах». Примерно за месяц до наступления его смерти в Питере бушевала сильная эпидемия гриппа, что подтверждается документами. Она проникла и во дворец. Заболел государь. Он начал чихать и кашлять, у него появилась лихорадка. Но он не лечился. И только через неделю от начала первых симптомов болезни он вынужден был (поскольку появились боли и выраженные приступы одышки) слечь в постель. После чего начались лечебные мероприятия. Несмотря на запреты врачей, Николай I нарушил постельный режим, включился в работу, поехал провожать гвардейские полки, уходившие в Крым на помощь терпящей поражение русской армии. Снова переохладился и слег. На этот раз уже окончательно». И, кстати, разговоры о его богатырском здоровье не соответствовали действительности. «Когда я стал смотреть документы (Ю. Молин), оказалось, что последние 5–6 лет он страдал целым букетом заболеваний со стороны сердца, почек, легких. Была у него и наследственная патология Романовых – подагра. На всем этом фоне и прогрессировало воспаление легких, что и явилось причиной смерти Николая I».

Пренебрежение медицинской помощью никому не прощается, вне зависимости от того, чем оно мотивировано. И может рассматриваться не иначе как «пассивное самоубийство».

Несмотря на то что многие авторы фактически оперировали одними и теми же доступными для изучения архивными документами и свидетельствами, версии смерти Сталина оказались разными.

Одни считают, что история борьбы за власть повторилась, как отражение в зеркале. Сначала Сталина пытались обвинить в преждевременной смерти Ленина. Теперь утверждают, что в смерти Сталина виновны его соратники.

«Не в том загадка смерти Сталина, был ли он умерщвлен, а в том, как это произошло».

Другие считают, что этого уже не требовалось. Достаточным оказалось простое бездействие в организации экстренной медицинской помощи Сталину, у которого произошел тяжелый инсульт. А может быть, как мы тут предположили, Сталина начали лечить вовремя и делали все возможное для его спасения, но болезнь оказалась сильнее.

По поводу смерти Сталина Константин Симонов в свое время написал такие мудрые слова:

«Меня и сейчас, спустя четверть века, не терзает любопытство, как это умирание происходило на самом деле. Я не сталкивался с людьми, которые бы с убедившей меня достоверностью рассказали мне о том, как было на самом деле, и не домогался узнать это от людей, которые должны были это знать, но не проявили желания говорить со мной на эту тему. Могло быть и так, и эдак, но и в том, и в другом случае все это было второстепенным рядом с такими понятиями, как конец одной эпохи и начало другой».

Игры вокруг тела Сталина

Маршруты перемещения тела Сталина по Москве хорошо известны. Из ближней дачи в Волынском, где вождь почил 5 марта 1953 года, его тело сначала отвезли на вскрытие. Назавтра началась церемония прощания в Колонном зале Дома союзов. Через четыре дня гроб с телом Сталина был установлен на Красной площади, где состоялся траурный митинг прощания с вождем. На сутки его занесли в Мавзолей, откуда специалисты по бальзамированию на три месяца забрали тело Сталина в свою лабораторию. В течение восьми лет забальзамированное тело Сталина было выставлено для обозрения в Мавзолее. Осенним вечером 31 ноября 1961 года тело Сталина перезахоронили у Кремлевской стены. Нашлись свидетели, которые утверждают, что через 10–12 дней, в обстановке секретности, гроб с телом Сталина извлекли из могилы и увезли в неизвестном направлении.

Вскрытие тела Сталина

В новых публикациях о смерти Сталина не обошлось без запоздалых сенсаций. Мы легко попадаемся на эту приманку, поскольку именно нам впервые сообщают нечто такое, что все эти годы было «совершеннейшей тайной». Однако за ее достоверность уже никто не отвечает. Ни сами авторы (им «рассказывали», они «слышали»), ни печатающие их воспоминания газеты и журналы. В каждом из этих изданий есть думающие журналисты, которые при желании не оставили бы «камня на камне» от любого сомнительного свидетельства. Но такого желания у них, как правило, не возникает. Чем больше в прессе сенсаций, тем она шире читаема, тем более привлекательна для рекламодателя.

Многие из этих документов и свидетельств подчас противоречат фактам, ранее принимаемым как достоверные. В таких случаях историки вынуждены выбирать между ними, основываясь на имеющихся в их распоряжении архивных документах. Возникает необходимость оценить степень доверия к источнику информации.

Павел Егоров, один из бывших «выездных охранников» Сталина, честно признается, что в «первый раз попал в сталинский дом только 5 марта 1953 года», когда его поставили в почетный караул у тела только что умершего вождя («Аргументы и факты», № 10, 2003 г.). Далее он сообщает: «Потом пришел черный катафалк. В него загрузили покойного. Мы сели в машины и повезли его на вскрытие и бальзамирование в спец. институт. Руководил нами начальник “выездной охраны” товарищ Хрусталев».

Напомним читателю, что по этому поводу писала дочь Сталина Светлана: «Подъехал белый автомобиль к самым дверям дачи – все вышли…» (Аллилуева С.И. «Двадцать писем к другу». М., 1990).

Или Павла Егорова там на самом деле не было (и он, исходя из логики вещей, полагает, что раз катафалк, то он обязательно должен быть черным), или он уже многое запамятовал.

Поверим Павлу Егорову, что он действительно был в числе тех, кто отвозил тело Сталина на вскрытие. На Садово-Триумфальную, во флигель кафедры биохимии 1-го Московского медицинского института. На носилках они внесли тело Сталина на второй этаж: «Немножко там постояли, посмотрели на того, ради кого готовы были жертвовать своими жизнями. Вышли медики, закатали рукава и …забрали у нас нашего Хозяина. А мы, разбитые, не смахивая слез, спустились вниз в вестибюль. Там стояли лавочки. Мы сели и почти молча стали ждать. Хрусталев остался наверху. Но через какое-то время спустился и он. Зашел разговор о Сталине. И тогда Хрусталев вдруг рассказал нам историю, как Сталин еще пацаном пытался уцепиться рукой за проезжавшую пролетку, но упал, повредил руку, и после этого она у него стала плохо развиваться».

Тело Сталина можно было бы узнать даже в том случае, если бы оно вдруг было кем-то расчленено. Его лицо было изрыто оспой, перенесенной в пятилетнем возрасте. Расположение и характер пигментации оспенных пятен были хорошо описаны. Левая рука Сталина была несколько короче и тоньше правой. Были атрофированы левый плечевой и локтевой суставы, поэтому при ходьбе он постоянно прижимал эту руку к левому боку. Вот только историю происхождения порока излагали по-разному. Есть еще версия, что это произошло в шестилетнем возрасте, когда он ушибся, катаясь на санках, или во время борьбы. В нижней части живота у Сталина был рубец после операции по поводу аппендицита, которую ему сделали 28 марта 1921 года. Оперировал Сталина хирург с 25-летним стажем, заведующий хирургическим отделением Солдатенковской (Боткинской) больницы В.Н. Розанов. «Операция была очень тяжелой, помимо удаления аппендикса пришлось делать широкую резекцию слепой кишки, и за исход ручаться было трудно». Операцию начали под местной анестезией, но в ее середине перешли на смертельно опасный (в то время) хлороформный наркоз, от которого четыре года спустя остановилось сердце М.В. Фрунзе. Последствия этой операции также можно было обнаружить при исследовании кишечника Сталина.

Известно (протокол полицейского осмотра за 1904 год с описанием особых примет), что у Сталина была врожденная особенность строения левой стопы: 2-й и 3-й пальцы были сросшимися. В медицинской карте Сталина это было записано как «сращивание пальцев левой ноги». На многих кадрах кинохроники отчетливо видна специфическая крадущаяся «сталинская походка». В архивах царской охранки нашли полный комплект дактилоскопических отпечатков пальцев рук Сталина. У Сталина, наконец, была подробная «зубная карта», по которой можно идентифицировать человека, даже если он полностью обгорел. Поэтому, когда сегодня некоторые говорят и пишут о том, что Сталин умер сразу же после постигшего его удара и на те несколько дней, пока шел дележ власти, общественности был представлен его двойник («Аргументы и факты», № 49, 2002 г.), в возможность такой подмены верится с большим трудом. Поверить в это можно было бы только в том случае, если допустить, что все тогдашнее окружение Сталина (соратники, родственники, врачи, обслуживающий персонал) находилось между собой в преступном сговоре. Тогда непонятно, зачем в такой ситуации вообще нужно было бы прибегать к помощи двойника. Вот выдержка на этот счет из газеты «Версия» (3–5 марта 2003 г.): «…все эти крайне противоречиво изложенные в разных мемуарах воспоминания о том, как тяжело и долго умирал Сталин, касаются уже не самого Сталина, а его двойника, который Берией был уполномочен играть роль умирающего вождя… И сыграл ее, как знает весь мир, так убедительно, что не только давно не видевшая умиравшего отца дочь, но даже и постоянно ухаживающая за ним сестра-хозяйка Валя Истомина (это после почти 18-летнего совместного проживания), не говоря уже о “случайных врачах”, не обнаружили (или сделали вид, что не обнаружили?) ужасающую и кощунственную подмену…»

Наивно полагать, что дочь Сталина Светлана могла бы принять какого-то другого старого грузина, пусть даже искусно загримированного, за своего родного отца. Кто бы смог вместо парализованного Сталина четыре дня кряду лежать пластом на диване, симулируя бессознательное состояние и правосторонний паралич конечностей. Потом, наконец, есть такие симптомы инсульта, которые просто невозможно симулировать. Например, состояние зрачков и специфические непроизвольные «плавающие» движения глазных яблок, отличающие таких больных от человека, искусственно погруженного в наркотическое состояние. Согласно записям медиков, у Сталина была опущена правая носогубная складка. «Перекос» лица – тоже характерный симптом инсульта. Такую гримасу нарочно не состроишь.

Ирландские врачи Джон Чейн и Уильям Стокс описали свойственный агонирующему человеку тип дыхания, который вошел в медицинскую терминологию как дыхание Чейн-Стокса. На эту тему П. Финн и С. Аронович написали специальную статью под названием «Большой концерт народов, или Дыхание Чейн-Стокса» («Искусство кино», № 5, 1992 г.). Там есть любопытная информация о том, что во время болезни Сталина следователи МГБ начали осторожно использовать подследственных Лубянки, проходивших по «Делу врачей» в качестве консультантов, выведывая у них, что означает «дыхание Чейн-Стокса». Комментирующий эти материалы Федор Лясс пишет: «Вера Львовна Вовси, жена профессора М.С. Вовси, тоже врач, вспоминает, что следователь “советовался” с ней о своем тяжело больном “дяде”, и она, не теряя чувства юмора, сказала ему: “Если вы ждете наследства от этого дяди, то ваше дело в шляпе”. А профессор Я.Л. Раппопорт был категоричен и на вопрос следователя: “А можно ли выздороветь при чейнстокском дыхании?” ответил: “Нет, выздороветь нельзя. Необходимо умереть”».

Загадочное словосочетание двух иностранных фамилий многие журналисты и по сей день продолжают выносить в заглавие своих публикаций, посвященных болезни и смерти Сталина. «Сквозняк имени Чейна-Стокса», так назвал свою статью Виктор Тополянский («Новое время», № 9, 2 марта 2003 г.).

Дыхание Чейн-Стокса – это дыхание смерти. Дышащий так двойник Сталина должен был бы умереть. Так что роль тяжело больного человека в этом своем последнем кремлевском спектакле Сталин сыграл сам.

Труп на ближней даче был только один, и это был «свежий» труп Сталина. По характеру посмертных изменений специалисты всегда могут установить приблизительное время наступления смерти. Дотошные криминалисты из детективных романов и кинофильмов определяют его с точностью до нескольких часов. Сталин умер 5 марта 1953 г. в 21 час 50 минут. Посмертные изменения тела Сталина соответствовали времени наступления смерти.

Известный военный историк Дмитрий Волкогонов в своей книге «Триумф и трагедия» («Новости», М., 1990), сдвинул смерть Сталина на 12 часов назад, написав, что, когда это произошло, «было 9 часов 50 минут 5 марта 1953 года». Можно было подумать, что тут простая описка и, на самом деле, автор имел в виду вечернее время. Ан нет! Он ссылается на Д. Шепилова: «Тогда я работал главным редактором “Правды”. Страна притихла, все ждали известий из Москвы: как там Сталин…Утром пятого – звонок, голос Суслова:

– Быстро приезжай на “уголок” (так в кремлевском обиходе именовали кабинет “вождя”). Товарищ Сталин умер… – И положил трубку».

Напрасно Дмитрий Волкогонов понадеялся на память Шепилова. Послушаем теперь Константина Симонова: «Снова возвращаюсь к записи пятьдесят третьего года:

“Пятое марта, вечер. В Свердловском зале должно начаться совместное заседание ЦК, Совета Министров и Верховного Совета, о котором было потом сообщено в газетах и по радио …Вступительную речь, если мне не изменяет память, сказал Маленков. Она – не текстуально, а по сути – сводилась к тому, что товарищ Сталин продолжает бороться со смертью, но состояние его настолько тяжелое, что даже если он возобладает над смертью, то не сможет работать очень длительное время. А на такое время невозможно оставлять страну без полноправного руководства. После окончания, сговорившись с Шепиловым, редактировавшим тогда “Правду”, мы, писатели, – твердо помню, что это были Фадеев, Корнейчук и я, не помню точно, были ли вместе с нами Сурков и Твардовский, – поехали в редакцию “Правды”. Определенности не было, потому что Сталин был еще жив или считалось, что он еще жив. …Зазвонила вертушка. Шепилов взял трубку, сказал в нее несколько раз: “Да, да”, – и, вернувшись к столу, за которым мы сидели, сказал: “Позвонили, что товарищ Сталин умер”» («Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине». М.: Книга, 1990).

Людмила Максакова, дочь известной певицы Большого театра, вспоминает: «Рано утром в день его похорон она разбудила меня, сказав, что мы обязательно должны посмотреть на тирана в последний раз. Мы с трудом пробрались сквозь охрану в Колонный зал. Маму волновало только одно: действительно ли Сталин мертв или в гробу лежит его двойник? Чтобы хорошенько разглядеть покойника, утопавшего в венках, она щурилась и вставала на цыпочки» («Караван историй», апрель 2003 г.). Покойником действительно был Сталин.

Идея о двойнике Сталина не умерла и в наши дни. Историк и публицист Николай Добрюха, ссылаясь на рассказ отвечавшего за кремлевское питание Геннадия Коломенцева, не исключает, что Сталин умер сразу. Тело спрятали от посторонних глаз «на даче в огромную имеющуюся там холодильную камеру. Потом тайно захоронили. Или замуровали в подвале» («Аргументы и факты», № 34, 2005 г.).

Публике, стало быть, был представлен двойник Сталина. И вскрывали, стало быть, насильственно умерщвленного двойника. Н. Добрюху «удивляет, что при наружном осмотре покойного не обнаружено, что 2-й и 3-й пальцы на левой ноге срослись… между тем, как ноги Сталина в акте патологоанатомического исследования были описаны до мельчайших подробностей». Действительно, такая запись имеется: «Стопы находятся в среднем положении. Пальцы правой стопы (первый и второй) слегка разогнуты. Ногти на первом и на втором пальцах стоп утолщены, коротки, сморщены, буроватого цвета. Ногти прочих пальцев стоп бледны и тонки». О сращении двух пальцев на левой стопе тут не указано. Возможно, что эти пальцы на окоченевшем трупе не раздвигали. Зато подробно описаны имеющиеся на поверхности тела Сталина пятна, порезы, шрамы, углубления, рябины, не оставляющие никакого сомнения в том, кому все это принадлежит. В акте патологоанатомического исследования имеются также измерения верхних конечностей Сталина, которые подтверждают, что левая рука у него была «сухая»: «Окружность левой верхней конечности на середине плеча – 24 сантиметра, а на середине предплечья – 20 сантиметров. Окружность правого плеча на этом же уровне – 28,5 сантиметра, а окружность правого предплечья – 21 сантиметр». Разница в окружности левого и правого предплечья составляет 4,5 сантиметра! «Подогнать двойника под подобные отклонения, – пишет Николай Добрюха, – проблем не составляет. Достаточно, как при переломе, наложить гипс, и рука усохнет. И, если ее не тренировать, явно отстанет в объеме…»

Нельзя исключить, что у И.В. Сталина, действительно, могли быть двойники. Говорят, что после того, как в 1934 году был убит С.М. Киров, Сталин, желая обезопасить себя, дал приказ сотрудникам своей службы безопасности найти абсолютно похожего на него человека. Этот приказ был выполнен. Двойников нашли несколько. К ним приписывают еврея-бухгалтера Евсея Лубицкого, грузина-чаевода Автандила Джалагония, армянина Бориса Айрапетова. Еще один двойник Сталина был русским– учитель химии сельской школы Пензенской области Иван Аркадьевич Добровольский. Внезапно превратившийся в двойника Сталина, он неожиданно исчез для окружающих, включая свою жену.

Задачей двойников было отвлечение возможных злоумышленников от охраняемой персоны. Их можно было использовать в тех местах, где на Сталина, вероятнее всего, могло быть совершено покушение, а присутствие его было необходимо или, по крайней мере, желательно: в ложе театра, на трибуне мавзолея, во время демонстраций 1 мая и 7 ноября и даже на официальных встречах. Помимо внешней похожести на вождя двойникам, по-видимому, пришлось осваивать походку и жесты Сталина, например, как он разжигает трубку. Но это могло быть рассчитано исключительно на взгляд со стороны. Возможно, что качество подготовки двойников Сталин оценивал сам. Будучи скрытным человеком, не резон было ему распространяться о наличии двойников.

Между тем в истории с двойниками Сталина много неясного и не подтвержденного документально. Во всяком случае, после смерти Сталина никто из них не объявлялся. Учитывая сообщения многих реальных очевидцев того, как умирал Сталин, заставляют рассматривать предположения о наличии на смертном одре его двойника как маловероятные.

Для большой комиссии врачей, которые должны были присутствовать при вскрытии тела Сталина, помещение оказалось тесным, поэтому из ее состава лишь несколько человек пригласили в прозекторскую, а остальных разместили в соседней комнате. Кого и где тогда расположили, теперь установить трудно. Известно только, что вскрытие производил профессор 1-го мединститута А.И. Струков. В связи с такими обстоятельствами сотрудники госбезопасности вынуждены были выносить извлеченные из тела вождя органы из прозекторской на лотках для осмотра их остальными членами комиссии. В один из таких выходов, как вспоминает Павел Егоров, «неожиданно сверху снесли зубной мост Сталина. Кажется, он был золотой. И Хрусталев, как самый главный, принял его на хранение». То, что Хрусталева согнали вниз, его мало огорчало. Он-то знал Сталина изнутри намного лучше тех, кто его сейчас вскрывал. Когда Сталину нужно было сделать какие-либо анализы, то на бланке направления материала в лабораторию обычно ставили фамилию Хрусталева. Потом он получал их на руки и передавал лечащим Сталина врачам.

Сначала с лица и рук Сталина сняли посмертную маску. Это выполнил ставший впоследствии известным специалистом «мавзолейного» дела профессор Дебов. Непонятно, почему при описании этого события он не упомянул народного художника РСФСР М.Г. Манизера, который, как указывают имеющиеся архивные документы, 6 марта 1959 года тоже «сделал слепки с головы и кистей рук Сталина по заданию Комиссии по организации похорон И.В. Сталина. К концу марта скульптором были изготовлены оригинал слепков и 10 копий». Посмертные слепки Сталина делали в одно время и в одном месте, поэтому не видеть друг друга Дебов и Манизер никак не могли.

Поскольку тело Сталина предназначалось для бальзамирования, вскрытие его было выполнено по щадящему типу. Что именно под этим подразумевалось, до сих пор неясно.

При составлении заключения вскрытия тела Сталина для опубликования в печати указали лишь на основную причину его смерти. Перечисление полного букета сопутствующих заболеваний оставили для специалистов. Зачем было сообщать народу о том, что ими управлял тяжело больной человек. Отсюда родилась легенда о скоропостижной смерти Сталина, ведущего непримиримую борьбу с врачами-вредителями. И о том, что кто-то из еще не обезвреженных лекарей умудрился вождя залечить. Такие суждения усилились вслед за тем, когда вскоре после смерти Сталина арестованных врачей неожиданно выпустили на свободу. Когда же правда о врачах выплыла наружу, стало очевидным, что они сами являются жертвами сталинизма. Тогда поиск «убийц» Сталина сузился до его близкого окружения.

Патологоанатомическое исследование человека, умершего на руках врачей, неотделимо от описания клинической картины болезни. Врачи вели Сталина как сосудистого больного. Уже при первом осмотре в 7 часов утра 2 марта 1953 года консилиум обследовавших его профессоров поставил диагноз: «Гипертоническая болезнь, общий атеросклероз с преимущественным поражением сосудов головного мозга, правосторонняя гемиплегия вследствие кровоизлияния в бассейне средней левой мозговой артерии; атеросклеротический кардиосклероз, нефросклероз. Состояние больного крайне тяжелое» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1486. Л. 8–46).

Сравним теперь клиническую картину болезни Сталина с патологоанатомическим диагнозом: «Гипертоническая болезнь с значительной гипертрофией левого желудочка сердца. Выраженный атеросклероз артерий головного мозга, умеренный атеросклероз венечных артерий сердца, атеросклеротический нефросклероз. Обширное кровоизлияние с размягчением в области подкорковых узлов и внутренней капсулы левого полушария мозга. Множественные субэндокардиальные кровоизлияния в левом желудочке, преимущественно в перегородке.

Неравномерность кровенаполнения в области задней стенки левого желудочка с дистрофическими изменениями миокарда. Множественные мелкие геморрагические эрозии слизистой оболочки желудка и двенадцатиперстной кишки с умеренным кровоизлиянием в полость желудка и тонких кишок» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1486. Л. 165–173).

Нетрудно видеть почти полное совпадение клинического диагноза и патологоанатомического заключения. Однако и тут и там первые подписи поставили одни и те же лица. Это настораживало. Многие засомневались в самостоятельности действий врачей. В то время приставка «вредитель» могла быть присоединена практически к любой «строптивой» фамилии. Так что их рукой мог двигать вовсе не профессиональный долг, а страх оказаться вместе с их коллегами на Лубянке.

Безвозвратно ушло то время, когда кремлевские врачи еще могли проявлять хоть какую-то принципиальность. В ноябре 1932 года, когда застрелилась Надежда Аллилуева, главный врач Кремлевской больницы А. Каннель, консультанты ЛечСанупра Кремля профессора Л. Левин и Д. Плетнев осмелились отказаться подписать медицинский бюллетень, в котором указывалось, что жена Сталина умерла от приступа острого аппендицита. За них это сделали более сговорчивые врачи. В своей постели умерла только Каннель. Плетнев и Левин впоследствии были расстреляны. Левину не помогло даже то, что в феврале 1937 года он вместе с Каминским, начальником ЛечСанупра Кремля Ходоровским и дежурным врачом Мецом подписали сфальсифицированное врачебное заключение о смерти покончившего жизнь самоубийством Серго Орджоникидзе. Так что полагаться на объективность тогдашних кремлевских врачей не приходится. Они всегда стояли не на страже истины, а охраняли мнимые «государственные интересы».

Весь комплекс материалов, касающихся болезни и смерти Сталина, в наши дни (2002 г.) изучал профессор Московской медицинской академии им. И.М. Сеченова, доктор медицинских наук А.В. Недоступ. Вот его заключение:

«Изучение документов, связанных с состоянием здоровья И.В. Сталина и его последней болезнью, не дает оснований для подозрений о насильственных причинах его смерти. Тяжелый инсульт, произошедший, по-видимому, на фоне гипертонического криза, практически не оставлял шансов на благополучный исход. Лечебные мероприятия, проводившиеся консилиумом специалистов, были адекватны тяжести состояния больного и в полном объеме соответствовали уровню медицинских знаний своего времени» (ГАРФ).

Казалось, вопрос закрыт. Сталин умер от кровоизлияния в мозг.

Однако при внимательном рассмотрении ставших доступными сохранившихся медицинских документов, связанных с болезнью и смертью Сталина, у опытных архивистов возникли недоуменные вопросы. Они заметили, что вместо приличествующего для такого случая строгого порядка ведения дел обнаружился весьма странный беспорядок:

«Одно из дел посвящено лечению вождя в 1944–1953 гг. В нем имеется машинописная «История болезни И.В. Сталина (составлена на основании журнальных записей течения болезни со 2 по 5 марта 1953 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1486. Л. 101–120). Она не датирована, но подписана и имеет гриф “Совершенно секретно”. Кроме того, есть машинописный экземпляр “Истории болезни” с рукописной правкой и вставками и машинописная копия. На одном из неподписанных экземпляров имеется дата – “июль 1953 г.”. Для числа оставлено место, но оно не проставлено. Первоначальная нумерация этих и других документов изменялась, что свидетельствует о переработке дел.

Особенно интересен факт подготовки «Медицинского заключения» в июле, спустя почти полгода после смерти пациента и вскоре после ареста Берии 26 июня 1953 года. Какая здесь может быть связь? Не связано ли это со следствием над Берией?» (А.А. Фурсенко, В.Ю. Афиани. «1953 год. Между прошлым и будущим». Каталог выставки 28 февраля – 11 мая 2003 г. Издательство «Белый берег», 2003).

«Переработанные» архивные документы большого доверия не внушают. Более того, порождают сомнения.

Но поезд, как говорится, ушел.

Все внутренние органы Сталина, как известно, в одночасье сожгли. Оставили только мозг вождя, в котором теперь сокрыта тайна его смерти. Он был передан для хранения и изучения в Институт мозга Академии медицинских наук.

Мозг Сталина

Существует такое подозрение, что из-под черепной коробки Сталина извлекли один мозг, а для демонстрации большей части медицинской комиссии отнесли совсем другой мозг. Такое могло быть, если чекисты принудили тех, кто находился непосредственно в прозекторской, к тому, чтобы они согласились описывать в своих протоколах как мозг Сталина подсунутый им чужой мозг, заранее взятый у какого-либо другого, неизвестного им больного, погибшего от геморрагического инсульта. В любом случае то, что теперь выдается за мозг Сталина, должно подтверждать официальную версию болезни и смерти Сталина от этого заболевания.

Журналист «Делового вторника» Евгений Жирнов предпринял собственное расследование причин смерти Сталина. Несколько лет назад ему удалось побеседовать с сотрудниками Института мозга. «И все они, – пишет автор, – при упоминании о мозге Сталина как-то замыкались и переводили разговор на другие темы. Дозваниваться до директора института академика Адрианова пришлось довольно долго. В конце концов я поймал его поздно вечером дома. И попросил ознакомить меня с результатами исследования мозга Сталина и разрешить снять те пластинки, на которых видны следы кровоизлияния, завершившего сталинскую эпоху.

– Ничего не получится, – устало сказал Олег Сергеевич. – Результаты не рассекречены, а снимать нечего. Нет на этих срезах следов инсульта.

– Это как же? – уточняю.

Он что-то невнятно пробормотал и бросил трубку».

Этот разговор был опубликован. Никакого опровержения со стороны Института мозга АМН и лично академика О.С. Адрианова не поступало.

В не так давно изданной книге Б.С. Илизарова «Тайная жизнь Сталина» (М.: Вече, 2012) есть такая запись: «Вскрытие, которое провели на следующий день, подтвердило, что у Сталина был обширнейший инсульт головного мозга (зона разрушения в левом полушарии достигала 6×2,5 см)…»

Непонятно, почему «мозг Сталина» сделали государственным секретом. Если он своим видом подтверждает официальную версию смерти Сталина, то почему его нельзя показывать. Если же он улика преступления, то почему, в таком случае, ее не упрятали за семью замками, не подменили чем надо, не уничтожили, наконец, и он продолжает пылиться на какой-нибудь полке в стенах этого заведения.

Дотошный журналист не унимался и спустя некоторое время предпринял новую попытку прояснить истину. К тому времени в Институте мозга сменился директор. «Но и он, – пишет Евгений Жирнов, – стойко отстаивал свое право никого не знакомить с результатами исследования того, что они считают мозгом Сталина. Мы спорили довольно долго. Он говорил, что не понимает, почему общественность в моем лице может интересоваться причиной смерти Сталина. Приведенный мною аргумент о том, что его институт и существует на деньги этой самой общественности, привел его в изумление.

– Нас, – говорит, – финансирует Академия медицинских наук.

– А ее, – спрашиваю, – кто финансирует?

Понятно, бюджет. О том, что доходная часть бюджета состоит из прямых и косвенных налогов, мой собеседник явно не задумывался. И не нашел ничего лучше, чем сказать, что для “общественности, пусть она даже нас и финансирует, незачем все знать”».

Какой смысл сегодняшней власти скрывать секреты, принадлежащие совсем другой эпохе, против идеологов которой она боролась и которых по многим другим позициям безо всяких ограничений уличает сейчас во всех смертных грехах.

Даже если у журналиста не сложились личные отношения с руководством Института мозга, все равно их упорство в отказе дать требуемую информацию малопонятно. Можно еще предположить, что они вознамерились корпоративно защитить честь своих давних коллег, которые подписывали акт патологоанатомического вскрытия мозга Сталина. Но тогда делают они это крайне неумело.

Если никакого инсульта у Сталина на самом деле не было, то на первый план немедленно выступает зарегистрированная лечащими врачами желудочно-кишечная симптоматика: «2 и 3 марта у больного было вздутие живота и рвота, 4 марта печень вышла из-под ребер на 3 см. 5 марта в начале девятого у больного появилась кровавая рвота, которая закончилась тяжелым коллапсом, из которого больного с трудом удалось вывести. В 11.30 утра после нескольких рвотных движений вновь наступил коллапс с сильным потом, исчезновение пульса на лучевой артерии; из коллапса больной был выведен с трудом» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1486. Л. 139–139 об.). При нарастании этих явлений Сталин скончался.

Теперь, при желании, все это можно было бы рассматривать как явные признаки отравления.

Никаких токсикологических исследований органов и тканей Сталина до бальзамирования провести не удосужились. После многомесячного вымачивания тела в консервирующих растворах «концентрация любых ядов, будь они в организме на момент смерти, резко снижается. Единственное, что сегодня можно было бы исследовать на предмет обнаружения яда, – это волосы. Но, исследуя их, можно сделать заключение лишь о наличии в теле сильнодействующих ядов. Например, мышьяка» («Московский Комсомолец». № 89, 21 апреля 2000 г.).

Судмедэксперты в один голос заявляют, что для политических преступлений часто используют редкие сильнодействующие яды, которые действуют в столь малых концентрациях, что в теле отравленного человека их потом бывает трудно обнаружить, тем более в мумии. Разгадывать эту загадку оставили следующим поколениям.

Не все потеряно. В Институте мозга есть головной мозг Сталина, который почему-то прячут. Он многое мог бы нам рассказать. Можно было бы посмотреть, есть ли на самом деле на нем следы инсульта. Если есть, то современными методами можно было бы провести ДНК-идентификацию «мозга Сталина» на подлинность путем сравнения с ДНК его живущих родственников. Токсикология за последние пятьдесят лет тоже шагнула далеко вперед.

Читателю будет полезным узнать, как организовался и чем занимается Институт мозга.

Еще в конце 20-х годов прошлого века известный российский невролог, психиатр и психолог академик Владимир Бехтерев предложил фантастическую идею: создать в Ленинграде «Пантеон мозга», на манер Кунсткамеры Петра I. Ученый представлял, что это должен быть мемориальный зал, где экспонатами будет головной мозг (или слепки с мозгов) «великих» людей. Он так увлекся этой идеей, что не пожалел времени на разработку специального проекта, главным пунктом которого была обязательность предоставления мозга умерших «гениев» в пантеон. Проект этот начали обсуждать в печати, но никаких практических шагов тогда не предприняли.

В 1924 году умирает Ленин. По представлению наркома здравоохранения Семашко правительство принимает решение организовать в Москве лабораторию по изучению мозга Ильича. Эта лаборатория должна была подтвердить гениальность организатора социалистической революции на анатомическом и клеточном уровне. В мозгу Ленина предполагалось найти нечто такое, чего нет у остальных смертных. Руководить ходом научных работ пригласили известного немецкого невролога Оскара Фогта, директора Нейробиологического института в Берлине. Профессор Фогт сначала разрезал мозг человека на десятки тысяч мелких срезов, потом на основании микроскопического исследования составлял пространственную клеточную модель головного мозга. Для сравнения начали собирать мозги людей разных национальностей: русских, татар, армян, грузин, евреев и других. Изначально эта идея была порочной. В 53-летнем возрасте Ленин умер по причине тяжелого поражения головного мозга. Сравнивать его полуразрушенный склерозированный мозг с каким-нибудь здоровым мозгом было делом малоперспективным. Головной мозг Ленина потянул на 1340 граммов. Это при том, что средняя масса мозга здорового человека равна 1400 граммам. Можно еще добавить, что мозг Байрона весил 1800 г., а мозг Тургенева – 2012 г. Справедливости ради надо сказать, что мозг великого Эйнштейна весил всего лишь 1230 г. Так что интеллект человека и масса его мозга – это весьма разные вещи. Но, поскольку мозг каждого человека имеет свои индивидуальные анатомические особенности, было что изучать и пытаться выполнить социальный заказ.

В 1927 году, вскоре после проведения медицинской консультации Сталина, Бехтерев скоропостижно скончался. Как сообщали тогдашние газеты, «ум академика Бехтерева» поместили в «национальное хранилище интеллекта», где уже находился мозг Ленина. Трагическим образом идея ученого воплотилась в жизнь.

В 1928 году лаборатория по изучению мозга Ленина была преобразована в Институт мозга. Теперь, после каждых громких похорон, некролог заканчивался словами: «Мозг покойного передан в Институт мозга».

Ученые этого института хорошо понимали тщетность поисков механизма гениальности людей под микроскопом. Поэтому для того, чтобы иметь возможность спокойно заниматься своим прямым делом – изучать структуру и функцию головного мозга здоровых и больных людей, они стали искать способ закрыть свои работы от широкой общественности, чтобы их особо не беспокоили. Нашелся среди них умный человек, который в 1930 году предложил в дополнение к головному мозгу усопших собирать подробные сведения об их характере, особенностях поведения, пристрастиях, привычках, перенесенных болезнях. Сведения о Ленине, например, давала Надежда Крупская (впоследствии в этом же институте оказался и ее мозг). Все, что она в частном порядке поведала ученым о своем муже, было уже не для чужих глаз. Вот вам и повод для секретности.

Свое добавление к биографии Ленина сделала его старшая сестра Анна Ульянова. О его содержании можно узнать из ее письма к Сталину от 19 декабря 1932 года:

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Обращаюсь к Вам не только потому, что Вы стоите во главе партии, но и поскольку люди, причастные, по-моему, к очень постыдной истории, заставившей меня написать Вам, дают понять, что действуют по согласованию с Вами, хотя я просто не могу в это поверить. Исследование о происхождении моего, а значит, и Владимира Ильича деда показало, что он происходил из бедной еврейской семьи, был, как говорится в документе о его крещении, сыном житомирского мещанина Мойшки Бланка. Этот факт, имеющий важное значение для научной биографии Владимира Ильича, для исследования его мозга, был признан неудобным для разглашения. В Институте (очевидно, Институте Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК ВКП(б)) было постановлено не публиковать и вообще держать этот факт в секрете. В результате этого постановления я никому, даже близким товарищам, не говорила о нем. Этот факт, вследствие уважения, которым пользуется Владимир Ильич, может сослужить большую службу в борьбе с антисемитизмом, а повредить, по-моему, ничему не может. У нас ведь не может быть никакой причины скрывать этот факт, а он является лишним подтверждением данных об исключительных способностях семитского племени и о выгоде для потомства смешивания племен, что разделялось всегда Ильичом. Ильич высоко ставил всегда евреев».

Мнение сестры Ленина о том, что обнаружение в родословной Ленина семитских корней украсит его биографию, с мнением Сталина на этот счет разошлось.

Впоследствии Институт мозга «заполучил» мозги Клары Цеткин, Луначарского, Маяковского, Андрея Белого, Станиславского, Собинова, Горького, Дурова, Павлова, Мичурина, Менделеева, Ландау, Сахарова и многих других известных людей.

В числе послевоенных «трофеев» Института мозга появился головной мозг Сталина. Собственно, как таковой, мозг Сталина теперь уже не существует. Как и все остальные сохраняемые там «экспонаты» его расчленили на многие тысячи тонких пластин, которые после специальных фиксирующих обработок были залиты в парафин и превратились в анатомические и гистологические препараты.

Мозг Сталина, как стало известным, хранится в одной комнате вместе с мозгом Ленина. Номер этой знаменитой комнаты – 19. В начале 90-х годов в этой комнате довелось побывать известному журналисту Артему Боровику, впоследствии погибшему в авиакатастрофе. В рамках своего проекта «Совершенно секретно» он сделал телесюжет, который был показан в нашей стране и на Западе. Там он произвел столь ошеломляющее впечатление, что первым из российских журналистов Артема Боровика наградили престижной премией международного пресс-клуба.

Я тоже решил посетить Институт мозга и попытаться выяснить, был или не был у Сталина инсульт. Сообщать с порога, что меня интересует мозг Сталина, я не решился. Не хотелось сразу получить отказ. Поэтому я придумал такую легенду: сказал, что в связи с разработкой проблемы клонирования у многих людей возникает вопрос о том, а нельзя ли воссоздать великих людей прошлого при помощи сохраняемого в их институте клеточного материала. Он, кстати, только там теперь и остался. Конечно, никакого нового Ленина или Сталина уже не создашь. В лучшем случае можно было бы получить лишь внешнее сходство. Культовые фигуры прошлого, лишенные жизненного опыта своих прототипов. Повернуть историю вспять невозможно. Однако если бы можно было «оживить» Менделеева, Павлова, Горького, Станиславского, Ландау, Сахарова, то при сохранении в клонированных особях комбинаторики их генов была бы большая вероятность того, что на свет могли бы появиться новые талантливые люди. Отнюдь не Шариковы.

К такому повороту событий современное общество пока морально не готово, но мы не знаем, какова будет ситуация через пятьдесят-сто лет, когда техника клонирования станет надежной и безопасной, а человечество решит, что оно теперь вправе воспроизводить таким способом гениев. В общем, формальный повод для посещения Института мозга был найден.

Ожидания оправдались. Без всяких проволочек мне было назначено время визита.

Институт мозга располагается в старинном, из красного кирпича, массивном здании готической архитектуры, стоящем на внутреннем ободе Садового кольца, в районе Курского вокзала. Около входной двери доска с надписью «НИИ мозга РАМН». Принял меня тогда заместитель директора этого института Рудольф Михайлович Худоерков. Приветливый, подтянутый, интеллигентного вида человек, немногим старше 60 лет. По красивой крутой лестнице мы долго взбирались к нему на шестой этаж в рабочий кабинет с небольшим, выходящим во двор круглым окном.

За дружеским разговором провели около трех часов. Мир науки тесен. Нашли общих знакомых. С одними я когда-то вместе работал, у других был официальным оппонентом на защите диссертации. Я рассказал ему о том, чем занимаюсь в Институте биологии гена РАН. Он мне – о своих исследованиях в области гистохимии мозга. Пили кофе.

Из объяснений, как обрабатываются в институте препараты мозга великих мира сего, выяснилось, что есть надежда на то, что ДНК нервных клеток, возможно, находится в первозданном виде и пригодна для клонирования. Возникла интересная идея попытаться на молекулярном уровне изучить особенности генома талантливых людей.

Я не мог не задать своего вопроса. Было ли на самом деле у Сталина кровоизлияние в мозг или его не было? Моя попытка закончилась аналогично тому, как если бы я захотел при закрытой двери заглянуть внутрь мавзолея. Рудольф Михайлович, который проработал в этом институте более сорока лет и должен был бы все это хорошо знать, не ответил на этот вопрос ни да, ни нет. Он промолчал. Он охранял эту тайну, как часовой, которого давным-давно поставили на ответственный пост, на котором теперь ему стоять вечно, поскольку разводящего уже давно нет в живых.

Не оставляло впечатление, что еще продолжает действовать какая-то реликтовая инструкция, запрещающая разглашать определенные результаты исследований этого института. Возможно, по этой причине сотрудники Института мозга лишены возможности не только отвечать на какие-либо связанные с их работой частные вопросы, но и даже обсуждать с посторонними лицами данные темы, безотносительно того, идет ли речь о мозге Сталина или, скажем, о мозге Клары Цеткин.

Известно, что в раннем детстве у Сталина была тяжелая закрытая черепно-мозговая травма. Он тогда долго лежал в Тифлисской больнице и пропустил год учебы. Не исключено, что она привела к органическому поражению определенных участков ткани головного мозга, которое сразу же было обнаружено специалистами этого института. Если так было на самом деле, то наверняка им должны были запретить распространяться о дефектности головного мозга «отца народов».

Не дай бог, чтобы такая информация попала к современным психиатрам, которые развивают идею о том, что ведущим компонентом, определяющим агрессивность поведения и жестокость поступков людей, является органическое поражение головного мозга – наследственное или приобретенное.

«Мы исследовали мозг 24 серийных убийц, – пишет профессор Александр Бухановский, принимавший участие в разоблачении серийного убийцы Чикатило, – и доказали: поражение мозга у них – врожденное».

Такие люди часто бывают успешными в своей профессиональной деятельности. Чикатило, например, положительно характеризовался армейским начальством. Его даже приняли в партию.

«Чикатило рыдал, корил свою судьбу и людей, которые его окружали. Он много говорил о своей жене, она была для него кем-то вроде святой. Он говорил о некоей потусторонней силе, которая им якобы руководила. Он даже высчитал те периоды, когда эта сила на него воздействовала».

Японские ученые предлагали большие деньги за возможность исследовать мозг Чикатило. «Такая идея исходила и от нас, – говорит Александр Бухановский. – Правда, не подкрепленная обещанием денег. Когда Чикатило был приговорен к высшей мере наказания, я обращался к начальнику Ростовского управления внутренних дел, чтобы мозг Чикатило был сохранен. Это ведь классический пример серийного убийцы, его мозг должен был стать предметом международных исследований… Но мне ответили, что есть установленная процедура смертной казни – выстрел в голову. И менять эту процедуру из-за одного случая никто не собирается».

Мозг Ленина, Сталина и других видных деятелей советского и российского периодов – это кирпичи, положенные в основание Института мозга. Зачем им расшатывать этот фундамент, вынимая их для всеобщего обозрения.

Так что тайна смерти Сталина остается неразгаданной. Те, кто пытается сейчас поставить вторичные клинические симптомы и патологоанатомические изменения, появившиеся у Сталина на фоне массивного инсульта впереди ведущего заболевания, могут ошибаться сами и вводить в заблуждение других.

В рамках рассмотрения двух конкурирующих гипотез о естественной или насильственной смерти вождя (если, конечно, нет таких людей, для которых это тайны не составляет) рано или поздно, все равно придется обратиться к мозгу Сталина. Это, пожалуй, единственный из оставшихся материальных аргументов, который, возможно, позволит сделать между ними окончательный выбор. Злой мозг Сталина и по сей день вносит смятение в умы россиян, как бы демонстрируя, что и через полувековой срок, прошедший после физической смерти вождя, его обожествленный образ все еще сохраняет власть над людьми. «Ты думаешь, что ты Сталин, – как-то сказал он своему сыну Василию, – или я Сталин? Он – Сталин!» И показал на свой фотографический портрет.

Перезахоронение тела Сталина

Еще с довоенных времен в народе ходила такая легенда, что Сталин глубокой ночью приходит в Мавзолей и часами просиживает там, глядя на светлый образ Ильича. По этому поводу есть такие строчки поэта А. Твардовского:

Проходит Сталин вдоль стены

Дорожкою особой,

Где елочки занесены,

Стоят рядком в сугробах,

И, снег стряхнув, проходит вниз,

И там три лампочки зажглись

У ленинского гроба…

И после смерти Сталин оказался рядом с Лениным. «Я много раз до этого бывал в Мавзолее, – писал Константин Симонов, – и привык к этому давнему восковому десятилетиями отделенному от нас лицу Ленина. А лицо Сталина здесь, рядом, было не только привычным, но и до ужаса живым… закрытый стеклянною крышкой живой человек, живой и грозный…»

Новому политическому руководству страны он сильно мешал. Они испытывали мистический страх даже перед мертвым вождем. «Его пытались убить умолчанием, а Сталин напоминал о себе тысячами своих бронзовых, мраморных, гипсовых копий, стоящих по городам и весям страны, географическими названиями, глухим ропотом поклонников» (В. Тендряков. «На блаженном острове коммунизма». «Новый мир», № 9, 1988).

Сталин находился поблизости, когда они стояли на Мавзолее по большим праздникам. Он приходил к ним в тревожных снах.

Эти страхи ярко описал Александр Проханов («Господин Гексоген». Часть третья. Операция КАМЮ. М.: Ад Маргинем, 2002):

«В смуглом сумраке, на постаменте, накрытый хрустальным колпаком, освещенный красноватым светом лежал Сталин. Золотые пуговицы мерцали на военном мундире. Желтоватая кисть руки, выступая из широкого рукава, покоилась на груди. Седые усы были подстрижены и расчесаны. Пепельные волосы аккуратно уложены. В глазных впадинах, где были крепко сомкнуты веки, скопились коричневые тени. Он казался живым, спящим, с телесным цветом смуглых выбритых щек, розоватых, накрепко сжатых губ. В склепе было прохладно, работали неслышные вентиляторы, шла циркуляция воздуха. Приборы поддерживали температуру, давление, влажность. Казалось, лежащий под стеклянным куполом вождь был усыплен, подключен к искусственному дыханию, к искусственному кровообращению…

Сталин в стеклянной гробнице был живой. Дремал под легкий шум вентиляторов, в дуновениях прохладного воздуха, слегка освещенный рубиновым ночником. Голова его морщила подушку. Эполеты золотились на праздничном кителе. Наступит момент, когда вспыхнет яркий электрический свет, люди в белых халатах поднимут стеклянный колпак, сделают в желтую руку легкий укол. Сталин вздохнет, откроет глаза, начнет подниматься. И на Красную площадь, на гранитный брусок Мавзолея, приветствуя толпы новых, народившихся поколений, шеренги белоснежных спортсменов, колонны рокочущих танков, выйдет вождь, улыбаясь, помахивая рукой. И синее небо наполнится серебром голубиных стай…»

Время нахождения Сталина в Мавзолее было сочтено.

Много версий о том, как был перезахоронен Сталин. Достоверно известно лишь то, как принималось это решение.

Вечером, накануне дня закрытия XXII съезда КПСС, Хрущев собрал в своем кремлевском кабинете доверенных лиц и предложил им обсудить вопрос о выносе тела Сталина из Мавзолея. Его идея была такова: «Захоронить тело Сталина на Новодевичьем кладбище, где лежат его жена и родственники». Узбекский партийный лидер Мухитдинов пытался было возразить, что, мол, «у нас на Востоке тревожить тело усопшего – большой грех». Анастас Микоян сорвался и выпалил: «Не навязывай нам на съезде, Нуриддин, свои мусульманские обычаи!» Тогда Мухитдинов сказал, что если и перезахоранивать Сталина, то только за Мавзолеем. Большинство присутствующих сошлись во мнении, что на Новодевичьем кладбище могиле Сталина действительно не место, поскольку ее придется постоянно охранять от злоумышленников. Эта идея потом нашла свое отражение в известном фильме «Покаяние». Вспомнили, что за то время, пока Сталин находился в Мавзолее, на саркофаг вождя шесть раз (зафиксировано охраной) покушались бывшие «зэки» и родственники невинно расстрелянных. Различными металлическими предметами они били по сверхпрочному стеклу. Если после этого на нем появлялись мелкие сколы и царапины, то в Австрии (за 200 тысяч рублей) приходилось заказывать новую крышку саркофага. Хрущев был вынужден согласиться с доводами большинства. Тут же наметили комиссию по перезахоронению в составе пяти человек во главе с Н.М. Шверником. Членами комиссии стали: Мжаванадзе – первый секретарь ЦК Компартии Грузии, Джавахишвили – Председатель Совета Министров Грузии, Шелепин – председатель КГБ, Демичев – первый секретарь Московского горкома партии и Дыгай – председатель исполкома Моссовета.

Хрущев явно намеревался проделать эту операцию «руками грузин». Но Мжаванадзе его перехитрил. Наутро, на заключительное заседание XXII съезда КПСС, он явился с перевязанным горлом, театрально надсадно кашлял и совсем не мог говорить. Хрущев тоже был мастером театральных эффектов. Сначала на трибуну выпустили старую большевичку Д.И. Лазуркину, просидевшую около десяти лет в сталинских лагерях. Многим делегатам съезда Лазуркина была хорошо известна тем, что еще в 1955 году она направила в ЦК заявление, в котором описала, каким зверским истязаниям ее подвергали в НКВД.

Растроганная женщина поведала делегатам съезда о том, что ей приснился вещий сон, в котором она «как с живым» разговаривала с Ильичем, который пожаловался, что ему «неприятно» лежать рядом со Сталиным. «Правильно!» – поддержал ее репликой Хрущев. А дальше покатилось по накатанному. Выступил первый секретарь Ленинградского обкома партии Спиридонов. За ним – первый секретарь Московского горкома партии Демичев: «Московская делегация …целиком и полностью поддерживает предложение… о выносе саркофага с гробом И.В. Сталина из Мавзолея». Под конец заставили высказаться грузинского делегата Гиви Джавахишвили. В этой ситуации он был вынужден «согласиться с предложением о переносе праха Сталина в другое место».

«Съезд строителей коммунизма» открытым голосованием единогласно постановил: «Признать нецелесообразным дальнейшее сохранение в Мавзолее саркофага с гробом И.В. Сталина…» и утвердил состав комиссии по перезахоронению. Надо сказать, что подобные предложения шли снизу давно. В архивах хранится, например, такая записка одного из делегатов XX съезда КПСС: «Тов. Хрущев. После вашава сообщения. Достоен ли т. Сталин лежать вместе с Лениным. Член КПСС Сазонов» (сохранена орфография автора).

Хрущев был заранее уверен в том, что перезахоронение тела Сталина состоится, поэтому накануне уже отдал все необходимые распоряжения. Руководство операцией по переносу тела Сталина он возложил на начальника 9-го управления КГБ генерал-майора Николая Захарова. Генерал– лейтенант А. Веденин должен был подобрать в кремлевском полку надежных солдат для похоронной команды. Начальнику хозяйственного отдела комендатуры Кремля полковнику Тарасову вменялось обеспечить маскировку «мероприятия».

Художнику арсенала Савинову поручили изготовить широкую белую ленту с надписью «ЛЕНИН» для того, чтобы потом было чем закрыть на Мавзолее старую надпись.

В столярной мастерской Кремля (под наблюдением командира Отдельного полка специального назначения комендатуры Московского Кремля Конева) из сухих сосновых досок сколотили обычный гроб, обтянули его черным и красным крепом и отнесли в помещение под Мавзолеем, где размещалась лаборатория.

Начиная с 6 часов вечера (31 октября 1961 года) с Красной площади начали потихоньку вытеснять праздно шатающуюся публику и выставили плотное кольцо армейского оцепления. Всем объясняли, что ночью должна состояться репетиция военного парада.

Слева и справа от Мавзолея полковник Тарасов вместе с приданными ему солдатами лично установил заградительные фанерные щиты. «Лишь после этого несколько солдат Кремлевского полка начали копать могильную яму» («Московский Комсомолец», 5 марта 2003 г.). Тут же указывается, что могильную яму по дну и стенкам выложили бетонными плитами. Сомнительно, чтобы это можно было сделать без использования специальной подъемной техники. О ее наличии нигде не упоминается. Солдат же в похоронной команде было всего шесть человек. Потом, это потребовало бы определенного времени, а его как раз не было.

Со ссылкой на воспоминания Николая Захарова (ответственного за операцию перезахоронения Сталина) Интернет-газета («Press обозрение» от 14 марта 2003 года) сообщает, что перезахоронение Сталина было произведено в «обитую фанерой могилу». Это обстоятельство важно для обсуждения последующих событий.

В описании самой церемонии перезахоронения Сталина тоже много путаницы.

К девяти часам вечера комиссия Шверника собралась около Мавзолея. Не было только Мжаванадзе. Джавахишвили сообщил, что тот совсем разболелся, поэтому был вынужден срочно улететь в Тбилиси.

В уменьшенном на одного человека составе комиссия по перезахоронению Сталина вошла в Мавзолей. «На мраморном постаменте, на обычном месте стояли два саркофага: Сталина и Ленина. Восемь офицеров осторожно подняли тяжелый саркофаг и перенесли его в подвальное помещение. Там уже собралась команда научных сотрудников, которые до этого наблюдали за бальзамированным телом Сталина».

Можно понять тех, кто говорит, что им довелось присутствовать, может быть, при самом значимом событии в своей жизни. И они теперь хотят, чтобы все видели его в торжественном свете. Но на самом деле все обстояло весьма буднично.

Вот подлинный документ. Листок пожелтевшей школьной тетради в линейку из журнала о работе научных сотрудников при Мавзолее.

Из этой немудреной записи следует, что тело Сталина начали подготавливать к захоронению загодя, на что понадобилось несколько часов. Сначала с него сняли китель, брюки и ботинки. Как утверждают, поверх нижнего белья на Сталине был еще надет специальный прорезиненный комбинезон, препятствующий испарению бальзамирующего раствора. В этой ситуации он уже был не нужен. Влажное тело Сталина пришлось долго протирать специальным подсушивающим раствором. Только после этого вождя вновь обрядили в одежду, положили в гроб и стали ожидать прихода комиссии по перезахоронению.

Комиссия появилась у гроба Сталина в начале десятого вечера. Многие пишут, что Шверник распорядился снять с мундира генералиссимуса Золотую Звезду Героя Социалистического Труда, которая потом должна была храниться в специальной Охранной комнате, где находились награды всех зарытых у Кремлевской стены.

На мундире генералиссимуса были золотые пуговицы. В атмосфере саркофага латунные пуговицы быстро тускнели. Наличие паров латуни затрудняло сохранение «естественного» цвета лица вождя.

Утверждают, что Шверник приказал также снять изготовленную из платины орденскую планку, срезать с мундира Сталина все золотые пуговицы и спороть золотые погоны. Очевидно, что кому-то очень хотелось, чтобы эта сцена воспринималась как разжалование штрафника. Юрий Ромаков, один из немногих оставшихся в живых участников выноса тела Сталина из Мавзолея (его фамилия упомянута в приведенных выше записях), рассказал, что дело обстояло иначе: «Мы извлекли его из саркофага, сняли шитый золотом мундир и переодели в старый» («Коммерсантъ-Деньги», 01.09.1999 г.). Тело Сталина уложили в гроб на опилки, укутали темной вуалью, оставив открытой только голову.

Шверник подошел к гробу Сталина и некоторое время пристально вглядывался в знакомое лицо вождя. В двух шагах поодаль молча замерли те, кому по долгу службы пришлось провожать Сталина в последний путь. «Кто будет закрывать?» – спросил Шверник. Юрий Ромаков вспоминает, что «вызвался только наш сотрудник Михайлов. И они вдвоем со Шверником закрыли крышку гроба». Тут оказалось, что позабыли принести молоток и гвозди. Пока за всем этим бегали и заколачивали крышку гроба, на Спасской башне забили куранты. Под этот перезвон офицеры подняли гроб с телом Сталина, и процессия медленно двинулась к месту захоронения.

Шверник для порядка заглянул в могильную яму и дал команду опустить в нее гроб с телом Сталина. По крышке гроба гулко застучали комья земли. С куполов храма Василия Блаженного поднялась стая ворон и, совершив круг почета над Мавзолеем, расположилась вдоль зубцов Кремлевской стены. Сталин ворон не любил. На ближней даче своим карканьем они мешали ему работать. Тогда он брал охотничью двустволку и палил поверх верхушек деревьев.

Могилу не успели забросать землей и наполовину, как к Швернику подошел полковник Тарасов и спросил: «Нужно ли опускать в нее приготовленные заранее две бетонные плиты?» Шверник засомневался. Тогда Тарасов подыграл ему, сказав, что первый гроб у Сталина был дубовый, а этот сосновый, поэтому он может сплющиться. От этой затеи отказались.

Могилу Сталина заровняли. Поверх устлали дерном, на который положили табличку из белого мрамора с надписью «Сталин Иосиф Виссарионович. 1879–1953 год». На самом деле он родился в 1878 году.

Несколько участников вторых похорон Сталина вспоминают, что при сем присутствовал фотограф, который «беспрерывно снимал». Но где теперь хранятся эти фотографии, никто не знает.

По окончании захоронения Сталина Шверник с сопровождающими его лицами вернулся в комнату под Мавзолеем, как будто бы проверяя, не оставили ли они там чего-либо. Охранник Демичева раскрыл заранее принесенный для этого случая чемоданчик, из которого вынули бутылку водки и рюмки, которые, налив до краев, молча залпом выпили. То ли «за упокой души» Иосифа Виссарионовича, то ли чтобы согреться. Солдатам не поднесли.

Вздохнув, опечаленный Шверник повел свою похоронную комиссию в Кремль – подписывать загодя подготовленный акт о перезахоронении Сталина. Документ этот сохранился. На нем нет подписи Мжаванадзе, улетевшего в Тбилиси.

Режиссер Галина Долматовская, создатель фильма о Екатерине Фурцевой «Женщина на Мавзолее» и автор одноименной публикации в журнале «Вокруг света» (№ 12, 2002 г.), написала: «…в ночь с 30 на 31 октября выносили из Мавзолея Сталина. Фурцева несколько раз звонила в охрану Мавзолея, проверяя, как идет подготовка этого сверхсекретного действия».

На самом деле никакого касательства к перезахоронению Сталина Фурцева иметь уже не могла. На XXII съезде КПСС ее вывели из состава членов Политбюро. Для нее это было неожиданным ударом. Как пишет Г. Долматовская: «Сраженная, она уехала на дачу и вскрыла вены. Ее успели спасти. В день закрытия съезда она оказалась в больнице». Так что, когда перезахоранивали Сталина, врачи боролись за жизнь министра культуры (эту должность ей оставили). Путаница произошла из-за вкравшейся ошибки в указании времени перезахоронения Сталина.

К 50-летию со дня смерти Сталина как грибы после дождя стали объявляться новые свидетели перезахоронения его тела. Многие печатные издания старались заполучить для себя такого рассказчика. Светлане Пшеничниковой, корреспонденту неполитической еженедельной газеты «Семья» (№ 23 от 23 мая 2003 года), удалось побеседовать с неким Владимиром Федоровичем Поршневым. Он сообщил, что в 1959–1961 годах служил рядовым в Отдельном полку специального назначения в Кремле. 30 октября 1961 года он стоял на посту у Мавзолея, а на другой день участвовал в перезахоронении вождя.

Рассказ Владимира Поршнева изобилует многими подробностями:

«Могилу вырыли узкую – гроб еле вошел».

«Ремни-скатки, на которых гроб опускали в могилу, оказались узкими и похожими на шланги. Один из них никак не могли выдернуть, и начальство дало команду закапывать вместе с ним».

«И тут у одного капитана с головы сорвалась фуражки. Капитан побледнел, вспотел и что делать не знает».

Рядовой Поршнев нашелся. Генерал разрешил ему спрыгнуть в могилу за фуражкой. Он спрыгнул, достал фуражку и притоптал землю ногами.

«Земля там – красная глина».

Владимир Поршнев не побоялся «поинтересоваться у присутствовавшего тут профессора, заботившегося до этого о сохранности тела вождя, долго ли пролежит в земле покойник. Профессор ответил шепотом, что “лет двадцать пять, не меньше”».

Как проверить достоверность этого свидетельства, не беседуя с бывшим солдатом Поршневым. Кстати, хорошо бы посмотреть документы, удостоверяющие его службу в Кремле. Не помешало бы найти его однополчан, которые могли подтвердить факт его присутствия при перезахоронении Сталина. Но вот что сильно настораживает. В этой же публикации есть другой, не менее интересный рассказ Владимира Поршнева, который стоит того, чтобы привести его полностью.

«Стоял я как-то в подвалах Большого Кремлевского дворца на противопожарном посту. Вдруг почувствовал, что кроме меня появился еще кто-то. Обернулся, а шагах в десяти стоят двое мужчин в старинной одежде, разговаривают о чем-то между собой. Одеты так, как стрельцы одевались, судя по фильмам. Хотя тогда фильм об Иване Васильевиче, сменившем профессию, еще не вышел. У одного, более молодого, на голове шапка с острым верхом, отороченная мехом. У другого, постарше, шапка попроще, на кафтане не пуговицы, а палочки. Молодой достал кожаный мешочек, шнурком перетянутый, и начал отсчитывать монеты. Я беспечно подумал сначала, что, верно, кино снимают. А это артисты заблудились и либо покурить вышли, либо туалет разыскивают. Мужчины тем временем вроде бурно спорят, и одна денежка выпала и покатилась. Я глазами весь путь ее проследил. А они вроде ничего не заметили. Решил подойти к ним поближе, узнать, в чем дело. И вроде не пошел, а поплыл в воздухе, при этом говорить пытаюсь, а никакие звуки не издаю. И силуэты “артистов” вблизи какими-то зыбкими оказались. Штыком по воздуху провел – они заколыхались, потускнели и исчезли. Через секунду вроде как очнулся на своем месте. Ну, думаю, заснул на посту, вот и приснилось. Доложил о проникновении на объект посторонних – прибежал начальник караула с подмогой. Все прочесали, но никого не нашли. Когда один остался, достал перочинный ножичек, вычислил место, куда монетка могла закатиться, – я ее траекторию запомнил, – пошел туда между плитами ковырять. Там пыль вековая скопилась. Но монетку ту я отковырял. Монетку отдали специалистам, которые и определили, что это серебряный рубль времен Ивана Грозного».

Такой вот необычный свидетель перезахоронения Сталина.

Владлена Гурковского, представившегося бывшим офицером Кремлевского полка, расспрашивали журналисты газеты «Россия». Он рассказал им, что тоже присутствовал при перезахоронении Сталина:

«К 20 часам появился Чекалов (ошибочно выдаваемый за члена комиссии по перезахоронению), который передал мне папку с находившимся там актом о перезахоронении Сталина, который надо было как можно скорее отпечатать в пяти экземплярах, так как члены правительственной комиссии уже на пути к Мавзолею…

Стоя за Мавзолеем, я наблюдал за всей процессией. Впереди шел Шверник, за ним члены комиссии. Офицеры несли гроб. Никого из посторонних не было. В одиннадцатом часу солдаты на веревке опустили гроб в могилу.

Как бы отдавая почести, по площади пошла военная техника, заиграл оркестр. Гурьбой стояли генералы Советской армии, руководившие репетицией парада».

Перечисляя членов правительственной комиссии, находившихся тогда на Красной площади, Владлен Гурковский в числе других называет Мжаванадзе. На самом же деле его там не было. Фантазия автора и состоявшаяся во время перезахоронения Сталина репетиция военного парада.

Монолитную плиту над Мавзолеем с надписью «ЛЕНИН СТАЛИН» убрали, на ее место водрузили чудом сохранившуюся плиту, стоявшую там прежде.

По поводу перезахоронения Сталина Евгений Евтушенко написал стихотворение под названием «Наследники Сталина». Вот первая половина этого стихотворения:

Безмолвствовал мрамор.

Безмолвно мерцало стекло.

Безмолвно стоял караул,

на ветру бронзовея,

А гроб чуть дымился.

Дыханье из гроба текло,

когда выносили его

из дверей Мавзолея.

Гроб медленно плыл,

задевая краями штыки.

Он тоже безмолвным был –

тоже! –

но грозно безмолвным.

Угрюмо сжимая

набальзамированные кулаки,

в нем к щели глазами приник

человек, притворившийся мертвым.

Хотел он запомнить

всех тех, кто его выносил, –

рязанских и курских молоденьких новобранцев,

чтоб как-нибудь после набраться для вылазки сил

и встать из земли,

и до них,

неразумных,

добраться.

Он что-то задумал.

Он лишь отдохнуть прикорнул.

И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою:

удвоить,

утроить у этой плиты караул,

чтоб Сталин не встал

и со Сталиным – прошлое.

1962 г.

Прошло время. Вокруг перезахоронения Сталина организовали новую тайну. Безымянный сотрудник охраны «кремлевского погоста» поведал историку, доктору искусствоведения Альфреду Миреку о том, что недели через две после этих похорон за Мавзолей, в ночи, заехали три единицы техники: колесный экскаватор и две грузовые автомашины. Экскаватором вскрыли могилу Сталина, извлекли из нее гроб с телом вождя и поместили его в кузов одного из грузовиков, а из другого грузовика в освободившееся пространство могилы сбросили бетон. Потом могилу вернули в прежнее состояние. В 1970 году на ней установили постамент с бюстом Сталина работы скульптора Николая Томского.

Мирек предполагает, что тело Сталина в ту же ночь было кремировано в крематории Донского монастыря. Поэтому на месте могилы Сталина у Кремлевской стены в земле находится теперь только бетонный куб. Тогда не приходится удивляться, если когда-нибудь объявится урна с прахом вождя или само забальзамированное тело Сталина, которое, быть может, вовсе и не кремировали.

Литераторы иногда бывают провидцами: «Левее Мавзолея, на узкой четырехгранной колонне, угадывался бюст Сталина с красной капелькой живых цветов. И вдруг – вспышкой в мозгу – мысль. Сталин не зарыт в землю, не превратился в прах, а лишь помещен в подземный, сокрытый от глаз Мавзолей» (Александр Проханов. «Господин Гексоген». Часть третья. Операция КАМЮ. М.: Ад Маргинем, 2002).

Следует отметить, что многое тут не лишено оснований. В уже упомянутом альбоме-каталоге «1953 год. Между прошлым и будущим» можно прочесть воспоминания сотрудника группы личной охраны Сталина, майора в отставке Ю.С. Соловьева, находящиеся сейчас в коллекции воспоминаний Федеральной службы охраны РФ. Там, в частности, говорится: «Вечером 31 октября 1961 г. рабочие строительного управления № 63 треста “Строитель” Главмосстроя “сделали обрамление из железобетонных плит по дну и боковым стенкам могилы. А вместо земли в могилу на гроб насыпали по объему автомашину раствора бетона. Перезахоронением руководил генерал-майор Захаров – начальник 9-го Управления КГБ при СМ СССР. По его указанию перед выносом из Мавзолея останков И.В. Сталина с мундира генералиссимуса, в котором он лежал в саркофаге, были срезаны пять крупных и несколько мелких золотых пуговиц”».

Что в этой, на первый взгляд документальной, записи сомнительно? Могилу для Сталина, как достоверно известно, рыли вовсе не мосстроевцы, а солдаты срочной службы Кремлевского полка. Никаких распоряжений относительно того, срезать или не срезать с мундира генералиссимуса золотые пуговицы, генерал Захаров давать не мог. У него были совсем другие полномочия. Сталина просто переодели в старый мундир. Есть свидетельство человека, который сам это сделал. Потом, невозможно себе представить, чтобы в присутствии комиссии по перезахоронению, в которую входил и Председатель Совета Министров Грузии, и многих других находившихся там лиц перезахоронение Сталина на Красной площади превратили бы в организацию скотомогильника для больных ящуром коров. Сброшенная на крышку гроба машина бетона превратила бы останки Сталина в сплошное месиво. Поэтому, скорее всего, так не было. В тот раз в могилу Сталина не заложили даже приготовленные для этой цели две бетонные плиты.

Между тем, несомненно, что это захоронение должно было быть накрепко защищено от непрошеных гробокопателей. Весьма вероятно, что такое решение было принято. Волновалась грузинская диаспора в Москве. Была получена информация о том, что из Тбилиси в Москву направляется большая группа грузинских националистов.

Не исключено, что для гроба Сталина, действительно, были вынуждены соорудить специальный подземный бетонный саркофаг и что мосстроевцы могли и не знать, чью могилу они «обустраивают».

Возможно, что все это и видел информатор Альфреда Мирека. Из публикации «Московского Комсомольца» от 5 марта 2003 г.: «Экскаватором управлял настоящий ас – за считаные минуты он сдвинул в сторону надмогильную плиту, буквально тремя гребками ковша вынул землю из бетонной ниши, а четвертым гребком ловко подцепил гроб, поднял его и с глухим стуком положил в кузов стоящего рядом “ЗИСа”. Грузовик со “спецгрузом” тут же сорвался с места, вывернул на площадь и лихо покатил вниз, к набережной. По пути к нему пристроились несколько легковушек с охраной». Стало быть, бетонный проем могилы к этому времени уже мог быть. Но никакого бетонного монолита там действительно не было. Судя по приведенному тут рассказу, экскаватор выбирал мягкую землю. Логично было бы предположить, что гроб с телом Сталина не тронули, а только замуровали бетоном. Но тогда непонятно, зачем было выстраивать охранный эскорт за грузовиком с простой могильной землей. Можно теперь думать всякое.

Корреспондент газеты «Московский Комсомолец» Александр Добровольский по этому поводу написал следующее: «Расчеты тех, кто распорядился отправить генералиссимуса в трупосжигательную печь, полностью оправдались. После проведенной в ноябре 1961-го кремации “отца народов” (о которой, видимо, было сразу же сообщено лидерам грузинских сталинистов) массовые выражения протеста и недовольства тут же утихли. Однако впоследствии на всю информацию о “третьих похоронах” Сталина наложили строжайшее табу.

Итак, чтобы избежать назревающей смуты, бренные останки грозного генералиссимуса пришлось отправить на полное уничтожение – в крематорий. Именно там, в огненной печи, переделанной из церковного здания и поглотившей когда-то тела десятков тысяч невинно расстрелянных людей, закончил свой “материальный” путь грозный властелин Советской России».

Во всяком случае, полной ясности в данном вопросе пока нет. На этот счет, наверное, должны сохраниться какие-то документы. Может быть, для них еще не пришло время и следует потерпеть до 100-летия со дня смерти Сталина, когда их, возможно, обнародуют.

У нас есть ряд журналистов, к публикациям которых прислушиваются. Один из них – главный редактор радиостанции «Эхо Москвы» Алексей Венедиктов. Он рассказал такую историю, опубликованную в газете «Московский комсомолец» от 25 апреля 2014 года. «Не так давно мы, “Эхо”, судились с так называемым внуком Сталина. Не знаю уж, внук он был не внук, но понятно было, что человек делает пиар. А по российским законам только родственники имеют право подавать иск по защите чести и достоинства. Я высказал сомнение, что это внук, и потребовал от суда эксгумации Сталина на предмет проверки. Но не успел я из суда доехать, как звонит мне вполне себе высокопоставленный товарищ из Администрации Президента и говорит: “Мы тебе не дадим вырыть Сталина”. “А почему ты против?” – парирую я. Следует тяжелая пауза и вдруг: “А если его там нет?” – говорит мне человек из-за стенки. Я все понял и отменил эксгумацию Сталина».

Перефразируя известное выражение, приписываемое некоторыми Сталину, можно было бы теперь сказать: нет тела, нет проблемы. К Сталину такое выражение бы подошло, поскольку именно так многие свои проблемы он и решал. «Однако, скорее всего, эту фразу в уста “вождя народов” вложил писатель Анатолий Рыбаков в романе “Дети Арбата” (1987). Сталин произносит ее в связи с расстрелом военных специалистов в Царицыне в 1918 году: “Смерть решает все проблемы. Нет человека и нет проблемы”. Впоследствии в своем “Романе-воспоминании” (1997) Рыбаков писал, что эту фразу он “возможно, от кого-то услышал, возможно, сам придумал”» (Светлана Кузина. «Комсомольская правда». 8–15 декабря 2011 г.).

Газета «Челябинский рабочий» как-то поведала (14. 07.1999 г.), что в Тбилиси создано общество «Сталин» и что его руководитель, профессор Григол Ониани, предложил перевезти прах Иосифа Сталина из Москвы и захоронить в Грузии. По словам Г. Ониани, Ю. Лужков «с пониманием» воспринял такое предложение. Со стороны официальных грузинских лиц каких-либо запросов на этот счет не поступало.

Похороны Сталина у Кремля были откровенным вызовом Русской православной церкви. Патриарх всея Руси предложил закрыть «некрополь» на Красной площади, где проводятся увеселительные празднования, и перенести прах всех там похороненных в специально отведенные для «упокоения» места. Это перекликается с тем, что вскоре после смерти Сталина было принято решение разработать проект монументального пантеона – памятника вечной славы, куда предполагалось поместить прах великих людей Советской страны, а также выставить в нем саркофаги вождей. Сталина ожидал новый переезд. Когда посчитали, во что эта затея обойдется, от идеи строительства красного пантеона отказались.

Много лет назад журналист из Оттавы Александр Бородин через Интернет распространил свой футурологический рассказ под названием «Пятно», в котором он предлагает свое видение недалекого будущего Мавзолея:

«В 2009 году Мавзолей В.И. Ленина на Красной площади в Москве полностью перешел на самоокупаемость. Мавзолей, переименованный в Государственный музей истории тоталитарных культов, гостеприимно распахнул для москвичей и гостей столицы двери… в усыпальницу с восковыми копиями мумий Ленина, Сталина и всех последующих генеральных секретарей ЦК КПСС… Несмотря на относительную дороговизну входных билетов, очередь в музей постоянно была почти такой же длины, как и во времена расцвета упадочного коммунистического режима».

Пока все остается на своих местах. Сегодня функционирование Мавзолея финансирует некий благотворительный фонд. Работы по сохранению тела В.И. Ленина взял на себя Всероссийский институт лекарственных и ароматических растений. Ежегодно все это обходится в сумму около одного миллиона долларов.

Следует отметить, что тенденция избавления от «естественных» мумий вождей налицо. Из числа забальзамированных вождей пять уже предано земле: Чойбалсан (кремирован и захоронен в 1952 г.), Иосиф Сталин (захоронен в 1961 г.), Клемент Готвальд (захоронен в 1962 г.), Георгий Димитров (кремирован и захоронен в 1990 г.), Агостиньо Нето (захоронен в 1992 г.).

Не минула участь перезахоронения и сына Сталина Василия. Как известно, Василий Джугашвили (Сталин) умер в 1962 году, в возрасте 41 года, в Казани, где находился в ссылке после отбывания тюремного заключения. Там он и был похоронен на Арском кладбище. В фотографию Василия на могильном надгробье регулярно постреливали. Однако найти злоумышленников так и не удалось. Светлана Сталина безуспешно обращалась к властям с просьбой о перезахоронении ее брата рядом с матерью на Новодевичьем кладбище. Позднее, при личном участии министра обороны РФ Сергея Иванова, в обстановке таинственности прах Василия Сталина был перевезен из Казани в Москву. Везли его в цинковом гробу. Останки генерал-лейтенанта полностью истлели. Хорошо сохранилась только его фуражка. Перезахоронили Василия Сталина на Троекуровском кладбище столицы, рядом с его последней, четвертой женой Марией, бывшей медицинской сестрой, с которой он познакомился, когда находился на обследовании в Московском институте им. Вишневского. При перезахоронении присутствовала приемная дочь Василия Сталина Татьяна Джугашвили. Она выполнила волю своей матери. Проживающего в Москве сына Василия Сталина Александра Бурдонского об этом не оповестили. Известно, что он не признает приемных дочерей своего отца. В интервью Александра Бурдонского «Известиям» он упрекает их в том, что они приписали себе фамилию Джугашвили для того, чтобы «удобно устроиться». Нужно обладать большой фантазией, чтобы представить, в чем это удобство, собственно, могло состоять. И сама Мария, и две ее удочеренные Василием Сталиным малолетние дочери были вынуждены мучиться, живя рядом с горьким пьяницей.

Василию Сталину судьба предоставила возможность стать блестящим военачальником. Не получилось. Он не оправдал надежд своего отца.

Сталин умер. До конца неясно, от чего. Есть некоторые сомнения относительно того, где теперь покоится его прах. Поэтому «Дело о смерти Сталина» не будет закрыто до тех пор, пока в нем не останется одна правда.

История или мифология

Книга истории многократно переписывается. Что делать, меняются времена, меняются ее заказчики.

Настоящая история – как мозаика. Она постепенно складывается из отдельных, но абсолютно достоверных фактов. Поэтому до поры до времени в ней остаются белые пятна.

Природа человека такова, что во всем он хочет знать правду. Во многих случаях это удается. Однако поиски истины подчас растягиваются во времени.

Сталин – одна из загадок нашей истории, оставленная нам XX веком.

Репрессии Сталина. Реальность и вымысел

«Если принимать за чистую монету все книги и мемуары о тех временах, о НКВД, а потом о МГБ, – пишет Юрий Мухин, – то у некритичного читателя сложится впечатление, что тогда всех, кто попадал в эти органы, с самого порога начинали бить и мучить с одной-единственной целью – чтобы бедные жертвы оговорили себя в преступлениях, за которые полагается расстрел. И бедные жертвы все как один охотно оговаривали себя. (Под пытками, разумеется.) Причем пытали невиновных следователи НКВД по личному приказу Сталина и Берии. Такая вот история страшного тоталитарного режима».

Книга Юрия Мухина «Убийство Сталина и Берия» увидела свет в 2002 году. Неподготовленный читатель может воспринимать ее как основанное на реальных документах переосмысление данной проблемы.

Между тем на этот счет есть два официальных документа. Один из них, увидевший свет еще при жизни Сталина, прямо указывает на применение к арестованным мер физического воздействия. Другой, принятый после его смерти, их запрещает.

Первый документ – «Разъяснение ЦК ВКП(б)»:

«ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б). Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата, и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается: почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь в виде исключения в отношении явных неразоружившихся врагов народа как совершенно правильный и целесообразный метод».

Если арестованный самостоятельно признавался, выдавал «сообщников», поводов для того, чтобы его начинали бить, естественно, не было. После вынесения приговора его расстреливали. Если же он «запирался», необходимые признательные показания добывались выбиванием, и его все равно ждал расстрел.

Второй документ – приказ по МВД СССР за № 0068 от 4 апреля 1953 года «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия», подписанный Лаврентием Берией. По этому приказу в Лефортовской и Внутренней тюрьмах ликвидировали созданные по указанию бывшего руководства МГБ СССР «орудия для пыток и все приспособления, применявшиеся для этой цели».

Сначала одного подследственного заставляли назвать с десяток имен. Потом так же поступали с другими. Из десятков складывались сотни, из сотен – тысячи оговоренных. Круг арестованных расширялся, как от брошенного в воду камня.

Один из функционеров КПСС Р. Косолапов видит в этом вину самих подследственных.

В качестве примера он приводит Всеволода Мейерхольда: «Похоже вел себя Мейерхольд. На допросах он говорил о своем “антисоветском влиянии” и о якобы близких настроениях Эйзенштейна, Охлопкова, Дикого, Гарина, Олеши, Пастернака, Шостаковича, Шебалина, Сейфулиной, Кирсанова, Всеволода Иванова, Федина, Эренбурга и др.».

Тут Косолапов явно промахнулся. Он не видел письма Всеволода Мейерхольда к председателю Совета народных комиссаров Молотову, которое в досье арестованного нашел и привел в своей книге «Рабы свободы в литературных архивах КГБ» («Парус», 1995 г.) Виталий Шанталинский. Вот выдержка из этого письма:

«…Когда следователи в отношении меня, подследственного, пустили в ход физические методы (меня здесь били, больного 65-летнего старика: клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине; когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам сверху, с большой силой. В следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-синим-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что, казалось, на больные, чувствительные места ног лили крутой кипяток, и я кричал и плакал от боли. Меня били по спине этой резиной, руками меня били по лицу размахами с высоты…) и к ним присоединили еще и так называемую “психическую атаку”, то и другое вызывало во мне такой чудовищный страх, что натура моя обнажилась до самых корней своих: нервные ткани мои оказались расположенными совсем близко к телесному покрову, а кожа оказалась нежной и чувствительной, как у ребенка; глаза оказались способными (при нестерпимой для меня боли физической и боли моральной) лить слезы потоками. Лежа на полу лицом вниз, я обнаруживал способность извиваться и корчиться, и визжать, как собака, которую плетью бьет ее хозяин. Конвоир, который вел меня однажды с такого допроса, спросил меня: “У тебя малярия?” – такую тело мое обнаружило способность к нервной дрожи. Когда я лег на койку и заснул, с тем чтобы через час опять идти на допрос, который длился перед этим восемнадцать часов, я проснулся, разбуженный своим стоном и тем, что меня подбрасывало на койке так, как это бывает с больными, погибающими от горячки.

Испуг вызывает страх, а страх вынуждает к самозащите.

“Смерть (о, конечно!), смерть легче этого!” – говорит себе подследственный. Сказал себе это и я. И я пустил в ход самооговоры в надежде, что они-то и приведут меня на эшафот…»

Как только Всеволода Эмильевича перестали избивать, от своих наветов он немедленно отказался.

Замученный истязаниями, доведенный до полного отчаяния, старый театральный деятель вынужденно перечислял фамилии многих известных ему людей. А Ежов вот оговорил совершенно незнакомого ему человека. Когда из него выбивали нужные следователям показания, то он дал их на доктора Санупра Тайца. На суде он от этого, правда, открестился, заявив, что в глаза того не видел. Тайц всегда поднимал трубку, когда Ежов по каким-либо делам туда звонил. К тому времени Тайц уже был покойником. Иначе «Дело врачей» могло начаться намного раньше.

На праздновании 20-летия советских органов госбезопасности, проходившем в Большом театре, член Политбюро Анастас Микоян с полным основанием мог заявить в своем докладе: «Каждый гражданин СССР – сотрудник НКВД».

Это была реализация прямого сталинского указания до конца выкорчевать «врагов народа», «сигнализировать» об их действиях. «Само собой разумеется, что после таких приказов и призывов пошел поток доносов, писем, анонимок, которые в НКВД принимали без всякой проверки. Начались повальные аресты» (Владимир Карпов).

В московском издательстве «Вече» недавно вышла интересная книжка писателя В.Д. Игнатова «Доносчики в истории России и СССР» (2014 г.).

«В СССР сначала объявили доносительство доблестью, потом – государственной необходимостью, потом – возведя его в систему, потом – сделав эту систему настолько же естественной, насколько естественны человеческие потребности» (Юрий Щекотихин. Рабы ГБ. 22 век. Религия предательства).

«Токсикоз страха поразил буквально все слои общества. Безумие режима делало сопротивление ему тоже безумием». Пышным цветом расцвело доносительство. Сосед писал на соседа в надежде рассчитаться за бытовые обиды. Посредством доноса на своих начальников пытались обеспечить себе продвижение по службе. Многие доносы писались из страха, чтобы опередить тех, кто мог написать на тебя. Кто первый «сигнализировал», надеялся, что его сочтут более благонадежным.

Большую часть доносов Сталин, действительно, видеть не мог. Но те, которые писались одними известными людьми на других известных людей, пройти мимо него никак не могли.

«Знаковый» клиент без ведома Сталина в лапы НКВД не попадал. Но если уже арестовывался, то это с самого начала предопределяло обвинительную направленность следствия.

Большинство следователей были профессионалами своего дела. Для них не составляло большого труда разобраться в необоснованности многочисленных доносов и оговоров. Однако тем, кто бы попытался воспрепятствовать творимому в стенах их ведомства беззаконию, это грозило потерей не только престижной по тому времени работы, но и головы. Они сами были насмерть запуганы. В той ситуации от них мало что зависело.

Следователи-«колольщики» выбивали показания одних на других, потом следователи-«романисты» сочиняли сценарии несуществующих заговоров. Обвиняемых заставляли самих поверить в реальность таких «заговоров». Поэтому их защита всякий раз строилась не на отрицании всего выдуманного следователями, а лишь на утверждении того, что сами они ничего об этом не знали, не ведали, ни в чем не участвовали. При наличии многих «свидетельских показаний» их оправдания выглядели малоубедительными.

Череду сфабрикованных обвинительных приговоров прерывала только разнарядка, определявшая, каким числом расстрелянных следует ограничиться. Бывало, что и сам Сталин отменял свои поспешные решения.

Такова, например, известная история ареста и освобождения выдающегося авиаконструктора Андрея Николаевича Туполева.

Известный летчик Г. Байдуков, написавший серию мемуаров о своей профессии, рассказал, что он был очевидцем того, как на одном из заседаний в кабинете Сталина, при обсуждении вопроса о новых самолетах, летчик-испытатель, Герой Советского Союза Леваневский неожиданно обрушился на Туполева с таким обвинением: «Я хочу официально заявить, что не верю Туполеву, считаю его вредителем. Убежден, что он сознательно делает вредительские самолеты, которые отказывают в самый ответственный момент. На туполевских машинах я больше летать не буду!»

Авиастроение тогда находилось в самом начале своего пути, поэтому при желании любую неудачу можно было без большого труда выдать за вредительство.

Туполева, который тогда тоже находился в сталинском кабинете, едва ни хватил инфаркт. В этот раз авиаконструктора не тронули. Однако спустя некоторое время он все же оказался в лагере.

Ю. Емельянов приводит такой разговор, имевший место между Главным маршалом авиации А. Головановым и вождем: «“Товарищ Сталин, за что сидит Туполев?” Воцарилось довольно длительное молчание. Сталин, видимо, размышлял: “Говорят, что он имел отношение к иностранной разведке…” – тон ответа был необычен, не было в нем ни твердости, ни уверенности. “Неужели вы этому верите, товарищ Сталин?” – прервал я его своим восклицанием. “А ты веришь?” – переходя на “ты” и приблизившись ко мне вплотную, спросил он. “Нет, не верю”, – решительно ответил я. “И я не верю!” – сказал Сталин. Такого ответа я не ожидал и стоял в глубочайшем изумлении. “Всего хорошего”, – подняв руку, сказал Сталин. Это означало, что на сегодня разговор со мной окончен… Вскоре я узнал об освобождении Туполева, чему был несказанно рад».

Без Туполева никогда бы не поднялись в воздух «АНТ-25», на которых Чкалов и Громов совершили триумфальные перелеты в Америку. Не было бы легендарных «ТУ-2» – основы парка бомбардировочной авиации в годы Великой Отечественной. Не увидели бы неба «ТУ-104». «ТУ-114», «ТУ-134», десятилетиями являвшиеся основой нашей гражданской авиации.

Таких историй со счастливым концом в мемуарной литературе десятки, если не сотни. Ничего удивительного в этом нет. Кто людей сажал, тот волен был выпускать их на волю. Сталин никого не пожалел. Освобождал только нужных ему людей.

«Тюремные» дела постоянно находились в ведении Сталина и его близкого окружения. Иногда он сам пускался в следственные эксперименты.

В мемуарах Микояна есть рассказ о том, как по поручению Сталина они пытались «расколоть» Тевосяна. Иван Тевосян занимал ключевые посты в металлургической промышленности. В начале 30-х годов он был управляющим объединением заводов качественных сталей и ферросплавов «Сталь», потом, последовательно, начальником Главного броневого управления Наркомата тяжелой промышленности, начальником Главного управления морской судостроительной промышленности, наркомом судостроительной промышленности, наркомом черной металлургии, министром металлургической промышленности СССР, министром черной металлургии, заместителем Председателя Совета Министров СССР.

«Вот на Тевосяна материал представили, – сказал Сталин, – верно или неверно? Жалко, хороший работник». Сталин предложил сообщить Тевосяну, что они знают о том, что его завербовал Крупп, но они понимают, что стать немецким шпионом его заставили не по своей воле. Если он чистосердечно признается в этом, то ЦК простит его, и он будет продолжать работать на своей должности. «Ты участвуй в очной ставке, пускай Молотов еще будет, вот вам двоим поручается. А там будет еще присутствовать Ежов и еще работник ЧК». Тевосян категорически отвел все наветы. Как пишет Микоян, «Сталин убедился, что это так и есть, и успокоился».

Есть описание разговора Сталина с комиссаром НКВД Мироновым, занимавшимся допросом Каменева:

«– Так вы думаете, Каменев не сознается? – спросил Сталин, хитро прищурившись.

– Не знаю, – ответил Миронов. – Он не поддается уговорам.

– Не знаете? – спросил Сталин с подчеркнутым удивлением, пристально глядя на Миронова. – А вы знаете, сколько весит наше государство со всеми его заводами, машинами, армией, со всем вооружением и флотом?

Миронов и все присутствующие с удивлением смотрели на Сталина, не понимая, куда он клонит.

– Подумайте и ответьте мне, – настаивал Сталин.

Миронов улыбнулся, полагая, что Сталин готовит какую-то шутку. Но Сталин, похоже, шутить не собирался. Он смотрел на Миронова вполне серьезно.

– Я вас спрашиваю, сколько все это весит, – настаивал он.

Миронов смешался. Он ждал, по-прежнему надеясь, что Сталин сейчас обратит все в шутку, но Сталин продолжал смотреть на него в упор, ожидая ответа. Миронов пожал плечами и, подобно школьнику на экзамене, сказал неуверенно:

– Никто не может этого знать, Иосиф Виссарионович. Это из области астрономических величин.

– Ну а может один человек противостоять давлению такого астрономического веса? – строго спросил Сталин.

– Нет, – ответил Миронов.

– Ну, так и не говорите мне больше, что Каменев или кто-то другой из арестованных способен выдержать это давление. Не являйтесь ко мне с докладом, – заключил Сталин, – пока у вас в портфеле не будет признания Каменева».

Это, так сказать, беллетристика. Был ли в реальности такой разговор, теперь утверждать трудно. Однако признания обвиняемых Сталину «в портфеле» приносили всегда.

«Иногда утверждают, что Сталин не знал о фактах беззакония. Документы, которыми мы располагаем, говорят, что это не так. Вина Сталина и его ближайшего окружения перед партией и народом за допущенные массовые репрессии и беззакония огромна и непростительна. Это урок для всех поколений». Эти обвинительные слова принадлежат М.С. Горбачеву, которому больше была свойственна обтекаемость формулировок.

Свою личную причастность к массовым репрессиям Сталин всячески пытался скрыть. Авиаконструктор А.С. Яковлев в своей книге «Цель жизни» написал, что в начале войны на одной из встреч Сталин якобы сказал ему: «Ежов – мерзавец. Многих невинных погубил. Мы его за это расстреляли».

На самом же деле Ежов регулярно посещал Сталина с толстой папкой расстрельных списков для согласования. Судя по записям секретаря Сталина, только за один тридцать седьмой год Ежов провел в его кабинете 527 часов 56 минут. Ежедневно по полуторачасовому докладу главного палача. За два года (1937–1938) число расстрелянных более чем в семь раз превысило число убитых за все остальные 22 года сталинизма.

В книге «Партия расстрелянных» В.И. Роговин приводит такие цифры. За 7 лет нэпа было расстреляно 10 тысяч человек. За 1930–1936 годы – 40 тысяч человек. За 1937–1938 годы – 700 тысяч человек. За 1939–1940 годы – 5 тысяч человек. Он полагает, что не менее половины жертв террора – члены ВКП(б) и военнослужащие.

На этот счет есть официальный документ, письмо Генерального прокурора СССР Р.А. Руденко, министра внутренних дел СССР С.Н. Круглова и министра юстиции СССР К.П. Горшенина секретарю ЦК КПСС Н.С. Хрущеву о пересмотре дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления, датированное 1 февраля 1954 года. Вот выдержка из этого письма: «По имеющимся в МВД СССР данным, за период с 1921 года по настоящее время за контрреволюционные преступления было осуждено… …3 777 380 человек (цифры в этом машинописном письме с грифом «Совершенно секретно» вставлены от руки фиолетовыми чернилами), в том числе:

– к ВМН – 642 980 человек;

– к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже – 2 369 220 человек;

– в ссылку и высылку – 765 180 человек.

Из общего количества арестованных ориентировочно осуждено: 2 900 000 человек – Коллегией ОГПУ, тройками НКВД и Особым совещанием и 877 000 человек – судами, военными трибуналами, Спецколлегией и Военной коллегией» (ГАРФ. Ф. Р. 9401. Оп. 2. Д. 450. Л. 30–65).

Количество жертв, вовлеченных в сталинские репрессии – это только одна сторона дела. Другая – как они осуществлялись. Сталин личным визированием утверждал численность людей, предназначаемых для массового уничтожения. Иногда, по непонятным пока для нас причинам, он требовал увеличения их числа. Для особых случаев устранения некоторых людей им придумывались хитроумные комбинации.

Вот одна из таких, ставших известными, историй. Полномочный представитель в Китае Иван Бовкун-Луганец совмещал должность полпреда с обязанностями резидента внешней разведки. Сталину донесли о его возможной измене. Расправиться с ним публично он не захотел, чтобы не спугнуть остальных «заговорщиков». Распорядился инсценировать автокатастрофу. В марте 1939 года полпреда отозвали из Китая в Москву, где тайно арестовали. Содержали в Сухановской тюрьме. Там из него выбили признание об участии в заговоре в НКВД и имена некоторых сообщников. Из тюрьмы, в охраняемом спецвагоне, по дороге из Москвы на курорт Цхалтубо, Иван Бовкун и его жена Нина были убиты. Преступный приказ исполнили трое: Лев Володзимерский из следственной части НКВД, Александр Миронов, начальник внутренней тюрьмы, и Шалва Церетели, начальник 3-го спецотдела.

Володзимерский в 1953 году показал: «Муж и жена были привезены из внутренней тюрьмы и помещены нами в вагоне, в разных купе. Когда поезд уже шел, я вывел из купе сначала мужа, и Миронов с Церетели убили его ударом молотка по затылку. Затем я вывел женщину, которую тоже убили молотками (по некоторым другим сведениям, задушили)». Далее «спецоперация» развивалась следующим образом: тела были вывезены в горы, где инсценировали автокатастрофу. Как рассказал Рапава: «На дороге между Цхалтубо и Кутаиси мною была пущена под откос пустая легковая машина, затем были вызваны работники милиции, которые соответствующим образом оформили катастрофу (в машине было умышленно испорчено рулевое управление), а в отношении погибших было сказано, что они отправлены в Тбилиси для оказания скорой медицинской помощи… Тела убитых были где-то похоронены, но затем поступило указание из Москвы похоронить их с почестями. Тогда тела были выкопаны, положены в хорошие гробы и вновь похоронены, но уже гласно».

Торжественное прощание с Бовкуном-Луганцом и его женой прошло 15 июля 1939 года при большом стечении народа в Доме Красной армии в Тбилиси, а похороны состоялись на Ново-Верийском кладбище. В числе высших руководителей Грузии, отряженных проводить «безвременно погибших» в последний путь, наряду с первым секретарем ЦК КП(б) Грузии К.Н. Чарквиани был и непосредственный соорганизатор убийства наркомвнудел ГССР А.Н. Рапава. Правда, на траурном митинге он не выступал.

Расчет Сталина вполне оправдался. Смерть полпреда как будто бы в результате случайной катастрофы, отмеченная в центральных газетах прочувственным некрологом, не вспугнула «заговорщиков» и они не разбежались. Названные в качестве таковых на допросе Бовкуном-Луганцом сотрудники резентуры полковник Ганин и полковник Тарабарин были также арестованы, осуждены Военной коллегией Верховного суда 28.01.1940 года к высшей мере и на следующий день расстреляны. Оба реабилитированы также в один день – 25 июня 1957 года.

Приходится слышать о разночтениях относительно количества репрессированных при Сталине людей. Арифметические споры затмевают сам факт наличия этих событий. Сколько на самом деле человек при Сталине было лишено жизни и репрессировано, теперь, наверное, не узнает уже никто. Большинство этих документов было предано огню. Однако некоторые из них, относящиеся к 1937 и 1938 годам, чудом сохранились. В фотовклейке помещена подборка шифровок в ЦК ВКП(б), на которых синим или красным карандашом размашистая подпись Сталина, посылающая людей на смерть (первая категория) или на высылку (вторая категория) в лагеря и зоны. Это самый настоящий геноцид, развязанный против собственного народа. Люди уничтожаются в плановом порядке, вне зависимости от степени своей «вины» перед властью, по разнарядке для каждой отдельной территории. На некоторых из этих документов виза Сталина предписывает ужесточить наказания. Ежов был лишь техническим управляющим кровавой каруселью. Один из таких документов – записка Ежова от 26 июля 1938 года: «Товарищу Сталину. Посылаю список арестованных, подлежащих суду Военной коллегии по первой категории». Внизу собственноручная подпись Сталина – «За».

Многие сходятся в том мнении, что общее число депортированных, брошенных в тюрьмы и лагеря, расстрелянных следует оценивать в миллионах. В самом деле, в 1937 году в стране неведомо куда пропали почти три миллиона человек!

Исходя из неполной переписи населения 1920 года (тогда удалось охватить лишь 72 % населения) и полноценной переписи населения 1926 года Сталин поторопился широковещательно заявить о том, что в СССР проживает 170 миллионов человек.

Постановлением Совнаркома СССР от 25 сентября перепись 1937 г. была признана неудовлетворительной, материалы ее дефектными, данные переписи не были обнародованы и немедленно засекречены.

Было что скрывать: четвертая часть населения в возрасте от 10 лет и старше оказалась неграмотной, 56,7 % опрошенных в возрасте от 16 лет назвались верующими.

Демонстрации невиданного прироста населения и социального прогресса не получилось.

Проведение такого общегосударственного мероприятия не обошлось без личного участия Сталина. Известно, что он несколько раз редактировал переписной лист, исключал из него одни вопросы, включал другие. Вопрос о вере был поставлен некорректно. Следовало спросить респондента: верующий или атеист? Варианты свели в один: «Вероисповедание?» Это еще поддавалось какому-то объяснению. Оставалось неизвестным, куда исчезли миллионы людей?

Сталин был взбешен.

Начальникам областных управлений народно-хозяйственного учета были разосланы закрытые письма «О вредительских извращениях и организационных недостатках переписи населения 1937 года». Одних статистиков расстреляли, других сослали в лагеря.

Рост народонаселения страны был также подорван большой убылью людей, умерших во время страшного голода 1932–1933 годов. О голоде в деревне Сталин хорошо знал. Он, собственно, его и организовал, отняв у крестьян хлеб, который ему был нужен для развития тяжелой индустрии и армии. Крестьянами пришлось пожертвовать. Тем, кто пытался ему об этом говорить, он тут же закрывал рот. Секретарю КП(б) УССР Р. Терехову в ответ на сообщение о голоде в Харьковской области Сталин предложил «перейти в Союз писателей и писать сказки». Труднее было возражать Михаилу Шолохову, написавшему ему по этому поводу обстоятельное письмо, которое кончалось такими словами: «Истощенные, опухшие колхозники, давшие стране 2 300 000 пудов хлеба, питающиеся в настоящее время черт знает чем, уж, наверное, не будут вырабатывать то, что выработали в прошлом году… Только на Вас надежда. Простите за многословность письма. Решил, что лучше написать Вам, нежели на таком материале создавать последнюю главу “Поднятой целины”».

Сталин ответил Шолохову телеграммой, потом обстоятельным письмом. Обещал во всем разобраться и помочь. При этом он не преминул упрекнуть Шолохова в том, что его письмо «производит несколько однобокое впечатление» и что это «не беллетристика, а сплошная политика». Возражения Сталина, как обычно, были связаны с утверждением о саботаже колхозников и «что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло показаться издали». Это письмо Сталина увидело свет только после его смерти.

Те, кто выколачивал у крестьян хлеб, сводил со двора скот, разрушал их жилища, физически расправлялся с людьми, действовали по приказу из центра. Председатель Совнаркома Молотов прямо говорил: «Мы не дадим в обиду тех, которых обвиняют сейчас в перегибах. Вопрос стоял так: или взять, даже поссорившись с крестьянином, хлеб, или оставить голодным рабочего. Ясно, что мы предпочли первое».

При Сталине в стране постоянно за кем-нибудь приходили для того, чтобы отвести в тюрьму или на расстрел.

Владимиру Ивановичу Далю принадлежит такой афоризм: «Не дай бог никому в палачах быть – а нельзя без него!»

Борис Сопельняк в статье, написанной для «Новых Известий», приоткрыл завесу, скрывающую исполнителей сталинских смертных приговоров:

«Прежде чем получить казенный наган и доступ к затылку приговоренного, надо было вступить в партию и, само собой, заслужить соответствующую рекомендацию парткома».

В статье есть фотографии этих людей и их послужные списки.

Вот портрет одного из палачей:

«Десять лет не выпускал Петр Магго из рук нагана (судя по свидетельству одного из ныне здравствующих исполнителей, имя которого я обещал не называть, палачи предпочитали револьверы именно этой системы. – Автор). За эти годы Магго стал почетным чекистом, получил несколько орденов, награжден грамотой ОГПУ и золотыми часами, а в характеристике удостоен высочайшей, хоть и закодированной, похвалы: “К работе относится серьезно. По особому заданию провел много работы”.

Да, работы Магго провел много. Как я уже говорил, на его личном счету около десяти тысяч загубленных душ. А ведь, глядя на его фотографию, никогда этого не подумаешь, Если бы ни форменная гимнастерка, его вполне можно было бы принять за сельского учителя, врача или агронома – милый старичок в старомодных, круглых очках. И, так же как учитель, каждое утро, наскоро позавтракав, он отправлялся на работу, правда, вместо указки брал в руки наган и приступал к делу.

Говорят, что однажды, расстреляв десятка два приговоренных, Магго так вошел в раж, что заорал на стоящего рядом начальника особого отдела Попова: “А ты чего тут стоишь? Раздевайся. Немедленно! Не то пристрелю на месте!” Перепуганный особист еле отбился от “серьезно относящегося к работе палача”».

Палачей не обижали: «Квартиры нам давали отличные, зарплаты и пайки хорошие, путевки в санатории – в любое время года. Что еще надо жене и детям».

В письменных отчетах начальству расстрельная команда нередко сообщала, что многие приговоренные умирают со словами: «Да здравствует Сталин!» Резолюция руководства была чисто большевистской: «Надо проводить воспитательную работу среди приговоренных к расстрелу, чтобы они в столь неподходящий момент не марали имя вождя».

При жизни Сталина существование «расстрельного конвейера» от народа тщательно скрывалось. Люди не знали, что их близкие после суда были расстреляны, и даже спустя десятилетия все еще надеялись, что они вернутся из заключения. После смерти Сталина власти были завалены заявлениями родственников осужденных с просьбами о разъяснении их судьбы. Что было делать, опять пришлось врать. Решили, что «на заявления родственников, осужденных к расстрелу, со дня ареста которых прошло свыше 10 лет, объявлять устно, что осужденные умерли в местах заключения. При необходимости разрешения родственниками осужденных правовых и имущественных вопросов выдавать справки о смерти осужденных через органы ЗАГСа.

Право выдачи справок об осужденных за антисоветскую деятельность предоставить органам Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР, а по делам милиции – Министерству внутренних дел СССР.

«По делам, рассмотренным Военной коллегией Верховного суда СССР, выдачу справок возложить на Военную коллегию Верховного суда СССР». (Выдержка из докладной записки министра внутренних дел СССР С.Н. Круглова, министра юстиции СССР К.П. Горшенина, Генерального прокурора СССР Р.А. Руденко, министра государственной безопасности СССР Серова и Председателя Президиума Верховного Совета СССР А.А. Волина Председателю Президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилову от 18 ноября 1954 года. ГАРФ. Ф. Р.-8131. Оп. 32. Д. 3286. Л. 264–265.)

Высокие чиновники от партии страшились того, что они лишают последней надежды многие тысячи своих сограждан, пострадавших от сталинского режима.

Между тем кровожадность Сталина за рубежом была хорошо известна.

Реакция западногерманского радио на сообщение о смерти Сталина: «История будет оценивать этого человека не по городам и улицам, которые должны будут носить его имя, а по страданиям и стонам миллионов людей, проклявших его имя» (из служебного вестника иностранной информации ТАСС от 8 марта 1953 года. ГАРФ. Ф. Р.-4459. Оп. 38. Д. 487. Л. 496).

Реакция израильской прессы на сообщение о смерти Сталина:

«Самой величайшей новостью для нынешнего поколения является то, что смерть избавила нас от Сталина («Маарив») (из служебного вестника иностранной информации ТАСС от 6 марта 1953 года. ГАРФ. Ф. Р.-4459. Оп. 38. Д. 487. Л. 383).

«В этот момент нельзя испытывать ничего, кроме сочувствия человеку, который должен будет предстать перед божьим судом, отягощенный такими страшными грехами» (из служебного вестника иностранной информации ТАСС от 5 марта 1953 года. ГАРФ. Ф. Р.-4459. Оп. 38. Д. 487. Л. 296).

Сталин не боялся убивать. Он был уверован в своей полной безнаказанности при жизни и перед историей. Выстрел в чужой затылок решал многие его проблемы. Так он проделывал много раз, до тех пор, пока на пороге новой кровавой расправы его самого не остановила смерть.

Кто истинный автор террора

Во многих публикациях справедливо отмечено, что не Сталин стоял у истоков революционного террора в России. Действительно, Ленин первым выдвинул лозунг о том, что «революция невозможна без насилия», и именно он основал ЧК задолго до того, как сформировалась организованная оппозиция его диктатуре, и в феврале 1918 года выдал ЧК лицензию на расстрел. В отместку за покушение на его жизнь Фанни Каплан «был провозглашен красный террор и введена практика взятия невинных людей в качестве заложников».

«Чтобы наилучшим образом провести препарирование общества, – пишет профессор Гарвардского университета (США) Ричард Пайпс, – Ленин с самого начала уничтожил в Советской России все главные юридические институты и процедуры, создав тем самым прекрасные предпосылки для беззакония, позднее ставшего характерной чертой метода правления Сталина. Считая право не более чем инструментом классового господства, в период между 1917 и 1919 годами он ликвидировал для так называемых негосударственных преступлений все те гарантии защиты гражданских прав, которые разрабатывались столетиями. Революционные трибуналы, учрежденные Лениным, были призваны судить обвиняемых не по существовавшим писаным законам, а согласно “требованиям революционного сознания”. Такое положение привело в результате к трансформации революционных трибуналов в самосуд. …Однопартийная государственная система, централизация власти в руках немногочисленной партийной элиты, жестокий террор, партийный контроль над всей экономикой и сельским хозяйством и предварительная цензура – все это уже было, когда Сталин взял власть в свои руки».

Российские историки возражают: «Я вполне согласился бы с его (Пайпса) выводом о преемственности политики Ленина и Сталина, – говорит профессор Владлен Логинов, – если бы он доказал, что оба они действовали в примерно равных условиях. Одно дело – политика в экстремальных условиях войны, голода, всеобщего хаоса и разрухи – в таких ситуациях любое правительство прибегает к чрезвычайным мерам. Другое дело – повторение той же политики в принципиально иных условиях».

«Кто не осознал необходимости перехода от политики конфронтации и гражданской войны к политике гражданского мира, – писал Ленин, – тот смешон, если не хуже».

«Сталин оказался гораздо хуже…он как бы постоянно воссоздавал своей политикой чрезвычайные обстоятельства… И до тех пор, пока будут выводить политику Ленина из Маркса, а Сталина из Ленина, мы вряд ли придем к истине. Сталинизм хотя и связан с предшествующим этапом, но является особой системой со своей историей, логикой развития и своим наследием…» Владлен Логинов солидарен с Троцким, который утверждал, что сталинизм вырос не как развитие и продолжение ленинизма, а как его отрицание: «И чистки 30-х годов провели между ленинизмом и сталинизмом не просто кровавую черту, а целую реку крови, доказав прямо-таки физическую их несовместимость».

Сталин был зомбирован коммунистической идеей. Все, что мешало ее осуществлению, подлежало безусловному уничтожению. Вот выдержка из его выступления в Кремлевском дворце на выпуске слушателей академий Красной армии 4 мая 1935 года:

«…Мы и не думали сворачивать с ленинского пути. Более того, укрепились на этом пути, мы еще стремительнее пошли вперед, сметая с дороги все и всякие препятствия. Правда, нам пришлось при этом по пути помять бока кое-кому из этих товарищей. Но с этим уж ничего не поделаешь. Должен признаться, что я тоже приложил руку к этому делу». (Бурные аплодисменты, возгласы «ура».) (И. Сталин. «Вопросы ленинизма». Государственное издательство политической литературы. Изд. 11-е, 1947 г. С. 489).

Изучая различные материалы о Сталине, я постоянно задавался таким вопросом. Чем была мотивирована его чрезмерная жестокость по отношению к тем, кого он считал своими противниками? В его руках находилась безотказная машина голосования. С ее помощью можно было без особого труда добиться принятия нужного ему административного решения, любого выгнать из Кремля, после чего тот по гроб жизни автоматически исключался бы из политической жизни страны. Почему было не остановиться на этом? Зачем обязательно нужно было сажать, пытать, заставлять признаваться в несуществующих грехах, расстреливать, репрессировать родственников? Бухарин, находясь в тюрьме и понимая, как он писал Сталину, что «сейчас переворачивается последняя страница моей драмы», молил его сохранить ему жизнь, просил «послать хоть на 25 лет на Печору и Колыму, в лагерь». Он молил дать ему возможность «проститься с женой и сыном до суда». Ему разрешили лишь написать ей прощальное письмо. К этому времени она сама уже находилась в лагере. Письмо мужа попало к ней лишь на исходе ее жизни.

Исполнители преступных приказов Сталина в своих действиях были полностью подчинены его воле. Таковыми были взаимоотношения Сталина с органами госбезопасности, которые он фактически превратил в карательные органы, призванные в первую очередь обеспечивать его собственную безопасность. Любой личный противник Сталина (явный, подозреваемый, потенциальный) мгновенно превращался в государственного преступника.

Сталин принимал логику Николая I, который сказал однажды одному из декабристов: «Как человек я вас простить могу, а как государь – нет!» Однако, в отличие от самодержца, личную судьбу своих оппонентов Сталин всякий раз оформлял коллегиальными решениями. В полном соответствии с партийной процедурой.

В представлении Сталина изоляция или уничтожение его противников мотивировалось необходимостью устранения угрозы для государства, которое он представлял. Для Сталина было безразличным: один это человек, маленькая или большая группа людей. Он уже не затруднял себя определением степени виновности каждого из них в отдельности.

Стоит вспомнить Стефана Цвейга, который говорил, что «убить человека никогда не означает защитить учение, нет, это означает лишь одно – убить человека» и ничто… «не снимает личной ответственности с человека, который совершил или приказал это совершить. В кровавых злодеяниях всегда виновен человек, и никогда не оправдать убийство мировоззренческими соображениями».

«Террор – это большей частью бесполезные жестокости, – писал Фридрих Энгельс в 1870 году, – совершаемые ради собственного успокоения людьми, которые сами испытывают страх». Террор Сталина преследовал определенные цели. Главная из них была заставить всех думать и действовать одинаково. Так, как того хотел сам Сталин. Данную задачу он разрешил мастерски. Однако для этого ему пришлось планомерно устранять всех инакомыслящих.

В детстве я любил книги Корнея Ивановича Чуковского. Потом читал их своему сыну, потом внуку. Корней Иванович всегда представлялся мне человеком, отрешенным от всего, кроме своей писательской профессии и любви к детям. Недавно я с удивлением узнал, что и он был в числе тех, кто одобрял жестокие действия Сталина. В одном из российских журналов было опубликовано письмо, где Корней Иванович жаловался вождю народов на то, что дети во время войны остались без воспитания, без поддержки родителей, что они одичали, начали грабить и воровать, и предлагал занять таких вот отбившихся от рук детей сельскохозяйственным трудом. «Для их перевоспитания, – писал Чуковский, – необходимо раньше всего основать возможно больше трудколоний с суровым военным режимом, произвести чистку каждой школы: изъять оттуда всех социально опасных детей». Многие литераторы обвинили тогда писателя в жесткосердии.

Оглядываясь на Фрейда, некоторые историки и писатели были склонны связывать жестокость Сталина с теми трудностями, которые ему пришлось испытать в детстве. В своей книге о Сталине Эдвард Радзинский обратил внимание на то, что в его личной библиотеке есть многочисленные одобрительные пометки в тех книгах, где проповедуется насилие: «Всюду, где автор славит террор и революционное насилие, Коба не устает восторженно отмечать: “Так! Метко! Так!”»

Возможно, что ближе других к пониманию истинных причин необычной жестокости Сталина подошел известный советский кинорежиссер Михаил Калатозов. Я дружил с этим высокоинтеллигентным, интересным человеком несколько последних лет его жизни. Разница в возрасте между нами составляла 30 лет, но к моменту нашего знакомства мне самому было уже 40 лет, поэтому он имел все основания относиться ко мне вполне серьезно. Часто он звонил мне и приглашал послушать новые музыкальные записи. Иногда это происходило в неурочное время. Я ему отвечал: Михаил Константинович, так уже третий час ночи. Он хитро посмеивался на другом конце провода и сообщал, что послал ко мне такси. Приходилось в ночи ехать к нему на Дорогомиловскую улицу, где он одиноко жил в большой квартире.

Михаил Калатозов снял ряд широко известных и любимых народом кинокартин: «Чкалов», «Летят журавли», «Три товарища», «Красная палатка». Ему приходилось занимать ответственные административные посты в советской киноиндустрии сталинского периода. Два года (1944–1946 гг.) он был начальником Главка по производству художественных фильмов. Потом еще два года (1946–1948 гг.) работал заместителем министра кинематографии СССР.

Он участвовал в показе кинокартин Сталину. Рассказывали, например, про такой случай. На одном из просмотров они сидели рядом. Между Сталиным и Калатозовым поставили большую коробку шоколадных конфет. Калатозов шоколадные конфеты обожал. В темноте он не переставая жевал, на что Сталин ехидно заметил ему, что конфеты им дали на двоих.

Однажды я спросил Михаила Константиновича, что он думает о Сталине. Вопрос этот был ему явно неприятен. Возможно, тому были какие-то глубокие личные причины. Он односложно ответил, что Сталин, в сущности, был малообразованным провинциальным человеком и что его университетами была тюрьма.

Странно, но возможность прямого влияния уголовного мира на формирование личности молодого Сталина почему-то стыдливо обходят стороной. Между тем многолетнее соседство с уголовниками, наблюдения за эффективностью функционирования криминальной иерархии, во главе которой стоят непререкаемые «авторитеты», не могло пройти для Сталина даром.

Вспоминает Н.С. Хрущев:

«Во время первой ссылки, – любил рассказывать Сталин, – я познакомился с хорошими ребятами из уголовников. Обычно я с ними и общался. Помню, останавливались с ними у трактира. Выясняли, у кого есть рубль или два, совали деньги в окно, брали питье и пропивали всё до копейки. Сегодня я плачу, завтра он; и так по очереди. Славные парни были эти уголовники, таких редко встретишь. А среди политических много всякой сволочи было. Организовали раз товарищеский суд, меня судить за то, что пью с уголовниками, будто это проступок какой».

«Хорошие» и «славные» ребята всегда были у Сталина в друзьях.

В другой раз я спросил Михаила Константиновича, почему Сталина все так боялись. Он ответил следующим образом:

«Представьте себе такую картину: в группе людей только один вооружен. В руках у него пистолет. И все хорошо знают, что выстрелить ему в кого-либо из них ничего не стоит. Заложники они добровольные, поскольку вооружили они его сами. Он теперь для всех истина в первой инстанции. Все, что он им приказывает, они должны безропотно выполнять.

У него только одна задача – постоянно держать пистолет заряженным и целиться в их сторону. Он периодически постреливает в тех, кто его ослушался, или ненароком засунул руку в карман (а ну-ка, у них там тоже пистолет). Так он и прожил свой век, опираясь на пистолет».

Уже не помню у кого, я нашел близкую к этому по смыслу фразу:

«Насилие становится правомочным, если оно легитимизировано обоими сторонами – властителем и подвластными. Тогда давление со стороны власти воспринимается так же естественно, как атмосферное».

Мое общение с Михаилом Константиновичем Калатозовым участилось весной 1973 года, когда мы перезванивались или встречались почти ежедневно. Четыре года, как он не снимал фильмы, и это обстоятельство его сильно удручало. У него было больное сердце, но он почти никогда не жаловался на свое нездоровье. Постоянно сетовал на непонимание властей. В тот период его чем-то донимала министр культуры Екатерина Фурцева. Как раз в это время мне приходилось с ней встречаться, и его интересовала каждая связанная с этим мелочь.

За чаепитием, которое обычно устраивала приходящая к нему экономка, он пытался почитать мне какие-то выборочные места из своего нового киносценария «Кафе “Изотоп”». Поскольку интереса к этой работе я не проявил, он эту затею оставил.

О Сталине мы тоже больше не говорили. Хотя он, наверное, мог бы рассказать много интересного.

Сталинистом, полагаю, Калатозов не был. Но именно при Сталине началась его звездная кинематографическая карьера, когда после ряда удачно снятых фильмов в 1937 году он окончил аспирантуру Академии искусствознания в Ленинграде и стал режиссером «Мосфильма».

Калатозов родился в Тифлисе и мог разговаривать со Сталиным на грузинском языке, поскольку он сам был грузином. И настоящая фамилия его Калатозишвили. И внешне этой фамилии он вполне соответствовал.

Следует отметить, что 1973 год был малоподходящим временем для откровений о Сталине. Находящийся у власти Леонид Брежнев затормозил начавшуюся на ХХ съезде КПСС кампанию по развенчанию «отца народов». Со Сталиным была связана успешная военная карьера Брежнева. Потом, он хорошо помнил, как на последнем, прошедшем при жизни Сталина XIX съезде партии стареющий вождь, вынув из кармана смятую бумажку, неожиданно для всех присутствующих, в том числе и для самого Брежнева, рекомендовал избрать его секретарем Центрального Комитета и кандидатом в члены Президиума ЦК.

Несколько раз Калатозов говорил мне, что его мог бы заинтересовать сюжет об одном человеке по фамилии Сольц, которого все называли «совестью партии». Он пообещал впоследствии рассказать мне о Сольце. К большому сожалению, месяца не прошло, как 27 марта 1973 года в Кремлевской больнице у Михаила Константиновича Калатозова неожиданно остановилось сердце.

Об Ароне Александровиче Сольце я узнал из других источников. Оказалось, что это был один из немногих людей из окружения Сталина, в сторону которого он никогда не целился.

Для партийного функционера биография Сольца была малоподходящей, он происходил из семьи зажиточного купца. Немного походив на юридический факультет Петербургского университета, Сольц занялся революционной деятельностью. В 1898 году он вступил в РСДРП. Активно участвовал в революции 1905 года. Неоднократно арестовывался и ссылался. Во время ссылки в Туруханск находился там вместе со Сталиным. В 1917 году он был избран членом Московского комитета РСДРП(б). В 1918 году, примкнув к «левым коммунистам», выступал против заключения мира с Германией. Тем не менее с учетом своего незаконченного юридического образования Сольц сначала был членом Верховного суда РСФСР, а потом и СССР.

О кристальной честности этого маленького, с астматической одышкой человека ходили легенды. В голодное время он руководил распределением продовольствия. Комиссия рабочих, явившаяся к нему в дом с обыском, из съестного обнаружила только две мороженые картофелины. Будучи впоследствии высокопоставленным государственным служащим, он прославился полным пренебрежением к своей одежде, граничившим с неряшливостью.

Сталин прощал ему многое из того, что никогда не прощал другим.

Рассказывают, например, такую, приключившуюся с Сольцем историю, когда, выступая на одном из юбилеев Октября в Музее революции, он публично заявил:

– Это было время, когда про Сталина мы ничего не знали.

Вождю донесли. Сталин с досады только рукой махнул. Тем, кто его позвал, не поздоровилось.

Сталин видел в Сольце такого же фанатика революции, каким он был сам, поэтому сохранил ему жизнь.

Сталин относился «к людям, как к материалу для строительства социализма, а не как к цели этого строительства». Он понимал, что массовое насилие над людьми можно осуществить только в обстановке всеобщего устрашения, под прикрытием лозунга о «революционной целесообразности». Для этого и в мирное время надо было заставить общество жить по законам военного времени. Еще лучше было бы вообще обходиться без законов.

Известен знаменательный спор, разыгравшийся на XV съезде партии по поводу законности, в котором активное участие принял и Арон Сольц.

Главных спорщиков было двое: Янсон и Крыленко (о них – ниже).

Янсон:

– Мы думаем, что наша законность должна быть построена так, чтобы она была связана непосредственно и в первую очередь с требованиями жизни, с жизненной целесообразностью. Я полагаю, что наибольших результатов мы достигнем в том случае, если мы органы юстиции построим по такому принципу, чтобы там было определенное количество людей с практическим смыслом и опытом, людей рабочего происхождения.

– И поменьше юристов, – бросил реплику «совесть партии» Сольц.

– А сейчас у нас имеется некоторый профессиональный юридический уклон, который не совсем полезен для дела советской юстиции, являющейся совершенно новой формой юстиции по сравнению с буржуазными, – согласился Янсон.

Крыленко:

– Что, в конце концов, является для судебных работников основным указующим критерием: имеет ли он право или не имеет права вкривь и вкось, по своему усмотрению, толковать, применять или не применять любой закон? Революционная целесообразность в переводе на простой язык означает «как бог на душу положит», она не может заменять точные указания советской власти. Выходит, что расстрелять можно беззаконно?

Сольц подытожил этот спор так:

– Есть законы плохие, и есть законы хорошие. Хороший закон надо исполнять, а плохой (голос с места: «Исправлять!») не исполнять.

Несмотря на столь существенную разницу во взглядах на советскую юстицию, личные судьбы обоих партийных и государственных деятелей во многом оказались одинаковыми. В разные годы им довелось занимать пост наркома юстиции РСФСР. Янсон принял его в 1928 г., Крыленко – в 1931 г. В начале декабря 1937 года первым арестовали наркома Янсона, с разницей в 7 месяцев – наркома Крыленко. В таком же порядке, с месячным интервалом, в 1938 году их расстреляли. Обоих реабилитировали в 1955 году.

Сталину больше всего подошло полное беззаконие Сольца.

Сталинское судебное делопроизводство велось ускоренными темпами. Обвинительное заключение составлялось наспех. Главным аргументом считалось признание обвиняемого. Заслушивание дела могло происходить и без участия сторон. Накладывался запрет на кассации. Приговор к высшей мере наказания приводился в исполнение немедленно.

Время сделало Сольца одним из созидателей бесправной советской судебной системы. Но кратковременное занятие юриспруденцией не пошло ему впрок. Подмена законности «революционной целесообразностью» позволила отправить на расстрел и в лагеря сотни тысяч людей.

Свою «юридическую» карьеру Арон Сольц заканчивал помощником генерального прокурора. Он продолжал придерживаться своих ущербных взглядов на правосудие до тех пор, пока ни зацепили одного из его близких друзей – Валентина Трифонова. Кое-кому это потом дало повод переквалифицировать Сольца в ревнителя правды:

«А. Сольц, – писал Юрий Трифонов, – стал требовать доказательств вины людей, которых называли врагами народа, добивался доступа к следственным материалам, вступал в резкий конфликт с Ежовым, Вышинским. Однажды он пришел к Вышинскому и потребовал материалы по делу Трифонова, сказав при этом, что не верит в то, что Трифонов – враг народа. Вышинский сказал: “Если органы взяли, значит, враг народа”. Сольц побагровел, закричал: “Врешь! Я знаю Трифонова тридцать лет как настоящего большевика, а тебя знаю как меньшевика!” – бросил свой портфель и ушел…»

Сольц стал бороться за Трифонова на публике. В октябре 1937 года, в самый разгар репрессий, он не побоялся выступить против Вышинского (тогда генерального прокурора) на конференции свердловского партактива. Присутствовавший при этом демарше Сольца Н. Никифоров потом написал: «Часть зала замерла от ужаса, но большинство стали кричать: “Долой! Вон с трибуны! Волк в овечьей шкуре!” Какие-то добровольцы, охваченные гневом, подбежали к старику и стащили его с трибуны».

Никаким правдоборцем Сольц конечно же не был. Он защищал дружка из своей стаи. Валентин Трифонов, бывший одним из руководителей советской юстиции, в 1919 году командовал особым экспедиционным корпусом на Дону, проводил карательные экспедиции против казачьего населения станиц, поддерживающих белых. Трифонов председательствовал на многих фальсифицированных политических процессах. Он, как и Сольц, был одним из активных создателей советской судебной системы, которая основывалась не на следовании закону, а на «революционной целесообразности».

Сольц был вне себя: «Он объявил голодовку. Тогда его запрятали в психиатрическую лечебницу. Два дюжих санитара приехали в дом на улице Серафимовича, схватили маленького человека с большой седой головой связали его и снесли вниз, в карету».

Отстоять своего друга Сольцу так и не удалось. До Сталина его не допустили. В августе 1938 года Валентина Трифонова расстреляли.

Наверное, Арон подсчитывал души невинно убиенных людей, когда, будучи старым, больным и невменяемым, находясь в психиатрической лечебнице, он не останавливаясь писал на бумаге бесчисленные колонки цифр.

Заговор против партии

Сразу же после смерти Ленина в партии встал вопрос о власти. В борьбе за власть, начавшуюся и продолжавшуюся почти пятнадцать лет, центральными фигурами были Сталин и Троцкий. Сталину удалось расправиться и с самим Троцким, и с большинством его сторонников. На время Сталин оставил в покое лишь тех, кто публично перешел на его сторону.

«Борьба за единоличную власть была окончена, а вместе с нею было покончено и с Коммунистической партией. Она умерла, превратившись в массу испуганных чиновников, задавленных сапогом возвысившегося вождя…

…Наличность у Сталина воли, его не знающий глубоких размышлений мозг, его азиатская грубость, полнейшее равнодушие к человеческой жизни были исключительно уместны для кандидата в диктаторы, который хочет построить “истинный коммунизм”, шествуя по крови и невероятным человеческим страданиям» (Н.В. Валентинов «Наследники Сталина». М., 1991).

С экономическими преобразованиями у Сталина постоянно возникали проблемы, которые потом на многие годы стали эпицентром основных политических событий в стране. «Руководства хозяйством нет, хаос идет сверху, и лишь при отсутствии чувства ответственности можно глядеть сквозь пальцы на такого рода руководство». Это мнение Троцкого о деятельности Сталина, высказанное им в письме в Политбюро от 5 октября 1923 г., продолжало сохранять свое значение. Поэтому отрицать наличия в обществе активного или пассивного противодействия политике, проводимой Сталиным, не приходится. Несомненно, что на первом этапе это были его основные политические противники – Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин. После их отстранения от политической жизни (Троцкого выслали, Зиновьева, Каменева, Бухарина расстреляли) осталась недовольная масса старых большевиков.

«Если уж сам Сталин – при его характере – маневрировал, написав статью “Головокружение от успехов”, и временно отступил, – пишет Гавриил Попов, – то что говорить о тех, кто с самого начала выступал против формирования коллективизации.

Люди, отдавшие революции всю жизнь, победившие в Гражданскую ценой невероятных усилий, в том числе и ценой идейно-нравственных потерь, в принципе не могли равнодушно относиться к перспективе гибели дела революции. И – натренированные всем опытом внутрипартийных интриг – не могли не пытаться объединиться и со своими сторонниками, и с другими противниками Сталина в партии. Другой логики тут быть не может. (Везде выделено Г. Поповым.) Они были чрезмерно самостоятельными. Сталин их не назначал, да и Ленин с Троцким выдвигали их весьма условно. Они – самовыдвиженцы. Ведь свои посты они не столько получили, сколько захватили сами в огне революции и Гражданской войны.

Сохраняли свои посты они не верностью закону и даже не преданностью центру, а, напротив, благодаря умению находить свои решения. Неуважение к законам и к директивам “верха” – внутренняя черта их стиля. Врать они научились не только массам, но и начальникам.

В личностном отношении это были в основном яркие, самобытные люди, талантливые и одаренные. Но в то же время – пропитанные опытом интриг, фракционности, сговоров, закулисных сделок. Рассчитывать на их дисциплину было бы утопией.

Сталину хорошо было известно и то, что эти кадры, годами купаясь в привилегиях, нередко зараженные коррупцией, разложились – в том числе и чисто морально».

Сталин имел все основания не доверять старым большевикам, а они не доверяли Сталину. Ему постоянно было необходимо с ними отчаянно бороться, от кого-нибудь избавляться.

«Чистки в ВКП(б), – как справедливо отмечает Гавриил Попов, – явно не решали этой задачи. Скорее всего, что именно поэтому история тех лет состоит из чреды раскрытых “заговоров”. Вот тут-то и понадобилось быстрое получение признательных показаний, обрекающих на заклание сотни тысяч ни в чем не повинных людей».

Многие теперь пишут о вышедших из-под контроля «силовых министерствах». Удивительно, когда это делает бывшая лагерница, ветеран партии Зинаида Немцова, которая в своем интервью журналу «Огонек» наивно пыталась доказать, что репрессии Сталина организовали «белогвардейцы и жандармы, пробравшиеся в органы НКВД в Москве и Ленинграде».

Ей вторит Р. Косолапов, который также винит в массовых репрессиях НКВД: «Еще в ноябрьском (1938 года) постановлении Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) “Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия”, подписанном Молотовым и Сталиным, вскрывались факты безответственного отношения к следственному произволу и грубого нарушения установленных законом процессуальных правил. В нем указывалось на подрывную деятельность в органах НКВД и прокуратуры чужеродных элементов, которые сознательно извращали советские законы, совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы, привлекая к уголовной ответственности и подвергая аресту по пустяковым основаниям и даже вовсе без всяких оснований, создавали с провокационной целью “дела” против невинных людей, а в то же время принимали все меры к тому, чтобы укрыть и спасти от разгрома своих соучастников по преступной антисоветской деятельности».

«Население России – в целом – сочло новый террор “еврейским террором”», – пишет Александр Солженицын («Двести лет вместе», 2003). Причина этого, по его мнению, состояла в том, что в руководящем, среднем звене и на местах, в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД было много лиц еврейской национальности. Действительно, состав этих ведомств был интернационален. Но все же большинство там постоянно составляли русские. В середине 30-х годов, когда наркомом внутренних дел был Генрих Ягода, в его ближайшем окружении евреев стало больше, чем русских. По данным справочника «Кто руководил НКВД в 1934–1936 гг.», по состоянию на 1.10.1936 г., среди руководящих кадров было 43 еврея (39 %) и 33 русских (30 %). С момента воцарения на этом посту Николая Ежова евреи были признаны помехой для развязывания Большого террора. Число евреев среди руководящих работников НКВД сократили с 43 до 6, а число русских увеличили с 33 до 102 человек.

С версией о вышедших из-под контроля Сталина органах безопасности не соглашается Гавриил Попов. В одной из своих публикаций в газете «Московский Комсомолец» он пишет: «Конечно, в любом масштабном процессе есть звенья малоуправляемые, даже неуправляемые, действующие не в соответствии с замыслами и указаниями организаторов. Все это, разумеется, было и в 37-м. Но это не было ни главным, ни определяющим, Сталин в основном контролировал процесс и легко снизил его «обороты» в 1938 году (когда счел это нужным)».

Многие партийцы как могли противились реализации той социальной модели общества, которую предложил Сталин, и тем методам, которые он при этом использовал.

Сталин никогда не был ни теоретиком партийного, ни теоретиком государственного строительства. Тем не менее он постоянно безуспешно пытался доказывать окружающим, что именно он и только он в состоянии играть роль главного партийного идеолога и марксиста, то есть ту роль, которую до него играл Ленин. Известно, что директор Института марксизма-ленинизма Рязанов однажды, в пылу публичной дискуссии, как-то сказал Сталину: «Остановись, Коба, не строй из себя дурака. Все знают, что теория – не твоя область».

Старые члены партии хорошо знали скромную роль Сталина в становлении революционного движения в России, которая в основном носила «организационно-технический характер». Многие еще тогда упрекали Сталина за участие в так называемых «экспроприациях»: вооруженных ограблениях банков и почтовых экипажей, которые при его участии совершали боевики партии. При этом проливалась кровь ни в чем не повинных людей. Для Ленина же это являлось одним из главных источников пополнения партийной кассы.

Зная такую свою слабость, Сталин сделал попытку проникнуть в глубины философии Гегеля и Канта, как отправной точки учения Маркса. Для этого с 1925 по 1928 год дважды в неделю для занятий философией к нему приглашался заместитель директора Института Маркса – Энгельса Ян Стэн. «Стэн был глубоко удручен не только взглядами Сталина на философию, но и его отношением к политике и тем впечатлением о честолюбивых замыслах Сталина, которые он вынес из их бесед». Возможно, что где-то он об этом обмолвился. В 1937 году по прямому указанию Сталина Стэн был арестован и казнен в Лефортовской тюрьме.

Как отмечает А. Ципко («Истоки сталинизма». «Наука и жизнь», № 11, 1988 г.): «…Сталин как личность сформировался в марксистской среде, как мог в силу своих способностей и подготовки осваивал теоретическое наследие классиков, в целом никогда не выходил за рамки азбучных истин марксизма в своих статьях и речах». Поэтому в известном смысле можно говорить «о тех просчетах и ошибках, за которые он лично не несет никакой ответственности», поскольку речь идет «о трагедиях и заблуждениях революционного рабочего движения, о заблуждениях эпохи».

Сталин всегда «старался хранить верность “букве”». Он стал жертвой собственного догматизма. Признание Сталиным того, что классовая мораль стоит выше общечеловеческой, по его мнению, снимало с него всяческие ограничения. Стоимость человеческой жизни была сведена к нулю.

Сталину не хватало диалектичности Карла Маркса, который, обращаясь к российским читателям через журнал «Отечественные записки», однажды сказал, что он считает себя ученым, а не пророком и поэтому «конструирование будущего и провозглашение раз и навсегда готовых решений для грядущих времен – не есть наше дело».

Сталину не хватило самокритичности Энгельса, который, например, сначала наивно ратовал за «освобождение родителей от обязанности содержать и воспитывать детей», за «ликвидацию семейного очага и наследства», а впоследствии отказался от этой идеи как «не соответствующей законам живой природы».

Между тем Сталину не было равных в ошельмовывании политических противников. Он обладал даром полемиста и всегда виртуозно передергивал аргументы своих оппонентов.

Вот типичный пример из его выступления на Пленуме ЦК ВКП(б) в апреле 1929 года.

«…В 1925 г. Бухарин печатает в сборнике “Революция права” статью “К теории империалистического государства”… в примечании к которой он прямо заявляет, что в споре с Лениным был прав не Ленин, а он, Бухарин. Это может показаться невероятным, но это – факт, товарищи.

Послушайте текст этого примечания:

“Когда я приехал из Америки в Россию и увидел Надежду Константиновну (это было на нашем нелегальном VI съезде, и в это время В.И. Ленин скрывался), ее первыми словами были слова: “Владимир Ильич просил вам передать, что в вопросе о государстве у него нет теперь разногласий с вами”.

Вполне возможно, что Надежда Константиновна в самом деле говорила Бухарину о том, о чем здесь пишет Бухарин. Но что же из этого следует? Из этого следует лишь одно, что у Ленина были некоторые основания думать, что Бухарин отказался или готов отказаться от своих ошибок. Только и всего».

Разве это имел в виду Бухарин?

Написанное Бухариным было поставлено с ног на голову. Сталин заключает: «Такова, товарищи, картина теоретических вывихов и теоретических претензий Бухарина.

И этот человек имеет смелость после всего этого говорить здесь в своей речи, что в теоретической установке нашей партии “что-то гнило”, что в теоретической установке нашей партии имеется уклон к троцкизму! И это говорит тот самый Бухарин, который допускает (и допускал в прошлом) ряд грубейших теоретических и практических ошибок, который недавно еще состоял в учениках у Троцкого, который вчера еще искал блока с троцкистами против ленинцев и бегал к ним с заднего крыльца! Ну разве это не смешно, товарищи!» (И. Сталин. «Вопросы ленинизма». С. 253).

Истребление своих политических противников Сталин умело обставлял как дело партии. И всегда выступал от ее имени.

Один из руководителей органов государственной безопасности, командарм 1-го ранга Михаил Фриновский, в послужном списке которого пост начальника Главного управления пограничной охраны ОГПУ СССР, пост 1-го заместителя наркома внутренних дел СССР («здоровенный такой силач со шрамом на лице, физически могучий», как писал о нем Хрущев), рассказывал супругам Мироновым-Кроль об одном своем разговоре со Сталиным:

– Как-то вызвал он меня. Ну, говорит: «Как дела?» А я набрался смелости и отвечаю: «Все хорошо, Иосиф Виссарионович, только не слишком ли много крови?» Сталин усмехнулся, подошел ко мне, двумя пальцами толкнул в плечо: «Ничего, партия все возьмет на себя…»

С такими мыслями при Сталине долго было не прожить. Служебная карьера этого человека логично закончилась расстрелом за участие в «заговоре в НКВД».

Пострадали и супруги Мироновы-Кроль. Льва Кроля (настоящая фамилия Коган), комиссара государственной безопасности 2-го ранга, в разное время занимавшего должности начальника экономического управления НКВД СССР и начальника контрразведывательного отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, тоже расстреляли.

Отправляя на смерть своих прежних соратников, Сталин не испытывал чувства угрызения совести. Сон Сталина она не потревожила никогда. Более того, ему доставляло истинное наслаждение, когда завораживающим обманом он успокаивал свою очередную жертву и потом неожиданно наносил ей сокрушительный удар.

Процессы над «врагами народа» были тщательно отрепетированы. Работа велась с прокурорами, судьями, обвиняемыми. Поначалу бывали трудности с обвиняемыми. Потом быстро нашли способ сделать их сговорчивыми. Одних запугивали физической расправой. Другим, в случае публичного признания ими своей вины и чистосердечного раскаяния, обещали сохранить жизнь. В это верилось с трудом, но все же оставляло призрачную надежду на спасение. Давали «гарантию» не трогать близких родственников. Это действовало безотказно.

Некоторые уходили из жизни сами. Показательна в этом отношении судьба соратника Сталина Серго Орджоникидзе. Будучи членом Политбюро ЦК ВКП(б), в 1930 году он возглавил ВСНХ СССР. Орджоникидзе руководил грандиозными стройками, возведением промышленных гигантов. В его руках фактически оказалась судьба индустриализации страны. Сталин ставил перед ним невыполнимые задачи, которые, не считаясь с жертвами, должны были выполняться большой армией заключенных. Предприятия вступали в строй с серьезными недоделками, требовали большого текущего ремонта, модернизации. Сталин видел в этом лишь происки врагов и постоянно требовал ужесточения репрессий. Орджоникидзе осуждал политику наращивания террора в стране. На этой почве у него со Сталиным возникали постоянные конфликты.

Отношения между ними сильно обострились, когда начали расправляться с близким окружением Орджоникидзе. Вдова Орджоникидзе Зинаида Гавриловна свидетельствует, что «он невероятно переживал аресты наркомтяжевцев, не верил даже в то, что Пятаков – шпион, хотя тот и был старым троцкистом». Тогда собственноручно написанные «признательные» показания Пятакова показали Орджоникидзе.

После смерти Ленина Пятаков выступал в поддержку Троцкого против Сталина. Сталин ему этого не забыл и не простил. Когда готовился процесс по делу Каменева и Зиновьева, Пятаков публично выступил с требованием для них смертного приговора. А они взяли да дали показания на самого Пятакова. Так что смертный приговор Пятакову был Сталиным просто законсервирован.

От многих арестованных наркомтяжевцев выбивали показания на самого Орджоникидзе. Рой Медведев сообщает, что Сталин переслал их Орджоникидзе с такой резолюцией: «Товарищ Серго! Почитай, что о тебе пишут».

В отсутствие Орджоникидзе на его квартире был произведен обыск.

Сталин решил, что обложенный со всех сторон Орджоникидзе теперь смирится и станет наконец послушным оружием в его борьбе со своими противниками. Он поручил ему сделать доклад на пленуме ЦК. Для уговоров строптивца был выделен Микоян, который вечером 13 или 14 февраля 1937 года долго беседовал с Орджоникидзе во время совместной прогулки вокруг Кремля. Однако договориться с ним по всем позициям доклада Микояну не удалось.

Супруга Орджоникидзе Зинаида Гавриловна рассказывала, что доклад ее мужа Сталин забраковал. По этому поводу между ними вечером 17 февраля состоялось два бурных телефонных разговора.

Назавтра Орджоникидзе остался дома, работал в своем кабинете, что-то писал. В 17.30 раздался выстрел. Вбежавшая в кабинет жена Орджоникидзе нашла его уже мертвым. Она тут же позвонила Сталину, сказав, что «Серго сделал, как Надя!»

В течение получаса приехал Сталин и сопровождавшие его члены Политбюро.

«Сталин посмотрел на Зинаиду Гавриловну и подозвал легким кивком головы. Встали друг против друга. Он весь осунулся, выглядел старым, жалким. Я спросила его: “Что же теперь людям скажем?” “У него не выдержало сердце”, – ответил Сталин… Я поняла, что так напишут в газетах. И написали…»

Причина смерти Орджоникидзе очевидна. Пропало его предсмертное письмо. Оно должно было быть, поскольку его поступок не был импульсивным. Хрущев, со слов Микояна, рассказывал, что незадолго до смерти Орджоникидзе говорил: «Не могу больше, не могу мириться с тем, что творится. Бороться со Сталиным я тоже не могу и не вижу сейчас возможности продлевать свою жизнь». Сам Микоян писал, что мысль о самоубийстве Орджоникидзе впервые высказал ему во время их совместной прогулки вокруг Кремля. Микоян, как мог, отговаривал его от этого шага, но назавтра он опять заговорил с ним о самоубийстве.

Некоторые историки и литераторы склонны считать, что Сталин боялся разоблачений Орджоникидзе, поэтому организовал его убийство. Скорее всего, что это не так. Однако о желании Орджоникидзе покончить жизнь самоубийством Сталин знал. Хотя бы от того же Микояна, которого просил выяснить настроения Орджоникидзе. Знал, но не помешал.

На состоявшемся вскоре после трагической гибели Орджоникидзе февральско-мартовском (1937 года) пленуме ЦК Сталин дал всем понять, что репрессии будут продолжены, поскольку «вредительская и диверсионно-шпионская работа агентов иностранных государств, в числе которых довольно активную роль играли троцкисты, задела в той или иной степени все или почти все наши организации – как хозяйственные, так и административные, и партийные».

Задача окружения Сталина упростилась до естественного желания сохранить свою жизнь.

На июньском (1937 года) Пленуме ЦК после доклада Ежова в качестве выступления в прениях слово попросил нарком здравоохранения РСФСР Г.Н. Каминский. Он выступил против необоснованных арестов членов партии и против санкционирования новых арестов членов и кандидатов в члены ЦК, заявив, что «так мы перестреляем всю партию».

Сталин немедленно взорвался репликой:

– А вы случайно не друзья с этими врагами?

– Нет, они мне вовсе не друзья, – стушевался Каминский.

– Ну тогда, значит, и вы одного с ними поля ягода, – заключил Сталин.

Каминского поддержал заведующий политико-административным отделом ЦК ВКП(б) И. Пятницкий, который предложил создать комиссию по проверке и ограничению деятельности НКВД.

Сталин почувствовал, что тут пахнет сговором. Сразу голосовать по этому предложению не стали, объявили перерыв.

К возмутителю спокойствия Каминскому у Сталина раньше претензий не было. Это он подписывал фальсифицированное медицинское заключение о том, что Орджоникидзе скончался не от огнестрельного ранения, а вследствие паралича сердца.

В перерыве заседания по наущению Сталина Молотов, Ворошилов и Каганович атаковали Пятницкого, рекомендуя ему не настаивать на своем заявлении. Не получилось. Тогда Каганович один на один передал ему слова Сталина о том, что тот высоко ценит его организаторский талант и если он возьмет свое заявление обратно, то Сталин об этом забудет и между ними все останется по-прежнему.

В книге «Заговор против Сталина» сын Пятницкого, В. Пятницкий, утверждает, что этому демаршу его отца предшествовало домашнее заседание, на которое он «созвал многих секретарей обкомов, старых большевиков и своих соратников по Коминтерну». Возможно, что так оно и было на самом деле, поскольку после перерыва Пятницкого поддержали еще 15 человек. Тогда Ежов выступил с провокационным заявлением о том, что у него имеются материалы, свидетельствующие, что до революции Пятницкий был осведомителем царской охранки. Интерес участников пленума умело направили совсем в другую сторону. Ошельмованному Пятницкому дали две недели, чтобы оправдаться. Дальше пошло по накатанному. Пятницкого вывели из состава ЦК, арестовали, приговорили к смертной казни и расстреляли. Каминскому Сталин дал прожить на один год больше. Его расстреляли в 1938 году.

К концу 1938 года почти 70 % от прежнего состава мятежного пленума репрессировали.

Сталин не боялся открытого противостояния в рамках партийных процедур. Состав участников партийных конференций и съездов он контролировал. Тексты выступлений делегатов предварительно визировал секретариат. Результаты голосования подтасовывались. Он смертельно боялся самого обычного заговора, направленного на его физическое устранение со стороны тех людей, которые вместе с ним ходили по одним и тем же коридорам.

В 1939 году, в Париже, появилось «Открытое письмо Сталину» Федора Раскольникова. Этот партийный и военный деятель, дипломат занимал посты редактора журнала «Молодая гвардия», издательства «Московский рабочий», «Красной нови». В 1938 году он стал невозвращенцем. В 1939 году был объявлен «врагом народа» и лишен советского гражданства.

Вот некоторые отрывки из его письма:

«Как все советские патриоты, я работал, на многое закрывал глаза. Я слишком долго молчал. Мне было трудно рвать последние связи не с вами, не с вашим обреченным режимом, а с остатками старой ленинской партии, в которой я пробыл без малого 30 лет, а вы разгромили ее в три года. Мне было мучительно больно лишиться моей родины».

«Вы оболгали, обесчестили и расстреляли многолетних соратников Ленина: Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и др., невиновность которых вам была хорошо известна. Перед смертью вы заставили их каяться в преступлениях, которых они никогда не совершали, и мазать себя грязью с ног до головы».

«Вы уничтожили партию Ленина, а на ее костях построили “партию Ленина – Сталина”».

«Признание партийной программы заменяется теперь объяснением в любви Сталину».

«В лживой истории партии, написанной под вашим руководством, вы обокрали мертвых, убитых и опозоренных вами людей и присвоили себе их подвиги и заслуги».

«Бездарные графоманы славословят вас, как полубога, “рожденного от луны и солнца”».

«Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности. Ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста. Никому нет пощады. Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик и беспартийный, колхозник и крестьянин, и полпред, народный комиссар и рабочий, интеллигент и Маршал Советского Союза – все в равной мере подвержены ударам вашего бича, все кружатся в дьявольской кровавой карусели».

«Ваша беспринципная диктатура, как гнилая колода, лежит поперек дороги нашей страны».

Агенты НКВД выбросили Федора Раскольникова из окна парижской гостиницы.

На «засилье врагов народа сталинская пропаганда списывала неумение хозяйствовать, обрекая своих граждан, следующих за “идеологами жертвенности”, на постоянную нужду и лишения». Чтобы оценить масштаб репрессивных действий Сталина против партии, не нужно долго искать какие-либо спрятанные от наших глаз секретные документы. Достаточно внимательно прочитать его собственные признания.

«То, что мы за это время понаисключали десятки, сотни тысяч людей, то, что мы проявили много бесчеловечности, бюрократического бездушия в отношении судеб отдельных членов партии, то, что за последние два года чистка была и потом обмен партбилетов – 300 тысяч исключили. Так что с 1922 года у нас исключенными насчитывается полтора миллиона».

Когда по прямому указанию Сталина партия лишились более миллиона коммунистов, была дана команда остановиться. Виноватыми, как всегда, оказались другие. «Вот все безобразия, – продолжает Сталин, – которые вы допустили, – все это на мельницу наших врагов».

Такая мрачная статистика. Из 1966 делегатов состоявшегося в 1934 году XVII съезда ВКП(б) трагическая судьба постигла 1108 человек. Из 139 избранных на этом съезде членов и кандидатов в члены ЦК 110 было репрессировано, из них 98 расстреляно. В Московской городской и областной партийных организациях из 146 секретарей райкомов к 1939 году были арестованы и расстреляны 136 человек.

Некоторые историки полагают, что среди репрессированных «оказалось на удивление много участников событий 1917 года» по той простой причине, что многие из них были уже «в возрасте», большинство имели низкий образовательный уровень, непомерные амбиции. Поэтому для поставленных Сталиным задач государственного строительства они были непригодны.

Единственной возможностью хоть как-то занять этих людей, сделать полезными обществу, по мнению Сталина, могло быть принудительное приобщение их к физическому труду на народных стройках (дороги, каналы, лесоповал), часто в отдаленных районах страны. Этим достигалось освобождение «жизненного пространства» для новой генерации советских технократов, перед которыми открывалась широкая дорога карьерного роста. Стимулирующим фактором их деловой активности должен был стать постоянный страх оказаться рядом со своими незадачливыми старшими товарищами.

«Пытаются доказать, – пишет А. Ципко, – что партийная интеллигенция заслужила свою судьбу, что не было репрессий, а опять только возмездие. И там и тут сталинское (не имеющее никакого отношения к марксизму) фаталистическое понимание закона как неодолимой силы рока. И тут и там твердое убеждение, что классовый подход невозможно совместить с нравственным, что есть классы и социальные группы, достойные только одобрения, и есть классы, лишенные права считаться людьми».

То, что творилось в партии при Сталине, неотделимо от личности этого человека. Большинство людей, которые с ним соприкасались, в один голос рассказывают о том, как он всегда радовался реализации своих хитроумных планов расправы со старыми партийцами, ставшими его политическими противниками.

Из письма Б. Николаевского (историк, коллекция документов которого хранится в архиве Гуверовского института Станфордского университета (США)) – Н. Валентинову (псевдоним Вольского – революционера-меньшевика, историка и философа, эмигрировавшего в 1928 году во Францию) от 12 июля 1954 года:

«В действительности Сталин не был сумасшедшим, а вел совершенно определенную линию. К выводу о необходимости уничтожить слой старых большевиков Сталин пришел не позднее лета 1934 г. и тогда же начал эту операцию готовить. При секретариате ЦК был создан особый «спецсектор», во главе которого стоял Серов, тот самый, который теперь возглавляет Комитет государственной безопасности. Был целый тайный комитет во главе с Постышевым, который руководил операциями. Маленков был начальником штаба и разработал план операций».

Касаемо самого факта уничтожения старых большевиков, тут все верно. Механизм реализации этой акции – выдумка автора письма.

Павел Постышев – старый большевик (в революционном движении с 1901 года). С 1930 года был секретарем ЦК ВКП(б). Два года руководил отделом пропаганды и агитации и организационным отделом ЦК ВКП(б). В январе 1933 года он был направлен на Украину, где работал в должности секретаря ЦК КП(б) Украины, 1-м секретарем Харьковского, а потом и Киевского обкома партии до весны 1937 года, когда он был переведен на должность секретаря Куйбышевского обкома ВКП(б).

Где бы Постышев ни находился, там по прямому указанию Сталина методично изводили старые партийные кадры. «Он руководил погромом “националистических” кадров КП(б) Украины. Благодаря ему репрессии там приняли небывалый размах, были арестованы все секретари обкомов, большинство секретарей райкомов и т. д. …Во время его “наместничества” в Куйбышевской области были взяты 110 секретарей райкомов. В партийной организации области было разоблачено большое количество врагов партии».

Руководить кампанией репрессий старых большевиков в масштабе всей страны Постышев, естественно, никак не мог. Если он куда и входил, так это были «местные “тройки”, выносившие смертные приговоры арестованным на основании фальсифицированных данных, а в ряде случаев и при полном их отсутствии».

Когда большинство старых большевиков уничтожили, Сталин планомерно принялся за ликвидацию тех, кто по его приказу это делал. В их число одним из первых попал сам Павел Постышев, которого в феврале 1938 года арестовали и ровно через год расстреляли. Его реабилитировали в 1956 году.

Трудно сказать, чем руководствовался реабилитационный суд, вынося такое решение. Однако одно хорошее дело для всего народа Павел Постышев все же успел сделать. В 1936 году по его предложению Сталин вернул людям елку – новогодние праздники.

Георгий Маленков школу борьбы со старыми большевиками начал в 1930 году под руководством Лазаря Кагановича, которому Сталин предложил найти себе толкового помощника. Тот поручил Маленкову провести расчистку оппозиции в московской парторганизации. Когда старых большевиков в московской парторганизации почти не осталось, Маленкова повысили. С 1934 года он уже заведующий отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б). Теперь он стал исполнителем прямых указаний Сталина.

Сначала Сталин возложил на него массовую кампанию по проверке партийных документов, ставшей прелюдией Большого террора. «С его санкции были репрессированы практически все старые кадры коммунистов, он был (наряду с Н.И. Ежовым) одним из главных руководителей репрессий; лично выезжал в регионы для активизации борьбы с “врагами народа”, присутствовал при допросах. В 1937 году вместе с Ежовым ездил в Белоруссию, осенью 1937-го – вместе с А.И. Микояном в Армению, где был арестован практически весь партаппарат». В этой «работе» Маленков с Постышевым не пересекался.

Осталось выяснить, был ли «спецсектор» при секретариате ЦК, который в 30-е годы мог возглавлять Серов. Иван Серов вступил в ВКП(б) только в 1926 году. Начал службу командиром артиллерийского взвода. В 1924–1925 гг. он – помощник начальника штаба 24-го артиллерийского полка. В 1939 году был зачислен в НКВД и вскоре стал начальником Главного управления рабоче-крестьянской милиции. В этом же году был назначен наркомом внутренних дел Украины под крыло к Никите Хрущеву. Постышева на Украине уже два года как не было.

Так что Постышев, Маленков и Серов между собой никак не взаимодействовали.

Да и зачем было Сталину организовывать специальный «антибольшевистский» центр. Для массового уничтожения старых большевиков ему было достаточно штатной структуры – отдела руководящих партийных кадров ЦК ВКП(б), возглавляемого Георгием Маленковым.

Натасканный Сталиным на старых большевиках, Маленков в 1949–1950 годах провернул так называемое Ленинградское дело, по которому репрессиям подверглись более 2 тысяч партработников.

Комитет партийного контроля при ЦК КПСС потом дал такую оценку террору, развязанному Маленковым в Ленинграде: «С целью получения вымышленных показаний о существовании в Ленинграде антипартийной группы Маленков лично руководил ходом следствия и принимал в допросах непосредственное участие. Ко всем арестованным применялись незаконные методы следствия, мучительные пытки, побои и истязания».

Сталин умело заставлял коммунистов насмерть драться между собой, как пауки в банке, которая стояла у него на столе.

Внешняя оценка поведения Сталина была доступна любому жителю страны, кто хотя бы один раз посмотрел кадры кинохроники. Скромная одежда, неторопливая походка, размеренные жесты, железная логика речи Сталина способствовали формированию образа скромного, демократичного, выдержанного, надежного человека. Все это многократно усиливалось средствами пропаганды. Отсюда наивные люди перекидывали мосты к внутреннему миру и характеру этого человека. И всегда ошибались. Сталин яростно боролся за единоличную власть, непререкаемость в своих суждениях и действиях. Помощниками ему в этом были жестокость и вероломность. Но главным отрицательным качеством характера Сталина все же была непредсказуемость, приводящая в ужас его окружение.

В зависимости от ситуации поведение Сталина постоянно менялось. Как говорят очевидцы, он весьма талантливо играл разные роли.

В книге Дмитрия Колесова («И.В. Сталин: Загадки личности». М., 2000) на этот счет есть интересная подборка высказываний об артистических способностях Сталина:

«Страстная натура со множеством лиц, причем каждое из них настолько убедительно, что казалось, что он никогда не притворяется, а всегда искренне переживает каждую из своих ролей… даже само притворство было настолько спонтанным, что казалось, будто он убежден в искренности и правдивости своих слов» (М. Джилас).

«Способность в некоторых обстоятельствах быть большим, а может быть, даже великим актером была присуща Сталину и составляла неотъемлемую часть его политического дарования» (К. Симонов).

«Этот талант делает его величайшим актером в разных, порою резко противоположных амплуа – от крайнего трагика до бесшабашного комедианта» (А. Авторханов).

«Сталин был актером редкого таланта, способным менять маски в зависимости от обстоятельств. Одна из любимейших масок – простой, добрый парень без претензий, не умеющий скрывать своих чувств… Он держался как открытый, душевный собеседник, был чрезвычайно общителен и дружески настроен… То он играл роль заботливого, доступного товарища по партии, то принципиального блюстителя лучших качеств большевика, то мудрого и величественного “вождя угнетенных масс всего мира”, то мецената и тонкого ценителя искусства и литературы» (В. Куманев).

Борис Илизаров («Тайная жизнь Сталина». М., 2002) описывает артистические способности Сталина следующим образом:

«Без всяких имиджмейкеров он так хорошо изучил свой лик, что умел его “делать” так, как “делают” свое лицо актеры. И как у всякого хорошего актера, у него была богатейшая палитра проявления эмоций: от мягких, женственных до звериных. И еще он умел держать паузу».

В этой же книге приводится запись из дневника К. Чуковского, который присутствовал на выступлении Сталина 22 апреля 1936 года на съезде советских писателей:

«Вот он выходит под свет “юпитеров” кинохроники после бессонной ночи. Он поднимает голову вверх, его брови приподняты, они разметаны, на лицо льются потоки света, и оно действительно как-то женственно озаряется изнутри. Пауза. Утомленные бессонницей глаза чуть прикрываются от слепящего света, но не верхними, а нижними веками. Так делают кинозвезды перед камерой или взрослеющие девочки, когда чувствуют на себе заинтересованный мужской взгляд. Это вождь, может быть и не до конца осознанно, кокетничает перед своим народом, перед целым миром. Но сколько настроений, а главное, обстоятельств, столько у него подлинных лиц, масок и личин».

Но все же лучше других о двуличности Сталина написал бывший (впоследствии репрессированный) главный редактор «Известий» Иван Гронский:

«Он был великий артист. Вот он беседует с человеком: ласков, нежен, все искренне. Провожает до дверей и тут же: “Какая сволочь”».

Сталин был не только великим лицедеем, но еще и выдающимся драматургом и постановщиком политических процессов. Если собрать воедино все им содеянное, то с полным основанием можно было посчитать его классиком политической драматургии. Пьесы (процессы) Сталина хорошо узнаваемы по финалу. Там всегда звучат пистолетные выстрелы.

Признание своему «творчеству» он всегда обеспечивал заранее. Манипулированию общественным мнением Сталин придавал первостепенное значение.

Шедевром театральной интриги можно признать трагедию Сталина «Расправа над Каменевым и Зиновьевым» (дело «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского блока»).

Необходимо пояснить взаимоотношения этих людей.

Исторический факт. Своим главенством в партии Сталин в немалой степени был обязан Зиновьеву и Каменеву. Речь идет о последнем письме Ленина, которое после смерти Сталина было найдено в ящике его рабочего стола, стоящего в кремлевском кабинете. Письмо это было продиктовано Лениным 24–25 января 1922 года и, по сути, являлось его политическим завещанием. К письму была приложена приписка, которую Ленин сделал 4 января 1923 года: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, сносимый в отношениях между отдельными коммунистами, становится нетерпимым, когда речь идёт о Генеральном Секретаре. Поэтому я предлагаю товарищам найти способ сместить Сталина с этой должности, заменив его другим человеком, который был бы более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.».

Ленин предусмотрительно попросил сделать несколько копий своего письма. Оригинал вложили в конверт, запечатали и снабдили пометкой: «Секретно, не вскрывать никому, кроме В.И. Ленина, а после его смерти – Надежды Крупской».

Как видно из недавно опубликованных материалов, секретари Ленина сразу же показали Сталину его письмо. Не осталась для него секретом и приписка Ленина.

Почему Сталин открыто хранил это письмо в течение 30 лет, остается только гадать. Ленин был высшим авторитетом для Сталина. Он был обязан ему всем. В 1922–1923 гг. наступил критический период карьеры Сталина. От него отвернулся Ленин. Он лишился его доверия и поддержки. Возможно, что у Сталина периодически возникала потребность возвращаться ко времени его разрыва с Лениным, который он тщательно скрывал.

На ХIII партийной конференции, которая состоялась в январе 1924 года, «Сталин пригрозил строгими мерами за разглашение секретных документов – возможно, намекая на завещание и ту приписку к нему Ленина, где предлагалось смещение Сталина с поста генсека».

22 мая 1924 года, накануне открытия ХIII партийного съезда во Владимирском зале Кремля, собрался Пленум ЦК РКП(б), Крупская передала в Центральный Комитет это письмо с просьбой «выполнить последнюю волю Ленина и зачитать на съезде текст Ленинского завещания, включая постскриптум».

Описания того, как это происходило, разноречивы. Одни утверждают, что «Крупская начала читать письмо. Голос у нее был тихий, читала она невнятно – сказывалось волнение. Кто-то предложил: “Пусть читает Евдокимов”. Представитель Ленинградского комитета, член ЦК Г.Е. Евдокимов был наделен сильным голосом, четкой дикцией. Документ оказался столь значительным, что все почувствовали необходимость прочитать его лично. Пленум поручил президиуму размножить текст для членов ЦК» (А. Антонов-Овсеенко. «Сталин без маски». 1990).

Борис Бажанов, который с августа 1923 года был личным секретарем Сталина, потом бежал во Францию, опубликовал свои мемуары «Воспоминания бывшего секретаря Сталина». Он утверждает, что ленинский документ зачитывал Каменев: «Мучительная неловкость парализовала собрание. Сталин, сидевший в президиуме, чувствовал себя приниженным и жалким. Несмотря на самообладание и деланое спокойствие, по лицу Сталина было видно, что решалась его судьба». Сталина спасло вмешательство Зиновьева и Каменева, которые посчитали, что единственным человеком, который выиграл бы от разглашения ленинского завещания, будет Троцкий. Зиновьев, в частности, сказал: «Товарищи, последнюю волю, каждое слово Ильича, мы, безусловно, должны считать законом… В одном вопросе, однако, мы с радостью можем сказать, что опасение Ильича не подтвердилось. Я имею в виду вопрос, касающийся Генерального секретаря. Вы все были свидетелями нашей совместной работы в последние месяцы. Как и я, вы могли убедиться в том, что опасения Ильича не оправдались».

Бажанов добавляет: «Каменев же убедил комитет оставить Сталина на посту Генерального секретаря. Троцкий выразил свое презрение к этой комедии гримасами и жестами, но промолчал. Заседание постановило, что с ленинским завещанием будут в конфиденциальном порядке ознакомлены на закрытых сессиях главы делегаций, открыто зачитываться на съезде оно не будет».

Голосование за предложение Каменева и Зиновьева происходило простым поднятием рук. Сталин был спасен. Остальные, сами того не подозревая, одновременно проголосовали за свой смертный приговор.

«Было уже поздно, все нуждались в отдыхе. Но кому-то было не до сна. Тишину московской ночи взрезал рокот автомобильных моторов. Это агенты ГПУ объезжали квартиры членов ЦК и гостиницы. Назвавшись курьерами ЦК, они отбирали листы с опасным завещанием и предлагали расписываться в специальном реестре».

Вопреки воле Ленина, его завещание на партийном съезде зачитано не было. По решению Сталина его увидели только некоторые руководители делегаций. Оппозиция неоднократно пыталась печатать и распространять последнее письмо Ленина, но спецслужбы это быстро пресекали. «За упоминание этого документа в тридцатые годы судили по статье 58, пункты 10,11, как за антисоветскую агитацию. И давали десять лет лагерей или приговаривали к расстрелу». Зиновьев притворно удивлялся: «Почему это “Завещание” Ленина стало нелегальным документом?»

Только в 1956 году, спустя 32 года после кончины Ленина, его опубликовали в нашей стране.

За границу «Завещание» Ленина попало почти на 30 лет раньше. Один меньшевик, работавший в секретариате Арона Сольца, выкрал его и передал для публикации в меньшевистском «Социалистическом вестнике» (информатор был немедленно раскрыт и расстрелян).

В 1925 году этот документ на английском языке появился в книге Макса Истмана, откуда был перепечатан журналом «Таймс».

Сталин не на шутку разгневался. По его наущению был распространен слух, что «Троцкий в перерыве между заседаниями тринадцатого съезда, прогуливаясь по коридору, пересказал гостю съезда американскому коммунисту Максу Истману текст ленинского завещания».

Испуганный Троцкий (чтобы его не заподозрили в двурушничестве) по поручению Политбюро был вынужден обвинить Истмана во лжи, заявив, что никакого завещания Ленина в действительности не существует. Интересно, что с аналогичным заявлением выступила в печати и Крупская.

Этим дело не закончилось. Журнал «Таймс» все же подтвердил свою репутацию. В октябре 1926 года там был опубликован полный текст «Завещания» Ленина, полученный от надежного информатора из России. Несмотря на предпринятые Сталиным усилия, информатор журнала «Таймс» на этот раз раскрыт не был.

В декабре 1925 г., на ХIV съезде ВКП(б), Лев Каменев и Григорий Зиновьев свое мнение о Сталине в корне изменили: «Сталин не может выполнять роль объединителя большевистского штаба. Мы против теории единоначалия, мы против того, чтобы создавать вождя», – заявил Каменев. Зиновьев в пылу полемики назвал Сталина «кровавым осетином, не ведающим, что такое совесть». Но это уже ничего не решало.

К ХVII съезду ВКП(б) Каменев и Зиновьев «одумались». Каменев в своем выступлении заявил:

«Новая эпоха войдет в историю как эпоха Сталина, и на каждом из нас лежит обязанность всеми мерами, всеми силами, всей энергией противодействовать малейшему колебанию этого авторитета… Да здравствует наш вождь и командир товарищ Сталин!» Зиновьев тоже выступил с очередным покаянием и неприкрытой лестью в адрес Сталина. Раскаяние Каменева и Зиновьева запоздало. Сталин уже запустил механизм их уничтожения.

В 1935 году Каменев и Зиновьев проходили по разным делам, получив последовательно по 5, а потом и по 10 лет. Пока они находились в тюрьме, к августу 1936 года был подготовлен пропагандистский открытый процесс по делу так называемого «Антисоветского троцкистско-зиновьевского центра».

Теперь краткое содержание этой трагедии.

Действие первое, картина первая (день).

Сталин запугивает арестованных Каменева и Зиновьева тем, что может распорядиться расстрелять их безо всякого суда и следствия (они в этом ни на минуту не сомневаются). Но если они «добровольно» сознаются в том, что организовали предательское убийство С.М. Кирова и замышляли покушение на Сталина, то это поможет ему уничтожить проходящих по этому же делу своих заклятых врагов. За это он гарантирует им жизнь и не будет репрессировать родственников.

Действие первое, картина вторая (ночь).

Каменев и Зиновьев, помещенные (по их просьбе) в одну камеру, обсуждают «предложение» Сталина и вырабатывают приемлемые для себя гарантии.

Действие второе, картина первая (утро).

В камеру, где вместе сидят Каменев и Зиновьев, приходит кто-то из членов Политбюро. Обговаривают условия, на которых они сдаются. Каменев и Зиновьев соглашаются возвести на себя напраслину. Представитель Политбюро от имени Сталина обещает даровать им жизнь.

Действие второе, картина вторая (день).

«…Зиновьев, – как пишет А. Авторханов («Происхождение партократии», т. 2, «ЦК и Сталин»), – выразил опасения, что, дав им сыграть ложную роль на процессе, их все-таки расстреляют, и поэтому потребовал от Сталина гарантий».

Запрашивают Сталина. На это Сталин ехидно замечает: «Если вы не верите Политбюро, то какие же вам гарантии, может быть, вы хотите гарантийное письмо из Женевы от Лиги наций?»

Несомненно, что эта ключевая фраза, произнесенная Сталиным из-за кулис, не менее значима для судьбы ее героев, чем «Быть или не быть» в «Гамлете». «В самом деле, – замечает по этому поводу А. Авторханов, – со стороны Зиновьева было сверхнаивно требовать каких-то гарантий от Сталина, допуская, что Сталин может их соблюдать».

Действие второе, картина третья (ночь).

Каменев и Зиновьев договариваются между собой о том, как они будут вести себя на суде.

Зная вероломный характер Сталина, Каменев и Зиновьев с тревогой вспоминают многие расстрельные дела вождя.

Действие третье, картина первая (утро-день).

Сцена суда. «Они рассказывали такие фантастические подробности убийства Кирова и намеченного убийства Сталина, что, читая эти показания, признанные теперь и самим Кремлем ложными, невольно думаешь не только о величии режиссера этой трагикомедии, но и о выдающемся таланте ее актеров играть ложную, трагическую, самоубийственную роль с такой страстью и так убедительно. Да, они сдержали слово, но Сталин не сдержал. 24 августа суд приговорил всех к расстрелу» (Б. Сарнов. «Феномен Сталина». М., 1990).

Действие третье, картина вторая (ночь).

Расстрел Каменева (настоящая фамилия Розенфельд) Льва Борисовича и Зиновьева Григория Евсеевича (настоящие имя и фамилия – Овсей-Герш Аронович Радомысльский). Каменев обреченно идет на плаху сам. Обезумевшего от страха Зиновьева несут на руках. Звучат два револьверных выстрела.

Сталину потом донесли, что «Зиновьев перед казнью молил о пощаде, целовал сапоги своим палачам, а затем от страха вообще не смог идти».

В силу специфики жанра каждая из политических драм Сталина могла разыгрываться только по одному разу. Но для любимой им «Расправы над Каменевым и Зиновьевым» было сделано исключение. Ее заключительную сцену Сталин неоднократно заставлял повторять перед членами Политбюро. Для своего удовольствия и для их устрашения. Для этого пригодился начальник его собственной охраны Карл Паукер.

Карл Паукер был сыном бедного львовского еврея-парикмахера. Сначала он пошел по стопам своего отца. С 13 лет Карл уже самостоятельный парикмахер. В 1914 году он был призван в австро-венгерскую армию, а в 1915 году попал в русский плен.

В лагере для военнопленных в Туркестане он снова взялся за ножницы. После освобождения в 1917 году открыл собственную парикмахерскую в Самарканде. Провидение сделало для него все, чтобы сохранить ему жизнь. Он же подался в чекисты и вскоре стал председателем местного полевого ревтрибунала. Дослужился до руководителя Оперативного отдела ВЧК-ГПУ-ОГПУ, ведавшего охраной руководителей партии и правительства, а также обысками, арестами и наружным наблюдением. С 1924 года он стал во главе личной охраны Сталина. Как и большинство потомственных парикмахеров, Паукер отличался живым нравом, был неистощим на бытовые анекдоты, а в умении пародировать людей в окружении Сталина не имел себе равных.

Обычно Сталин давал ему самые ответственные и деликатные поручения. Он, например, арестовывал Зиновьева и Каменева. По общественной линии Паукер был председателем общества «Друг детей» при ОГПУ.

– Покажи-ка нам Зиновьева, – просил Сталин Паукера. Карл немедленно падал на пол, корчился в притворном страхе, испуганно вращая глазами, плача, кричал, что ни в чем не виноват, просил позвонить Сталину, потом хватал за ноги ближайшего к нему члена Политбюро, пытаясь поцеловать ему ботинки. Окружающие каменели от ужаса. Сталин до слез смеялся над ними и Паукером.

Самого Паукера расстреляли в августе 1937 года. Человек с такой биографией по определению не мог быть врагом народа.

От этой поставленной Сталиным трагедии остался страшный реквизит. После ареста Ежова в его кремлевской квартире нашли бумажные пакетики с карандашными надписями «Зиновьев» на одном и «Каменев» на другом. В каждом из них было по одной сплющенной пуле.

После уничтожения Каменева и Зиновьева Сталин не пощадил и их близких. У Каменева погибли жена, два сына и брат с женой. Бывшая жена Зиновьева до 1954 года мыкалась по лагерям.

За рубежом по поводу политических процессов Сталина возникало немало вопросов. Некоторые из них известному писателю Лиону Фейхтвангеру удалось задать самому Сталину, который принял его для беседы. Вот выдержка из этой беседы.

Фейхтвангер. О процессе Зиновьева и др. был издан Протокол. Этот отчет был построен главным образом на признаниях подсудимых. Несомненно, есть еще другие материалы по этому процессу. Нельзя ли их также издать?

Сталин. Какие материалы?

Фейхтвангер. Результаты предварительного следствия. Все, что доказывает их вину, помимо их признания.

Сталин. Среди юристов есть две школы. Одна считает, что признание подсудимых – наиболее существенное доказательство их вины. Англосаксонская юридическая школа считает, что вещественные документы – нож, револьвер и т. д. – недостаточны для установления виновников преступления. Признание обвиняемых имеет большое значение.

Есть германская школа, но и она отдает должное признанию обвиняемых. Киров убит – это факт. Зиновьева, Каменева, Троцкого там не было. Но на них указали люди, совершившие это преступление, как на вдохновителей его. Все они опытные конспираторы: Троцкий, Зиновьев, Каменев и др. Они в таких делах документов не оставляют. Их уличили на очных ставках их же люди, тогда им пришлось признать свою вину.

Но мы придаем показаниям большое значение. Говорят, что показания дают потому, что обещают подсудимым свободу. Это чепуха. Люди это все опытные, они прекрасно понимают, что значит показать на себя, что влечет за собой признание в таких преступлениях. Скоро будет процесс Пятакова и др. Вы сможете много интересного узнать, если будете присутствовать на этом процессе.

Далее идет описание Сталиным различных «прегрешений», которые числятся за этими обвиняемыми.

Фейхтвангер это все внимательно выслушал и сказал: «Если у них такие идиотские концепции, не считаете ли Вы, что их надо скорее посадить в сумасшедший дом, чем на скамью подсудимых».

Потом он опять вернулся к ранее поставленному вопросу.

Фейхтвангер. Возвращаясь к старому процессу, хочу сказать, что некоторых удивляет, почему не 1, 2, 3, 4 подсудимых, а все признали свою вину.

Сталин. Как это бывает конкретно? Зиновьева обвиняют. Он отрицает. Ему дают очные ставки с пойманными и уличенными его последователями. Один, другой, третий уличают его. Тогда он, наконец, вынужден признаться, будучи изобличен на очных ставках своими сторонниками.

Фейхтвангер. Я сам уверен в том, что они действительно хотели совершить государственный переворот. Но здесь доказывается слишком многое. Не было бы убедительнее, если бы доказывалось меньше.

Сталин. Это не совсем обычные преступники. У них осталось кое-что от совести. Вот возьмите Радека. Мы ему верили. Его оговорили давно Зиновьев и Каменев. Но мы его не трогали. У нас не было других показаний, а в отношении Каменева и Зиновьева можно было думать, что они нарочно оговаривают людей. Однако через некоторое время новые люди, два десятка низовых людей, частью арестованные, частью сами давшие показания, выяснили картину виновности Радека. Его пришлось арестовать. Сначала он упорно все отрицал, написал несколько писем, утверждая, что он чист. Месяц назад он написал длинное письмо, опять доказывая свою невиновность. Но это письмо, очевидно, ему самому показалось неубедительным, и через день он признался в своих преступлениях и изложил многое из того, чего мы не знали. Когда спрашиваешь, почему они сознаются, то общий ответ: «надоело это все, не осталось веры в правоту своего дела, невозможно идти против народа – этого океана. Хотим перед смертью помочь узнать правду, чтобы мы не были такими окаянными, такими иудами».

Это не обычные преступники, не воры, у них осталось кое-что от совести. Ведь Иуда, совершив предательство, потом повесился.

Фейхтвангер. Об Иуде – это легенда.

Сталин. Это не простая легенда. В эту легенду еврейский народ вложил свою великую народную мудрость.

(РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 820. Л. 3–22. Машинописный текст. Текст печатается по изданию: «Большая цензура. Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956». М., 2005, с сохранением особенностей орфографии и пунктуации оригинала.)

Как и планировалось, этот политический спектакль, устроенный Сталиным, был единодушно поддержан всем народом. Однако одна отрицательная рецензия на него все же прозвучала, причем в присутствии самого Сталина. Точно известно, что это произошло 7 февраля 1937 года, когда Бухарин, объявивший голодовку, вместе с Рыковым были приглашены для дачи объяснений на заседание комиссии, составленной из 36 членов Центрального Комитета партии. Председателем этой комиссии был Анастас Микоян. Он предложил Бухарину чистосердечно признаться в антигосударственной деятельности. На это Бухарин ответил резким отказом и заявил: «Я не Зиновьев и Каменев и лгать на себя не буду». Возмущенный, он обрушился с обвинениями на НКВД. Сталин опять нашелся что сказать: «Ну вот мы тебя туда пошлем, ты и посмотришь…»

Состоявшийся 23 февраля Пленум ЦК ВКП(б) вывел Бухарина и Рыкова из ЦК и исключил из партии. Обоих тут же арестовали. Следствие по их делу длилось немногим больше года.

Новый политический спектакль Сталина («Правотроцкистский блок») начался 2 марта 1938 года в Октябрьском зале Дома союзов. Главными действующими лицами на этот раз были Н. Бухарин, А. Рыков и Г. Ягода. За ними незримо маячила тень Троцкого. Обвинение шло по трем основным линиям: шпионаж против Советского государства, заговор против В.И. Ленина в 1918 году, убийство деятелей Советского государства и подготовка террористических актов против руководителей Советской страны. Оно основывалось исключительно на «добровольных» признаниях обвиняемых, которые, как сообщалось в прессе, дали развернутые показания о своей противоправной деятельности.

Бухарину инкриминировали не столько постоянные «теоретические расхождения» с линией партии, сколько активную террористическую деятельность. «В обвинительном заключении, – писал Михаил Докучаев, – было четко сказано, что следствие располагает неопровержимыми данными о том, что “произведенное 30 августа 1918 года эсеровской террористкой Ф. Каплан злодейское покушение на жизнь В.И. Ленина являлось результатом осуществления преступных замыслов “левых коммунистов” во главе с Бухариным Н.И. и их сообщников – левых и правых эсеров и по инициативе обвиняемого Бухарина”».

Из показаний самого Бухарина следовало, что его террористическая деятельность не прекращалась до последнего времени:

«В 1932 году при встрече и разговоре с Пятаковым я узнал от него о его свидании с Л. Седовым (сын Л. Троцкого) и о получении от него прямой директивы перейти к террору против руководителей партии и советской власти. По существу, тогда мы и пошли на соглашение с террористами, а мой разговор с Пятаковым явился соглашением о координации наших с Троцким действий, направленных к насильственному свержению руководства партии и советской власти».

Примечателен такой факт. Сталин первоначально планировал сделать Пятакова общественным обвинителем на процессе Каменева и Зиновьева. Пятаков стал публично требовать для них смертного приговора. В личном разговоре с Ежовым, демонстрируя свою приверженность власти, он попросил поручить ему собственноручно пристрелить негодяев, а заодно и свою арестованную жену. Пятакову нужно было реабилитировать себя за то, что после смерти Ленина он активно выступал в поддержку Троцкого против Сталина. При Сталине Пятаков был неплохо устроен: успел побывать на ответственной должности председателя правления Государственного банка СССР, членом Президиума ВСНХ СССР, первым заместителем наркома тяжелой промышленности СССР. Каменев и Зиновьев дали показания против самого Пятакова. Тогда Сталин быстро перевел его из обвинителей в одного из главных обвиняемых по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра». В феврале 1937 года Пятаков был расстрелян.

Обвиняемые, проходившие по делу о «Правотроцкистском блоке», в один голос утверждали, что Бухарин ратовал не только за устранение от власти руководителей партии и государства, но и за их физическое уничтожение. Регулярно просматривая протоколы допросов обвиняемых, Сталин специально выискивал те места, где имелась информация об угрозах в его адрес. Тогда он ожесточался. Зная эту его слабость, следователи госбезопасности специально выбивали такие признательные показания.

Николай Бухарин все это не моргнув глазом подтвердил. В своем последнем слове на процессе он, в частности, заявил: «Этот процесс, который в серии других процессов является заключительным, раскрывает все преступления, изменническую деятельность, исторический смысл и корень нашей борьбы против партии и Советского правительства.

…Я признаю себя виновным в измене социалистической родине, в организации кулацких восстаний, в подготовке террористических актов, в подготовке заговора – “дворцового переворота” …Я был руководителем, а не стрелочником контрреволюционного дела.

Чудовищность моих преступлений безмерна, особенно на новом этапе борьбы СССР. Пусть этот процесс будет последним тягчайшим уроком.

С этим сознанием я жду приговора. Дело не в личных переживаниях раскаявшегося врага, а в расцвете СССР, в его международном значении».

Подборка этих материалов приведена в книге Михаила Докучаева «История помнит» (1998 г.). Автор этой книги (генерал-майор, окончивший Военный институт иностранных языков и Военно-дипломатическую академию Генерального штаба) не оставляет и тени сомнений в том, что все тут соответствует действительному положению вещей. Фактически он предлагает нам воспринимать эти события точно так, как они выглядели во время того далекого неправого суда и как были приведены в опубликованном стенографическом отчете, который лично редактировал Сталин. Говорить о неосведомленности генерала нельзя. Владея тремя иностранными языками, он наверняка был знаком с тем, что обо всем этом писали за пределами нашей страны. На момент издания его книги были опубликованы, в том числе и на русском языке, многие материалы, проливающие иной свет как на сам процесс, так и на справедливость выдвинутых там против Николая Бухарина обвинений. Дополнительным источником информации для автора могло бы стать и само «Дело Николая Бухарина», хранящееся в архивах КГБ, где Михаил Докучаев занимал пост заместителя начальника 9-го управления, ведающего вопросами безопасности высшего руководства Советского государства и правительства. Кстати, за 10 лет до появления на свет опуса Михаила Докучаева на основании изучения материалов этого дела Николай Иванович Бухарин был полностью реабилитирован.

Волюнтаризм Сталина не мог не вызывать противодействия тех, кто с ним работал. Нельзя исключать, что действия Сталина в разговорах каких-то лиц могли осуждаться. Но от этого большая дистанция до государственной измены.

Николай Бухарин на суде сказал: «Я буду теперь говорить о себе, о причинах своего раскаяния… Около трех месяцев я запирался. Потом я стал давать показания. Причины тому заключаются в том, что в тюрьме я переоценил все свое прошлое…»

Каковы же истинные причины этой «переоценки». Под влиянием чего Николай Бухарин согласился играть чужую роль в спектакле, поставленном по сценарию Сталина. Нам не приходится фантазировать. Исчерпывающий ответ на этот счет дают письма Николая Бухарина к Сталину. Из этих писем следует, что Николай Бухарин ни в чем не был виноват и что Сталин хорошо об этом знал. Разве стал бы Николай Бухарин писать письма такого содержания и в таком количестве (всего их было сорок три), если была хотя бы малая доля правды в том, в чем он признавался следователям. Отчеты следователей и письма Николая Бухарина Сталин читал одновременно. Это был заочный сговор Николая Бухарина со Сталиным.

Последнее, сорок третье письмо Николая Бухарина к Сталину:

«Весьма секретно, лично, прошу без разрешения И.В. Сталина не читать» (он не захотел посвящать других в свою смертельную игру, в которую его втянул Сталин).

«10.12.37. Пишу это письмо, возможно последнее, предсмертное свое письмо. Поэтому прошу разрешить мне писать его… без всякой официальщины, тем более что пишу его только тебе …сейчас переворачивается последняя страница моей драмы и, возможно, моей физической жизни.

Я весь дрожу от волнения и тысячи эмоций, едва владею собой. Но именно потому, что речь идет о пределе, я хочу проститься (здесь и далее выделено Н.Б.) с тобой заранее, пока еще не поздно… чтобы не было никаких недоразумений, я с самого начала говорю тебе, что для мира (общества) я: 1) ничего не собираюсь брать обратно из того, что я понаписал; 2) я ничего в этом смысле не намерен у тебя просить, ни о чем не хочу тебя умолять, что бы сводило дело с тех рельс, по которым оно катится. Но для твоей личной информации я пишу. Я не могу уйти из жизни, не написав тебе последних строк, ибо меня обуревают мучения, о которых ты должен знать. Я даю тебе честное слово, что я невиновен в тех преступлениях, которые подтвердил на следствии.

Мне не было никакого выхода, кроме как подтверждать обвинения и показания других и развивать их: ибо иначе выходило бы, что я не разоружаюсь. Я, думая над тем, что происходит, соорудил примерно такую концепцию: есть какая-то большая и смелая политическая идея Генеральной чистки:

а) в связи с предвоенным временем; б) в связи с переходом к демократии эта чистка захватывает: а) виновных, б) подозрительных, с) потенциально подозрительных… Без меня здесь не могли обойтись. Одних обезвреживают так-то, других по-другому, третьих по-третьему…Ради бога, не думай, что здесь скрыто тебя упрекаю. Даже в размышлениях с самим собой я настолько вырос из детских пеленок, что понимаю, что большие идеи и большие интересы перекрывают все. И было бы мелочным ставить вопрос о собственной персоне наряду с всемирно-историческими задачами, лежащими прежде всего на твоих плечах».

В полном виде письма Николая Бухарина и комментарии к ним читатель может увидеть в бестселлере Эдварда Радзинского «Сталин» (1997 г.).

Остается сожалеть, что в книжном магазине на одной полке одновременно стоит книга Эдварда Радзинского и Михаила Докучаева и от того, какая из них попадет к читателю, будет зависеть его представление о нашей истории.

Говорят, что Сталин присутствовал на этом процессе, скрытый от окружающих за какой-то портьерой или занавеской, и что кто-то якобы узнал его по внезапно проступившему на ней профилю с трубкой (в затемненное помещение, где находился Сталин, через открывшуюся дверь проник свет из освещенного коридора). Автор и постановщик, возможно, действительно был на премьере сочиненного им действа. Такова старая театральная традиция. Для полноты картины требовалось еще выйти к зрителям.

Невозможно себе представить, что должен был чувствовать Сталин, посылая на расстрел заведомо невинного человека.

После похорон Сталина среди его бумаг на ближней даче нашли долго сохраняемую им записку Николая Бухарина: «Коба! Зачем тебе нужна моя смерть?»

Военные действия против собственной армии

«Ведь нам нужна одна победа! Одна на всех, мы за ценой не постоим!» Это слова из песни Булата Окуджавы к известному кинофильму «Белорусский вокзал».

За победу в Великой Отечественной войне наша страна заплатила жизнями 26 миллионов 452 тысяч наших соотечественников. «Более половины из них мирное, гражданское население: женщины, старики, дети. Сталин, система не только ответственны за катастрофическое начало войны, провал многих крупных операций, стремление достичь цели, “не считаясь с жертвами”, но и виновны в сдаче врагу огромных территорий».

Прошло семь десятков лет со времени окончания этой войны, но до сих пор не утихают споры о том, с меньшими ли потерями мы бы ее выиграли или с большими, если бы накануне войны Сталин не уничтожил почти весь командный состав Красной армии.

История не терпит сослагательного наклонения, однако выслушать аргументацию сторон по данному вопросу все же стоит.

Факты неопровержимо свидетельствуют, что от руки Сталина полегло намного больше красных командиров, чем их погибло на полях сражений с врагом.

Остановимся на репрессиях военных в 1937 –1938 гг.

Известно мнение маршала Конева о том, что «из уничтоженных командиров: Тухачевский, Егоров, Якир, Корк, Уборевич, Блюхер, Дыбенко…современными военачальниками можно считать только Тухачевского и Уборевича. Большинство из них под стать Ворошилову и Буденному. Это герои Гражданской войны, конармейцы, жившие прошлым. Блюхер провалил Хасанскую операцию, Ворошилов провалил финскую войну. Если бы они все находились во главе армии, война сложилась бы по-другому».

В своих мемуарах Константин Симонов развивает эту же идею, но более сдержан в своих оценках:

«К сожалению, люди, от всей души клеймящие позорные события тех лет, порой узко и односторонне трактуют влияние этих событий на дальнейшие судьбы армии. Прочтешь статью, где, в очередной раз перечислив несколько имен погибших в 1937 году военачальников, автор намекает, что, будь они живы, на войне все пошло бы по-другому, и думаешь: неужели автор и в самом деле все сводит лишь к этому.

Однажды, прочитав такие рассуждения, я даже попробовал мысленно представить: предположим, в 1937 году не было всего остального, а был бы просто один трагический случай – авария летевшего на маневры самолета, на борту которого находились Тухачевский, Уборевич, Корк и другие жертвы будущего фальсифицированного процесса. Была бы эта трагедия трагической? Конечно. Нанесла бы она ущерб строительству армии? Разумеется. Привела бы она через четыре года – в 1941 году – к далеко идущим последствиям?

Спросил и мысленно ответил себе: нет, не привела бы».

Может быть, во всем этом действительно есть какой-то скрытый для других замысел Сталина? Например, разом сменить большую часть командного состава Красной армии, показавшего неспособность вести современную войну. Может быть, в армейской среде созрела угроза самому Сталину. Отчасти Константин Симонов подтверждает и первое, и второе предположения:

«Да, каждый, кто в то время имел отношение к армии, хорошо помнит, с какой энергией после финской войны новое руководство Наркомата обороны стремилось навести порядок в армии, и прежде всего перестроить ее боевую подготовку».

«А теперь, представив себе эту – не мнимую, а подлинную – атмосферу того времени, задумаемся, в каком положении находились те военные люди, которые, анализируя многочисленные данные, считали, что война может вот-вот разразиться вопреки безапелляционному мнению Сталина, которое он ставил выше реальности… Сталин все еще оставался верным той маниакальной подозрительности по отношению к своим, которая в итоге обернулась потерей бдительности по отношению к врагу».

Для фронтовика Константина Симонова прославленные военачальники Великой Отечественной войны – его однополчане, принесшие стране победу. Они были для него реальными людьми, к которым он относился по закону воинского братства. Другое дело – исторические военные персонажи хоть и недалекого, но прошедшего времени.

«Нам неизвестно и останется неизвестным, как воевали бы в 1941 году Блюхер или Белов, Дыбенко или Федько… – писал Константин Симонов. – Некоторым, видимо, кажется, что они отдают должное личности Тухачевского или Якира, намекая, что, командуй они в первый день войны фронтами вместо Кирпоноса или Павлова, все пошло бы по-другому. Такие внешние, эффектные противопоставления мне лично кажутся не только легковесными, но и морально безответственными».

Справедливости ради надо привести и такое высказывание всеми нами любимого поэта, прозаика, фронтовика:

«Нет, нельзя сводить все к нескольким славным военным именам того времени. И нельзя рассматривать возможную роль этих людей в будущей войне отторженно от той атмосферы, в какой они погибли, и которая еще сильнее сгустилась в результате их гибели с посмертным клеймом изменников родины.

Во-первых, погибли не они одни. Вслед за ними и в связи с их гибелью погибли сотни и тысячи других людей, составляющих значительную часть цвета нашей армии. И не просто погибли, а в сознании большинства людей ушли из жизни с клеймом предательства».

Семена сомнений, брошенные Коневым и Симоновым (и они в этом далеко не одиноки), проросли в книге Виктора Суворова «Очищение» (ООО «Издательство АСТ», 2001). Мы знаем о судьбе этого писателя и о его неординарном взгляде на события нашей военной истории.

На обложку книги Суворова вынесено такое пояснение:

«Вопреки общепринятому мнению, автор оправдывает истребление высшего командного состава Красной армии накануне Второй мировой войны, доказывает, что Сталин действовал правильно, точно и решительно, очищая армию от “гениальных” полководцев».

Суворов считает, что количество репрессированных в 1937–1938 гг. военных явно завышено:

«Происходило это вот почему: государство наше пролетарское было военизировано выше всяких разумных пределов, толпы чиновников не просто ходили в форме, но имели воинские звания и числились в Красной армии, хотя работали далеко за ее пределами. Сталин чистил государственный аппарат, бюрократию, но многие чиновники имели воинские звания. Поэтому создается впечатление: нанесен сокрушительный удар по армейским рядам. На самом деле это был удар вовсе не по армии…»

Книгу Виктора Суворова надо внимательно читать. Она построена на большом фактическом материале. Но по многим позициям с ним никак нельзя согласиться. Вот один из типичных примеров его рассуждений:

«Бригвоенюрист Китин Илья Григорьевич был председателем военного трибунала Восточно-Сибирской железной дороги, а бригвоенюрист Лапидус Рувим Борисович – военным прокурором Амурской железной дороги. Зачем железной дороге свой военный прокурор? Зачем ей военный трибунал? Течет поперек Сибири великая река Енисей. В одну сторону – тайга на тысячи километров. В другую – тоже. По реке пароходы плывут. Раз в неделю. Нет тут никого, кроме медведей. Вражеского нашествия здесь никогда не бывало. И никогда его тут не будет. Комары любого пришельца заедят. Но надзирает за пароходством военная прокуратура. И сидит в прокуратуре военный юрист из плеяды гениальных полководцев. А еще восседает за столом суровый военный трибунал: скатерть суконная, зеленая, графин мутной воды на столе. Заседают в трибунале полководцы.

…А ведь не мог советский военный юрист быть хорошим человеком. Дадут приказ из ЦК помиловать – помилует, прикажут расстрелять – и он, руководствуясь статьями такими-то, вынесет соответствующий приговор. Прикажут расстрелять сто человек – расстреляет сто. Прикажут двести – будет двести. Подсудимый ясно, четко и толково докладывает, что ни в чем не виноват, а прокурор и члены трибунала еще до суда получили указания… Без этих указаний они и за стол не сядут. И поступят они не так, как диктуют разум, совесть и закон, а так, как указано соответствующей инстанцией. И не мог нормальный человек работать на такой работе. И вовсе это не работа. Не мог человек с нормальной психикой такими делами заниматься… И все прочие сталинские “военные юристы” сами выбирали себе профессию лизать пятки повелителю, подчиняться всем его прихотям и капризам. Но надо было им знать, что любая проститутка поначалу, по молодости, порхает высоко, а потом опускается все ниже. Пахан Сталин, попользовавшись сам, отправил этих “юристов” туда, куда их вела логика профессии, – лизать пятки паханам рангом поменьше».

Суворов считает, что подавляющее большинство репрессированных в 1937–1938 гг. военных военными, в полном смысле этого слова, не были: «Арестовали, допустим, какого-нибудь военачальника с ромбами в петлицах и – к стенке его. Мы плачем – Сталин полководца загубил! А это, может быть, вовсе и не полководец. Воинское звание товарищ носил, но в армии никогда не служил, о стратегии и тактике понятия не имел, никакой он не полководец и в Красной армии не состоял».

«Ужасно звучит: 40 тысяч.

Но начинаешь отгребать от кучи комиссаров, юристов, физкультурников, вертухаев, воротил Наркомата лесной промышленности, строителей великих каналов, комсомольских вожаков, редакторов центральных газет и обнаруживаешь, что командиров тут немного».

Можно ли этому возразить? Можно и нужно.

Безотносительно к тому, подверг ли Сталин репрессиям профессиональных военных или сугубо гражданских лиц, для пущей важности обряженных в военные мундиры, людьми они от этого быть не перестают. И каждый из них – это своя жестокая и несправедливая судьба. И не их вина, что кто-то из них был военным юристом на Восточно-Сибирской, а кто-то на Амурской железной дороге. В конце концов, не сами же они себя туда назначали. Не исключено, что это сам Сталин и придумал такое штатное расписание. Может быть, он посчитал, что на стратегически важных железных дорогах страны должен был постоянно поддерживаться армейский порядок. Не по этим ли самым бесперебойно функционирующим железным дорогам в тяжелую зиму 1941 года под Москву без задержки были переброшены резервные сибирские полки, обеспечившие нам нашу первую крупную победу над гитлеровскими войсками.

Любое государство строится на взаимодействии отдельных, занятых определенной работой людей, за эффективность и законность которой должен отвечать его лидер. Особенно в таком тоталитарном государстве, каким было наше. Поэтому не стоит сейчас никого пинать за их прошлые поступки, которые при здравом разуме своего руководителя могли быть совсем другими.

Что же касается арифметики Суворова, то она просто ошибочна, поскольку в результате чисток в армии как раз больше всего пострадал именно ее руководящий состав.

Вот точные цифры, приведенные Владимиром Карповым:

«Всего в 1937 и 1938 годах из армии и военно-морского флота было уволено около 44 тысяч человек командно-начальствующего состава, в том числе более 35 тысяч из сухопутных войск, около трех тысяч из военно-морского флота и более 5 тысяч из ВВС

За 1937–1938 годы были сменены все (кроме Буденного) командующие войсками округов, 100 % заместителей командующих округов и начальников штабов округов, 88,4 % командиров корпусов и 100 % их помощников и заместителей; командиров дивизий и бригад сменилось 98,5 %, командиров полков – 79 %, начальников штабов полков – 88 %, командиров батальонов и дивизионов – 87 %; состав облвоенкомов сменился на 100 %; райвоенкомов – на 99 %.

Почти весь высший и старший командный состав и политические работники этого уровня были после ареста расстреляны, а многие умерли в заключении».

Суворов вольно обращается с памятью маршала Михаила Тухачевского, выискивает несуразности в его трудах, каких немало у всех пишущих, принижает его роль в строительстве Красной армии.

Между тем в 1931 году именно Михаил Тухачевский занял вновь созданную должность начальника вооружений РККА.

Вот что писал о нем маршал Жуков:

«При встречах с ним меня пленяла его разносторонняя осведомленность в вопросах военной науки. Умный, широко образованный профессиональный военный, он великолепно разбирался как в области тактики, так и в стратегических вопросах. М.Н. Тухачевский хорошо понимал роль различных видов наших вооруженных сил и современных войск и умел творчески подойти к любой проблеме.

Все свои принципиальные выводы в области стратегии и тактики Михаил Николаевич обосновал, базируясь на бурном развитии науки и техники у нас и за рубежом, подчеркивая, что это обстоятельство окажет решающее влияние на организацию вооруженных сил и способы ведения будущей войны».

Сталин, между прочим, имел личные основания не любить Тухачевского. Однажды тот чуть было не подвел его «под монастырь». Тут такой сюжет. Занимаясь модернизацией Красной армии, Тухачевский неожиданно узнает, что германская разведка усиленно интересуется тем, как эта модернизация осуществляется. Тухачевский поручает начать служебное расследование и найти канал утечки секретной информации. Оказалось, что этим источником был сам Сталин. В беседе с чешскими дипломатами он похвастался, что проводимое им перевооружение Красной армии сделает ее одной из самых сильных армий в мире.

«Дело Сталина» попало в руки В.В. Куйбышева, который в то время занимал пост заместителя Председателя Совета народных комиссаров СССР и заместителя Совета труда и обороны. Он не знал, что с ним делать и, как член Политбюро, посоветовался с Орджоникидзе, тоже членом Политбюро. Тот назвал Сталина ишаком.

В середине сентября 1934 года состоялся разговор Тухачевского с Куйбышевым и Орджоникидзе. Как пишет Владимир Карпов, было решено, что “вопрос о нетактичном поведении Сталина, о вмешательстве генерального секретаря партии в государственные дела без достаточной компетенции во многих отраслях, как, например, в военной, да и научной тоже, надо поставить на закрытом заседании Политбюро”. Закрытое заседание Политбюро с такой повесткой дня вскоре состоялось. Молотов и Енукидзе при голосовании о наложении на Сталина взыскания воздержались. Калинин выступил с примирительной речью».

Неизвестно, рассказывал ли Поскребышев Сталину обо всех его разговорах с теми, к кому он обращался по его просьбе. Но о Тухачевском ему было что рассказать. «Однажды, – пишет Владимир Карпов, – Поскребышев позвонил Тухачевскому и сказал ему, что Хозяин хочет видеть его в Кремле к шести часам вечера.

– Какой хозяин? – возмутился Тухачевский. – Значит, выходит, что мы его холуи? Для меня он является генсеком партии, но в холуях я быть не намерен.

Поскребышев стал оправдываться, что это только шутливое прозвище, но больше никогда в разговоре с Тухачевским не называл Сталина хозяином.

Сталин был обозлен. Особенно его раздражал сговор Куйбышева, Тухачевского и Орджоникидзе. Он понял, что раз уже они встали на этот путь, то уже не остановятся.

Когда 1 декабря 1934 года произошло убийство Кирова и начались аресты ветеранов революции, Куйбышев открыто выступил против огульного приклеивания ярлыков заговорщиков и троцкистов, потребовал создания специальной комиссии и рассмотрения этого вопроса на заседании Политбюро, которое состоялось в конце декабря. Возможно, что тогда были сделаны поручения о проведении каких-то дополнительных расследований. Однако 25 января 1935 года Куйбышев скоропостижно скончался. Кремлевские врачи удостоверили, что он умер от тромбоза, хотя им было хорошо известно, что смерть Куйбышева наступила через полчаса после приема им какого-то лекарства.

Руки Сталина были развязаны.

18 февраля 1937 года застрелился Орджоникидзе.

11 июня 1937 года началось заседание специального судебного присутствия Верховного суда СССР по делу Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдельмана, Фельдмана, Примакова и Путны по обвинению в измене Родине, шпионаже и подготовке террористических актов.

Как стало известным впоследствии, следственное дело было основано на фальсифицированных материалах, подброшенных немецкой разведкой. Поскольку Сталина они устраивали, серьезно разбираться в них никто не стал. Следствие велось быстро и небрежно. На реабилитационном процессе в этом признавались следователи, которым это дело было поручено.

Как вредительство со стороны Тухачевского и поддерживающих его в свое время Уборевича и Якира расценивалось их упорное отстаивание своих взглядов, касающихся формирования танковых и механизированных соединений за счет сокращения численности и расходов на кавалерию, которую они считали уже отживающей, утратившей боевую мощь. Эту точку зрения резко осуждал, выступая на суде, Буденный».

Суд управился за один день. Всех обвиняемых приговорили к смертной казни. Приговор обжалованию не подлежал. Его немедля привели в исполнение.

Для военачальников самым лучшим селекционером является война. И не вся целиком, а отдельные ее сражения. Так что, если бы к началу войны людей в гимнастерках было бы на сорок тысяч больше, хуже бы от этого быть не могло. Кто теперь может поручиться, что заодно со всеми в те лихие годы ни расстреляли дублера маршала Жукова. Такой и один в поле воин.

Чудом из их числа выжил Константин Константинович Рокоссовский. Он уцелел лишь благодаря тому, что допрашивавшие его следователи затянули пытки. Ему выбили девять зубов, сломали три ребра, отбили молотком пальцы ног. Дважды Рокоссовского выводили на расстрел и давали холостой залп.

Многие военные специалисты справедливо считают дважды Героя Советского Союза маршала Рокоссовского одним из самых талантливых советских полководцев. Но не командовать бы ему Парадом Победы в Москве, если бы не своевременное заступничество маршала Семена Тимошенко, сменившего на посту наркома обороны потерпевшего фиаско в Финской кампании Климента Ворошилова. И записал бы тогда Суворов его в свой поминальный список неперспективных военачальников. И помянул бы не иначе, как кавалерийского младшего унтер-офицера, каковым он в действительности и был, когда в 1914 году начал свою военную карьеру.

Таким же заключенным был и Кирилл Афанасьевич Мерецков. Бывший штабник 1-й конной армии. И тоже служивший под началом Семена Тимошенко. Первый раз он попал в поле зрения НКВД в 1937 году, когда на него дал показания арестованный И. Уборевич. Тогда Мерецков занимал пост заместителя начальника Генштаба РККА. Написал письмо Сталину и Ворошилову. Обошлось. Летом 1941 года, когда он был уже заместителем наркома обороны СССР, Мерецкова арестовали по делу Г. Штерна.

Штерн в ту пору занимал пост начальника Управления ПВО РКК. На его беду, 15 мая 1941 года немецкий транспортный самолет пролетел по маршруту Белосток – Минск – Смоленск – Москва, где и приземлился не замеченный силами ПВО. На следствии Штерн «признал», что с 1931 года являлся участником заговора в РККА и немецким шпионом. Штерна расстреляли. По этому делу было арестовано много высокопоставленных военачальников, в том числе и Мерецков.

Следователи НКВД основательно над ним потрудились. Изувеченный, он с трудом мог передвигаться. Чтобы не забили окончательно, вынужден был признаться, что он был одним из главных руководителей военно-фашистского заговора. Осенью того же года Мерецков вдруг понадобился. Его выпустили. На протяжении всей войны он находился на командных должностях на Карельском и Ленинградском фронтах. Завершал войну командующим 1-м Дальневосточным фронтом.

Маршалу Советского Союза, Герою Советского Союза, кавалеру ордена Победы Кириллу Мерецкову Сталин разрешал сидеть на докладах.

К сожалению, такого высокого поручителя, как Тимошенко, у других не оказалось.

Специалиста экстра-класса в области вооружений Бориса Ванникова за две недели до начала войны из кресла наркома вооружений СССР пересадили на тюремные нары. Там ему неожиданно передали поручение Сталина «письменно изложить свои соображения относительно мер по развитию производства вооружений в условиях начавшихся военных действий».

В присутствии Молотова и Маленкова Сталин сказал Ванникову: «Ваша записка – прекрасный документ для работы Наркомата вооружения… Вы во многом были правы. Мы ошибались… А подлецы вас оклеветали».

Ванников как-то заметил Сталину, что сомневается в том, что после пребывания в тюрьме ему теперь будут доверять. «Подумаешь, я тоже сидел», – огрызнулся Сталин.

Борис Львович Ванников стал трижды Героем Социалистического Труда и дважды лауреатом Сталинской премии. Задабривание наградами у Сталина было одним из способов добиться лояльности своего окружения.

Сталин не был большим специалистом в области вооружений. Это было не его дело. Но постоянное общение с хорошими военными инженерами оставляло в его памяти определенный след. При каждой возможности он старался продемонстрировать свою осведомленность в этой области окружающим. Некоторые из свидетелей наивно относили это за счет его глубокого знания вопроса.

«Мой отец часто вспоминал, – пишет Ю.В. Емельянов, – как он вместе с рядом специалистов представлял Сталину броневой щиток, специально разработанный во время Советско-финской войны для бойцов-лыжников. Лыжи с прикрепленным к ним щитком разработчики положили прямо на полу в кремлевском кабинете Сталина. Вскоре в кабинет вошли Ворошилов, Кулик, Шапошников, Тевосян, Ванников. Последний в это время был наркомом вооружений и пришел на совещание с новым автоматом. Как писал отец в своей книге воспоминаний, ровно в пять появился Сталин. Он поздоровался со всеми за руку, подошел к щитку. Окинув его взглядом, опустился на колени и, обращаясь к Ванникову, произнес: “Дайте автомат”.

Ванников подал автомат Сталину и отошел. Сталин лег на пол, просунул ствол автомата через щель броневого щитка и стал целиться. Он несколько раз менял положение, передвигал щиток, вынимал ствол автомата из щели и снова просовывал его в щель. В кабинете стояла тишина. Только иногда раздавался лязг металла по металлу. Наконец Сталин поднялся, протянул автомат Ванникову и произнес: “Щель для стрельбы лучше сместить на двадцать миллиметров вправо. Вот здесь, – он указал место на щитке, – следует укрепить полочку, чтобы обоймы с патронами на нее можно было класть. А то стрелок протянет руку к патронташу за обоймой, плечо у него приподнимется, выйдет из-за броневой защиты, и снайпер может прострелить его”.

Конструктор держал блокнот и тщательно все записывал. А Сталин продолжал делать замечания: “В последнее время много ранений в пах. При таких ранениях часто атрофируются конечности. Для того чтобы избежать таких поражений, необходимо удлинить открылки у щитка так, чтобы защитить и эту часть тела”».

К постоянному общению с разработчиками и организаторами военного производства Сталина вынуждала необходимость принятия ответственных решений, которые он брал на себя.

«Сталин имел большие познания в техническом оснащении самолетов, – считал летчик-испытатель Байдуков. – Бывало, соберет профессуру поодиночке, разберется во всех тонкостях. Потом на совещании как начнет пулять тончайшими вопросами – мы все рты пораскрываем от удивления».

Поверхностная информированность Сталина в вопросах военной техники не могла в полной мере заменить специальных знаний, поэтому по ряду вопросов, связанных с вооружением, его мнение зачастую бывало ошибочным. В большой степени на это влиял состав приглашенных на такие совещания лиц и напористость отдельных конструкторов. «Так один раз случилось с моим отцом и его коллегами, – пишет Ю.В. Емельянов. – Их ценное предложение о замене сварных башен танков литыми, которое впоследствии было удостоено Сталинской премии, первоначально было отвергнуто на том основании, что конструктор не смог четко ответить на компетентные вопросы Сталина.

Сталина не удовлетворил первый же ответ на его вопрос: “Как изменится положение центра тяжести танка при переходе на новую башню?” Ответ конструктора: “Если и изменится, товарищ Сталин, то незначительно” немедленно вызвал реплику: “Незначительно – это не инженерный термин. Вы считали?” – “Нет, не считал”. – “А почему? Ведь это военная техника”. Не спуская с конструктора глаз, Сталин спросил, как изменится нагрузка на переднюю ось танка? Конструктор, встав, тихо сказал: “Незначительно”. “Что вы твердите все время “незначительно” да “незначительно”, скажите, вы расчеты делали?” – “Нет”, – тихо ответил конструктор. “А почему?” Конструктор молчал. Сталин положил на стол находившийся у него в руках листок с проектом решения и сказал: “Я предлагаю отклонить предложенный проект постановления как неподготовленный. Указать товарищам, чтобы они с такими проектами в Политбюро не входили”.

Мой отец и конструктор были расстроены, но, когда они уже шли по кремлевской лестнице, отца нагнал один из сотрудников аппарата Сталина, который дал добрый совет: “Надо быстро подготовить новый проект. И, самое главное, необходимо дать справки по всем вопросам, которые задавал Сталин”. Совет оказался дельным, и проект, который дал “зеленую улицу” литым башням, вскоре был принят в Политбюро».

Поскольку без согласия Сталина никакая военная техника на конвейер не ставилась, формально он брал на себя ответственность за ее качество.

На одном из заседаний Военного совета, где стоял вопрос об аварийности самолетов, приключилась такая история. Командующий военно-воздушными силами Рычагов заявил: «Аварийность и будет большая, потому что вы заставляете нас летать на гробах». Возможно, что к его ведомству предъявили серьезные претензии по поводу технического обслуживания самолетов, подготовки летного состава, организации действий наземного персонала, которые он считал необоснованными. Поскольку основным виновником создавшегося положения он выставил Сталина, тот счел это личным оскорблением.

Реакцию Сталина на этот демарш Рычагова описал адмирал Исаков: «Сталин продолжал медленно ходить вдоль стола, за которым сидели военные. Потом он остановился и, тихо, не повышая голоса, произнес: “Вы не должны были так сказать!”. Сделав еще одну паузу, он, как бы про себя, снова повторил: “Вы не должны были так сказать!” и закрыл заседание».

Павел Рычагов был героем советской пропаганды. Генерал-лейтенант, Герой Советского Союза, отличившийся в Испании и в боях с японскими войсками. Неосторожное поведение со Сталиным стоило ему жизни. По распоряжению наркома внутренних дел Берии его расстреляли без суда. Через год после смерти Сталина Рычагова реабилитировали.

Репрессии Сталина против собственной армии в большей степени были связаны с его боязнью военного переворота, чем с простым желанием заменить некомпетентных военачальников, Сталин опасался человека с ружьем. Он отлично понимал, что сговор военных может сыграть в его личной судьбе фатальную роль. Поэтому он ни на минуту не выпускал их из вида. Собирал компрометирующие материалы. Сталкивал между собой. И при первом удобном случае, в назидание другим, объявлял врагами народа и шпионами. Это держало его самого в постоянном напряжении и отнимало много сил.

Поэтому среди тех военных, которые были репрессированы, оказалось много общепризнанно дельных людей. Только некоторые из них, кому удалось избежать расстрела, сделали потом в армии блестящую карьеру.

Если реально существовал заговор кадровых военных, которые, как предполагает Симонов, не разделяли мнения Сталина относительно сроков начала войны с гитлеровской Германией, то их уничтожение, безусловно, принесло нашей стране непоправимый вред.

«Накануне войны вы разрушаете Красную армию, любовь и гордость страны, оплот ее мощи. Вы обезглавили Красную армию и Красный флот. Вы убили самых талантливых полководцев, воспитанных на опыте мировой и Гражданской войн во главе с блестящим маршалом Тухачевским».

«В момент величайшей военной опасности вы продолжаете истреблять руководителей армии, средний командный состав и младших командиров».

«Для успокоения взволнованных умов вы обманываете страну, что ослабленная арестами и казнями Красная армия стала еще сильнее. Вы лицемерно воскрешаете культ исторических русских героев Александра Невского и Дмитрия Донского, Суворова и Кутузова, надеясь, что в будущей войне они помогут вам больше, чем казненные маршалы и генералы».

Это тоже выдержки из письма Федора Раскольникова.

Вспомним предвоенные события.

Все, кто мог, настойчиво предупреждали Сталина о вероломстве Гитлера. Многие даже называли ему точную дату начала войны. Выдающийся советский разведчик Рихард Зорге свое первое донесение об угрозе нападения немцев прислал еще 5 марта 1941 года. Во втором донесении, от 15 июня 1941 года, он сообщил о дате нападения фашистской Германии на Советский Союз – 22 июня 1941 года. Точность информации Зорге объяснялась тем, что он к тому времени был пресс-атташе германского посольства в Токио. Виза Сталина гласила: «немецкая дезинформация».

На следующий день к Сталину поступило донесение от начальника первого управления НКГБ (Народный комиссариат государственной безопасности) Фитина следующего содержания:

«Подготовка вооруженного выступления против СССР полностью закончена, и удар можно ожидать в любое время».

Сталин среагировал следующей припиской: «Т-щу Меркулову. Может, послать вам “источник” из штаба герм. авиации к еб-ной матери? Это не источник, а дезинформатор. И. Ст.».

Не проявил Сталин и должного интереса к сообщению командующего флотом адмирала Кузнецова о том, что «немецкие корабли покидают советские порты с неполной загрузкой». И что «все они уйдут до 21 июня».

Даже тогда, когда к нам перебежали немецкие дезертиры и сообщили, что завтра утром начнется война, Сталин не хотел верить в реальность того, во что он никак не хотел верить.

До самого начала войны в Германию гнали наши эшелоны со стратегическим сырьем и продовольствием.

Жуков и Тимошенко никак не могли уговорить Сталина отдать приказ о приведении в состояние полной боевой готовности все войска в приграничных районах. Жуков в своих мемуарах вспоминает, что он «имел при себе заранее подготовленный проект». Сталин приказал зачитать его, однако, прослушав текст, запротестовал: «Еще рано давать такой приказ. Пожалуй, вопрос можно уладить мирным путем. Войска не должны поддаваться на провокации».

Жуков подправил проект с добавлениями, на которых настаивал Сталин. В тот момент, когда в Кремле занимались бумаготворчеством, передовые немецкие части начали преодолевать приграничные заграждения.

Сталин лег спать в полной уверенности, что все страхи напрасны и назавтра он опять проснется под мирным небом.

Жукову пришлось долго ждать, прежде чем дежурный по даче Сталина генерал ответил: «Товарищ Сталин спит». Жуков настоял, чтобы его разбудили. Он доложил Сталину о нападении немцев и попросил разрешения отдать войскам приказ принять бой. «Сталин молчал. Жуков слышал только его тяжелое дыхание. “Вы меня поняли?” – спросил Жуков. Снова тишина. Наконец, Сталин приказал ему вместе с Тимошенко ехать в Кремль и сказать Поскребышеву, чтобы тот собрал всех членов Политбюро».

В 4.30 утра «все члены Политбюро собрались. Сталин с белым лицом сидел за столом, держа в руках набитую табаком трубку».

Он все еще не был в состоянии реально оценить ситуацию и принялся доказывать, «что если это война, то должно же быть какое-то формальное её объявление, переговоры, встречи министров иностранных дел, наконец». Кому-то приказали позвонить в немецкое посольство. Но немецкий посол Шуленбург уже сам искал встречи с Молотовым.

После известия об официальном объявлении войны «Сталин упал в свое кресло и углубился в размышления. Последовала долгая, тяжелая пауза». Он все еще не верил в происходящее. «Согласившись с требованиями генералов о приказе советским войскам принять бой, Сталин запретил им пересекать границу, преследуя врага».

Наперекор документально установленным фактам находятся такие, кто пытается подсунуть доверчивым читателям свои фантазии:

«Веет притворством за версту от попыток взвалить на Сталина вину за взлом фашистами нашей линии обороны на рассвете 22 июня 1941 года. Дело в том, что он в рамках своей компетенции не занимался непосредственно оперативно-тактическими вопросами вооруженных сил, никогда не инспектировал войска, не проверял их боеготовность, полностью полагаясь в этом деле на Наркомат обороны… И.В. Сталин представлял боевую готовность наших вооруженных сил более высокой, чем она была на самом деле. Совершенно точно зная количество новейших самолетов, дислоцированных по его приказу на пограничных аэродромах, он считал, что в любую минуту по сигналу боевой тревоги они могут взлететь в воздух и дать надежный отпор врагу. И был просто ошеломлен известием, что наши самолеты не успели подняться в воздух, а погибли прямо на аэродромах».

Я хорошо помню начало этой войны. В Бобруйске, где мы с мамой и сестрой находились на летнем отдыхе у бабушки. На наших глазах за несколько минут немцы разбомбили расположенный неподалеку военный аэродром. Самолеты были сожжены прямо на летном поле. Потерь летного состава не было. Летчики в это время были совсем в другом месте.

На одном из последних поездов нам удалось уехать из Белоруссии в Москву. По дороге, когда мы находились на узловой станции Жлобин, налетели немецкие штурмовики и зажгли последний вагон нашего поезда. Горящий в ночи, он был хорошей мишенью, поэтому его быстро отцепили и автомашиной столкнули под откос. Те, кому повезло, перебрались в уходящий поезд. Утром, на одной из остановок, в наш состав погрузились другие беженцы. Чтобы освободить для них места, через окна вагонов выбрасывали вещи пассажиров. В Москву мы вернулись с одной дамской сумочкой моей мамы. Из детских впечатлений это самое яркое.

В Комиссариате обороны на улице Фрунзе Сталину рассказали о серьезности положения. «Сталин, внешне обычно такой спокойный и осторожный в своих словах и жестах, не смог сдержать себя. Он разразился злой, оскорбительной бранью. Затем, ни на кого не глядя, сгорбившись и опустив голову, вышел». Нахлынувшие на вождя переживания погрузили его в состояние глубокой депрессии.

После 28 июня 1941 года государство осталось без руководителя. В этот день Сталин к обеду приехал в Кремль. По имеющейся в журнале записи, он принял 21 человека. Поздно вечером, в 21.30, к нему зашли Тимошенко, Жуков и Голиков. Их сообщение было неутешительным: две немецкие танковые группы начали окружение наших войск в районе Минска. «Пораженный Сталин отказывался этому верить. По инерции он принял еще члена Политбюро А. Микояна и наркома госбезопасности СССР В. Меркулова. Уехав к себе на дачу, в Кунцево, Сталин на три дня пропал».

В историографии Сталина эти три дня занимают сотни страниц. Сталинисты утверждают, что 22 июня застало его больным острой формой ангины, от которой в эти три злополучных дня он избавлялся на даче и одновременно готовил известное всем выступление перед народом 3 июля 1941 года. Это не так. Три дня он не был в состоянии управлять государством. Военные действовали самостоятельно, по ситуации.

Когда Молотов и другие члены Политбюро 30 июня появились в Кунцеве, Сталин не сразу понял, что им, собственно, надо. Его странное поведение оставило у них впечатление, что он подумал, что его пришли арестовать. Микоян, который при этом присутствовал, позже написал: «Мы нашли его в маленькой столовой, сидящим в кресле. Он поднял голову и спросил: “Зачем вы приехали?” У него было странное выражение лица, да и вопрос прозвучал довольно странно. В конце концов, он мог бы позвать нас.

Когда Молотов предложил создать Государственный комитет обороны со Сталиным в качестве председателя, он был удивлен, но не возражал и сказал просто: “Хорошо”».

По мнению многих военных специалистов, «сталинские просчеты носят столь огромный, катастрофический, поражающий воображение характер, что им невозможно найти историческую аналогию подобного масштаба».

Вот выдержки из серьезных научных трудов военных историков, кадровых военных – участников войны, литераторов с обвинениями, выдвигаемыми против Сталина:

«Он деспотично лишил Советский Союз почти всего его военного руководства, где-то около 30–40 тысяч его самых способных и опытных офицеров, как раз тогда, когда замаячила угроза войны. Он отказался прислушиваться к сообщениям о подготовке Германии к нападению на Советский Союз, таким образом, дав Гитлеру возможность застать Советскую армию врасплох».

«Говоря о начале войны, – писал К. Симонов, – невозможно уклониться от оценки масштабов той огромной личной ответственности, которую нес Сталин за все происшедшее. Масштабы ответственности соответствуют масштабам власти. Он с непостижимым упорством не желал считаться с важнейшими донесениями разведчиков. Главная его вина перед страной в том, что он создал гибельную атмосферу, когда десятки вполне компетентных людей, располагающие неопровержимыми документальными данными, не располагали возможностью доказать главе государства масштаб опасности и не располагали правами для того, чтобы принять достаточные меры к ее предотвращению».

«Какой она была эта война, теперь все знают. Но, осуществи Сталин заранее хотя бы ряд необходимых мер, о которых его просили генералы и разведчики, кровавая война была бы совершенно иной: более короткой и менее жертвенной. Даже если бы за неделю до нападения вермахта войска СССР были приведены в состояние полной боевой готовности, заняли заранее намеченные районы и позиции для обороны, удар гитлеровской машины был бы в решающей степени амортизирован. Может, и попятились бы советские войска на 100–150 километров в глубь своей территории, но никогда бы оккупантам не бывать ни в окрестностях Москвы и тем более на Волге».

Дочь Сталина Светлана так написала об этом периоде жизни своего отца: «Он не мог предположить и предвидеть, что пакт 1939 года, который он считал своим детищем и результатом его великой хитрости, будет нарушен врагом, более хитрым, чем он сам. Это и была основная причина его депрессии в начале войны. Это было его огромной политической ошибкой. Но он никогда не признавал своих ошибок. Он всегда находил других виновных».

Через месяц после начала войны первым из советских военачальников расстреляли Героя Советского Союза генерала Дмитрия Григорьевича Павлова и его командиров, которые руководили Западным фронтом. По заведенной традиции их били до тех пор, пока они ни признались в военном заговоре против Сталина. В своем последнем слове на скоротечном суде генерал заявил: «Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне». Поскребышеву Сталин сказал: «Я одобряю приговор, но скажи Ульриху, пускай он выбросит весь этот хлам о “заговоре”. Никаких апелляций. Потом сообщите обо всем фронтам».

Сталин стал прежним Сталиным. В сентябре и октябре он приказал расстрелять 170 политических заключенных, уцелевших в ходе судебных процессов 30-х годов, и без суда 4 генералов. Репрессивная машина потом не останавливалась до конца войны. Как считает Дмитрий Волкогонов: «В минувшей войне военные репрессии по отношению к собственным военнослужащим явились террористическим способом компенсации Сталиным своих крупных и непростительных стратегических ошибок в политической и военной областях».

Роль Сталина как организатора нашей победы в Великой Отечественной войне неоспорима. Однако наивно полагать, что за спиной наших талантливых генералов он стал непревзойденным военным гением. Наверное, лучше других о военных заслугах Сталина мог сказать только Г.К. Жуков. Его взгляд на Сталина, сложившийся в ходе войны, представляет особую ценность, потому что он опирается на огромный четырехлетний опыт совместной работы. «Профессиональные военные знания у Сталина были недостаточными не только в начале войны, но и до самого ее конца. Однако в большинстве случаев ему нельзя было отказать ни в уме, ни в здравом смысле, ни в понимании обстановки. Анализируя историю войны, надо в каждом конкретном случае по справедливости разбираться в том, как это было. На его совести есть такие приказания и настояния, упорные, невзирая ни на какие возражения, которые плохо и вредно сказывались на деле. Но большинство его приказаний и распоряжений были правильными и справедливыми».

Победа задумывается в штабах, а выигрывается на полях сражений. Ценой жизни простых солдат. Для Сталина они всегда сливались в безликую массу. Народ. У него совершенно отсутствовало представление о ценности чужой человеческой жизни. Ему были неведомы страдания других людей. Поэтому некоторые историки склонны проводить параллели между Гитлером и Сталиным.

Есть описание такого разговора Сталина с Черчиллем времен окончания войны, который состоялся на обеде в советском посольстве. «Именно здесь Сталин предложил ликвидировать 50 000 немецких офицеров – ядро военной мощи Германии – как единственный путь к ее уничтожению».

Черчилль встал из-за стола, заметив, что ни он, ни английский народ не будут иметь ничего общего с массовыми казнями. Когда Сталин настойчиво повторил: «Пятьдесят тысяч должны быть расстреляны», Черчилль в негодовании вышел из комнаты. Тут же за ним последовал Сталин, который положил ему руки на плечи, заверив, что пошутил, и уговорил его вернуться. Черчилль добавляет: «Сталин, когда считает это необходимым, может быть очень обаятельным, и я никогда не видел, чтобы он так старался, как в тот момент, тем не менее я тогда не был убежден, как не убежден и сейчас, что все это была игра, за которой не стояло ничего серьезного».

Черчилль понял бы истинную цену этой кровавой шутке Сталина, если бы знал тогда, что случилось в Катыни, где были уничтожены польские военнопленные. Цель этой акции имела ту же задачу – желание Сталина разрушить фундамент, на котором впоследствии могла возродиться польская государственность, подорвать основы польской нации.

Еще 7 сентября 1939 года в разговоре с генеральным секретарем Коминтерна Г. Дмитровым Сталин сказал: «Уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы одним буржуазным государством меньше! Что плохого было бы, если бы в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и население».

Говоря о Катыни, нельзя забывать не только о боли и страданиях семей расстрелянных поляков. Нельзя забывать о ране, нанесенной целому государству, потерявшему значительную часть офицерского состава и интеллектуальной элиты. Как написал польский академик Ч. Мадайчик… «моральное и юридическое осуждение сталинского террора по отношению к польским офицерам-военнопленным, квалифицированного международным правом как преступление против человечества, нельзя оправдать военной необходимостью».

В «Краткой биографии Иосифа Виссарионовича Сталина», изданной в 1947 году, был подведен итог его блестящей военной деятельности в годы Гражданской войны: «Полководец революции застал на фронте толчею, растерянность, отсутствие стратегического плана. Прогнав из штаба обанкротившихся ставленников Троцкого и потребовав полного невмешательства Троцкого в дела фронта, Сталин отбросил преступный старый план прорыва деникинского фронта от Волги (Царицына) на Новороссийск и составил свой план борьбы, гениально разрешавший задачу».

На самом же деле, как доподлинно установили военные историки, все обстояло иначе. «Царицынскую эпопею» на потребу Сталина сочинил Ворошилов. В огне сражений Гражданской войны победу добывали совсем другие люди.

Теперь Сталину потребовалось переписать историю Великой Отечественной войны. Он постоянно искал различные идеологические возможности для своей реабилитации. Известный военный историк К.Томан об этом написал так: «В разное время на передний план выдвигались то вероломство и внезапность нападения фашистской Германии, то нехватка боевой техники, то несостоятельность военачальников старого закала, то неопытность армии, то отсутствие в ней дисциплины и порядка, то промедление союзников с открытием второго фронта, то такая “историческая закономерность”, как наличие “агрессивных наций” и “миролюбивых наций”. Не вдаваясь здесь в разбор и оценку всех этих версий, так как это особая тема, требующая специального освещения, скажу только, что, перебирая одну причину за другой, не боясь впадать в противоречия, Сталин на протяжении всей войны добивался одного: чтобы в сознание народа не могла проникнуть мысль об ошибках в подготовке и ведении войны, о его личной ответственности за трагедию поражений».

«Краткую биографию И.В. Сталина», изданную в 1949 году, он редактировал сам.

«Товарищ Сталин развил дальше передовую советскую военную науку. Товарищ Сталин разработал положение о постоянно действующих факторах, решающих судьбу войны, об активной обороне и законах контрнаступления и наступления, о взаимодействии родов войск и боевой техники в современных условиях войны, о роли больших масс танков и авиации в современной войне, об артиллерии как самом могучем роде войск. На разных этапах войны сталинский гений находил правильные решения, полностью учитывающие особенности обстановки.

Сталинское военное искусство проявлялось как в обороне, так и в наступлении. По указанию товарища Сталина активная оборона советских войск сочеталась с подготовкой контрнаступления».

«Парад Победы. Сюда, на Красную площадь, принесла Советская армия знамена разбитых и уничтоженных ею немецко-фашистских армий и дивизий. Эти знамена были брошены к ногам победившего советского народа, к подножию ленинского Мавзолея, на трибуне которого стоял Великий Полководец Сталин».

Об этом моменте есть такое воспоминание Г.К. Жукова: «В конце войны в нем как отрицательная черта заметна стала некоторая ревность, стало чаще и яснее чувствоваться, что ему хочется, чтобы все победы и успехи были связаны с ним и что он ревнует к высоким оценкам тех или иных действий тех или иных командующих. Я, например, остро почувствовал это на Параде Победы, когда меня там приветствовали и кричали мне “ура”, – ему это не понравилось; я видел, как он стоит, и у него ходят желваки».

При редактировании своей биографии Сталин счел необходимым вставить в нее и такие чрезвычайно важные для него абзацы:

«С гениальной проницательностью разгадывал товарищ Сталин планы врага и отражал их».

Не он ли был жестоко обманут Гитлером и впал в депрессию в первые дни войны.

«Товарищем Сталиным был разработан и блестяще претворен в жизнь план обороны столицы, план разгрома немецких войск под Москвой».

Не он ли заискивающе заглядывал в глаза Жукова и, как «коммунист коммуниста», спрашивал, удастся ли отстоять Москву.

Константин Симонов опубликовал свои беседы с маршалом И.С. Коневым. Там есть такое место: «Первые сомнения, связанные со Сталиным, первые разочарования возникли в ходе войны. Взрыв этих чувств был дважды. В первые дни войны, в первые ее недели, когда он почувствовал, что происходит что-то не то, ощутил утрату волевого начала оттуда, сверху, этого привычного волевого начала, которое исходило от Сталина. Да, у него было тогда ощущение, что Сталин в начале войны растерялся. И второй раз такое же ощущение, еще более сильное, было в начале Московского сражения, когда Сталин, несмотря на обращение фронта к нему, не согласился на своевременный отвод войск на Можайский рубеж, а потом, когда развернулось немецкое наступление и обстановка стала крайне тяжелой, почти катастрофической, Сталин тоже растерялся. Именно тогда он позвонил на Западный фронт с почти истерическими словами о себе в третьем лице: “Товарищ Сталин не предатель, товарищ Сталин не изменник, товарищ Сталин – честный человек, вся его ошибка в том, что он слишком доверился кавалеристам, товарищ Сталин сделает все, что в его силах, чтобы исправить сложившееся положение”».

Теоретический официоз ВКП(б) журнал «Большевик» в статье «Великий вождь и учитель коммунистической партии и советского народа» писал в декабре 1949 года: «С невиданной в истории мощью сталинский военный гений проявился во время Великой Отечественной войны. О таланте полководца судят по значению выигранных им сражений, по масштабу и характеру тех задач, которые ему пришлось решать, по объему трудностей, которые пришлось преодолевать, по умению находить и использовать все возможности, чтобы организовать победу. Во всех этих отношениях товарищ Сталин – полководец Советского государства – не имеет себе равных в истории».

Сталин не был бы Сталиным, если бы не «позаботился» о свидетелях своих предвоенных и военных ошибок.

Имя Зорге при Сталине замалчивалось. Признать, что его информация о составе нацистских сил и дате нападения на СССР, не совпадавшая со сталинской уверенностью, что Гитлер не развяжет войну, не была учтена, было нельзя. Он «позабыл», что именно Зорге до своего ареста в октябре 1941 года японской полицией успел сообщить чрезвычайно важную информацию о том, что Япония не собирается нападать на СССР. Поскольку первое сообщение Зорге подтвердилось, второму Сталин был вынужден поверить. Это дало возможность перебросить с Дальнего Востока свежие силы для защиты Москвы. Почти три года Зорге содержался в японской тюрьме. Никаких попыток его вызволить предпринято не было. В сентябре 1943 года его приговорили к смертной казни и повесили.

Жену Зорге Екатерину Максимову в сентябре 1942 года арестовали в Москве. Через год она умерла в лагерях.

О Рихарде Зорге вспомнили только в 1964 году, когда посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза. В том же году реабилитировали его жену.

Адмирал флота Михаил Кузнецов в Великую Отечественную войну руководил действиями ВМФ, осуществлял координацию взаимодействия флотов с сухопутными войсками. Участвовал в работе Ялтинской и Потсдамской конференций. В январе 1947 года он был отстранен от должности. В ноябре 1947 года вместе с группой адмиралов его обвинили «в передаче иностранным разведкам материалов, составляющих государственную тайну». В 1988 году, посмертно, он был восстановлен в звании адмирала флота Советского Союза. Его именем названа Военно-морская академия в Петербурге.

Генерал-лейтенант Павел Фитин, под руководством которого в предвоенные годы советская разведка сделала блестящие успехи, «по служебному несоответствию» был уволен из органов.

Послевоенные отношения Сталина с Жуковым – отдельная история. Но она такого же свойства. Сталин упрекал Жукова в том, что… «он преувеличивает свою роль в войне, делает вид, что все победы связаны с ним, дает интервью в иностранную печать». В итоге Жуков был снят с поста командующего сухопутными войсками СССР и назначен командующим Одесским военным округом.

В своем письме Федор Раскольников предупреждал Сталина: «Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов».

Развенчание Сталина началось с момента его смерти. Это можно было видеть из того, что разом были приостановлены все его начинания. Получили свободу оставшиеся в живых жертвы репрессий. Реабилитировали тех, кого его режим погубил.

«Однако мы не застрахованы, – заключает А. Ципко, – от того срыва в бездну насилия и преступлений, который случился с революционером-подпольщиком Кобой. Никто меня не убедит в том, что на роду этого человека от рождения было написано стать величайшим преступником в истории человечества». Между тем в сборнике эссе и публицистики Захара Прилепина «К нам едет пересвет» репрессии Сталина представлены как «субъективный процесс, дело рук одного маленького сухорукого, в оспах тирана, а наша действительность – напротив, процесс объективный…», поэтому «во всем виноваты мы сами, и нужно отдавать себе в этом отчет». Жаль, что это прозрение пришло так поздно.

В личности Сталина многое прояснено. Жанр его жизни и смерти определен как трагедия, участниками и зрителями которой стали граждане нашей многострадальной страны. Живые и мёртвые, они теперь свидетели истории. Они изобличают злого «гения», преступно объединившего власть и силу против собственного народа. Такое не должно повториться.

Заключение

Все положительное, созданное народом в сталинский период, перешло в наше время, развивается и используется на благо государства. Понятно, что любой политический деятель большой страны по определению не должен быть «мастером на все руки». Поэтому достижения, относящиеся к сталинскому периоду, не могут быть сведены только к одному имени Сталина.

Еще не закончен анализ личных ошибок Сталина как руководителя государства. Тут еще требуется обстоятельное исследование имеющихся фактов, подтвержденных достоверными архивными материалами, которые сегодня стали доступными для изучения.

Что же касается способа руководства Сталиным страной, то он, без всяких оговорок, может быть назван криминальным. Сталин физически уничтожал всех тех, кто реально или по подозрению мог быть ему лично опасен. Менеджерский талант, приписываемый Сталину, был основан на массовом принуждении к труду конвоируемых к месту работы невинно осужденных людей.

Существующие рейтинговые оценки Сталина разрушатся, если спросить людей: согласны ли они вернуться в прошлое, для того чтобы жить и работать в бесправной обстановке того времени, когда по доносу любого человека могли арестовать и передать в руки карательных органов, лишив какой-либо возможности оправдаться? Государство должно защищать свободу и честь своих граждан. Большая часть общества активно противостоит отношению Сталина к собственному народу. Ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни. И репрессиям нет оправданий.

Россия – великая многонациональная страна. Наш народ прошел через многие испытания и трудности для того, чтобы наконец выйти на дорогу к светлому будущему и процветанию. Мы получили право самим выбирать того, кто поведет нас по этому пути.

Вот вторая часть известного стихотворения Евгения Евтушенко, написанного в далеком 1962 году, как наказ россиянам, живущим в XXI веке.

Мы сеяли честно.

Мы честно варили металл,

и честно шагали мы,

строясь в солдатские цепи.

А он нас боялся.

Он, веря в великую цель, не считал,

что средства должны быть достойны

величия цели.

Он был дальновиден.

В законах борьбы умудрен,

наследников многих

на шаре земном он оставил.

Мне чудится –

будто поставлен в гробу телефон.

Кому-то опять

сообщает свои указания Сталин.

Куда еще тянется провод из гроба того?

Нет, Сталин не умер.

Считает он смерть поправимостью.

Мы вынесли

из Мавзолея

его,

но как из наследников Сталина

Сталина вынести?

Иные наследники

розы в отставке стригут,

но втайне считают,

что временна эта отставка.

Иные

и Сталина даже ругают с трибун,

а сами ночами тоскуют о времени старом.

Наследников Сталина,

видно, сегодня не зря

хватают инфаркты.

Им, бывшим когда-то опорами,

не нравится время,

в котором пусты лагеря,

а залы, где слушают люди стихи,

переполнены.

Велела не быть успокоенным Родина мне.

Пусть мне говорят: «Успокойся!» –

спокойным я быть не сумею.

Покуда наследники Сталина

живы еще на земле,

мне будет казаться,

что Сталин – еще в Мавзолее.

Иллюстрации

«Слава великому Сталину!» Советский плакат

«Корейский народ не сломить!» Советский плакат

Выступление Ким Ир Сена, 1945 г.

Ли Сын Манн

Мао Цзэдун

Е.П. Питовранов

Иосиф Григулевич

Иосип Броз Тито

О.Б. Лепешинская

Т.Д. Лысенко

Фотографии «желточного шара» на разных стадиях развития эмбриона по версии О.Б. Лепешинской

С.И. Огольцов

С.М. Михоэлс

И.Г. Эренбург

В.М. Молотов

А.И. Микоян

С.А. Лозовский

Полина Жемчужина

А.А. Жданов

Л.Ф. Тимашук

Н.С. Власик

В.С. Абакумов

Указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении орденом Ленина врача Тимашук Л.Ф.»

Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене награждения врача Тимашук Л.Ф.»

Г.М. Маленков

Н.А. Булганин

Л.П. Берия

Л.М. Каганович

«О каждом из нас заботится Сталин в Кремле». Советский плакат

Дача И.В. Сталина в Кунцеве. Передняя

Дача И.В. Сталина в Кунцеве. Большой зал

Факсимиле И.В. Сталина

Дача И.В. Сталина в Кунцеве. Рабочий кабинет

Руководители партии и правительства с гробом И.В. Сталина

Мавзолей с надписями «Ленин» и «Сталин»

Обложка журнала «Огонек» от 8 марта 1953 года с сообщением о смерти И.В. Сталина

Посмертная маска И.В. Сталина

В.И. Сталин

П.А. Судоплатов

Н.С. Хрущев на XX съезде КПСС

Могила И.В. Сталина у Кремлевской стены

Служебная записка В.С. Абакумова о состоянии здоровья А.А. Жданова

Страница из журнала по обслуживанию Мавзолея

Докладная записка о перезахоронении тела Сталина

Из архива НКВД

Из архива НКВД

Постановление ЦК ВКП(б) с визой Сталина

Из архива НКВД

Из архива НКВД

Докладная записка Н.С. Хрущева

Из архива НКВД

Из архива НКВД

Из архива НКВД

Из архива НКВД

Из архива НКВД

Расстрельные документы

Из архива НКВД

Content

Игорь Гольдман
Сталин должен был умереть

Почему я написал эту книгу

Последний год жизни Сталина

Последняя война Сталина

Приказ убить Тито

Сказка о живом веществе

Признание в убийстве Соломона Михоэлса

Последнее расстрельное дело Сталина

«Дело врачей»

Кто хотел смерти Сталина

Заговор против Сталина

Обретение свободы

Последние пять дней жизни Сталина

Официальная версия смерти Сталина

Куда уехал Берия

Сталин умирает

Версия Ильи Эренбурга

Сталина могли отравить

120 часов до смерти Сталина

Поиски истины

Новая версия смерти Сталина

Кому верить

Сталин лечиться не любил, врачам не доверял

Игры вокруг тела Сталина

Вскрытие тела Сталина

Мозг Сталина

Перезахоронение тела Сталина

История или мифология

Репрессии Сталина. Реальность и вымысел

Кто истинный автор террора

Заговор против партии

Военные действия против собственной армии

Заключение

Иллюстрации