Лоран Дойч

Метроном: история Франции, рассказанная под стук колес парижского метро

Métronome: L’histoire de France au rythme du métro parisien by Lorаnt Deutsch, Emmanuel Haymann

Copyright © Michel Lafon, 2009

***

21 век. 21 станция метро. Провинциал, которому открылись тайны старинного города. Когда Лоран переехал в Париж, единственным путеводителем, на который хватало денег, было метро.

Именно благодаря ему он смог узнать историю не только столицы, но и всей Франции.

Метро превратилось в машину времени. От галльских воинов и Эйфелевой башни до тайны французского собора, который сейчас находится под парковкой.

Присаживайтесь рядом с автором мирового бестселлера Лораном Дойчем и откройте для себя захватывающий мир французского флера.

***

«В этой книге Парижское метро не просто наделено душой, оно рассказывает удивительные истории. Местами грустные, местами пугающие, а местами очень смешные».

Елена Филиппова, основатель проекта про путешествия Perito Burrito

***

При участии Эммануэля Хаймана

Эдди Митчеллу – первому, кто пробудил во мне интерес к истории своим циклом телепрограмм «Dernière Séance».

Моей сестре и моим родителям, ради меня они смирились с еженедельным просмотром передачи…

Введение

ДО ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Деревушка на берегу реки Сарта так далеко от Парижа… Именно здесь я провел свое детство. Оттуда в каникулы мы сбегали в Париж навестить дедушку и бабушку… Добравшись до Парижской окружной дороги, я в восхищении смотрел издалека на огни большого города. Пересекаешь границу Периферик[1] – и ты уже в Париже. Тебя сразу же подхватывает водоворот оживленной толпы, ярких цветов и неоновых огней. Помню зеленые знаки над аптеками и красные «морковки» над табачными лавками. Помню, что сверкание огней слепило меня. Это было Рождество посреди жаркого лета! Я с удовольствием входил в эти каменные джунгли, ведь они одновременно и пугали, и привлекали меня.

В пятнадцать лет я переехал жить в Париж, вооруженный лишь страстью к истории. Париж настолько анонимен, настолько безличен и огромен, что мне казалось, будто я вхожу в открытую книгу.

В этом городе, где я был чужаком и практически никого не знал, моими первыми приятелями стали названия улиц. А улицы я открывал для себя при помощи метро. На самом деле именно метро предоставило такой способ передвижения, который позволил мне, скромному провинциалу, разгадать этот кишащий на глубине муравейник. Я жадно, с прожорливостью нырнул в эту неизвестную вселенную… Я объехал весь Париж, останавливался на каждой станции, задавал себе вопросы… Почему «Энвалид»? Шатле – что это такое? Что за «Републик»? Этьен Марсель – это кто? Мобер – что это? В конечном счете станции метро – это кульминация истории.

План метро представляет собой позвоночник Парижа, по нему можно проследить, как строился город, берущий свое начало на небольшом острове посередине Сены. Более того, каждая станция своим расположением и своим названием связана с кусочком прошлого и станет частью грядущей истории не только Парижа, но и Франции.

От Сите до делового квартала Ля-Дефанс. Метро – это машина времени, возвращающая нас в прошлое. Череда станций проносится мимо, как столетия. Двадцать один век, создавший город. На протяжении всего этого времени Париж сопровождал, а иногда даже предупреждал бурное развитие и преобразование Франции, чтобы в результате стать столицей, которую мы знаем сегодня.

Таким образом я познавал историю Франции и историю Парижа. Параллельно начал играть в театре и затем сниматься в кино. Я понимал, что здесь у меня тоже есть машина для исследования времен. Поочередно я примерял на себя шкуру Лафонтена, Фуко, Моцарта, Сартра. В определенной степени история стала моей профессией, по крайней мере, я могу изучать историю вместе с моим ремеслом.

Ребенком я придумывал захватывающие приключения своим оловянным солдатикам, тем самым следуя за вдохновением изучения французской истории. Теперь ничего не изменилось. История по-прежнему остается движущей силой моей жизни и моих желаний, она стала для меня полевыми раскопками, материалом, к которому я возвращаюсь снова и снова, источником загадок, противоречий, вопросов…

В самом деле, почему «Метроном»?

Моя книга станет в какой-то степени неким инструментом, отмеряющим масштаб и ритм времени. Я предлагаю продвигаться столетие за столетием, следуя станциям метро: одна станция – одно столетие, для того чтобы лучше назвать и обозначить исторические вехи.

Я хотел бы вместе с вами проследовать по линиям метро, как по нити Ариадны. Она проведет нас по станциям, наполненным гамом голосов, говорящих о надеждах, потрясениях и страстях столицы. Занимайте места, осторожно, двери закрываются, направляемся в Лютецию…

Лоран Дойч

Литературный редактор

Югет Мор и Эдуар Вулон-Клюзель

Благодарность Эрику и Софи Дебомо

I век. Сите

Колыбель Цезаря

– Вы выходите на следующей остановке? – робко интересуется хрупкая дама и слегка подталкивает меня к выходу, боясь пропустить свою станцию…

Вагон метро останавливается с металлическим скрипом. На следующей? Почему бы нет? Остров Сите, колыбель Парижа – лучшего места для начала путешествия не придумаешь. Пожалуй, не случайно этот остров действительно имеет форму колыбели… Сущность столицы находится здесь. «Голова, сердце и хребет Парижа», – так писал об острове летописец Ги де Базош в XII веке.

Станция сконструирована как колодец в недрах города: мы с вами находимся на глубине 20 метров ниже уровня Сены. Подобно Жюлю Верну в его «Путешествии к центру Земли», у меня есть ощущение, что можно повернуть время вспять, вернуться к истокам. Но чтобы оказаться под землей, мне не нужно спускаться по кратеру вулкана или опускаться под воду на борту «Наутилуса»… У меня есть метро!

Хрупкая дама следует за мной, а я спешу преодолеть нескончаемую лестницу, перепрыгивая через две ступеньки, и наконец выхожу на свет. Дама отстает. Снаружи я наскакиваю на рахитичный кипарис в кадке, пытаюсь его обойти и оказываюсь напротив оливкового дерева, но без олив… Ага! Вот он, южный след, тонкий отголосок итальянского ландшафта, я приближаюсь к цели.

Цветочный рынок будто вгрызается и наползает на выход из метро. Такое ощущение, что природа и прошлое отчаянно искали способ восстановить каждый свои права. На самом деле видимая победа природы иллюзорна: слева – бесконечный поток машин спускается по бульвару Сен-Мишель (boulevard Saint-Michel), справа – такая же автомобильная масса движется в другом направлении вверх, по улице Сен-Жак (rue Saint-Jacques).

У меня такое ощущение, что я нахожусь в центре перекрестка. Искусственная улица Лютес (rue de Lutèce) агонизирует: она зажата между двумя жизненными артериями города и окружена строгими фасадами особняков XIX века и дорогими административными зданиями барона Османа. Я побыстрее прохожу эту улицу, чтобы за цветочным рынком выйти к спокойным коричневатым водам Сены…

Еще несколько шагов – и я на набережной. Вдали выстроились зеленые ларьки букинистов… Я ныряю туда с пристрастием, но через какое-то время выныриваю из этих старых книг по истории моего любимого города. Париж – это моя жена, в любом случае Париж – это город-женщина! Андре Бретон, основоположник французского сюрреализма, выразил это в своем сочинении «Надя. Женщина, преобразовавшаяся в книгу»: треугольник площади Дофина (la place Dauphine) – это лоно совершенной формы, исконная матрица, из нее родилось всё… Я хочу пережить это рождение вновь.

А что, если нет рокота автомобилей? Если испарились серые фасады зданий? Если берега Сены вновь дикие, заросшие растениями, с топкими болотами, а весь остров покрыт кустарником?

701 год от основания Рима, 52 год до Рождества Христова – на острове Сите еще ничего нет… Никаких упоминаний о Лютеции до Юлия Цезаря, который кратко пишет о городе в «Записках о Галльской войне»: «Лютеция, поселение паризиев, расположено на острове реки Сены». Несомненно, описание это несколько размыто. На самом деле проконсул проводит в этих местах только один день. Он больше озабочен тем, чтобы принять участие в собрании галльских вождей, чем посещать окрестности города. Когда приходит время Цезарю писать свои записки, город паризиев он упоминает понаслышке, основываясь на слухах и плохо составленных военных отчетах. Он повторяет услышанное от своих легионеров, они, в свою очередь, дают неточные и расплывчатые описания.

Действительно, там, где вы ожидаете найти большой город паризиев, ничего не существует. Более того, будущий остров Сите разделен на шесть или семь островков, где можно видеть небольшой храм и несколько округлых лачуг с крышами из камыша, немногочисленные рыбаки не спеша бросают сети в воду… За рекой, по правому берегу, на восток тянутся болота и густые леса. По левому берегу неизменные болота где-то вдалеке заканчиваются скалистыми выступами. В далеком будущем эти скалы назовут горой Сент-Женевьев (montagne Sainte-Geneviève).

Чтобы найти огромное галльское поселение, необходимо следовать по реке… В эту эпоху река – единственный путь сообщения. Надо дождаться римлян, чтобы увидеть прокладку больших дорог на суше. А пока забирайтесь на борт лодки, так полюбившейся галлам: легкий хрупкий ялик из сплетенных веток скользит по волнам.

Лодка – транспортное средство, оставшееся в наследство с доисторических времен. Вполне естественно, что первыми свидетельствами оседлого образа жизни в период неолита (пять тысяч лет до нашей эры) являются пироги, обнаруженные на месте современной деревни Берси (Bercy) – протоколыбели Парижа! Сегодня эти древние лодки представлены в святилище парижской истории – музее Карнавале (musée Carnavalet).

Для того чтобы найти настоящую галльскую Лютецию, необходимо проследовать по руслу Сены пять или шесть лье, около 30 километров. Там река изгибается так, что образует практически замкнутый круг, – какому-то проходящему римлянину это вполне могло показаться островом… И вот в этой-то огромной излучине простирается город со своей суетной жизнью. Самый настоящий город с улицами, кварталами ремесленников, жилыми секторами и портом. Добро пожаловать в Лютецию! Или, если выражаться более точно на галльском языке, добро пожаловать в Лукотекию – это название такое же неясное и размытое, как и место агломерации… Но все решает Цезарь. Он называет город Лютецией, соединив латинское слово lutum – «грязь» с галльским словом luto – «топкое болото». Город, возникший на болоте… Термин идеально подходит к ситуации.

Племя, живущее на берегах, приходит в эти места с севера и процветает благодаря реке. Для них река – это богиня Секвана, способная излечивать больных. Именно она дает имя водам, протекающим вдоль Лютеции. Река – настоящее богатство: это важный путь сообщения, это рыба и вода, которые кормят и поят обитателей и скот, к тому же воду жители активно используют для выращивания пшеницы. Кроме того, местные монеты из золота – самые красивые в Галлии: на лицевой стороне изображен Аполлон, на реверсе – галопирующая лошадь. Немного дальше, за городом, простираются плодородные поля, обеспечивающие процветание паризиев. Среди них есть фермеры, животноводы, кузнецы и лесорубы.

Так где же находилась настоящая Лютеция?

В течение столетий ученые утверждали, что Лютеция находилась на острове Сите… Однако небольшая деталь мешает утверждать это наверняка: сколько бы раскопок не проводилось, никаких следов галльского города найти не могут.

«Ба! – говорят тогда седые головы. – Да это потому, что галлы строили из камыша и соломы… Все исчезло во времена набегов, войн и миграции населения».

Что правда, то правда. Остров настолько часто разрушали, восстанавливали вновь, перестраивали, что все первоначальные следы давно стерлись. А если мы посмотрим на последнюю великую перекройку города бароном Османом в XIX веке, когда он буквально стер с лица земли старый Сите, то поймем, что от прошлого вряд ли что-то могло остаться. Одно можно сказать наверняка: чтобы попасть в сквер Вер-Галан (square du Vert-Galant), вы спускаетесь по ступеням на семь метров и оказываетесь на глубине времен паризиев… Семь метров – высота двух тысяч лет!

Ничего так и не было обнаружено? Не спешите! Для того чтобы наладить автомобильное движение в городе, возникла необходимость построить супердорогу. Вскоре А86 нарисовала большую окружность, огибая столицу… И бинго! В 2003 году во время раскопок, которые велись при строительстве дороги, обнаружили остатки важного и процветающего галльского поселения под городом… Нантер (Nanterre)! Здесь есть всё: дома, улицы, колодцы, порт и даже захоронения.

Среди домов археологи обнаружили открытое пространство, окруженное рвами и заборами. Наличие там вертела для жарки и вилки для вынимания мяса из котла сделало возможным предположить, что это место использовалось для совместных пиршеств. Расположение Лютеции Нантерской в изгибе реки недалеко от города Женвилье (Gennevilliers) – по сравнению с настоящим изгиб был намного более выражен в те времена – отвечает двум требованиям: географическая безопасность обеспечивается рекой и холмом Мон-Валерьен (mont Valérien), а двойной доступ к воде становится источником обогащения и удобной точкой товарного обмена. Придется признать, что наше сердце паризиев страдает от такого расклада: первая Лютеция похоронена под городом Нантер!

Племя кваризиев, кельтов-рудокопов, стало в этих местах в третьем веке до нашей эры паризиями, изменив кельтское «к» на галльское «п». До момента поселения в этих местах племя много плавало взад-вперед на лодках, именно поэтому их происхождение путается с историями и легендами других племен. В погоне за сенсацией о своих предках потомки простых рыбаков и скромных каменобойцев облекут свою родословную в самые разнообразные костюмы и маски…

Так паризии становятся потомками Исиды, богини Древнего Египта, или детьми Париса, троянского принца и младшего сына царя Приама… Этот мифический герой увез с собой жену Менелая, что послужило поводом для развязывания страшной войны между греками и Троей. Парис избегает ударов ревнивого мужа только благодаря богине Афродите, которая прячет своего любимца в густом облаке.

Но Троя была разрушена. Елена вернулась к Менелаю, с кем ее в свое время разлучили, а Парис переместился на берега Сены… где и дал начало новому народу. Красивая легенда, ни на чем не основанная, но позволяющая потомкам паризиев на законных основаниях заявлять о своем престижном божественном происхождении.

Людовик IX Святой в XIII веке всячески способствует распространению этого мифа, популярного на протяжении всего правления Капетингов… «Наша цивилизация родилась не из группы странствующих кельтов, мы имеем такую же благородную родословную, как и римляне», – любит повторять король франков. Но на тот момент именно римляне – самые могущественные, это они насаждают свою культуру и язык, это они используют легенды и мифы, чтобы оправдать свои претензии на господство в мире. Нет, римляне – это не остатки какого-то индоевропейского племени, заселившего будущую территорию Италии в VIII веке до нашей эры. «Мы, – уверяют они, – происходим из расы богов и героев».

Ранее подобное утверждение читаем у Гомера в поэмах «Илиада» и «Одиссея», где таким же образом узаконивалось превосходство греков над другими средиземноморскими народами. По той же схеме действовал и Вергилий, написавший «Энеиду» в I веке до нашей эры. Этот эпос – почти полная калька с произведения его прославленного предшественника, за тем лишь исключением, что герои эпоса – не греки, а троянцы, а точнее, один троянец – Эней, сын богини Афродиты. После падения Трои он бежит, чтобы основать Рим. Вместе с ним спасается его сын Юл – не кто иной, как предок Цезаря (Юлий – это фамилия человека более известного нам по своему прозвищу Цезарь). Цезарь, потомок богов, может претендовать на владение миром.

В 52 году до нашей эры римские войска собираются напасть на скромных паризиев и захватить их территории на берегах Сены… Это галльское племя совершает ошибку, решив присоединиться одним из первых к некоему Верцингеторигу, вождю племени арвернов, объединившему галльские народы против захватчиков. Юлий Цезарь, желая усмирить эти окраины империи, посылает на берега Сены своего лучшего полководца Тита Лабиена.

Римский легат выступает во главе четырех легионов и отряда кавалерии. В Лютеции начинается паника! Как противостоять такой грозной силе? Из города Медиоланум Аулеркорум – сегодняшний Эврё (Évreux) – спешно прибывает пожилой вождь паризиев, которого все уважительно называют Камюложен, что значит «сын Камула», кельтского бога войны. С таким боевым именем славный воин уж точно должен обеспечить безопасность города. В любом случае жители единодушно доверяют ему свою судьбу: он придумает, как организовать отпор и оттеснить врага.

Но на что способен этот добрый старик? Он поставлен во главе крошечной, плохо обученной армии, чьи солдаты, хоть и храбрецы, но мало эффективны в бою, они готовы сражаться полуголыми до пояса, но вооружены парой топоров и тяжелыми мечами, выкованными из плохого металла…

Лабиен и его легионеры неумолимо наступают. Камюложен все еще верит в свою счастливую звезду и готовится к обороне. Однако римлян ожидают не в самом городе, а на окраине, в специальных укреплениях, выстроенных посреди топкого болота, окружающего Лютецию.

Уже очень скоро Лабиен стоит напротив импровизированного лагеря галлов. Столкновение неминуемо. Римляне чрезвычайно дисциплинированны, в медных касках и латах, наступают плотными рядами.

Но эти легионеры привыкли сражаться на твердой земле. На этой огромной равнине, где почва уходит из-под ног, привычная тактика боя нарушается. Неожиданное перемещение пластов воды и земли быстро расстраивает армию. Здесь застревают лодки и тонут люди! Кавалерия и вовсе остается вне игры: лошади увязают в грязи.

Что до галлов, то они чувствуют себя на этом поле, как рыбы в воде… Они бросаются на вражеские войска, а гордым воинам Рима трудно защищаться от этой беспорядочной стаи местных жителей. До наступления ночи многих римлян истребляют, а стоячие воды болот окрашиваются в красный цвет. Лабиен понимает, что не в состоянии заставить солдат двигаться вперед. В конце концов звучит долгий жалобный звук горна, сигнализируя отступление.

Лютеция ликует! Город спасен, думают они. Враг отходит, надеются они. Со своей стороны полный ярости Лабиен желает отомстить этим неукротимым галлам и решает двигаться вдоль берегов Сены. Он планирует атаковать Мелтоседум (сейчас этот город называется Мелен – Melun), расположенный в углублении меандра реки.

В городе фактически нет защитников: все мужское население вступило в войско Камюложена в Лютеции… Какая ничтожная победа легионеров! Хорошо обученные солдаты вступают в противоборство с горсткой женщин и стариков, вышедших защищать город практически голыми руками.

То, что происходит, нельзя назвать настоящей битвой. Нет порывистых столкновений и храброй борьбы, есть только реки крови от безудержного побоища – жителям режут горло и протыкают грудь. Римляне идут, накалывая на копья всех, кто пытается сопротивляться новому порядку, грабят запасы пшеницы, опрокидывают алтари божеств, громят дома богатых жителей. Потом они уходят, оставив опустошенный город.

Но Лабиен жаждет реванша. Он не позволит себе предстать перед Цезарем с печатью позора от поражения. Ночью он собирает офицеров в шатре и произносит пафосную речь, достойную римского генерала:

– Нам не от кого ждать помощи и подкрепления, только мы и наши четыре легиона растопчут и уничтожат галлов и захватят Лютецию. Мы победим варваров во имя славы империи, и Рим увенчает вас лавровыми венками…

Тотчас же в римском лагере бьют в набат. Войска растягиваются по правому берегу Сены. Обойдя болотистую трясину, они идут на север, проходят изгиб Сены, в котором располагается Лютеция, сразу же резко поворачивают на юг и оказываются напротив города. В это же время небольшой римской флотилии из пятидесяти судов удается подплыть по реке выше столицы паризиев.

Еще до появления врага выжившие участники резни в Мелтоседуме, растрепанные и перепуганные, являются к Камюложену:

– Римляне повернули назад, они возвращаются в Лютецию…

Чтобы избежать окружения, Камюложен решает сжечь город и мосты, а самим подняться по Сене, по левому берегу.

– Поджигайте ваши дома, сожгите два моста, река богини Секваны защитит нас! – приказывает он.

Ранним утром от Лютеции, покинутой ее жителями, остается только огромная гора пепла. Красивые дома – еще вчера они спокойно возвышались на берегу Сены – лежат в руинах. Уничтожены извилистые улочки, бежавшие вдоль скромных глиняных лачуг. Стерты с лица земли хлебные магазины и винные лавки, поднимавшиеся вверх по холму.

В этот зловещий рассвет подготавливается финальное сражение, чтобы овладеть городом, которого уже больше не существует. Вождь галлов и когорты его воинов поднимаются вверх по Сене, призывая на помощь Камула – бога, вооруженного пикой и щитом, обладающего невероятной силой, мастера войны и насильственной смерти.

Для галлов умереть за родину – это самая прекрасная смерть, и они идут в бой, полные решимости отдать себя в жертву кровавому аппетиту ужасного Камула. Что до римлян, то они стоят на пути галлов. Легионеры взывают к помощи Марса, их бога войны, но у них нет никакого желания пасть сегодня на поле боя. Они хотят сделать все от них зависящее, чтобы одержать победу и получить за нее заслуженную награду.

Римляне догоняют галлов на равнине Гаранелла (plaine de Garanella) на берегу Сены… Гаранелла (несомненно, от слова «garenne» – садок для кроликов) – небольшой участок земли, где в счастливые времена охотились на кроликов, диких кабанов и оленей. Но теперь там начинается совсем другая охота, от нее сотрясаются даже небеса. Тысячи людей сталкиваются в жутком ближнем бою.

Зловещий свист стрел и дротиков, кажется, рассекает воздух. Римские пехотинцы мечут свои жуткие копья, а кавалерия с высоты лошадей выпускает из луков тучи смертоносных стрел, которые впиваются в строй воинов и косят галлов целыми рядами.

Каждая попытка достигает цели. В некоторых воителей вонзается по нескольку стрел, и они валятся на землю, ощетинившись ядовитыми жалами. Процесс идет беспрерывно, плотный поток стрел на несколько мгновений сдерживает паризиев, но затем, вдохновленные смертью, живые снова идут в наступление, безразличные к своей судьбе. Сотни мужчин продолжают падать, как будто на них проливается смертоносный дождь.

Старый Камюложен с мечом в руке подбадривает людей, восклицая, что они должны умереть во имя Камула… В какой-то момент галлам удается прорвать ряды римлян: защищенные большими щитами, они разбивают стройные каре врага. И вот уже римляне дрогнули и отступают.

Но вдруг один римский легион, развернув знамена, появляется из глубины равнины… Четыре тысячи наемников, находящихся в резерве, собираются напасть на галлов с тыла. Отступление невозможно. Шок чудовищен, кровопролитие жуткое. Тяжелые галльские мечи ломаются о римские клинки, более легкие и лучше выкованные. Кровь течет и орошает землю, протяжный стон раненых поднимается над равниной Гаранелла…

С обеих сторон люди бьются с одинаковой решимостью, чтобы умереть за родную землю… или получить жалованье. Поэтому паризии не бегут – что толку в праздном выживании? И когда заходит солнце, равнина сплошь усеяна тысячами сплетенных между собой трупов. Сам Камюложен находит свою смерть в этом решающем бою. За Лютецию, которой уже не существует…

Где же находятся останки галльских воинов?

Равнина Гаранелла стала коммуной Гренель (la commune de Grenelle) и была присоединена к Парижу во время Второй империи. Но римляне, потрясенные доблестью галлов в обороне, назвали это место Марсовым полем (Champ de Mars). Это точное место, где произошло сражение легионеров Лабиена и солдат Камюложена. Марсово поле… поле войны.

Намного позже на том самом месте, где лежат останки вождя галлов и его солдат, построили Эйфелеву башню (la tour Eiffel)… как курган памяти этим воинам. Парижане равнодушно приходят сюда подремать в воскресенье и не подозревают, что они находятся на земле, которая больше двадцати столетий назад поглотила кости паризиев, принесших своему народу великую жертву.

Спустя несколько месяцев после пожара, погубившего первую Лютецию, происходит решающее сражение между войсками Юлия Цезаря и Верцингеторига. В самый разгар лета проконсул со своими шестью легионами идет на север для того, чтобы воссоединиться с победившим Лабиеном. Вождь галлов со своей кавалерией нападает на римлян, но немецкие наемники, пришедшие помочь войскам империи, оттесняют галлов.

Без сомнения, Верцингеториг укрепляется лагерем в Бургундии (Bourgogne), на высотах Алезии (Alésia). С ним располагается внушительная армия, к которой примкнули восемь тысяч воинов-паризиев. Дюжина римских легионов осаждает город, но по численности нападавших меньше, чем осажденных. Таким образом, римлянам приходится на время отступить. Однако это не мешает им осуществить планомерную осаду города, лишив галлов продовольствия, и построить вокруг оппидума двойную линию фортификационных сооружений.

Пока лето клонится к закату, армия галлов пополняется. Под покровом ночи эти новые силы решаются на прорыв осады. Сражение длится до рассвета, но нападавшим не удается прорвать линию вражеских укреплений. В это же время другая галльская армия предпринимает попытку нападения на главный штаб римлян, во время этого штурма Верцингеториг со своими людьми покидает город. Под ожесточенным натиском нападения римляне дрогнули. Цезарь посылает на подмогу новые войска, и в итоге атаку галлов удается подавить. Начинается паника. Те галлы, которым не выпал шанс умереть на поле боя, выбирают бегство. Римские всадники нагоняют их и беспощадно истребляют. Все кончено. Верцингеториг выезжает из лагеря на коне, чтобы сдаться Цезарю… Три года спустя вождя арвернов задушат в подвале римской тюрьмы.

* * *

Так Галлия стала галло-римской, а римляне поспешили восстановить Лютецию. Но почему бы не выбрать другую территорию, а не этот же самый изгиб Сены? Почему бы не поискать место, более удобное для защиты? Реальный остров на реке, например. Действительно, всего в нескольких шагах от Марсова поля, на котором Лабиен одержал победу, находятся несколько небольших островков. На самом большом из них воздвигнут скромный храм галльским богам: Смертиосу – защитнику домашних животных, Эзусу – демиургу лесов… Над этой смиренной постройкой парят сотни чаек. Это кричащее молочное облако иногда пикирует вниз, чтобы схватить несколько крошек из подаяний, оставленных верующими.

Галлы Лютеции, поощряемые победившими римлянами, объединяются около этого храма, места поклонения и веры. Островки, которые очень скоро были связаны между собой мостами, уже рисуют контур нового города… Вот каким образом на этой забытой посреди реки земляной косе появляется Лютеция – галло-римский город, который впоследствии станет островом Сите (Cité).

Как и прежде, паризии живут здесь на реке и рекой, способствующей их обогащению. Новые жители Лютеции берут пошлину с путешественников, если те хотят перейти через мост или проехать под ним на лодке. Лютеция, таким образом, становится городом-мостом, пунктом, где можно перебраться через Сену. Намного позже девиз Парижа «Fluctuat nec mergitur», что в переводе с латинского означает «Плавает, но не тонет», станет наследием этой изначальной и необходимой связи с рекой.

В I веке нашей эры вокруг небольшого острова обозначаются символы земной и божественной власти: на западе строится укрепленный дворец, штаб-квартира римской власти; на востоке – культовое место паризиев. Храм же Лютеции расширяется, украшается и открывает свои двери для богов римского Пантеона, таким образом две культуры перемешиваются… Именно на Сене построен первый важный памятник города. Братия neates, то есть лодочников-корабельщиков, речных купцов, которые занимаются организацией судоходства, дают обет и в соответствии с ним сооружают особую опору для здания; эта колонна высотой пять метров состоит из четырех кубических блоков с барельефами галльских божеств Кернунноса, Смертиоса, Эзуса, а также двух римских богов – Вулкана и Юпитера… Именно богу богов и императору Тиберию, правящему с 14 до 37 год, написано посвящение на столпе корабельщиков: «Тиберию Цезарю Августу и Юпитеру, самым достойным, самым великим, братия лодочников земель паризиев на деньги коммуны воздвигла сей памятник». Отныне галло-римская цивилизация запечатлена в камне.

Лютеция закрепляется на этом месте навсегда. Наша история Парижа может начаться в тот самый момент, когда человек по имени Иисус подготавливается перезапустить маятник времени как будто для того, чтобы издалека отпраздновать это рождение…

Что стало со столпом корабельщиков?

В 1711 году во время строительных работ по сооружению клироса в кафедральном соборе Парижской Богоматери (cathédrale Notre-Dame de Paris) в кладке двух стен рабочие обнаружили этот древний памятник. После реставрации с 1999 по 2003 год колонна заняла место в экспозиции музея Клюни (musée de Cluny).

Святое место остается святым вне зависимости от верования… Совсем не случайно это произведение зодчества найдено под собором Парижской Богоматери. И вполне закономерно, что собор остается самым важным местом для парижских католиков: в этой самой точке на острове Сите храмы, возведенные галлами для приношений богам, стали сначала галло-римскими, а затем христианскими.

II век. Площадь Италии

Все дороги ведут в Рим…

Площадь Италии всегда казалась мне кривой, еще говорят, что она плохо скроена. Выходишь из метро – и нет тебе никакой гармонии и архитектурного баланса. Мэрия тринадцатого округа, расположенная в здании XIX века, делает вид, что стоит в стороне. Кажется, она напугана бесконечным вращением машин по автомобильному кругу, где они исполняют нелепый беспорядочный танец. Напротив, на крыше ультрасовременного торгового центра, футуристическая скульптура невольно напоминает высотные краны заброшенной стройки. На другом конце проспекта рестораны фаст-фуда срыгивают запахи прогорклой картошки фри у подножия кучи сероватых кубов. Еще дальше бездушные башни домов грустно тянутся ввысь.

Единственное, что я нахожу в тон, это синяя табличка, обрамленная зеленой эмалью с надписью: «Площадь Италии». Италия, между прочим, совсем не здесь! Во II веке, когда по воле римских захватчиков Лютеция расположилась на острове Сите, через эту площадь проходила дорога, ведущая в Рим… В Галлии наступает эпоха римского мира. Новый город паризиев развивается на юг от Сены. По направлению к Риму строятся мощные коммуникации, с тем чтобы связать все части огромной империи между собой. Площадь Италии естественным образом находится на этой via romana – дороге, ведущей из Лиона в Рим.

В принципе, можно переименовать это место в «площадь Рима», чтобы помнить, что Париж, который мы знаем и любим, обязан своим появлением тем, кто пришел завоевывать Галлию две тысячи лет назад.

Правда, они уничтожили большую часть Парижа, существовавшего тогда. Невозможно не оценить как катаклизм пожар в Лютеции и падение Алезии. Это была смерть культуры, исчезновение языка. Весь образ жизни с его легендами, историей, божествами, поклонениями, загадочностью потонул в ночи забвения… Незавершенная книга закрылась… Некоторые черты удалось, однако, сохранить – они переданы нам римлянами. Приятно, что последние очень хотели посредством письменных свидетельств оставить нам память о варварах, покоренных их могуществом. Но эта же самая власть уничтожила идентичность галлов. И сделала она это так хорошо, что длительное время историки смотрели на эту древнюю нацию с определенным презрением, ну, или, по крайней мере, с пренебрежительной снисходительностью. Что мы читаем в этих литературных произведениях по истории? Мы видим там буйных людей с длинными усами, одетых в разноцветные штаны и употребляющих в пищу диких кабанов. Еще и счастливых от того, что Юлий Цезарь пришел насадить среди грубиянов цивилизацию. Так думал сам Цезарь. Но современные историки пересмотрели эти взгляды. Действительно, галлы не оставили нам шедевров литературного творчества и не построили выдающихся памятников архитектуры, которыми туристы восхищались бы во втором тысячелетии. Но их нельзя назвать дремучими провинциалами! Они имели свою цивилизацию с ее собственными обрядами, богами, легендами и героями.

Давайте поразмыслим, а что стало бы с паризиями и их городом, если бы римляне не пришли к ним воевать. Сохранили бы люди Сены свою независимость и самобытность? Однозначно нет. На тропе войны была Германия. На севере уже начались другие завоевания. И без Юлия Цезаря паризии превратились бы в немцев! Вот какая альтернатива имелась у них: латинизация или германизация. История и военная сила Цезаря все решили. Галлы оставили место для галлоримлян.

Соответственно, построенный город стал не исключительно паризийским, его отшлифовала римская гениальность. Вот почему, без сомнения, площадь Италии занимает важное место в моем воображении, хотя, казалось бы, здравый смысл мог рассудить иначе…

Для меня ясно, что дорога начиналась именно в этой точке. И какая дорога! Та самая, связавшая галлов с новым истоком. Да, можно сожалеть еще и еще о той катастрофе, которую представляет победа римлян для галльской памяти. Но вместо того чтобы оплакивать прошлое, я хочу посмотреть на латинизацию галлов как на удачу, схваченную за хвост. Из этого полного поражения, из этой проглоченной обиды и унижения появились новая культура и новая нация.

Галлы по-прежнему наши предки?

Конечно нет! При Старом режиме история Франции началась в 481 году с коронования Хлодвига, христианского короля франков. Чистота истоков его религии и неоспоримое монархическое происхождение полностью удовлетворяли требования к суверену как носителю божественного права. Все поменялось в XIX в. Наполеон III стремился закрепить свое право на империю, опираясь на хроники, менее всего отмеченные печатью королевского происхождения. Нужен был разрыв. Галлы сыграли ему на руку. Наполеон обожал этих гипотетических предков, он сделал о них исследование в нескольких томах, скромно назвав его «История Юлия Цезаря». Но этот труд императора Франции выходит далеко за рамки простого анализа личности римского диктатора.

На самом деле Наполеон III вернул галлов на их точное место в истории. В 1861 году он отдал распоряжение о проведении археологических раскопок там, где предположительно находилась Алезия, – в Бургундии. Исследователи, в свою очередь, получив на это деньги, сделали все возможное, чтобы его удовлетворить. Император хотел удостовериться, хранит ли земля свидетельства той грандиозной битвы, которая внезапно приобрела статус одного из главных событий в истории Франции. Действительно, ученые искали и ученые нашли… Ровно пять галльских монет, два бронзовых предмета с печатью Верцингеторига, сто сорок четыре римские монеты, канавы, заборы и одну стелу, где, кажется, написано «ALISIIA»… Замечательный урожай. Слишком хороший, по мнению некоторых. Недовольные представляли, что археологи Наполеона III каким-то секретным образом договорились с реальностью… Чтобы удовлетворить императора.

В любом случае это он, император Франции, правит сейчас Алезией… В 1865 году на поле битвы, ставшем полем археологических раскопок, установили огромную статую Верцингеторига. Скульптор Эме Милле придал вождю арвернов черты Наполеона III.

В Лютеции происходившие изменения нашли отражение в камне. Начавшийся век окажется мирным веком спокойствия и созидания. Для того чтобы стать частью декора берегов Сены, Лютеции нужен покой. Время суеты стихает, рождается новый город. Судьба, кажется, ревниво следит за колыбелью Парижа для будущего. Стихли раздоры между людьми, прекратились стычки и сражения во имя славной смерти на поле боя. Паризии и римляне сложили оружие, они занимаются строительством. Благословенная эпоха – никогда уже больше не будет на этой земле такого долгого периода спокойной жизни.

Я иду по той самой дороге, по которой римские жители приходили в Лютецию. Они проходили там, где сейчас «итальянские ворота» города[2], следовали по проспекту Итали и (аvenue d’Italie), пересекали будущую площадь Италии (place d’Italie), затем шли по современному проспекту Гобелен (avenue des Gobelins) до площади Сен-Медар (place Saint-Médard), потом по улице Муффетар (rue Mouffetard) поднимались на холм Сен-Женевьев (Sainte-Geneviève)…

Римская Лютеция не позволяет себе следовать за капризами реки: особой римской части города было бы неудобно в зыбучих трясинах и болотах. Она, в видении Рима, должна размещаться на заметной скале. Вот почему необходимо подняться по улице Муффетар – этому живому напоминанию о старинном названии горы Сен-Женевьев. Римляне дали холму имя Mons Cetarius – «гора рыбных торговцев»… Вот что значит иметь рядом реку!

Римский мир, установившийся в эту эпоху, сделал Лютецию открытым городом без крепостных стен. Путник, поднявшись на вершину холма, видел перед собой потрясающий вид сверкающего города.

Во II веке Лютеция – это место для любых удовольствий. Здесь веселятся и отвлекаются от повседневных забот. Кроме того, взгляд путешественника сразу же привлекает гигантское строительство – амфитеатр. Его воздвигают между холмом и рекой, чуть в стороне от города; трибуны на 15 тысяч мест образуют дугу по окружности. Расположение здания выбрано из-за особой топографии местности: архитекторы строят конструкцию таким образом, чтобы выгодно использовать освещение восходящего солнца. Ко всему прочему, зрители наслаждаются прекрасным видом на реку Бьевр (Bièvre), несущую свои воды на фоне двух лесистых холмов, которые станут затем станциями «Менильмонтан» («Ménilmontant») и «Бельвиль» («Belleville»). Место просто роскошное.

Этот амфитеатр, самый красивый и самый богатый во всей Галлии, может похвастаться каменными барельефами, мозаичными колоннами, статуями богов для поклонения. Не забыта ни одна техническая деталь: ниши, выдолбленные в глубине сцены, обеспечивают великолепную акустику. Что касается комфорта, то он выше всяких похвал: тканевое полотно натягивается сверху над рядами с целью оградить зрителей от жаркого солнца или досадного дождя.

Галлы и римляне перемешались между собой и куда-то бегут, последуем и мы за ними. Давайте спустимся с холма по лестнице на улицу Роллен (rue Rollin)…

Когда вы подходите к амфитеатру, кажется, что вся мощь Рима собралась и представлена в этом импозантном фасаде и элегантных арках. Пройти через стену можно через два больших входа, поддерживаемых кариатидами, чьи каменные взгляды бесстрашно, но с нежностью наблюдают за человеческой суетой.

Приобщение к римской моде происходит в Лютеции в радости вакханалий, однако жители испытывают равное удовольствие и от спектаклей трагических актеров. Колонизаторы и колонизированные разделяют одинаковое чувство поклонения перед древними авторами. Когда они хотят смеяться, они смотрят комедию Плавта. Его пьеса «Золотой горшок» – гарантированный успех у публики. Любому зрителю нравится следить за приключениями старого скряги, нашедшего горшок, полный золота. Но такая удачная находка становится для старика источником мучений: навязчивая идея, что какой-нибудь вор украдет его сокровище, до смерти тревожит его.

Вне всякого сомнения, в Лютеции играют и трагедию «Вакханки» самого известного греческого поэта Эврипида. Зрители замирают и, затаив дыхание, внимают хору, расположившемуся внизу арены. Он начинает исполнять жалобную оду, печальные звуки ее плавно поднимаются по трибунам.

Иногда на арене цирка в Лютеции брызжет кровь. Римские игрища не всегда такие тихие и невинные, как комедии Плавта и трагедии Эврипида. В клетки посажены дикие животные, следующим же вечером они выйдут потрошить гладиаторов… Бешеные тигры и львы внезапно появляются на песке. Порой ни шлема, ни меча, ни сетки не хватает гладиатору, чтобы победить зверя, и тогда толпа поднимается и с трепетом наблюдает за тем, как мощные когти и клыки разрывают бойца в клочья.

В честной борьбе, которая предположительно дает всем урок храбрости, гладиаторы предлагают зрителям сверхжестокий спектакль насилия – он ценится в Лютеции так же высоко, как и по всей империи.

Но все же самое любимое зрелище – смелый бой гладиаторов на смерть. Все бегут посмотреть на знаменитостей – людей, олицетворяющих собой мужскую мощь и красоту. В честной борьбе, которая предположительно дает всем урок храбрости, гладиаторы предлагают зрителям сверхжестокий спектакль насилия – он ценится в Лютеции так же высоко, как и по всей империи. Они борются на крайнем пределе своих сил, они избивают друг друга до полусмерти, они истекают кровью… Через какое-то время трезубец противника пронзает тело, и соперник валится с ног. Земля арены окрашивается кровью, побежденного уносят через ворота Либитины, богини смерти. И толпа сходит с ума, толпа вскакивает с мест. Завтра на том же самом месте старый скряга Плавта будет смешить эту же толпу. Вот как все происходило на арене Лютеции…

Когда же на аренах Лютеции начали играть в петанг?

В 280 году, во время нашествия варваров, арену разрушили. Амфитеатр стал сначала кладбищем, а затем его и вовсе засыпали, когда возводили крепостную стену Филиппа Августа в XIII веке. Потом забвение…

Надо было дождаться XIX века с его слепым увлечением археологией. Во время прокладки улицы Монж (rue Monge) начиная с 1860 года на уровне дома № 49 рабочие, когда рыли землю, наткнулись на очень странные остатки… Старая каменная кладка увидела свет, а затем исследователи расширили свои поиски на соседний участок, который приобрела Главная омнибусная компания для строительства депо… Арены Лютеции вновь появились на поверхности! Но муниципалитет мало волновало это экстраординарное открытие! Намного важнее проложить прямую и большую улицу! В этом безумии строительства и реконструкции античность имела очень слабый голос. Часть арен разрушители уничтожили беспощадными кирками. Более того, арены могли быть уничтожены полностью…

В этот момент в историю вмешался Виктор Гюго. В 1883 году автор «Собора Парижской Богоматери» написал письмо городскому совету столицы: «Невозможно представить себе, что Париж, город будущего, отрекается от живого доказательства того, что он является и городом прошлого. Прошлое ведет в будущее. Арены – это античные свидетельства великого города. Они представляют собой уникальный памятник. Совет, который их уничтожает, в какой-то степени уничтожает самих себя. Сохраните арены Лютеции. Сохраните их любой ценой. Вы совершите полезное дело, а что еще лучше, дадите тем самым прекрасный пример». Слово мэтра услышали. Городской совет утвердил необходимые ассигнования на обустройство площади в аренах. Эта прогулочная зона открылась для публики в 1896 году.

Эти же самые арены, такие огромные и красивые, говорят о важности Лютеции в римской Галлии. Из практически несуществующей точки на карте за какой-то век она превращается в хорошо обустроенный и густо населенный город. Во время этого золотого века на одном только острове Сите проживает около десяти тысяч человек, а город разрастается дальше по левому берегу реки.

На правом берегу, наоборот, нет практически ничего интересного. Вдали, на холме, выделенном для поклонения, – это, кстати, будущий Монмартр – выстроен небольшой храм, а при нем несколько скромных домиков, где люди живут под охраной богов. Однако этот берег преимущественно является источником строительных материалов и продовольственных запасов. В карьерах добывают суглинок для изготовления черепицы, на полях выращивают пшеницу и разводят крупный рогатый скот… Здесь мы находимся за кулисами, это организационная сторона жизни, чулан, который дает возможность жить элегантно и утонченно жизнью на другом берегу реки.

В этом новом городе галлы, взяв пример с римлян, не строят глиняных хижин с соломенными крышами, как в древней Лютеции. Здесь возводят прочные конструкции, иногда даже богатые. Город на высоте и город в низине начинают походить друг на друга.

Таким образом, есть Верхняя Лютеция – на берегах, где в основном живут римляне, и Нижняя Лютеция – на острове, где обустраиваются галлы. Шаг за шагом нижнюю часть стали называть Civitas Parisiorum, город паризиев. Вот недалеко и до «Парижа»…

Кем же они были, лютецианцы нижнего города? Как я упоминал ранее, они живут в основном за счет реки. Большая часть хозяйственной деятельности так или иначе связана с водой. Жители разгружают и загружают лодки, есть те, кто перевозят дальше тюки с товарами, спущенными по течению реки, и, конечно же, рыбаки, продавцы рыбы, кузнецы и торговцы.

Очевидно, что дальше острова город разрастись не в состоянии. Но есть левый берег реки, где можно отхватить земли. И римские архитекторы строят там город. Левобережная Лютеция никогда не являлась галльским городом. Кроме того, по римской традиции она обильно снабжается водой. Вот это новинка. Закончились времена, когда галлы живут непосредственно на Сене!

Бассейн, построенный где-то в двадцати километрах южнее, обеспечивает подачу воды посредством пологого акведука. В городе вода поступает в сеть канализационных труб, сделанных из глины или свинца, которые подведены к фонтанам и снабжают их водой, а главное – термы. Ах, термы! Для римлян и уже для паризиев они являются квинтэссенцией комфорта и роскоши. Ничто великое не может обойтись без общественных бань. В Лютеции их три. Две сравнительно небольшие: одна на юге, другая на востоке, на месте нынешнего Коллеж де Франс, и продолжается под улицей Лано (rue de Lanneau)…

Где расположены старинные термы?

Погреб ресторана «Ле Куп-шу» (Le Coupe-Chou) – трогательный остаток тех самых терм II века, это старейший погреб Парижа! Во время строительных работ там обнаружили ценные свидетельства: в частности, водопровод для горячей воды и галло-римский бассейн.

Но наиболее важное банное место, датируемое концом II века, – это термы Клюни (thermes de Cluny), мы о них знаем. Возможно, надо было сохранить их оригинальное название: Северные термы.

Открытые для всех бесплатно, эти бани стали местом релаксации и отдыха, местом встреч и заботы о гигиене. Здесь все сделано для блага жителей города: мозаика, мрамор и фрески украшают стены, представляя красочные сцены морской тематики… После нескольких упражнений посетитель попадает в теплый зал, тепидарий, а затем в самое горячее помещение, кальдарий, далее в холодный зал, фригидариум, и в итоге – в зал отдыха, где встречается с друзьями, чтобы в доброжелательной обстановке немного поболтать.

Кто построил термы Клюни?

Эти термы явно выстроены под римским влиянием. Но было бы неправильно утверждать, что это чистое насаждение римской традиции. Паризии приняли деятельное участие в строительстве здания, которое бросает вызов времени. Стены фригидариума декорированы изображениями лодок, нагруженных оружием и товарами… Такая своеобразная манера подписи указывает на то, что возведение терм не обошлось без участия влиятельной гильдии лодочников-корабельщиков. Эти люди контролировали торговлю на реке и даже имели небольшое управление в городском совете. Они не хотели, чтобы римлянам досталась вся выгода от строительства такого важного и престижного архитектурного ансамбля. Паризии осознали необходимость брать судьбу в свои руки и участвовать в том числе в строительстве и управлении городом. Вне всякого сомнения, благодаря именно этой жизненной силе Лютеция должна была стать Парижем.

Однако, несмотря на вовлеченность галлов, городская архитектура остается типично римской. Прямолинейные улицы пересекаются под прямым углом и определяют пространство для вилл патрициев и общественных мест. Кардо максимус (cardo maximus) – основной путь этой римской Лютеции. Он рассекает весь верхний город и проходит через небольшой мост к нижней части. Это основной нерв агломерации, артерия, которая питает и дает городу жизненные силы. Все, кто пребывают в Лютецию, проходят по кардо. Этот путь учит Лютецию, как правильно строить город. И урок не проходит даром, он понадобится позже, когда появится необходимость расстроить город вширь.

Вдоль этой улицы находятся две гончарные мастерские, обеспечивающие Лютецию необходимой кухонной утварью. Удобно расположенные между городом и деревней, на проходном пути, эти мастерские могут снабжать и богатые магазины, и крестьянские хозяйства в окрестности, а иногда помогать и заблудившемуся путнику.

Если пойти по кардо максимус, то поднимешься на гору Сен-Женевьев и окажешься в главном месте города – форуме. Он представляет собой огромное открытое пространство, окруженное портиком с колоннами. Здесь живут, говорят и вступают в словесные баталии, которые иногда, едва закончившись, начинаются снова. Колоннада с двух сторон ограничивается крытой галереей, где располагаются магазины. Жители Лютеции, которые совсем не изменились, приходят сюда «пройтись по магазинам»: отыскать нежные кремы, оливковое масло или красивую фибулу-застежку более тонкой и яркой работы, чем у соседа.

Ради этого драгоценного сердца Лютеции строители не идут ни на какие компромиссы: они выравнивают холм до тех пор, пока он не приобретает мягкие, более изящные формы. Великие строители, римляне никогда не задумываются о сохранении природы в угоду хорошо продуманным потребностям урбанистической архитектуры. Можно только представить себе изумление паризиев, когда они наблюдают за этими работами. Наверняка они кажутся им необыкновенными по своему масштабу, даже несколько таинственными. Те, кто так долго жили послушными природе, в хрупких и скромных городах, в городах, вмиг разлетавшихся как карточный домик при малейшем усилии, смотрят сейчас полными изумления глазами на римлян, которые строят на века. Паризии пока не знают, что их город воздвигается для вечности.

Где расположены кардо максимус и форум?

Кардо – это сегодняшняя улица Сен-Жак. Она переходит в улицу Сен-Мартен (rue Saint-Martin) на правом берегу. Говорят, эту дорогу протоптали мамонты, когда спускались с холма на водопой к Сене. Вне всякого сомнения, легенда красивая, но дорога проходила здесь задолго до римлян и до Лютеции. Этот путь вел из Испании и выводил прямо к Северному морю.

Римская плитка, которой была вымощена улица Сен-Жак, давно исчезла. Но перед церковью Сен-Жюльен-ле-Повр (Saint-Julien-le-Pauvre), на перекрестке между римским путем в Италию и осевой кардо Сен-Жак, прямо за старым колодцем перед краем, предваряющим вход, помещена античная плитка. Вот вам и остатки самой старой дороги Парижа!

К тому же сразу за углом, на площади Вивиани (square Viviani), вы найдете старейшее дерево столицы. Это – робиния, родом из Северной Америки. Ее посадил в 1602 году ботаник Жан Робин, таким образом, собственно, она и получила свое имя. Это дерево кажется вечнозеленым, но не доверяйте этому впечатлению: первый уровень листьев принадлежит плющу, который ползет по странной бетонной конструкции, поддерживающей это почтенное дерево.

Дальше, на старой кардо, в доме № 254 по улице Сен-Жак, сохранилась гончарная печь – удивительным образом дошедшее до нас свидетельство производства, – которая установлена на границе великого пути, античной версии индустриальной зоны.

Кроме того, на площади Сорбонны (place de la Sorbonne) круглая ниша нарушает симметрию фонтана: это остатки колодца для снабжения водой двух инсул (многоэтажных римских домов).

Что же касается форума, то он, увы, не выдержал испытания временем и человеческой деятельностью. Единственная оставшаяся о нем память находится по адресу бульвар Сен-Мишель, 61 – на выходе из парковки Винчи сохранен кусок стены форума… Слабое утешение.

III век. Нотр-Дам-де-Шам

Мученичество святого Дионисия

Нотр-Дам-де-Шам. Эскалатор метро извергает своих пассажиров прямо посередине бульвара Распай (boulevard Raspail), и пешеходам ничего не остается делать, как переходить через проезжую часть, чтобы добраться до спокойного тротуара. Я приехал сюда в надежде найти следы античной Лютеции, но ничто вокруг пока не напоминает о тех временах. Напротив, на маленькой рахитичной площади, стоит статуя капитана Дрейфуса. Этого офицера, еврея по происхождению, в конце XIX века обвинили в шпионаже. Немного дальше церковь Нотр-Дам-де-Шам (l’église Notre-Dame-des-Champs) в районе Монпарнаса (Montparnasse) задрапирована фасадом в стиле рококо конца века – свидетельство веры буржуазии Второй империи.

Несколько вдали от места зарождения города мы вступаем в зону, подернутую дымкой легенды и мистики. Здесь все скрыто, завуалировано от глаз того, кто ищет следы и требует гарантий: нужно проникнуться легким дыханием веры и доверчивости.

В середине III столетия Лютеция становится городом настолько значительным, что христианская церковь считает важным озаботиться евангелизацией населения. Здесь люди обожают Тутатиса и Юпитера, бога галлов и бога римлян, – они дружно сосуществуют на алтаре.

Тем временем в Италии энергичный епископ, некий Дионисиус – тот, кого впоследствии назвали святым Дионисием Парижским, – горит неутолимым пылом совершить что-то ради Христа. Он хочет рассказать всем о правильной вере, хочет, чтобы о Боге, распятом на кресте, узнало как можно больше людей, и спасти души тех, кто потерялся в язычестве. Смиренно падает он к ногам папы римского, преемника святого Петра, и умоляет позволить ему начать проповедовать… Но у прелата другие заботы: он прежде всего озадачен тем, как уберечь от гонений местных христиан. Распространение благой вести христианства отложено до лучших времен. Чтобы как-то отвязаться от навязчивого епископа, он посылает его с миссией обратить в христианство галлов… и тот с этим прекрасно справляется! Хотя хорошо известно, что живущие там люди невероятно строптиво относятся ко всему новому и упрямо цепляются за старых идолов. Эта ужасная репутация нисколько не пугает Дионисия, он готов преодолеть любые трудности, свернуть любые горы для победы Христа-царя.

Вместе с двумя другими служителями, пресвитером Рустиком и дьяконом Елефрением, в 250 году Дионисий входит в Лютецию. Пока три мужа идут по кардо максимусу до форума, они пугаются того, что видят перед собой: народ предан удовольствиям и фальшивым богам! Здесь все потрясает взор строгого христианина: магазины открыты, чтобы тешить тщеславие женщин, а каменным статуям приносят жертвы. Они, мечтающие о Боге добра и справедливости, чей нежный взгляд смотрит с заботой на безысходность человеческой души, не могут понять, как горожане живут с такими вульгарными суевериями.

Итак, они перебираются в город и теряются где-то вдалеке, в виноградниках, где и начинают практиковать и разъяснять культ, о котором пока никто ничего не знает. Благочестие Дионисия привлекает к нему небольшие группы последователей, они добровольно обращаются в другую веру. Но их подстерегает опасность, так как на христиан здесь тоже ведутся гонения. Поэтому, чтобы защитить себя, Дионисий уходит в подполье. Он продолжает проповедовать, но делает это тайно. В одном из коридоров заброшенного карьера, где раньше добывали камень для строительства Лютеции, христиане прячутся с намерением совершать свои обряды.

Первая тайная месса исполняется в подземном святилище. Традиция дала ему имя Нотр-Дам-де-Шам (Notre-Dame-des-Champs – храм Богородицы в полях), но точнее его надо бы назвать храм Богородицы в глубинах – Notre-Dame-des-Profondeurs. В этом невероятном месте укрепляется вера первых обращенных. Под темными сводами пещеры, ставшей собором, возникает новая формация, на основе нее выстроится христианство.

Вокруг Дионисия собираются галльские и римские семьи. Им страшно, но они решаются на крещение, несмотря на опасности. В темноте видны только мерцающие масляные лампы, Дионисий говорит… Переодевшись в белые одежды, с горящими глазами, которые, кажется, пронзают ночь, он взывает к памяти трепещущие слова «Иерусалим» и «Голгофа». Огромный крест из темного дерева, еле видимый в сумерках подземелья, добавляет сказанному истину – драматичную и ощутимую.

Как появился первый кафедральный собор Парижа?

Поскольку святой Дионисий стал первым епископом Парижа, тайная церковь, где он проповедовал, может считаться первым собором. Чтобы ее отыскать, после выхода из метро поднимитесь по улице Нотр-Дам-де-Шам (rue Notre-Dame-des-Champs). Ключ к разгадке находится в конце… После того как пересечете бульвар Сен-Мишель, вы окажетесь на улице Пьер-Николь (rue Pierre-Nicole) – небольшой прямой дороге, которая, кажется, задержалась в своем провинциальном прошлом. Прижатое к каменным стенам коллежа, тянется вверх жилое здание, отделанное деревом и плиткой, яркий представитель архитектуры модерна 1960-х годов.

Бесстрашный консьерж здания не хочет пускать туда какого-то плутающего историка. Это частная собственность, входить нельзя! Чтобы проникнуть в здание и найти памятные свидетельства Дионисия, необходимо быть немного настойчивее. Или воспользоваться случаем. Благодаря сочувствующему жителю дома мне удается попасть в подвал…

Лифт, затем парковка, где между нарисованных белых линий аккуратно запаркованы машины, и неожиданно – неброская дверь… Преодолев и это препятствие, я отправляюсь в прошлое. Черная лестница спускается вниз, в глубину античного карьера. Двигаясь по ступенькам, представляю, что я спускаюсь по шкале времени. Все своды укрепили и отреставрировали в XIX веке. Но чуть дальше появляются знаки более древних времен. Под одной из погребальных плит покоится святой Реджинальд, умерший в 1220 году; говорят, что появление Пресвятой Девы Марии определило его призвание священнослужителя. Длинный неф тянется до алтаря, увенчанного статуей святого Дионисия. Таким необычным образом уже много веков чтят память того, кто когда-то здесь проповедовал.

Туристические гиды столетней давности еще упоминают об этой крипте. Потом ее сделали частью подвала, а наверху построили здание. Так вот и получилось, что первый парижский собор спрятан под обычной парковкой. Он является частью общей собственности жильцов, и они несут ответственность за ее содержание. Но увидеть это сокровище могут лишь избранные. Абсурдная ситуация: уникальное свидетельство первых христиан Парижа сохраняется силами доброй воли нескольких парижских собственников жилья! Но история этого места не заканчивается…

В VII веке потайной собор заменен на часовню, век спустя – на церковь, а потом в XII веке вокруг построили монастырь. В итоге в начале XVII века здесь обосновался орден кармелиток Нотр-Дам-де-Шам. Ярость революции не пощадила монастырь, но крипта, хорошо спрятанная в глубине подвала, избежала разрушения. В 1802 году сестры выкупают землю, находящуюся над криптой, приводят ее в порядок и строят новый монастырский комплекс. Все эти здания разрушили, когда в 1908 году монастырь окончательно закрылся.

От всей этой истории осталось несколько разбросанных разрозненных частей:

– сохранилась каменная частичка колонны при входе в монастырь, она вставлена в нишу в стене магазина на первом этаже современного жилого дома по адресу улица Сен-Жак, д. 6, 284;

– небольшая часовня, скрытая в частных садах на улице Пьер-Николь (rue Pierre-Nicole), 37;

– и конечно же крипта, расположенная под парковкой дома № 14 бис на улице Пьер-Николь. Там же можно увидеть несколько фрагментов стены монастыря, извлеченных на поверхность во время нового строительства.

Чтобы почувствовать дух первых христиан Парижа, лучше спуститься в катакомбы. Вход в них расположен на площади Данфер-Рошро (place Denfert-Rochereau). Здесь вы оказываетесь в глубине самого большого некрополя Парижа, точно так же, как некогда это сделал святой Дионисий.

Во время жизни святого некрополь занимал часть заброшенных старых карьеров под кардо максимус… Это место, бывшее прибежищем умерших, идеально подходило святому Дионисию и другим христианам, для кого смерть являлась лишь переходом в божье царство до воскрешения. Таким образом тело отдыхает в царстве теней: не происходит ли слово «катакомбы» от латинского сumbere, что значит «отдых». Это место еще называют «вотчиной могил», надпись FDT (fief des tombes) на доме № 163 бис на улице Сен-Жак напоминает нам об этом.

Некрополь в наши дни открыт для посещения, его создали в 1785 году по соображениям гигиены. Место находилось на периферии города и должно было собрать скелеты из всех церквей столицы. Сюда перевезли останки шести миллионов людей, и экскурсия впечатляет. Фуке, Робеспьер, Мансар, Марат, Рабле, Люлли, Перро, Дантон, Паскаль, Монтескье и многие другие…

Но давайте вернемся назад. Дорожка, которая привела нас к входу в оссуарий, не что иное, как дно античного римского акведука, снабжавшего столицу водой из города Аркей (Arcueil). Этот путь предлагает нам вновь вернуться в римскую эпоху, в то время, когда святой Дионисий молился в темноте подполья…

Однажды в 257 году легионеры врываются в небольшой подземный собор. Они пришли арестовать тех, кто возвещает воскрешение Христа: Дионисия, Рустика и Елевферия. Эти агитаторы должны прекратить вносить смуту. Все время повторяя, что каменные идолы – это не настоящие силы вселенной, они подорвали и пошатнули дух даже самых сильных их поборников. Если оставить этих провокаторов и дальше говорить, то появляется риск нарушения установленного общественного порядка… Эти три человека немедленно представлены перед префектом Сиссинием Фесценинусом, поверенным в Лютеции императора Валериана. Префект, как и его повелитель в Риме, не поддерживает беспорядки, вызванные деятельностью христиан.

В языческие времена император – это объект поклонения, а христиане, которые не практикуют культа поклонения императорской личности, преследуются. Для них надо отдать кесарю кесарево, а Богу Божие. Христиан не волнует мирская, светская сторона, они озабочены небесной жизнью. Поэтому для императора они – дрянные люди с сомнительной благонадежностью, к тому же еще и подрывающие общественный строй, так как отрицают официальную религию и признают Христа Сыном Божьим.

Префект Фесценинус готов расправиться с нарушителями со всей строгостью, но в то же время он хотел бы проявить великодушие к раскаявшимся: смерть или подчинение императору.

– Ничто не может заставить меня подчиниться императору, так как правит Христос, – восклицает Дионисий.

Фесценинус не понимает ничего в такой неясной речи. Он должен прекратить бред этого сумасшедшего. И чтобы тот научился мыслить более правильно, префект отдает распоряжение отрубить ему голову.

В тюрьме в ожидании казни Дионисий и его ученики продолжают свою службу. Они по-прежнему проповедуют великую тайну искупления человечества и вместе служат последнюю мессу за решетками темницы.

Без всякой задержки виновных вытаскивают из тюремной клетки и тащат на самый высокий холм, возвышающийся над Лютецией. Казнь осужденных должна быть видна издалека! Устанавливается распятие, к нему привязывают Дионисия и рубят ему голову. Но появляется Спаситель, и безжизненное тело преображается, оно оживает, освобождается от пут и начинает шагать… Дионисий берет свою голову в руки, моет ее в источнике и спускается с холма мученичества. Он идет два с половиной лье (больше восьми километров) и наконец вверяет свою голову доброй римской женщине Катулле. И только тогда тело падает. С уважением Катулла хоронит благочестивого епископа на том месте, где он рухнул. Вскоре как следующее чудо там вырастает необычайно светлая пшеница.

Что же стало с длинным путем, по которому шел святой Дионисий?

Холм, где святому Дионисию отрубили голову, по вполне понятным причинам назвали горой Мучеников (Mont-des-Martyrs), он то и стал Монмартром. Этот холм долгое время считался священным. Храм, посвященный Меркурию, несомненно, возвели римляне. В 1133 году Людовик VI выкупил территорию Монмартра и основал там бенедиктинский монастырь. Во время революции монастырь разграбили, а его последнюю мать-настоятельницу, пожилую, слепую и глухую, обвинили в «слепом и глухом заговоре против революции».

Сегодня только белая кондитерская и базилика Сакре-Кер (basilique du Sacré-Cur) напоминают о религиозном предназначении Монмартра. Первый камень заложили в 1875 году, и сказано, что базилика построена «во искупление преступлений Парижской коммуны». Ошибочка! Уже при Наполеоне III приняли решение вернуть Монмартру его религиозное призвание.

Что же касается святого Дионисия, то он спустился с холма по улице Мон-Сени (rue du Mont-Cenis). Ему надо было сделать крюк по улице л’Абревуар (rue de l’Abreuvoir), чтобы омыть свою голову в фонтане на площади Жирардон (square Girardon), сейчас об этом событии напоминает статуя. Затем он, должно быть, вернулся на улицу Мон-Сени, где у дома № 63, на пересечении с улицей Маркаде (rue Marcadet), обратите внимание на небольшую башенку. Она является частью дома, построенного в XV веке, – это самый старый дом на Монмартре. Башня намного более аутентична, чем несчастная площадь Тертр (place du Tertre). Последнюю уже давно надо переместить в Диснейленд.

Так святой Дионисий со своей головой в руках прошел несколько километров. Там, где он рухнул на землю, сейчас высится базилика Сен-Дени (basilique Saint-Denis).

Вокруг его усыпальницы построили мавзолей, которым также можно полюбоваться в крипте собора. В VII веке король Дагоберт решил основать на этом месте монастырь и сделать мавзолей мученика местом усыпальницы для себя и своей семьи. Таким образом, Сен-Дени стал некрополем королей Франции.

Где же отыскать эхо мученика Дионисия в Лютеции? По правде говоря, это событие, вне всякого сомнения, прошло незамеченным. В те времена головы часто летели с плеч, и никого не волновало такое банальное событие.

У жителей Лютеции много других хлопот. Их город, который на протяжении более столетия уютно дремал в спокойствии и благополучии, переживает ужасные потрясения.

В имперском Риме все идет наперекосяк. И уже довольно долгое время. Императоры сменяют друг друга, бывшие сторонники свергают их, и власть переходит из рук в руки по капризу случайной победы, компрометирования, заговоров и предательства. Император Валериан, отправившись воевать в Месопотамию, терпит поражение и попадает в плен к персам. Его грустная судьба никого не беспокоит. Ни один человек в Риме не желает возвращения побежденного императора, никто не хочет договариваться с врагом. Бывшего императора оставляют гнить в персидской темнице, где он в результате и заканчивает свои дни от истощения к огромному облегчению всех. Прекрасный шанс для его сына Галлиена – он остается единственным законным императором…

В одно мгновение Рим перестает быть Римом! Император уже не тот человек, который стоит выше других, которого все обожают и страшатся. Он превращается в предмет заговоров, центр коррупции и главное лицо мелких переговоров. Такая деградация политических нравов и менталитета власти является катастрофой для огромной империи. Как никогда, именно сейчас нужна стабильность, чтобы империя могла себя поддерживать. Такие беспорядки неминуемо ведут к хаосу. Империя распадается на куски, со всех сторон наступают варварские племена. Они знают, они чувствуют: римляне дрогнули, значит, время наступать. Германские племена переходят Рейн, и Галлия становится для них местом грабежа. Враг громит деревни и возвращается с богатыми трофеями.

Около 260 года на арену политической борьбы выходит Марк Кассианий Латиний Постум, блестящий римский генерал галльского происхождения. Поскольку германские племена нападают на римскую Галлию, Галлиен и Постум решают дать им отпор. Каждый берет на себя разных врагов. Император спешит на восток бороться с алеманнами, а Постум отправляется на север отбиваться от франков.

Постум сражается мужественно, не щадя захватчиков. Его доблестное поведение в боях заслуживает ему огромный авторитет среди войск вплоть до того, что легионеры готовы признать его своим императором! Император – это хорошо, но император чего? Рима? Галлии? Галлиен чувствует, что династия в опасности. Он в спешке наделяет своего сына званием Август: отныне только он может наследовать трон и больше никто. Таким образом он думал, что усмирит амбиции своего галльского генерала.

Но для сына императора наступают сложные времена… Постум, не поддерживающий идею когда-либо увидеть римскую власть в руках слабого Салонина, атакует Кельн, захватывает новоявленного Августа в плен и казнит его. Ему ничего не остается делать, как надеть на себя имперские знаки отличия: солдаты провозглашают его императором Галлии! Его лицо становится всеми узнаваемым, его добродушный образ, с бородой и золотой короной на голове, чеканится на монетах для поддержания экономики области.

Конечно, в глазах Рима Постум не кто иной, как узурпатор, но узурпатор, чьи амбиции, к счастью, ограничены. Он не желает свергать императора Рима, он не хочет переходить Рубикон и не просит сенат легализовать его, он не подвергает сомнению свою принадлежность к римской культуре.

Но тем не менее он хочет править, даже если подчеркнуто избегает называть себя верховным титулом, а предпочитает более скромное звание – «освободитель галлов». Однако, объединяя Галлию под своей властью, он тем самым разрывает связь галлов и римлян. Впервые за очень долгое время два народа разделены политически и не подчиняются одной верховной власти.

Что до Галлиена, это неподчинение его, конечно, раздражает, но он слишком занят разборками с алеманнами, предпринимающими очередные попытки вторжения, и вынужден заниматься вопросами охраны границ. Таким образом, между императором Рима и освободителем Галлии устанавливается молчаливое соглашение, выгодное обеим сторонам: Постум берет на себя обязанности по защите Рейна и, в свою очередь, получает право контролировать Британию, Испанию и большую часть Галлии.

В итоге судьба первого верховного вождя галлов печальна – того, кто преодолел так много испытаний, убивают свои же собственные бравые солдаты! В 268 году город Майнц (Mayence) восстает против власти. Постум осаждает мятежный город, берет в плен предводителей бунтовщиков и затем их казнит. Такое быстрое восстановление справедливости не устраивает галльские войска, они намерены воспользоваться всеми преимуществами войны – хотят разграбить город! Что толку вести войну, если после похода нельзя как-нибудь нажиться и положить в карман несколько звенящих монет и драгоценностей?

Постум наотрез отказывается. Он даже подумать не может, чтобы грабить город собственной империи, а тем более разрушать такую великолепную крепость, как Майнц, столь ценный при защите берегов Рейна. Солдаты остаются глухи к этим доводам: они хотят разбогатеть, все остальное не имеет никакого значения. И поскольку освободитель галлов стоит у них на пути, это значит, что его надо уничтожить. Сказано – сделано: Постума, его сына и личную охрану жестоко убивают. Так исчезает человек, который десять лет стоял во главе Галлии, которому удалось справиться с захватчиками и прогнать их из региона, установив там стабильное экономическое благоденствие.

Эти события, имевшие отголоски повсюду – от островной Британии до Испании, глубоко потрясают Лютецию. На берегах Сены драма просто осязаема. Орды германских варваров в шлемах, вооруженные топорами, врываются в деревни, уничтожают урожай и грабят жителей. Однако они благоразумно не входят в сам город. И все же часть Лютеции, расположенная на левом берегу, остается богатой, но беззащитной окраиной… Именно эту Лютецию, роскошно красивую и беззащитную, захватывают варвары! Дикие волны быстро накатывают и так же стремительно исчезают.

Когда отступают германские племена, надо думать о багодах (от кельтского слова bagad – «сборище, скопище людей»). Эти разнородные банды состоят из разбойников, солдат-дезертиров, сбежавших рабов и безземельных крестьян. Они не нападают на войска, стараются не заходить в города, но терроризируют фермы и поля.

Таким образом, на холмах сейчас находят прибежище не только дикие звери и химеры, но и люди в лохмотьях – все они прячутся на склонах в густой траве и кустарнике. Обитая на окраинах империи, эти бандиты нападают на одинокие деревни и жилища, режут горло их обитателям, все разрушают и уносят с собой любую хоть сколько-то ценную вещь. Именно поэтому на отдаленных дорогах иногда можно наблюдать странные когорты грубых мужчин с поклажей из золотых кубков, разнообразного оружия, тяжелых кувшинов превосходного вина; они гонят перед собой овец и тучных коров; как животных, они тащат женщин со связанными руками, несчастные в ужасе сдерживают слезы, чтобы не вызывать ярости новых хозяев.

Под угрозой объединения варварских племен и багодов римская аристократия покидает Лютецию ближе к 270 году, и все сразу же меняется. Элегантный город, простиравшийся на левом берегу, уже наполовину разгромленный, выглядит заброшенным. Кардо максимус – дорога, по которой приезжали красавцы римляне, вскоре зарастет бурьяном, дома, построенные вдоль нее, опустеют и превратятся в руины. От форума, где еще вчера приносили жертвы богам, от форума, где торговцы продавали дорогие украшения и душистые мази, останется один пустой каркас.

Против всех ожиданий Галльская империя не рушится после смерти «освободителя». Появляется последователь, он заменяет убитого властителя и обеспечивает преемственность: Тетрик, римский сенатор из галльской аристократии, большой приверженец Рима, берет бразды правления в свои руки. В отличие от предшественника он не военный, он – политик. Он знает, что настанет день и его территория вновь окажется под единым владычеством Рима. С ним империя галлов обречена на возвращение в лоно Римской империи. Его роль в конечном счете ограничивается тем, чтобы сохранить Галлию на настоящий момент, во времена, когда от многочисленных набегов политический режим на берегах Тибра трещит по швам.

Однако в 273 году император Аврелиан начинает отвоевывать потерянные провинции. В битве при городе Шалон-ан-Шампань (Châlons-en-Champagne) войска Тетрика сдаются без особого сопротивления. По возвращении в Рим Аврелиан с пышностью празднует свой триумф. Империя наконец-то воссоединилась! Роскошные колесницы, пленные из разных варварских племен выставляются на обозрение на улицах. Тетрика также проводят по всему городу… Все галлы представлены в нем одном как в живом символе мощи Аврелиана, ставшего «реставратором римской империи».

После своего безоблачного триумфа победоносный император спешит помиловать Тетрика. К бывшему властителю Галлии не относятся как к побежденному врагу: его назначают губернатором Лукании на юге Италии, таким образом галлы вновь обретают свое место в сенате.

Но варвары по-прежнему угрожают Лютеции, сжавшейся в комок на острове Сите. Жители решают, что защиты реки недостаточно, хорошо бы еще возвести вокруг города крепостную стену. Для строительства прочной стены вокруг Лютеции сгодится любой материал. Дома, памятники, могильные камни, избавленные от надписей, становятся строительными блоками для внушительной цитадели. Она кольцом окружает город, захватывает порт и вгрызается в берега.

Отныне на всех высоких точках Сите стоят на посту часовые и следят за рекой. Малейшее подозрительное движение – и объявляется тревога. Лютеция готова себя защищать! Она кажется даже неприступной… Во-первых, она способна выдержать долгую осаду – в городе всегда достаточно воды, есть леса и поля. Во-вторых, армии, которые пополняют население города, и флотилии, заходящие в порт, свидетельствуют о том, что город становится важнейшим элементом системы защиты Северной Галлии.

С ее небольшим размером агломерация превосходно изолирована и защищена. Лютеция становится сильным городом, но, лишившись своего левого берега, она не может соперничать с крупными населенными пунктами империи. Население уменьшается, а самые красивые здания разрушаются. По сравнению с Пуатье, например, город паризиев выглядит весьма бледно.

Лютеция, еще в недавнем времени галло-римский город, становится просто галльским, и его отныне можно называть Парижем по имени его жителей Civitas Parisiorum. Они способны выжить без посторонней помощи, спрятавшись за крепостной стеной. Но Парижем, увы, не по милости Лютеции. Он уже не то крошечное селение, расположившееся на острове посреди реки и дрожащее в ожидании новых набегов германских племен с севера и востока.

IV век. Сен-Мартен

Париж – имперская резиденция

«Сен-Мартен» – это станция метро? Не совсем так. В любом случае во время моей парижской прогулки я спускаться туда не буду. И этому есть причина: станция закрыта с 1939 года! Находящиеся под управлением Армии спасения платформы станции сегодня – главное прибежище обездоленных и бездомных. В случае холодной зимы в столице люди без определенного места жительства могут провести здесь ночь, найти приют и немного тепла. Благодаря этой неиспользуемой станции бездомные, похоже, находятся под защитой святого Мартина, епископа галлов, щедрого человека, посвятившего бедным всю свою жизнь…

Во время зимы 338–339 годов тогда еще молодой солдат римской армии Мартин встречает вблизи Амьена человека в лохмотьях, который умоляет его о милостыне… К тому времени деньги бравый всадник все раздал. Не долго думая, он вынимает шпагу, разрезает свой плащ и отдает половину бедняку. Этой же ночью к Мартину является Христос и склоняется перед ним, протягивает ему половину плаща, отданную бедняку, и произносит несколько слов:

– Мартин новообращенный дал мне эту одежду.

Я хорошо понимаю, что в наши дни защита святого предоставлена самым бедным парижанам благодаря одной особенности в устройстве сети метрополитена, но я отнюдь не бездушен к этой связи между Мартином Милостивым и беспомощными, длящейся на протяжении веков.

Наряду с этим я нахожу завораживающим контраст между святым Дионисием, гонимым и вынужденным прятаться, и святым Мартином, епископом-триумфатором, наставником многочисленных учеников. Между тем сменился век. Первый зажег искру, второй превратил ее в пламя! Церковь больше не прячется, прошло время проповедей в зловещей темноте подвалов. Отныне она создается в открытую, строится на будущие века. Император Константин порвал с прошлыми практиками. Христиане уже не представляют меньшинство для гонений…

* * *

С конца III века варварские набеги заставляют императора Константина создать фронт на всем протяжении границ. Это, в свою очередь, вынуждает его делегировать часть полномочий цезарям, младшим императорам определенных территорий. Империя медленно разделяется, начинают вырисовываться западная и восточная части… Константин, прежде всего заинтересованный в сохранении единства империи, вынужден сначала разбираться с римскими диссидентами, а уже потом браться за грозных варваров.

И точно, некий Максенций утверждает, что он – единственный истинный властитель империи. Константин, стремясь поскорее устранить бунтаря, вступает в бой с мятежником и его армией у Мильвийского моста, недалеко от Рима.

В 312 году, столкнувшись с войсками Максенция, император видит в небе огромный крест как раз над местом, где идет кровавая рукопашная схватка. И видение оживает, и от видения слышатся слова: «In hoc signo vinces!» («Под этим знаком ты победишь!»).

Действительно, Константин одерживает сокрушительную победу, а Максенций погибает, утонув в водах Тибра. Сделавшись бесспорным императором, Константин учреждает новую столицу в городе Византий, который, естественно, переименовывают в Константинополь. Новый имперский город становится сердцем восточной части Римской империи.

Константин считает, что его защищает и к нему благоволит Христос, поэтому самое малое, что он в силах сделать, – это прекратить антихристианские преследования своих предшественников; для объединения империи он опирается только на одну новую религию.

Год спустя после военного триумфа у Мельвийского моста в Милане он пишет «Миланский эдикт», провозглашающий религиозную терпимость, что привлекает к нему христиан: «Мы вменили себе в обязанность прежде всего заняться тем, что относится к служению богам. Вследствие сего дозволяем Христианам и всякого рода людям последовать той религии, какую иметь пожелают, дабы председящее на небесах Божество всегда благоприятствовало нам и нашим подданным…»[3]. Благоразумная и правильная стратегия: христианство становится главной религией империи.

После тридцати одного года правления Константин испускает дух 22 мая 337 года. В этот день он умоляет епископа Никомедийского:

– Существует ли искупление, способное отпустить все мои преступные грехи?

– Только крещение в христианскую веру, – отвечает ему прелат.

Тиран следует этому повелению и принимает крещение, надеясь искупить свои грехи и войти в рай, обещанный Сыном Божьим. Он принимает христианство на смертном одре, но это обращение в последнюю минуту не может стать единогласным для всех и, безусловно, не устанавливает новую веру в один момент. В течение долгого времени язычество и христианство конкурируют друг с другом.

Двадцать лет спустя племянник Константина, будущий император Юлиан, выбирает противоположный духовный путь… Рожденный и воспитанный в христианстве, но увлеченный философией, он убеждается в том, что мудрость Платона намного превосходит уроки библейского единобожия. С того времени он возвращается к божествам, населяющим Пантеон, и пишет труд «Против галилеян», где яростно нападает на христианскую «секту»: «Я позволю себе изложить перед всеми людьми те доводы, которые убедили меня, что секта галилеян не что иное, как вымысел людей, к тому же злостно придуманный. Он не заключает в себе ничего божественного, а только соблазняет неразумную часть души, злоупотребляет привязанностью людей к басням, придает выдумкам видимость истины, убеждая их в величайших небылицах…» Его аргументация бойко опирается на символизм античных мифов: «Считаем, согласно Платону, что должно быть соглашение между сном и явью. Этот философ называет богами то, что мы можем видеть, – солнце, луну, небо, звезды, но все вещи – подобия невидимых. Видимое нашими глазами солнце – подобие умопостигаемого и невидимого; опять-таки, являющиеся нашим глазам луна и каждое из светил – подобия умопостигаемых. Вот этих-то умопостигаемых, невидимых богов, находящихся в них и с ними и рожденных самим творцом и от него происшедших, Платон знает. Правильно поэтому творец у него говорит: “боги, то есть невидимые, богов”, – очевидно, видимых. Общий творец их – тот, кто устроил небо, землю, море и звезды и породил их прообразы в умопостигаемом мире»[4].

Действительно, догмат о едином Боге, который проповедовали те, кого Юлиан называет галилеянами, бескомпромиссно приводит к «проклинанию других богов»… Именно то, что молодой философ делать отказывается! Он, быть может, еще согласился бы рассмотреть Отца, Сына и Святого Духа как варианты божественных форм, но при условии, что они займут место среди других бесчисленных языческих богов. Для него монотеизм, присущий христианам, иудеям, приводит к нетерпимости, но Юлиан не понимает ее и не хочет принимать. Чтобы продемонстрировать свою позицию, он разрывает с религией, в которой воспитан, обращается к древней вере греков и уезжает в Афины. На этой древней земле, взрастившей философию, он надеется получше разобраться со своими размышлениями и поднять свой дух до уровня тех, кто его вдохновляет.

Увы, мыслителю скоро приходится отказаться от любимых изысканий: император Константин, предпочитающий заниматься восточной частью империи, назначает Юлиана вице-императором и приказывает отправляться в Галлию для управления этой страной и усмирения племен варваров. Для Юлиана такой прекрасный шаг в карьере кажется катастрофой! Как?! Ему надо вернуться в реальную жизнь, отложить в сторону размышления о позиции богов на небесах, оставить изучение трудов диалектиков прошлого?! Ему надо натягивать доспехи, садитьсяна лошадь и командовать легионами? Юлиан поднимается на Пантеон и молит богиню Афину вмешаться и изменить ход земных событий… Но в своем храме богиня остается глухой к мольбам молодого человека, поэтому ему ничего не остается делать, как уйти и в печали занять пост второго императора.

Странная судьба ожидает философа, волею судеб ставшего военным: в шкуре того, другого, кого он ненавидит, он показывает себя энергичным правителем, блестящим и эффективным полководцем. Вопреки всем ожиданиям этот теоретик, витающий в облаках, превращается в сокрушительную молнию войны! Он осмеливается проникнуть в самое сердце германских лесов, туда, куда не ступала нога римского легионера на протяжении трех столетий и никогда больше не рискнет ступить после него. Он громит алеманнов в битве при Аргенторате (Страсбурге), отбрасывает врагов на другой берег Рейна – на этом набеги мародеров благополучно заканчиваются. Волна восторга катится по всей империи: этот молодой человек, которого все считали принцем грез, затерявшимся в мире созерцания идей, спас большую римскую территорию! Солдаты превозносят его триумф, и пусть их растерзают только по одному его слову.

Между битвами и экспедициями Юлиан решает обосноваться в Лютеции – уединенной столице, куда он перебирается в январе 358 г. Он переезжает пока один: его жена Елена остается в Риме до родов. Очевидно, что Юлиан не в состоянии все время находиться в городе – он вынужден постоянно ездить туда-сюда по военным делам, но, как только предоставляется возможность передохнуть, Юлиан возвращается на берега Сены…

В самом дальнем конце острова Сите возвышается, подобно бастиону, римская вилла, кусочек Италии в самом сердце Галлии. Стены цвета охры и черные колонны обрамляют квадратный двор, где на краю бассейна с журчащей чистой водой высажены фиговые деревья. В центре этой роскошной резиденции находится банкетный зал, украшенный золотыми орлами и фресками, изображающими Бахуса. Здесь устраиваются совместные трапезы – агапы, богатый римлянин не может ими пренебрегать. Здесь собирается цвет патрициев, все они одеты в длинные тоги с множеством складок. В этой резиденции Лютеции знают, как принимать знатных гостей: каждый прием пищи состоит из трех блюд. Первыми подают яйца и маслины с хлебом и вином, затем – различные сорта мяса, и завершается трапеза фруктами…

Этот центр власти сосредоточен в нескольких соединенных между собой зданиях, где кипит административная деятельность. Юлиан окружает себя группой советников и исполнителей, составляющих крепкую иерархическую структуру, на которую опирается авторитет военачальника. Префект претория, квестор, великий камергер, полководцы, мастер-секретари – все они трудятся не покладая рук, чтобы командовать Галлией, от Британии на севере до Испании на юге. Юлиан признан здесь абсолютным властителем.

Ради сохранения своего авторитета вице-император должен прежде всего оставаться воином. Он регулярно участвует в учениях легионеров. Однажды во время тренировки ближнего боя удар кинжала разбивает его щит, и император остается с одной рукояткой в руке… Казалось бы, какая ерунда, но не для суеверных римлян! Солдаты ошеломлены, они видят в этом зловещее предзнаменование. Однако одно слово Юлиана меняет все. Он поворачивается к своим людям и говорит твердым голосом:

– Будьте уверены, я его не отпустил!

Эти несколько слов устраняют сомнения и страхи. Юлиан – бретер, он знает, как обращаться с людьми, философ начинает осознавать и ценить власть. Но больше всего на свете ему все равно нравится просто гулять по городу, который он упрямо продолжает называть Лютецией, по римской традиции, тогда как сами жители давно называют его городом паризиев, или Парижем…

Так когда же Париж стал Парижем?

Париж всегда останется Парижем, это абсолютная убежденность. Но с какого же времени Париж стал Парижем? В конце III века большая часть римского населения покинула город, и он стал почти полностью галльским. С этого момента можно с уверенностью сказать, что название Лютеция используется все меньше и меньше. Первое свидетельство этому, которым мы располагаем, – мильный камень, датируемый 307 годом, обнаруженный в 1877 году. На нем не обозначена Лютеция, но написано Civitas Parisiorum, город паризиев… Именно в эту эпоху Париж проявляется из Лютеции. Этот камень в эпоху меровингов повторно использовался для саркофага и сейчас представлен в музее Карнавале.

Этот город паризиев, в III веке в основном располагавшийся на острове Сите, окружен крепостной стеной. Часть этой стены, чудом сохранившейся, мы можем увидеть в Археологическом музее крипты паперти Нотр-Дам (crypte archе ologique du parvis de Notre-Dame). Кроме того, очертания ее в проеме дома № 6 по улице Коломб (rue de la Colombe) свидетельствуют о ее толщине.

Таким образом, Юлиана можно назвать первым любителем прогулок по Парижу, первым, кто любит город не за его тактическое военное значение или его важность для потребностей имперской власти. Он любит Париж за его остров, одновременно такой близкий и такой далекий, доступный и окруженный стеной. Он любит Париж, когда вода в реке спокойно течет, он любит Париж, когда река внезапно вздувается бурунами и волны лижут подножия стен домов, расположенных на берегах. Он любит Париж, когда просто гуляет, как обычный легионер, пробираясь по грязным переулкам, когда из широко открытых лавок наружу выпирают гроздья вяленого мяса, колбас, свиных голов, когда рыбаки только что наловили свежей рыбы, а молочные прилавки ломятся от разнообразных сыров, когда в воздухе чувствуется запах перебродившего ячменя, перемешанный с мятой, – он знает, этот запах распространяется из пивной лавки, где варят la cervesia – кельтское пиво, страстно полюбившееся паризиям. Он любит Париж, когда радостно приветствует купца:

– Эй, хозяин, нет ли у тебя вина, сдобренного перцем?

– Конечно есть.

– Не наполнишь ли мою флягу?

К тому же солдат, ставший Юлианом, не равнодушен к военной флотилии – она дрейфует перед островом Сите, а также к войскам, размещенным на правой стороне Сены. Это военная мощь неизменно успокаивает вице-императора: он чувствует себя защищенным от блеска и славы мира, аккуратно спрятанным в своем небольшом царстве, которое он сам же и построил. Эта его малая родина находится в центре пересечения речных и наземных дорог империи, месте пульсирующем и очаровательном.

Юлиан не только первый влюбленный в Париж, но и первый его певчий. Он проводит ночи без сна и пишет, пишет, пишет о своей страсти к Лютеции: «Этот небольшой по площади остров расположен посередине реки и весь окружен крепостной стеной; в него можно попасть с любого берега по деревянным мостам». Что касается Сены, то он видит в ней источник жизни и чистоты: «Вода в реке очень красивая и очень чистая, на нее можно смотреть или пить, кому как нравится. На самом деле, когда живешь на острове, воду надо брать преимущественно в реке».

Юлиану все нравится в Лютеции, за исключением «грубости галлов и суровой зимы». Действительно, галлов сложно назвать примером для культурного подражания. Они преимущественно говорят на своем языке, соблюдают обычаи и поклоняются богам, неизвестным римскому аристократу… Варварское в них может искоренить только великая цивилизация.

Однако что касается холодного сезона, то Юлиан остерегается его не напрасно. Вторая зима его пребывания в Лютеции выдается особенно лютой, и Юлиан рисует нам апокалиптическую картину: «Река несет, будто мраморные плиты… эти огромные замерзшие ледяные блоки сталкиваются между собой, но сейчас же снова продолжают свое движение, настоящая дорога в течении…»

Необходимо отапливать резиденцию на острове. Зажигают все жаровни, Юлиан требует большего, так как он коченеет в этом омерзительном климате. Наконец приходит долгожданный сон… Неожиданно он просыпается от приступа сильного кашля, он задыхается, вся комната в дыму, глаза слезятся, а горло пересохло, он не может дышать, так как каждый вздох, кажется, разъедает его внутренности… Он кричит, зовет на помощь, но затем туман застилает глаза, и он погружается в тяжелую дремоту… Но его вопли услышаны. Рабы бросаются в комнату и выносят безжизненное тело во двор. Свежий воздух возвращает Юлиана к жизни. Тлеющие угли чуть было не прервали неудержимый взлет. Что стало бы с Парижем, если бы ночью эта выдающаяся личность задохнулась в дыму? Он превратился бы еще в один небольшой город, который боится суеверных римлян? Стал бы скромной галльской крепостью с отвратительной репутацией?

Но нет, Юлиан уцелел. Когда наконец-то весна растапливает лед, он отправляется в сторону Рейна, восстанавливает крепости, договаривается с мелкими королями варварских племен, переходит границу между алеманнами и бургундами и к концу осени возвращается в Лютецию. Поговаривали, что этот деятельный генерал не намерен больше покидать свою резиденцию. К нему приезжает жена Елена. Вне всякого сомнения, его жизнь на берегах Сены была бы безмятежна, если бы не политика. Последняя подбрасывает очередную неприятность…

Поскольку Юлиан обеспечил стабильность в Галлии, его солдат затребовали для похода на восток, на войну с Персией. Оставить милую Лютецию? Изнурять себя в пустынях Месопотамии? Да ни за что в жизни! В феврале 360 года легионеры восстают. Они проходят через весь город, бранясь и сквернословя, крича, что никогда не оставят Юлиана. Манифестации на улицах Парижа… Такого здесь еще не видели!

Тогда вице-император задействует свой авторитет. Он обращается к галльским солдатам: он услышал и понял их и сделает все возможное, чтобы они не отправились на восток.

– Я умоляю, пусть гнев ваш успокоится на время. Того, что вы требуете, легко добиться без бунта и революционных козней. Поскольку тяга к родной земле сдерживает вас и вы опасаетесь неизведанных стран – я понимаю, как они непривычны вам, – то в настоящий момент возвращайтесь по домам. Вы не увидите ничего за пределами Альп, поскольку вы этого не хотите. Я лично принесу извинения императору Константину и приведу ему веские оправдания вашим действиям. Будучи дальновидным государем, он способен услышать здравые доводы.

Эти прекрасные слова, как и должно случиться, немного успокаивают солдат, но весной недовольство вспыхивает с новой силой, и легионеры, римские и галльские, решают активно брать судьбу в свои руки.

– Юлиан Август!

Этим дружным криком они признают Юлиана своим императором. Они больше не будут бояться интриг далекого императора – его никто никогда не видел, но он умудряется постоянно держать всех в страхе.

Солдаты заполняют резиденцию и требуют, чтобы император надел на себя венец. Венец? Какой еще венец? Все равно, что это будет, но на голову молодого человека просто необходимо надеть нечто напоминающее корону для того, чтобы провозгласить его императором вместо другого императора. Кто-то предлагает колье его жены Елены. Юлиан отказывается. Никто не вправе посягать на драгоценности государыни. А что если взять круглую золотую бляшку, которая украшает сбрую лошади? Юлиан морщится: украшение какой-то клячи, пусть даже из золота, ему кажется не достойным его величия. Ситуация выглядит безвыходной…

Тогда один из центурионов по имени Мавр снимает с себя витое ожерелье и кладет его на лоб Юлиана, наделяя его властью. Дело сделано. Этот простой жест, который поддерживает вся армия Галлии, делает Юлиана императором.

– Я обещаю всем по пять золотых монет и фунту серебра! – бросает в толпу новый суверен.

Неудивительно, что после этих слов сильные руки подхватывают его и поднимают на большом щите пехотинца. Вновь провозглашенного императора несут четыре человека. Именно так Юлиан предстает перед толпой жителей города, и те на всякий случай выдавливают из себя несколько радостных криков приветствия новому владыке. А что с императором Константином? Пал, все просто и ясно.

Юлиан собирается сделать Лютецию столицей своей империи? В ближайшее время у него есть более насущная задача: ему непременно надо отрастить бороду, он считает ее обязательным атрибутом мужественности при столь высоком положении!

Сделав такое важное дело, в начале лета он оставляет Лютецию и начинает новую кампанию, пятую по счету, недалеко от Рейна. Юлиан еще не знает, что на берега Сены он больше никогда не вернется…

Где находятся остатки имперской резиденции Юлиана?

От самой резиденции Юлиана ничего не осталось, однако на этом самом месте уже несколько веков находится дворец. Теперь это Дворец правосудия Парижа (Palais de justice de Paris). Как и большинство домов, что находятся на острове, здание претерпело значительные изменения во второй половине XIX века согласно замыслам барона Османа. Неоготический южный фасад датируется не далее как началом следующего столетия, но и он уже отмечен историей – на нем оставили след многочисленные пули во время освобождения в августе 1944 года.

До этого, во времена франков, дворец стал королевской резиденцией, и по средневековой традиции король проводил в своей комнате торжественное заседание парламента – Ложе справедливости. Трон появился там во времена Людовика Святого. Последний добавил к ансамблю часовню-реликварий Сен-Шапель (Sainte-Chapelle), самое древнее строение на территории.

Все четыре башни вдоль Сены имеют названия. Первая квадратная – Часовая башня, получила такое имя благодаря первым вмонтированным туда общественным часам, подарку Карла V жителям Парижа в 1371 году. Но свой нынешний вид башня имеет с 1585 года. На вершине этой постройки есть небольшая комната со сводчатым потолком, откуда Карл V любил созерцать свой город, и колокольня, на которой звонили подряд три ночи и три дня в случае рождения или смерти короля. Далее мы видим башню Цезаря (это современное название только лишь для напоминания, что дворец когда-то был римским), Серебряную башню (намек на богатства короля) и Бонбек (bonbec – «хороший клюв»). Последняя, самая старая из всех, появилась при Людовике Святом… Здесь находилась камера пыток, чтобы заставить «добрых говорунов» запеть!

Лютеция, имперский город, в этом же 360 году станет городом церковным. Галльский епископ решает созвать в Париже важный собор. Его главная цель – объединение паствы для борьбы с христианской ересью, в особенности последователями арианства. Приверженцы этого культа не признают ни божественности Христа, ни авторитета папы. Париж, таким образом, в мгновение ока становится местом, где римский католицизм проявляется наиболее догматично.

В это время Юлиан ведет свои войска в бой. Его провозгласили императором, но, по правде говоря, что же изменилось? Он по-прежнему продолжает бороться против франков, алеманнов и аттюаиров.

Со своей стороны Константин не доволен этими успешными военными экспедициями и по-прежнему пребывает в ярости в отношении узурпатора. Этот философ-замухрышка, чтобы добиться такого высокого положения, не колеблясь, предал его ради какой-то горстки легионеров! Император не собирается оставлять это посягательство на его власть без внимания, он готов перегрызть горло выскочке. Его императорская армия выходит навстречу императорской армии Юлиана… Император против императора! Но противостояния не случается: по дороге Константин своевременно отдает свою душу и свой скипетр Небесному Отцу.

Став полноправным императором всех земель, бесспорным и почитаемым, Юлиан издает «Эдикт о терпимости». Документ нравится далеко не всем… На свет опять появляется старая философия: император разрешает все религии и отменяет все меры, предпринятые против язычников, иудеев и христианских диссидентов. Тем не менее довольно быстро он заявляет о своей приверженности язычеству. На самом деле он абсолютно не доверяет христианам: более того, чтобы их унизить, он запрещает им изучать классическую поэзию под предлогом того, что она восхваляет богов, которых они отвергают. Однако преследовать адептов Христа он отказывается.

– Я хочу, чтобы христиане сами увидели свои ошибки, я не хочу их к этому принуждать.

В итоге император переезжает в Антиохию (Antioche, современная Антакья) для подготовки экспедиции в Персию. Весной 363 года он возглавляет огромное войско. С ним он победно доходит до столицы Персии города Ктесифона (Ctésiphon). Но довольно быстро войска вынуждены повернуть назад. Во время отступления, 26 июня, Юлиан получает смертельное ранение. Вскоре он умирает в возрасте тридцати одного года так далеко от любимой Лютеции.

В Галлии со сменой императора проблемы никуда не исчезают. Алеманны угрожают еще с большей силой. Валентиниан вместе со своим соправителем, братом Валентом, вскоре почувствовал себя в шкуре Юлиана. В то время как Валент играл роль императора в Константинополе, Валентиниан в 365 году едет устраиваться в городе паризиев и располагается в резиденции Лютеции. Место ему прекрасно знакомо: он служил под командованием Юлиана и довольно часто его посещал. Таким образом, он выглядит преемником погибшего императора. Поэтому Лютеция все еще претендует на звание столицы западной империи. В течение двух лет Валентиниан размещает в городе свой главный штаб, однако наведывается туда эпизодически, так как его присутствие постоянно требуется в других местах…

Будучи «усыновленным» парижанином, он не подает поводов для беспокойства. Из своей резиденции на острове Сите он издает императорские указы, где всегда упоминается Лютеция. И затем на улицах города он с помпой встречает генерала Иовиана (Flavius Valerius Jovinus), наголову разбившего германские племена. Облаченный в красную тогу, на белом коне Валентиниан направляется навстречу офицеру-победителю, въехавшему в Париж верхом. Мужчины спешиваются и обнимаются. Кто мог хоть на мгновение усомниться в эту торжественную минуту, что Париж стал центром мира?

Валентиниан думает, что сделал достаточно, чтобы сымитировать Юлиана. Но с точки зрения паризиев, соимператор – лишь бледная копия их бывшего правителя. Он подражает поведению и пристрастиям своего предшественника, но не выказывает ни тонкости чувств, ни подъема мысли, а еще меньше он в состоянии показать искреннюю привязанность к городу…

Правда и то, что он уезжает из города так часто, как только позволительно властителю. Он живет некоторое время в Реймсе, там требуется подавить восстание, затем возвращается в Лютецию, но через несколько месяцев опять едет в Реймс, затем снова в Лютецию, через короткое время он отправляется в Амьен, где, по сведениям, орудуют саксонские пираты. Он, безусловно, вновь возвращается в Лютецию, но сразу же заболевает, а едва поправившись, намерен перебраться в город Трир на берегу Мозеля. Этот большой город, без сомнения, намного проще превратить в столицу.

* * *

Именно в тот момент, когда император приезжает в Трир, Мартин останавливается в Париже. На дворе начало зимы 385 года… Мартин уже не тот молодой солдат, который разрезал свой плащ на подступах к Амьену, но умудренный годами и опытом человек: он стал епископом в Туре и живет в им же основанном монастыре Мармутье, где приняты строгие правила послушания, умерщвление плоти, пребывание в бедности и постоянной молитве.

В принявшей христианство Галлии Мартин, друг бедных, становится значительной личностью. Он входит в Париж в окружении большой толпы, которая превозносит его, поэтому кажется, что вера Христова сама по себе проникает в город.

Епископ идет по римской дороге на север, и верующие стекаются со всего города, чтобы прикоснуться к его робе. Но прелат не видит толпы, его взгляд прикован к несчастному прокаженному, прислонившемуся к стене у северных ворот города, лицо его обезображено, руки изрезаны, а ноги дрожат… Толпа, затаив дыхание, наблюдает за тем, как Мартин подходит к больному. Он склоняется над ним, по-братски целует в желтоватую щеку, накладывает руки на голову несчастного и благословляет… На следующее утро прокаженный входит в церковь, и каждый может увидеть сотворенное чудо: его лицо, еще вчера ужасно изуродованное, сегодня гладкое и чистое. Теперь все знают, что Мартин способен исцелять. Пока он идет по улице, он разрывает полы своей одежды, чтобы сделать из нее бинты и повязки для компрессов, чувствуя в себе силы дать отпор демонам и болезням, и каждый в этом уверен.

Мартин больше не вернется в Париж, но ради признания чудесного исцеления на месте, где это произошло, будет построен небольшой храм. Исполненное по обету невысокое здание не было затронуто пожаром, уничтожившим практически весь город в 585 году… Паризии моментально признали этот факт очередным чудом, а то, что храм сделан из камня, никого особо не волновало! Святого Мартина почитали на протяжении нескольких веков. География современного города хранит воспоминания о святом… Римская дорога на север, где он исцелил прокаженного, теперь носит его имя – улица Сен-Мартен (rue Saint-Martin).

V век. Лувр – Риволи

Париж – столица франков

Станция «Лувр – Риволи» нарядилась и чувствует себя важной: она изображает из себя дворец. Однако делает она это не посредством древней крепости и уж тем более не посредством роскошной королевской резиденции, а благодаря музею, который представляет здесь живописные и каменные красоты, созданные человеком на протяжении веков. В 1968 году Андре Мальро, министр культуры в правительстве генерала де Голля, выступил с весьма экстравагантной идеей – спустить искусство и историю в кулуары метрополитена. Пока наверху летали булыжники, под землей стены Первой линии выкладывали бургундским камнем и выкраивали в них ниши для размещения там копий шедевров. Оригиналы выставлены в музее наверху. Ассирийские барельефы, египетские фараоны, нимфы эпохи Ренессанса дружно встречают радостных и ошеломленных посетителей метро. Изумление их еще более оправдано сегодня, так как в настоящее время это не самая удобная станция для выхода, если вы настроились посетить музей!

За сорок лет все изменилось. Стеклянная пирамида, возникшая по желанию Франсуа Миттерана, изменила вход в Лувр (Louvre). Сейчас, чтобы попасть в музейную очередь и купить билет, лучше выходить на станции «Пале-Рояль» («Palais-Royal»)…

Следуя по моему маршруту, я бы мог выйти на любой из этих станций, не важно на какой! Потому что ищу я отнюдь не сегодняшний сверкающий музей. На самом деле я хочу побродить по этим краям и помечтать о том, чего уже не существует – ни одного следа, только несколько воспоминаний…

Вот мы наконец на правом берегу. На станции «Лувр» мы покидаем римский мир для того, чтобы войти в эру франков. Придя с юга, римляне колонизировали юг Парижа, так называемый левый берег реки. Франки пришли с севера, поэтому вполне закономерно расширяли северную часть города, правый берег реки.

В конце V века на месте дворца расположен укрепленный лагерь франков, пришедших осаждать Париж. Лувр появился из этой самой крепости, на языке франков она называется loewer.

Современный Лувр, самое большое здание в Париже, естественно, не имеет ничего общего с той военной постройкой захватчиков-франков… Замок пришел на смену крепости, дворец заменил замок, а теперь во дворце основан музей. Но первоначальная сущность этого места обнаруживается еще в его недрах. Некоторые свидетельства все же дошли до нас. Правда, они касаются не Хлодвига, а Филиппа II Августа, или Филиппа Кривого, короля Франции в конце XII века. Если спуститься на цокольный этаж, то, проходя вдоль заграждения, можно увидеть остатки донжона и других башен старинной крепости.

При Филиппе II Августе эта крепость была еще военным объектом и в какой-то момент даже тюрьмой. О королевской резиденции говорят со времен Карла V Мудрого, он добавил зданию многочисленные детали декора (макет также представлен на цокольном этаже).

Затем Столетняя война отдалила королей Франции от Парижа. Лувр опять становится дворцом и начинает принимать в своих стенах новых суверенов только со времен Франциска Первого.

* * *

Агрессия франков и то, что они выстроили укрепление вблизи Парижа, – следствие медленного распада Римской империи, агонии, которую можно наблюдать с начала V века. Империя окончательно разделяется. По мою левую руку находится западная часть. Она не выдерживает натиска вестготов, пришедших безнаказанно грабить и разорять Рим в 410 году. По мою правую руку – Восточная империя, мощная, но такая далекая. Франки превратились во вспомогательные подразделения римской армии. Меровей, их король, основатель династии Меровингов, является генералом имперской милиции в прямом подчинении Рима.

Во всей этой путанице Галлия ощущает себя несколько заброшенной, а про Лютецию забывают вовсе. Валентиниан III, император Западной империи, практически полностью теряет интерес к северным землям. В 425 году он назначает Флавия Аэция, глубоко уважаемого начальника кавалерии, регентом Галлии с позволением устраивать там все по его усмотрению. Фактически же новому правителю снова и снова надо как-то сдерживать орды варваров за Рейном, и все свое мастерство Аэций направляет на то, чтобы как-то отбиваться от захватчиков для предотвращения глобальной катастрофы: форсирования Сены, что открыло бы двери в Галлию. Аэций опять посылает франков в германские земли, сокрушает бургундов, разбивает банды, пришедшие из Арморики…

В Париже идет христианизация, и епископ Марсель играет роль катализатора. Чтобы найти след почтенного прелата, достаточно обратиться к перекрестку улицы Гобелен (rue des Gobelins) с бульваром Сен-Марсель (boulevard Saint-Marcel). В ту давнюю эпоху на этих землях за крепостными стенами болота кишели различными существами, более или менее симпатичными. Кто знает, претерпела ли одна из рептилий эволюцию? В иле мутных берегов реки Бьевр обитает некий ящер, внешним видом которого потрясены местные жители, их воображение рисует его злым и ужасным. Этот большой змей вроде бы сожрал тело некой дамы благородных кровей, у которой была дурная репутация, так что ее публичное падение являло хороший пример греховного поведения. Но епископ Марсель, может быть, даже слишком решительно, но в то же время совершенно бесстрашно не задумывается ни на минуту… Во имя христианизации Галлии, чтобы продемонстрировать всем силу истинного Бога, он наносит два удара посохом по голове страшилища. Согласно легенде, оно оказалось самым настоящим драконом. Язычники верят, но уж точно утешаются, такому совершенному чуду и щедро приписывают Марселю и другие чудеса. Канонизированный за искоренение болотного чудища и освобождение жителей от третирующего их монстра, святой Марсель становится их защитником. И если жить в этом районе, то у него можно попросить все что угодно!

После смерти епископа в 436 году его похоронили недалеко от того болота, где он совершил свой подвиг. Очень скоро место становится объектом культа. Со всего города люди спешат к могиле святого, чтобы прикоснуться к ней и попросить богатства и здоровья… В память о святом сооружается часовня с небольшим алтарем. Некоторые особо верующие тоже хотят быть похороненными рядом со своим высокочтимым покровителем, и таким образом постепенно на этом месте разрастается кладбище – первое христианское кладбище в Галлии, в Париже…

Что стало с кладбищем Сен-Марсель?

Кладбище просуществовало вплоть до конца XVI века. Затем его закрыли, оно мешало бурному развитию квартала. В настоящее время вы не найдете никаких следов ни часовни, ни кладбища, но в 1873 году многочисленные останки были подняты на поверхность под руководством великого парижского археолога Теодора Вакера. Сегодня они выставлены в музее Карнавале.

На самом месте приходится довольствоваться памятью. И память остается жить посредством информационных панно. Одно из них прикреплено, например, на стене кафе «Канон де Гобелен» («Le Canon des Gobelins») – оно напоминает о месте древнего захоронения.

Часовня и то почитание, которое ее окружало, дало рождение деревне Сен-Марсель (le bourg Saint-Marcel). Но от этого поселения не осталось абсолютно ничего, можно только попробовать его представить. Небольшая дорога спускается к бульвару, это улица Коллежьяль (rue de la Collégiale), по имени церкви, выстроенной вокруг часовни (она существовала вплоть до революции): вот вы и находитесь на площади древней церкви Коллежьяль Сен-Марсель (Collégiale Saint-Marcel), религиозном центре знаменитой деревни. Если вы поднимитесь немного по улице Коллежьяль, то слева от вас увидите улицу Пти-Муан (Petit-Moine – «маленький монах»). Она напоминает, что здесь когда-то встречались прихожане церкви Коллежьяль.

Пятнадцать лет спустя после смерти епископа Марселя на горизонте появляется на самом деле грозный враг, не чета какой-то болотной гидре: из самых глубин Азии показывается Атилла, он намерен пройтись по свежей травке Парижа!

Правитель гуннов не так давно пытался поглотить Восточную империю, но опасный вояка только обломал зубы. Война и дипломатия – он испробовал все эти крайние средства, чтобы сломить империю и с триумфом войти в Константинополь. Блестящему полководцу, но плохому переговорщику, ему никак не удается заполучить свою мечту: империя остается для него недосягаемой. Итоги его набегов и усилия послов приводят к жалким результатам, а лучше сказать, вообще ни к чему не приводят… Ах, да! Вот еще что – один козырь в этой большой стратегической игре у него все-таки есть: кольцо, обещание обручиться, данное ему Гонорией, сестрой императора Валентиниана…

Эта дама с бархатным взглядом очень несчастна, так как ее брат, человек в равной степени строгий и бескомпромиссный, с особой тщательностью и подозрением следит за сохранением ее девственности. А она, негодница, посмела завести себе любовника! Вне себя от злости, император казнит удальца, но этого недостаточно – скандалистка ждет ребенка. Он быстро находит ей кандидата в мужья, какого-то старого сенатора, а пока идет подготовка к свадьбе, помещает сестру в монастырь. Но такая излишняя предосторожность вовсе не помеха.

Гонория, на самом деле не испытывая никакого религиозного призвания, решает послать кольцо Атилле… Она обещает ему все, что он пожелает, только пусть этот ужасный гунн освободит ее. Атилла принимает это нелепое заявление очень серьезно! Он считает себя вполне подходящим женихом для красавицы Гонории, однако головы от любви не теряет и тут же начинает требовать приданое. Что же правитель гуннов вправе попросить в подарок у римского императора? Конечно же Галлию, и не меньше!

Валентиниан несколько ошеломлен этой наивной бестолковостью варварского монарха. Галлию? На свадьбу? Она никогда не состоится! Да это полный бред!

Поскольку никто не собирается отдавать Атилле земли, на которые он претендует, тот решает взять их самостоятельно, в одиночку. В 451 году он несется во весь опор во главе своего войска, состоящего из гуннов и германцев. Он прорывается через стены города Мец (Metz), захватывает его и спокойно продолжает свой разрушительный поход, намереваясь через Сену добраться до Парижа.

В городе новость о приближении Атиллы сеет панику. Конечно же город сожгут и уничтожат! Ужас о появлении этих банд из Азии становится еще больше, когда становятся известны некоторые подробности. Говорят, что эти люди носят одежду из звериных шкур, едят сырое мясо, которое они возят сначала под седлом, чтобы оно размягчилось, что их лица чудовищны, все покрыты шрамами, что они убивают, грабят и насилуют… В преддверии объявленного скорого катаклизма парижане принимают однозначное решение – бежать. Тут же начинается сбор пожитков, они забирают с собой какие-то ценные вещи, женщин, детей, рабов и скот, и начинается великий исход.

* * *

– Мужчины удирают, потому что либо не хотят, либо больше не способны бороться. Мы, женщины, станем молиться Богу так усердно, что он услышит наши молитвы!

Эти слова принадлежат двадцативосьмилетней парижанке Женевьеве. Она обращается с таким призывом к жителям города. Она не является ни военным стратегом, ни бурным подстрекателем, она обыкновенная церковная овечка, с головой погруженная в христианскую веру. Женевьева родилась в Нантере, но после смерти родителей переехала в Париж и к тому времени жила там лет десять. Всю свою жизнь она проводит в религиозном упоении и разумной заботе об имуществе, унаследованном от римского отца и франкской матери.

Женевьева принадлежит к богатому парижскому сословию, но материальные блага заботят ее меньше всего. Небеса – вот что на самом деле имеет для нее значение. Она хотела бы полностью посвятить себя служению Христу, но в то время женских монастырей еще не было. Молодая женщина довольствуется «покровом девственницы», вуалью посвящения, которая отличает ее от толпы, и вызывает уважение. Став диаконессой, она остается в миру, но выбирает жизнь тихую, в тишине, молитве и посте. Если она и ест, то только два раза в неделю, по воскресеньям и четвергам, поддаваясь искушению удовлетворять потребности человеческого тела. К сожалению, плоть иногда восстает и требует не только духовной пищи.

Весть о подходе Атиллы изменяет судьбу Женевьевы. По правде говоря, Париж не особо нуждается в святых: у него уже есть Дионисий, Мартин, Марсель и некоторые другие, город переполнен. Зато не хватает персонажей доблестных, способных на эпический жест. Мадемуазель в покрове девственницы, таким образом, станет первой парижской героиней.

Во всеобщей панике, охватившей жителей, кажется, только Женевьева остается хладнокровной и рассудительной. Со спокойной уверенностью тех, в кого вера вселяет умиротворение, Женевьева знает, что Бог наблюдает за ней и за всем населением города. Она приглашает парижан вместе с ней помолиться и рассказывает им о библейской Эсфири, жившей в Персии. Эта знаменитая женщина молитвами и воздержанием спасла еврейский народ от истребления… Женевьева хочет стать парижской Эсфирью, надеждой всей нации, знаменосцем простого народа. И женщины за ней следуют. Они собираются для общей молитвы, они постятся и умоляют провидение помочь избежать бедствия, которое неумолимо надвигается. Но мужчины только посмеиваются и настаивают на своем: надо бежать и искать укрытия за стенами более защищенного города…

– Вы говорите: искать убежища в других городах? – восклицает Женевьева. – Будет лучше, если Париж останется на милость варваров? Благодаря защите Христа Париж избежит кровопролития!

– Замолчи, пророчица несчастий! – кричат в ответ некоторые темные души.

Наиболее возбужденные среди парижан предлагают сейчас же бросить Женевьеву в колодец, тем самым заставив ее замолчать. Но в городе появляется архидиакон Осерский, одетый в плащ золотистого цвета, взглядом всепрощения смотрит он на толпу и на неумеренность мужчин. Он пришел с вестью, своего рода церковной гарантией: святой Герман, их епископ, перед смертью передал свидетельство своей пастве о божественной избранности Женевьевы.

– Горожане! Не вздумайте предать смерти ту, про которую епископ Герман говорил, что она избрана Богом из чрева матери.

Какая память сохранилась у нас о святом из Осера, спасшем Женевьеву?

На месте встречи архидиакона с разгневанной парижской толпой будет построена небольшая часовня, затем церковь, одна из самых древних на правом берегу: церковь Сен-Жермен-л’Осеруа (Saint-Germain-l’Auxerrois), и посвящена покровителю будущей защитницы Парижа (здание находится в Первом округе, напротив Лувра). Площадь Эколь (place de l’École) напоминает нам, что когда-то здесь учили будущих христиан. Настоящее здание церкви построено много позже, но на улице Претр Сен-Жермен л’Осеруа (rue des Prêtres-Saint-Germain-l’Auxerrois) археологами найдены многочисленные саркофаги эпохи меровингов.

Весть архидиакона успокоила толпу, парижане убеждены – как можно не поверить предсмертным словам самого почитаемого епископа в Галлии? В едином порыве они присоединяются к мужественной диаконессе. Быстро организуется сопротивление, мосты, позволявшие Атилле перейти через Сену, уничтожаются или баррикадируются. Город вооружен и готов без дрожи встретить страшного варвара.

Но никакой битвы не случается. Может быть, достаточно просто поверить в чудо и оно обязательно произойдет… Знал ли Атилла о подготовке обороны в Париже? Или какой-то доброжелатель нашептал ему об эпидемии холеры, вспыхнувшей в городе? Факт остается фактом: вождь гуннов разворачивает свои войска, уходит от берегов Сены и щадит город.

Он направляется в Орлеан (Orléans): захват города откроет ему мосты через Луару, а значит, в перспективе возможно нападение на Аквитанию. Со своей стороны Аэций в начале 451 года собирает внушительную армию, куда входят помимо галло-римских легионеров франки, вестготы, бургунды, саксонцы, армориканцы и бретонцы. Все племена Галлии объединяются под римским знаменем, чтобы отразить атаку азиатского захватчика.

Эта невероятная сила неожиданно в едином боевом рвении собирает вместе всех, кто когда-либо воевал. Войска идут вперед и выдавливают гуннов к западу от города Труа (Troyes), где происходит генеральное сражение. Страшное столкновение начинается в полдень и продолжается до середины ночи.

Утром Атилла и его люди спасаются в своем лагере, их охватывает страх. Они разжигают огромный костер, и король гуннов обещает броситься в огонь, если римляне попытаются взять его в плен. Атилле удается избежать такого экстремального конца: мудрый Аэций не давит и не стремится к полной победе. Он спокойно наблюдает, как враг отходит, и неотступно следует за ним через равнины до тех пор, пока гунны не оказываются в долине Дуная.

В Париже победу приписывают Женевьеве, это она спасла город и всю Галлию! Как ей отказать после всех тех усилий, которые она предприняла? Она просит выстроить базилику в месте, где рухнуло на землю тело святого Дионисия, державшего в руках свою отрубленную голову. Она вводит специальный налог для того, чтобы реализовать этот проект, устанавливает специальные печи для обжига извести, необходимой для строительства, и очень внимательно следит за сооружением здания. Это будет больше, чем просто базилика! Служение, начатое святым Дионисием, которого Женевьева почитает больше всего в своей жизни, имеет целью закрепить католическую веру в умах и душах парижан. Вместе со своими соратницами-диаконессами Женевьева бродит по стройке. Она приходит проверить работу ночью, при свете свечи, которую, как правило, держит в руках одна из благочестивых девушек. Если неожиданно шаловливый поток ветра задувает пламя, Женевьева берет свечу в свои руки. Тут же свеча сама загорается вновь и все время, находясь в руках святой женщины, не гаснет, какой бы дьявольский ветер на пытался ее задуть.

В настоящее время крипта монастырского собора Сен-Дени в целом соответствует этой примитивной базилике, возведенной во времена Женевьевы.

Париж проживает собственную историю, пока довольно скромную. Она ограничена возможностями одной выбранной городом святой. Ей действительно приписывают чудеса: она будто бы вернула зрение своей матери, окропив ее глаза водой, которую сама же благословила; она будто бы исцелила двенадцать несчастных, одержимых демоном, и воскресила маленького мальчика, упавшего в колодец и разбившегося…

И пока Париж с дрожью, на все голоса повторяет рассказы о чудесах, сотворенных его святой, в других местах происходят великие события настоящей истории. В Равенне (Ravenne), на тот момент столице Западной Римской империи, негодует император Валентиниан: в Галлии Аэций ворует у него часть его славы. Этому генералиссимусу все всегда удается. Он смог бы, пожалуй, начать добиваться трона для себя или своего сына. Он должен быть уничтожен – вырвать этот корень, что растет все толще и требует все больше! 21 сентября 454 года Валентиниан, принимавший у себя во дворце триумфатора Галлии, нападает на своего полководца и пронзает его мечом. Глупый жест, большая политическая и военная ошибка продиктованы самым сильным чувством – ревностью.

Народ Галии скорбит и плачет об Аэции и называет его отныне «последним римлянином». И это правда, преступление в Равенне ускоряет неизбежный конец империи. Это займет немногим более двадцати лет, за это время все обрушится и появится новый мир…

4 сентября 476 года последний император Западной Римской империи Флавий Ромул Август вынужден отречься от престола, побежденный Одоакром, вождем германского племени. Единственным преемником славы Рима остается византийский император Флавий Зенон. Одоакр определяет себе титул «король Италии», в то время как римский сенат в качестве последнего жеста отправляет в Константинополь заявление о своем подчинении Восточной империи и прилагает к этому императорские регалии. Западная Римская империя прекращает свое существование.

* * *

Париж больше не принадлежит империи, он уже не цитадель римской армии. Париж вступает в новую эпоху – ее назовут Средневековье.

Париж не может рассчитывать только на свои силы, чтобы себя защитить. За Париж кто-то должен заступиться. Но кто же? Ситуация в Галлии становится предельно запутанной. Хильдерик Первый, король франков, который правит в Турне (Tournai), на севере, не хочет подчиняться Одоакру, королю Италии. В свою очередь Сиагрий, последний римский полководец, ответственный за Галлию, требует сохранения законов павшей империи. Вестготы доминируют в Аквитании, а бургунды планируют расширить свое влияние вплоть до Марселя. К тому же не надо забывать об эфемерных и тонких альянсах, что постоянно складываются то между теми, то между другими…

Хильдерик Первый, сын короля Меровея, видит в этом невообразимо запутавшемся клубке собственные интересы и возможность обеспечить своему потомству, то есть роду Меровингов, право претендовать на Галлию, а особенно на Париж. Вместе с верными ему солдатами он подходит к Сене и выглядит при этом устрашающе: его имя Hilde-Rik на языке франков значит не что иное, как «сильный в битве», «мощный воитель».

Но Женевьева, франкийка по происхождению со стороны матери, знает язык франков и обращается непосредственно к Хильдерику. Она отговаривает его заходить в Париж: такая дерзость только спровоцирует войну против Сиагрия, чья власть ограничивается территорией между реками Соммой и Луарой.

Хильдерик раздумывает, колеблется, продвигается немного вперед, потом отступает, потом опять наступает. Можно ли считать это осадой Парижа? Никто на самом деле ничего не знает, но его войсковые палатки стоят вокруг города, образуя круг. Он разрушает дороги, ведущие в город, отрезая тем самым доставку продовольствия. Да, он не входит в Париж, но и своим врагам туда тоже зайти не дает. Такая война, которая вовсе и не война, такое тихое противостояние, враждебное сдерживание, такая бесполезная блокада продлится десять лет! Начиная с 476 года Хильдерик играет с Парижем, как кошка-баловница из басни Лафонтена – на самом деле она уже стара и совсем не хочет есть мышь, но ей нравится с ней играть, запугивая ее.

Король устанавливает свой укрепленный лагерь на правом берегу Сены, напротив острова Сите, и возводит там высокую сторожевую башню. С этой самой башни – loewer на франкском языке – наблюдают за городом и следят за каждым его движением. Парижане через какое-то время привыкают к этой угрозе, которая притаилась на другом берегу реки, постоянно напоминая им о зависимом положении осажденного населения.

Те, в чьих руках сила, находятся у ворот, но внутрь не заходят. Такая нелепая ситуация позволяет Женевьеве всецело подчинить себе Париж своей харизмой, своей верой, своим авторитетом и своими богатствами. Она играет главную роль как в курии, так и в муниципалитете и бдительно следит за благополучием населения…

Когда в Париж приходит большой голод, святая вмешивается. Однако город спасает не чудо, а дерзкий ход. Париж в агонии, в то время как Женевьева пытается найти выход. Дороги все в таком состоянии, что проехать по ним нельзя, – остается река… Женевьева мобилизует отряд из одиннадцати лодок и плывет в Арси-сюр-Об (Arcis-sur-Aube), в Шампань. Но воды реки запружены, Женевьеве приходится пробираться через плотину при помощи топора. Ошеломленные матросы вздыхают с облегчением, но их наивное воображение рисует им картину борьбы Женевьевы с речными монстрами, к тому же жутко пахнущими. На самом деле, скорее всего, враги забросали реку бревнами, чтобы затруднить движение по реке.

Прибыв в Шампань, Женевьева начинает с того, что излечивает крестным знамением жену местного народного трибуна, страдавшую до этого четыре года. Она покупает пшеницу на собственные средства и возвращается в Париж с лодками, нагруженными зерном. Однако навигация груженых лодок представляется опасной. Гребцы хоть и выказывают уверенность, но на самом деле они все неопытны и слишком неуклюжи. На помощь этим случайным морякам приходит молитва. Они гребут и поют: раз – вперед весло, два – назад, раз, два – церковный гимн помогает им удерживать ритм. Слова книги Исхода из Старого Завета разносятся над рекой:

Пою Господу, ибо Он высоко превознесся;

Коня и всадника его ввергнул в море.

Господь – крепость моя и слава моя,

Он был мне спасением.

В Париже Женевьева распределяет муку всем и каждому. Для самых бедных, не имеющих ни печей, ни дров, она предлагает хлеб, испеченный диаконессами.

Хильдерик закрывает глаза на эту прореху в своей осаде. Вероятно, он устал от затянувшегося противостояния, оно продолжается целую вечность. Он ничего не достиг, он не взял Париж, он не победил Сиагрия. Галлия стала для него ловушкой, западней, куда он сам угодил. Вот так горько разочарованный в 481 году, он отправляется в Вальхаллу, рай для германских воинов-героев, и оставляет своего сына Хлодвига продолжать начатое дело.

* * *

Хлодвиг, молодой человек шестнадцати лет, неожиданно ставший королем франков, хорошо подумав, со славным сыновним почитанием решает следовать политике отца. Он продолжает конфронтацию с Сиагрием и не снимает осады Парижа. Он поддерживает давление на город, не питая уж очень больших иллюзий. И знает: чтобы доминировать в Галлии, сначала необходимо победить римского генерала. С высоты своей loewer, глядя на город, расположившийся посредине реки, он решает в один прекрасный день уничтожить галло-римское влияние и сделать город франкским.

Пока же Сиагрий находится за хорошо укрепленными крепостными стенами города Суассон (Soissons) на берегу реки Эна (Aisne), откуда следит за регионом и предотвращает набеги франков. Генерал располагает последними военными силами развалившейся Римской империи. Против этих легионов Хлодвиг выставляет свои войска. Их меньше по численности, но они лучше вооружены. К тому же – и это шанс для Хлодвига – Сиагрия легко вывести из себя, он словно меха, что раздуваются от воздуха. Действительно, этот напыщенный, как и подобает хорошему солдату, самоуверенный в себе генерал обладает просто жалкими талантами военачальника. К тому же его легионеры пребывают в унынии: несчастные не могут игнорировать тот факт, что сражаются за дело, которого уже больше не существует.

В 486 году Хлодвиг решает, что настало время закончить историю с римлянином. Он бросает ему вызов и направляется со своей армией на Суассон; по пути он грабит только несколько церквей, так как считает, что война – не время для обогащения.

Сиагрий боится осады города, поэтому спешит выехать за пределы крепостных стен Суассона и на полном скаку мчится навстречу королю франков. Его войска беспощадно истребляют. Копья с крюками и асимметричные двойные секиры франков сеют ужас среди римлян.

На этой Суассонской равнине погибают последние римские легионеры. Сиагрий бежит, а Хлодвиг победителем въезжает в город и сейчас же делает Суассон своей столицей. Он располагается в покинутом римском дворце и накладывает руку на богатства, накопленные его врагом. Конечно, необходимо одержать еще несколько побед, но уже сейчас королевство франков простирается на весь север Галлии.

Осада Парижа может быть снята. Женевьева, благочестивая христианка, вынуждена подчиниться авторитету язычника Хлодвига. По большому счету выбора у нее нет. Но тем не менее десять лет спустя Женевьева будет удовлетворена: Хлодвиг услышит аргументы своей жены Клотильды, верной католички, и отречется от пантеона германских богов. Не обещал ли он обратиться в веру Христа после победы над алеманнами, как это и случилось в битве при Толбиаке в 496 году? Отныне король франков признает Отца, Сына и Святого Духа и затем даже принимает крещение в водах Рейна. Церемония обставляется со всей пышностью и на протяжении нескольких последующих столетий займет самые прекрасные страницы в назидательных книгах.

С того времени Хлодвиг является основателем новой династии. Он не прекращает завоевания новых земель, так, в 500 году на реке Уш он разбивает войско бургундов. В 502 году, чтобы обозначить новую эру, он покидает Суассон и решает обосноваться в Париже. Город по-прежнему выглядит как римские владения времен императора Юлиана. Франкский король с удовольствием идет по тем же дорогам, по которым когда-то ходил император. Он богато устраивается на острове Сите в бывшем императорском дворце, окруженном тенистым садом, который по пологому склону спускается прямо к реке. Дворец и все надворные постройки заселяются придворными и управленцами. Горстка его приверженцев крутится вокруг короля и постоянно дает ему советы, епископы и аббаты берут под свою ответственность королевскую часовню, а немногочисленным к тому времени министрам вменяется заниматься особыми делами. Пфальцграф руководит процедурами суда, референдарий собирает налоги, майордом заведует королевским имуществом… Вот уже представлен небольшой двор, и куртизанки окружают короля…

Париж, галло-римский город, цитадель, становится столицей королевства франков в 508 году, как будто в честь очередной грандиозной победы над последними соперниками, вестготами, в 507 году при городе Вуйе (Vouilléo).

Из своей новой столицы Хлодвиг созерцает свое произведение: он покорил всю Галлию за исключением Прованса и Руссийона. Он может умереть с миром…

В ноябре 511 года Хлодвиг неожиданно заболевает и умирает, несмотря на молитвы и кровопускания. Он скончался в возрасте сорока пяти лет после двадцати девяти лет правления. Но что делать с телом умершего в Париже короля франков? Надо ли перевезти его и захоронить в Турне, рядом с его отцом Хильдериком? Нет! Тело короля Хлодвига решают оставить в Париже и поместить в крипту новой церкви Сен-Пьер-Сен-Поль (Saint-Pierre-et-Saint-Paul) – апостолов Петра и Павла. Предполагается, что наличие усыпальницы первого христианского короля в городе повысит престиж и величие столицы. Тем не менее наши далекие предки не выказывали слишком большого почитания королевской могиле: она просто-напросто исчезла, никто не знает как, никто не знает когда. Некоторые археологи питают слабые надежды обнаружить что-то по случаю работ, начавшихся недавно под лицеем Генриха IV.

Какова судьба Женевьевы?

Святая Женевьева умерла, несомненно, в 512 году, год спустя после смерти первого христианского короля. Ее похоронили рядом с ним, в церкви Сен-Пьер-Сен-Поль на горе Лукотитиус (гора Сен-Женевьев). Когда она была жива, святая обычно поднималась туда помолиться; для этого она шла по дороге, которая впоследствии стала улицей Монтань Сен-Женевьев (Montagne-Sainte-Geneviève). Колокольня церкви и сейчас видна в стенах лицея Генриха IV и носит имя «Башня Хлодвига». Это самые древние остатки церкви, выстроенной при первом христианском короле (основание датируется XI веком). Могила святой Женевьевы, как и могилы Хлодвига и его жены, находятся примерно там, где сейчас вход в лицей.

Церковь стала частью аббатства в XII веке, затем в 1744 году на ее месте по воле Людовика XV возвели церковь Сен-Женевьев (l’église Sainte-Geneviève). Ныне это пантеон (Panthéon) – мавзолей самых выдающихся людей истории Франции.

Рака с мощами святой патронессы Парижа регулярно выносилась для торжественных процессий, которые проходили на улицах. Говорят, что на этом пути имели место чудеса… Реликварий разрушили в 1793 году, а останки Женевьевы сожгли на Гревской площади (place de Grève).

Саркофаг, где находилось тело святой, избежал ярости революционных разрушений. Его нашли в 1802 году и перенесли в церковь Сент-Этьен-дю-Мон (l’église Saint-Étienne-du-Mont), напротив пантеона. Сейчас он покрыт металлическим кофром искусной ювелирной работы, что отчасти скрывает его от глаз посетителей.

VI век. Сен-Мишель – Нотр-Дам

Меровинги, старшие сыны Церкви

Нотр-Дам – собор Парижской Богоматери, роман Виктора Гюго… но также, начиная с 1988 года, название станции метро, не представляющей собой ничего особенного. Ее хочется скорее покинуть, выйти наружу на свежий воздух… и увидеть перед собой раскинувшуюся площадь главного кафедрального собора Парижа.

Пространство, которое мы видим перед собой, раз в шесть больше того, что было в прошлом. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратить пристальное внимание на каменные следы под ногами: они показывают контур старых улочек, окружавших церковь до 1865 года, когда барон Осман придал архитектурному ансамблю знакомый нам вид.

Перед папертью собора находится нулевой километр – начальная точка отсчета всех дорог Франции. Это наследие места древнего позорного столба и публичных казней – «лестницы правосудия» парижского епископа. Перед оглашением приговора обвиняемые подходили к подножию этой лестницы для искупления своей вины. В одной рубашке, босые, с веревкой на шее и свечой в руке, они несли на груди и спине подробное описание совершенных преступлений; затем опускались на колени, публично признавались в своей вине и умоляли отпустить им грехи.

Кого вдохновила площадь перед собором Нотр-Дам?

В начале 1970-х годов, представляя Национальный центр искусства и культуры, Жорж Помпиду желал, чтобы Центр выходил на площадь, которая на правом берегу реки напоминала бы соборную площадь Нотр-Дам. В такой своеобразной манере подчеркивался священный характер искусства. Многопрофильный Центр также стал собором, открытым для всех своих поклонников.

Прогуливаясь по кварталу Нотр-Дам (Notre-Dame), мы обнаружим многочисленные волнующие свидетельства прошлого. Лучший способ представить себе остров Сите в те далекие времена – встать на улице Коломб (rue de la Colombe) на пересечении с улицей Урсен (rue des Ursins). Если пройти по улице Урсен до дома № 19, то перед нами окажется часовня Сент-Эньян (la chapelle Saint-Aignan) – это все, что осталось от двадцати трех церквей, окружавших собор Парижской Богоматери… Затем следуем к улице Шануанс (rue Chanoinesse). На месте дома № 12 когда-то стояли два дома, один из которых принадлежал цирюльнику, другой – пекарю. Цирюльник резал горло студентам-каноникам Нотр-Дама и продавал тела пекарю. Последний мастерил булочки, коими угощались новые каноники. Двух пособников сожгли заживо в 1387 году… Два очень симпатичных дома каноников под № 22 и 24 стоят на этом месте с XVI века. Попробуйте зайти в дом № 26 и увидите, как надгробия за многие века превратились в плиты, предназначенные для того, чтобы сохранять ноги сухими во время наводнения! Но старинный Париж прячется все лучше и лучше, а цифровые замки на дверях делают его все менее и менее доступным…

Чтобы найти живительный источник этого пламенного сердца Парижа, необходимо переместиться через века до момента смерти короля Хлодвига в 511 году.

После ухода христианского короля страна делится между его четырьмя сыновьями: Теодорих наследует восточную часть, Хлодомир – регион Луары, Хлотарь правит на севере, а Хильдеберту достается Нормандия, Бретань, а самое главное – Иль-де-Франс с Парижем, где уже тогда проживает двадцать тысяч жителей.

Дальнейшее историческое развитие весьма запутанно и беспорядочно. Сыновья Хлодвига занимаются тем, что истребляют своих племянников, чтобы они не могли претендовать на правопреемство. Они воюют друг с другом с целью отхватить еще побольше наследства и смиряют свое поведение только после настойчивых просьб Клотильды, безутешной вдовы короля франков.

Затем, как и подобает хорошим королям, они начинают разбираться и уничтожать более мелкие монархии, расположенные рядом, с выверенным намерением увеличить королевства, полученные в наследство. Так, Хильдеберт и его брат Хлодомир объявляют войну Сигизмунду, королю бургиньонов, или, как говорили в те времена, бургундов. Они осадили город Отен (Autun), но на поле боя Хлодомира узнают по его длинным волосам. Бургиньоны отрубают ему голову и сажают ее на острие копья. Этот отвратительный спектакль удваивает ярость франков, возбуждает их праведный гнев, и они одерживают победу. Триумф празднуется всеобщей резней бургундских солдат. Для Сигизмунда, его жены и детей приготовлено нечто особенное: их бросают в колодец.

Смерть Хлодомира беспокоит других братьев: кто знает, а не будут ли его сыновья претендовать на часть наследства? Королева Клотильда, жена покойного Хлодвига, желает избежать совершения мести внутри семьи и думает, что спасет ситуацию, если возьмет под свою защиту троих внуков. Хильдеберт заставляет вернуться в Париж своего брата Хлотаря, и сразу же во дворце на острове Сите начинают плестись темные заговоры…

Тех, кто беспокоится, Хильдеберт и Хлотарь заверяют, что союз двух королей создан только с намерением оградить трон от наследников Хлодомира. Милейшая Клотильда, кажется, успокоилась. Она наклоняется к мальчикам с той ласковой добротой, которая присуща всем бабушкам на свете, и говорит:

– Я не буду думать, что потеряла своего сына Хлодомира, если увижу вас преемниками его королевства…

Надежды обманчивы, так как убийцы терпеливо поджидают своего часа. Дворец Сите становится ареной сцен неслыханного насилия. Хлотарь хватает старшего мальчика за руку и, не медля ни секунды, вонзает клинок ему в подмышку. Младший в ужасе бросается в ноги Хильдеберту и плачет, кричит, стонет:

– На помощь, мой благочестивый дядя, помоги, я не хочу погибнуть, как мой брат!

Хильдеберт сомневается. Неужели на самом деле надо избавляться абсолютно от всех родственников покойного Хлодомира? Он поворачивается к Хлотарю и пытается его уговорить:

– Я молю тебя, мой добрый брат, подари мне в своей щедрости его жизнь…

Что? Сохранить жизнь этому ребенку, который, быть может, в один день обернется против своей семьи? Никогда в жизни! Надо убивать и еще раз убивать и стереть с лица земли всех, в ком течет кровь Хлодомира.

– Отдай его мне, – кричит Хлотарь. – Отдай его мне, иначе ты умрешь вместо него!

Хильдеберт, напуганный яростью брата, оставляет ребенка. В то же мгновение Хлотарь бросается к нему, пронзает его клинком, а потом искусно душит, спокойно завершая тем самым убийство своей жертвы.

Откуда взялось название Сен-Клу (Saint-Cloud)?

Третьему сыну Хлодомира, Хлодоальду, самому младшему из трех, удалось бежать. Это стало возможным благодаря нескольким офицерам. Им стало жалко мальчика. Ребенок слишком близко увидел все ужасы, что таит в себе власть. Поэтому он сам отрезал свои длинные волосы – знак принадлежности к королевской фамилии – и решил оставить мирскую жизнь, полностью посвятив себя Богу. Он поселился в небольшой рыбацкой деревне на берегу Сены, где впоследствии выстроит монастырь… Хлодоальд теперь больше известен под именем святой Клу, и деревня, которая его приютила, сейчас носит его имя…

После убийства двух сыновей Хлодомира Теодеберт, сын Теодориха Первого, уверенный, что его дяди также готовят заговор с целью его прикончить, договаривается с Хильдебертом, чтобы уничтожить Хлотаря. Но союзники разворачиваются, не доведя дело до конца. Две армии уже готовы скрестить свои мечи, но тут вмешивается старая Клотильда. Она таскается повсюду в надежде примирить свое потомство и избежать нового кровопролития… Она молится и молится до тех пор, пока на поле боя не разражается страшная гроза. На воинов такое проявление небесного гнева производит сильное впечатление. Неужели небо хочет их разделить? Или им просто не хочется сражаться по колено в грязи… Какова бы ни была причина, но братья и племянник прекращают воинственные действия и бросаются в объятия друг друга…

И все же войска хорошо вооружены, красиво построены и готовы к драке. Жалко этим не воспользоваться… А давайте-ка, слышится предложение, пойдем маршем на Испанию, где засели вестготы. Там мы точно найдем несколько деревень, на которые можно напасть!

После захвата Памплоны (Pampelune) Хильдеберт и Хлотарь, воссоединившиеся братья, двинулись в сторону Сарагосы (Saragosse). Они пытаются захватить город, но встречают мощное сопротивление. Город защищается и в итоге громит войска франков. Хильдеберту пора снимать лагерь и возвращаться в Париж.

Тем не менее в 542 году король возвращается в столицу победителем. По сути дела, из этой совершенно бесполезной экспедиции монарх привозит две драгоценные реликвии: золотой крест и тунику, принадлежащую когда-то святому Викентию Сарагосскому, испанскому мученику, жившему в III веке. Его замучили до смерти в период великого гонения на христиан во время правления императора Диоклетиана. Жестокий король варваров Хильдеберт испытывает не меньшее уважение к религии и водит безграничную дружбу с Германом Парижским, своим советником и защитником бедных.

Хильдеберт не забывает того активного участия, которое приняла церковь и Рим в быстром подъеме королевства франков. С крахом империи церковь и ее епископы стали последней административной и социальной защитой Галлии. Франки полностью заинтересованы использовать эти связи и ресурсы. Они станут христианами, для таких атеистов, как они, это не составит большого труда… Париж уже стоит мессы…

К тому же порядок и организация в церкви соблазняют эти племена франков, чрезвычайно дисциплинированных и менее экзальтированных по сравнению с другими победившими захватчиками, исповедовавшими арианство. С этим христианским учением решительно борется Рим. Уж слишком оно «восточное», слишком близко сходится с философией греческого платонизма.

В итоге по взаимному согласию Рим отдал себя в руки франков, франкская Галлия стала старшей дочерью церкви с правом пользоваться ее влиянием на людей. Новая Галлия строится на основе религиозного рвения…

– Хильдеберт, ты должен выстроить аббатство для того, чтобы поместить туда святые реликвии, привезенные тобою из Сарагосы, – указывает Герман Парижский.

Аббатство, конечно, без сомнения будет управляться самим аббатом Германом. Это была первая ступень к его вознесению, начало славного пути, который прошел этот скромный церковнослужитель, ставший в скором времени епископом Парижа, а затем и святым. В то время за стенами Парижа медленно поднимается вверх аббатство-реликварий.

Параллельно с этим король настойчиво обращается к папе с просьбой посвятить Германа в епископы Парижа. Скромный аббат, добрый и смиренный, пытается отговорить от такого действия и короля, и папу: жизни в самосозерцании, любви к бедным и возможности иногда давать советы великим мира сего – этого вполне достаточно для его земного счастья. Но явившийся ему по сне Святой Дух сообщает, что божественная сила требует от него этой жертвы! Что же, он соглашается и становится во главе парижской церкви.

Король из династии Меровингов, считающий себя мирской рукой церкви, хочет, чтобы кафедральный собор его прелата соответствовал размерам столицы. Демонстрируя свою приверженность и свое подчинение, Хильдеберт решает, что собор должен стать великолепным сооружением, вдохновленным базиликой Святого Петра в Риме.

На восточной оконечности острова Сите в римскую эпоху воздвигли памятник Юпитеру. То, что от него осталось, сохранено в музее Клюни. При торжестве христианства верным и справедливым решением является замена разрушенного старого храма новым, самым красивым из всех святилищ. Поскольку христианский мир провозглашается преемником римского мира, то фундаментом нового здания должны стать древние стены. Такая открытая диверсия по отношению к прошлому – видимый, ощутимый, мощный символ замены военной римской власти на власть духовную, еще более могущественную.

Таким образом, возводится базилика Святого Этьена (basilique Saint-Étienne), весьма представительное сооружение: пять нефов, семьдесят метров в длину, тридцать шесть в ширину; это самая большая церковь королевства. Любопытные найдут рисунок на соборной площади. Что же касается фундамента южной стены, то он экспонируется в Археологическом музее крипты паперти Нотр-Дам (crypte archéologique du parvis de Notre-Dame).

В ту эпоху собор никогда не строился как изолированное здание; он, наоборот, объединял несколько мест, связанных с культом. Так, в базилике Святого Этьена есть баптистерий, помещенный, что вполне логично, под покровительство Иоанна Крестителя, и церковь Нотр-Дам! Эта епископальная группа зданий представляет внушительную штаб-квартиру епископа Германа. В заботах о своей пастве прелат не перестает черпать средства на благотворительные дела из государственной казны; иногда он даже может забрать хлеб у монахов и отдать его несчастным, если они встречаются у него на пути. Братья злятся, но ничего не смеют сказать святому, способному творить чудеса. Ходят слухи, что он излечивает больных, поднимает на ноги калек, изгоняет бесов и воскрешает мертвых…

Как собор Нотр-Дам заменил церковь Святого Этьена?

В 1160 году парижский епископ Морис де Сюлли решил построить уникальный собор, превосходящий по красоте и своим размерам церковь Святого Этьена и древнюю Нотр-Дам вместе взятые. Длина церкви Святого Этьена составляла семьдесят метров, новое сооружение предполагало быть больше ста двадцати.

Работы велись масштабные и длились семьдесят пять лет. Говорят, что парижскому ремесленнику Бискорне поручили сделать железный орнамент для украшения створок дверей и замков. Чтобы справиться с задачей, он призвал на помощь дьявола, и дух зла так хорошо ему помог, что потом двери пришлось открывать святой водой, а не ключами! Но работа по металлу настолько уникальна и удивительна, что даже сейчас специалисты не могут указать способ, при помощи которого создан чудный кованый орнамент на дверях главного фасада собора. Увы, Бискорне умер спустя очень короткое время после завершения работы и унес секрет в могилу.

В течение последующих веков собор многократно перестраивался. Удивительно, что он до сих пор стоит: слишком часто угрожали ему превратности истории. Приговоренный к уничтожению Республикой, он чудом избежал сноса. Чуть позже, когда в соборе проходила коронация Наполеона, стены пришлось затянуть гобеленами: в таком плачевном состоянии они находились.

В 1831 году Виктор Гюго своим романом «Собор Парижской Богоматери» пробудил совесть правительства и общественное мнение. Уже очень скоро все согласились: собор должен быть спасен! Архитектор Эжен Виолле де Дюк, специалист по реконструкции исторических зданий, взялся за его восстановление. Работы продолжались почти двадцать лет, и каким-то образом средневековый характер и облик здания удалось сохранить.

Пришлось, в частности, воспроизвести заново галерею каменных королей, которая шла по всему фасаду над тремя порталами. Двадцать восемь статуй иудейских и израильских королей представляли традиционных предшественников Христа, но во время революции решили, что короли эти французские и всем им необходимо снести головы, что и было сделано при помощи железных прутьев. Чтобы придать архитектурному ансамблю его первоначальный вид, статуи, так необходимые Виолле де Дюку, заняли свои места в пустующих нишах. В 1977 году во время работ на улице Шосе д’ Антен (rue de la Chaussе́e d’Antin) обнаружили часть оригинальных фигур. Фрагменты выставлены в музее Клюни.

13 декабря 558 года объявляется великим моментом в истории Парижа, его жителей и духовенства. В этот день должно состояться торжественное освящение базилики Сен-Венсан-Сент-Круа (basilique Saint-Vincent-Sainte-Croix) – Святого Викентия и Святого Креста на левом берегу реки, ее возводили там в течение десяти лет.

Все готово для столь важного события. Здесь собрался весь цвет католического духовенства и сливки королевской знати. Ожидается король Хильдеберт, это его звездный час – признание его военных заслуг, религиозной верности и безупречного администрирования жизни в государстве.

Епископ Герман также ожидает короля в окружении шести других епископов, приглашенных по такому случаю… Все ждут короля… Все его ждут и ждут, но король не идет. Король умер. Внезапно, одним махом погасил пламя собственного триумфа в своем городе. Печальная судьба, но слава в бессмертии.

Что же делать? Герман сдержан, остальные прелаты качают головами. Следует ли отложить церемонию и погрузиться в траур? Тогда Герман высказывает мнение, крайне выразительное с точки зрения символики и в плане отношений: он принимает решение продолжать мероприятие, но одновременно провести и королевские похороны.

Весь королевский двор в сборе: королева Вультрогота, жена умершего, две их дочери стоят в первом ряду, далее следуют министры, интенданты, офицеры. За ними монахи и где-то в конце процессии – менее богатые и именитые жители.

В красной накидке на плечах, окруженный священниками и дьяконами епископ Герман кропит елеем двенадцать колонн базилики, представляющих двенадцать апостолов Христа, затем освящает таким же образом алтарь – святое место в церкви, точку соединения Неба и Земли.

Затем громогласно епископ напоминает пророчество святого Иоанна Богослова:

«И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их» (Откровение, 21:2).

«Слава в вышних Богу (Gloria in excelsis Deo)», – возносится к небесам древняя ангельская песня. Герман благословляет воду, и в тот же час ею окропят присутствующих, вовлекая тем самым верующих в мистическое крещение освященного места.

Когда церемония окончена, тело Хильдеберта опускают в подготовленный склеп – он сам недавно определил его для себя.

Едва процедура завершена, как сразу же возникает деликатная проблема наследования престола: его вдова Вультрогота родила только девочек. Никакой закон не мешает в принципе короновать женщину, но в таком ракурсе вопрос даже не рассматривается. Хоть и во сне, на мгновение нельзя себе представить, чтобы королевством управляла молодая девица! Наоборот, это должен быть сильный человек, способный держать меч, готовый без промедления бежать навстречу врагу; воин-молодец, которого уже потрепала жизнь и который не задумается ринуться в бой и зарубить пару-тройку вестготов.

Из четырех сыновей Хлодвига, унаследовавших разделенное королевство после смерти их отца, остался только Хлотарь. Именно он взял на себя все. Ему удается собрать под свою корону все бывшие владения почивших братьев.

Сейчас он – единственный наследник огромного состояния своего отца: это вся Галлия, куда недавно вошли Тюрингия за Рейном, Бургундия и некоторые провинции Южных Пиренеев. И какое же первое действие предпринимает этот всевластный король, царствующий сейчас на половине европейской территории? Он покидает свою резиденцию в Суассоне для того, чтобы устроиться в Париже. Как будто властитель империи может управлять только с берегов Сены! На такое решение не влияют ни вопросы стратегического расположения, ни какие бы то ни было правила или традиции: просто уже тогда Париж заявляет о себе как о столице великого королевства, и оно постепенно принимает более очерченную форму.

Но Хлотарь далеко не молод. За его плечами многочисленные военные кампании и шесть жен, на нескольких из них он был женат одновременно – брак еще не считается церковью священным союзом, и, как следствие, его легко расторгать, а полигамия является традиционным укладом семейной жизни среди королевских фамилий. Хлотарь не правит и трех лет и умирает в 561 году, в изумлении обнаружив, что Бог отказывает в бессмертии таким выдающимся монархам.

– Увы, что же это за небесный царь? Почему он дает умереть самым могущественным королям на земле? – вопрошает он перед тем, как навсегда закрыть глаза.

Пока тело монарха перевозили в Суассон, Хильперик, самый младший из четырех сыновей почившего короля, пытается совершить переворот и прибрать франкское государство к своим рукам. Он завладевает казной отца и сейчас же начинает раздавать золотые монеты министрам и их функционерам. Во дворце, который все еще располагается на острова Сите, королевский двор поражен щедростью молодого человека и незамедлительно готов отпраздновать его единоличное вступление на престол.

Исходя из того, что мы знаем о противоречивом мышлении и необузданной свирепости Меровингов, можно представить себе, что три остальных брата не стали сидеть сложа руки и наблюдать за триумфом узурпатора! Соединив три армии, они двинулись на Париж и очень быстро дали понять самопровозглашенному суверену, что у него ничего не получится. После некоторых споров братья полюбовно делят королевство по жребию…

Гунтрамн получает Бургундию и Орлеан; Сигеберту достается Австразия до Рейна; Хильперику – Нейстрия со столицей в городе Суассон. Париж и вся западная часть Галлии выпадает Хариберту.

* * *

В лице Хариберта Париж получает короля спокойного и осмотрительного, покровителя искусств, защитника правосудия; да, конечно, немного распутного, но уважаемого всеми. К 561 году столица не очень изменилась за прошедшие два столетия. По левому берегу реки переплетенные, как прутья в корзинке, улочки выводят к форуму, термам и арене. Ими давно никто не пользуется. Здания медленно разрушаются, исчезают от безразличного к ним отношения и забываются. То, что на самом деле меняется в Париже, так это появление многочисленных церквей, соборов, монастырей, часовен и святилищ. Они возникают не только на острове Сите, но также и на обоих берегах реки. Они повсюду. Некоторые места для богослужений возведены в спешке и сделаны буквально из нескольких деревянных досок. Но большинство гордо тянет в небо столицы свои каменные шпили. К тому же именно на острове Сите, вокруг церкви Сен-Этьен, укореняется дворец епископа, главная резиденция церковной власти. Париж становится нарочито христианским.

Надо признать, что благочестивые зодчие могут строить церкви и дворцы сколько душе угодно: власть Хариберта возвращает к жизни радостные кавалькады и коварные интриги. Наступает эпоха спокойствия. Действительно, где королю взять время на ведение войны? Он полностью занят тем, что следит за милыми нижними юбками, мелькающими за его дверью! Но в итоге уж лучше жить с монархом-повесой, чем с агрессивным воякой…

Такая ситуация, слишком заманчивая для особо интересующихся дам Парижа, тем не менее приходится не по вкусу духовенству. Собравшись вместе, прелаты со всей горячностью попрекают короля его сожительницами, в особенности их беспокоит женитьба на сестре одной из его жен, что рассматривается как инцест по церковному праву. В это время страшная эпидемия обрушивается на Париж, что в глазах верующих воспринимается как небесный гнев. Епископ Герман Парижский угрожает королю отлучением от церкви. Король утихомиривает добродетельных блюстителей нравственности отречением от жены, а затем женится на святой женщине, которая всех устраивает. Тем не менее такая восторженная свадьба ничуть не утихомиривает короля-распутника: у Хариберта одни дочери, ему нужен сын, наследник, будущий король, именно он будет править в Париже.

К несчастью, эти прекрасные порывы ни к чему не привели. Король отдал богу душу в 567 году недалеко от Бордо во время посещения своих южных владений.

И тут началось! Три оставшихся брата, Гунтрамн, Сигиберт и Хильперик, в очередной раз с ожесточением бросились делить наследство и после долгих препирательств более или менее договорились. Но остался коренной вопрос – кому достанется Париж. Каждый считал, что он достоин его больше других. Ах, Париж, Париж… Самый главный город, настоящая столица франкского государства! Очевидно, что тот, кто владеет Парижем, – немного больше король, чем все остальные. Никто из братьев не хочет уступать, и тогда они соглашаются на совместное владение городом: все налоговые поступления делятся поровну на три части, и никто из братьев не имеет права входить в город без согласия двух других. Торжественная тройственная клятва на мощах святого Мартина, святого Илария и святого Полиевкта ратифицирует это соглашение. Итак, три короля на один Париж?

В течение последующих семнадцати лет не совсем ясно, кто правит городом, но жителям живется хорошо, поскольку короли продолжают свои веселые кровожадные разбирательства вдали от города. Так, Сигиберт занят подавлением варварских племен на востоке, а в это время, воспользовавшись отсутствием брата, Хильперик крадет у него город Реймс. По возвращении Сигиберт возвращает себе Реймс, но в плане ответной меры по пути занимает Суассон. Тут приходит известие, что варварские племена вновь атакуют районы, прилегающие к Рейну, но короля во время сражения захватили в плен. В конце концов после уплаты хорошего выкупа пленника освобождают. Этот перерыв дает некую надежду вероломному Хильперику, и он начинает войну против своего брата. Окруженный в Турне Хильперик почти побежден. Единственная его надежда заключается в том, чтобы обратить вражеское войско в бегство… Такое чудо случится только в одном случае – если войско лишится командующего, следовательно, необходимо уничтожить брата Сигиберта, и солдат тут же охватит страх. Побежденный желает победить путем коварства и преступления, но это ему не удается.

В декабре 575 года, когда Сигиберт находится в городе Витри-ан-Артуа (Vitry-en-Artois), двое убийц проникают в покои короля и пронзают его грудь своими скрамасаксами – короткими мечами, прямые лезвия которых отравлены ядом. Такие кинжалы – привилегия Меровингов или их приспешников.

– Вот как говорит Бог устами царя Соломона: «Кто роет яму своему брату, тот сам упадет в нее», – порицает епископ Герман.

Действительно, десять лет спустя Хильперика также нашла смерть от ножа убийцы, он настиг его на охоте и скрылся.

Гунтрамн, оставшийся в живых брат, становится единственным королем франков в 584 году. Время любит этого персонажа: то елейного, то вспыльчивого, то хитрого, то жестокого. Он увлечен религией, набожный ее поклонник, люди приписывают ему чудесные исцеления. Епископы даже причисляют его к лику святых, что уж точно можно назвать высшей степенью подхалимажа!

Но в итоге он оказывается умным политиком. Для того чтобы избежать смерти со стороны племянников и уберечь свою семью от истребления, он создает в Париже ассамблею великих. Таким образом, агрессивность своих родных он направляет в сторону единственного хорошо понятного и очевидного врага – вестготов. Война, которая ведется против этих племен, правящих в Лангедоке, оказывается тщетной и не приносит победы. Однако независимо от этого такая ситуация временно сохраняет династию Меровингов.

Гунтрамн умирает в 593 году в возрасте шестидесяти восьми лет. Он тихо угасает в своей постели, что не так часто случается в его семействе. У него остается только одна дочь, но она усердно интересуется религией, поэтому королевство делится между сыном Сигиберта – Хильдебертом II, королем Австразии на востоке, и сыном Хильперика – Хлотарем II, девятилетним королем Нейстрии на западе.

К 613 году из-за убийств и болезней ряды королевского семейства поредеют, поэтому Хлотарю II удается сосредоточить всю власть в королевстве франков в своих руках. Однако эта огромная территория поделена на области: Нейстрию, Австразию и Бургундию. Быть может, поэтому резиденция его находится не в Париже? Он предпочитает свой дворец в Клиши (palais de Clichy) на северо-западе от острова Сите.

Хотя это не мешает ему именно в Париже созвать духовный собор при участии светских вельмож с целью реорганизовать устройство духовенства и королевства. В октябре 614 года семьдесят епископов и все те, кто считаются офицерами и дворянством, собираются вокруг могилы Хлодвига в церкви Сен-Пьер-Сен-Поль. Хлотарь II пытается сделать все возможное, чтобы сохранить королевскую власть и единство государства.

После недели обсуждений издается эдикт. Собор признает за духовенством правоту решений. Отныне все они по милости короля приобретают силу закона. Кроме того, собор обещает дворянству возмещение ущерба, причиненного годами войн и междоусобных разборок. Таким образом, вырисовывается порядок устройства дел в королевстве. В итоге искусная дипломатия Хлотаря II приводит к созданию необходимых условий для становления централизованной основательной королевской власти.

VII век. Сен-Жерменде-Пре

От аббатства к аббатству…

Остановившись на станции «Сен-Жермен-де-Пре» («Saint-Germain-des-Prés»), любитель прогулок сразу же подумает об экзистенциализме, о погребах, где играют джаз, писателях, которые устроились у печки кафе «Дё Маго» («Deux-Magots»), или любителях кафе «Де Флор» («Café de Flore»), чьи тени никогда не покидают эти места… Все это иллюзии, так как уже давно нет ни Жан-Поля Сартра, ни Симоны де Бовуар, равно как и Бориса Виана, Жака Превера и многих других… Случайный прохожий обнаружит лишь смехотворную табличку на краю тротуара «Площадь Сартр-Бовуар» («Place Sartre-Beauvoir»)… Трогательное внимание парижского муниципалитета. Наши советники сделали жест по отношению к ностальгирующему туристу, назвав таким двойным именем оживленный перекресток, где улица Рен (rue de Rennes) вливается в бульвар Сен-Жермен (boulevard Saint-Germain).

Каменным стенам колокольни римской церкви более тысячи лет. Ее фундамент, видимый в часовне Святого Синфорьена (chapelle Saint-Symphorien), датируется эпохой Меровингов, значит, ему почти тысяча пятьсот лет! Вне всякого сомнения, это самая старая церковь Парижа. Она возвышается в центре квартала и с досадой наблюдает за тем, как бывшие библиотеки, куда приходили студенты в поисках интеллектуальной пищи, заменяются дорогими магазинами одежды от кутюр.

Обойдем церковь справа, следуйте за мной по бульвару… Как не заметить на углу строго вертикальную стену здания? Кажется, что чья-то кощунственная рука аккуратно отрезала другие здания архитектурного ансамбля монастыря. Действительно, во время Второй империи здесь потрудился топор барона Османа (да, да, он, всегда только он!) – великий муж прорубил бульвар Сен-Жермен.

Работы позволили археологу Теодору Вакеру провести раскопки на территории новой стройки. На этом месте он обнаружил самую важную и самую многочисленную коллекцию предметов эпохи Меровингов. Все находки в настоящее время представлены в музее Карнавале.

Если пройти еще немного вперед, то перед вами окажется красивый реликт эпохи Возрождения: южная дверь конца XVI века. Есть предположение, что изначально от нее открывался вид на три колокольни, но только одна выжила во время революционных бесчинств. Две другие пришлось снести, так как они сильно разрушились. На самом деле в эпоху революционных преобразований в церкви находился склад селитры; однако это вещество, предназначенное для изготовления пороха для пушек, повлияло на влажные старые стены зданий – они вздулись… Санкюлоты намеренно портили интерьеры религиозных сооружений, размещая в культовых местах то, что разъедало старые камни. Чудо, что церковь Сен-Жермен-де-Пре (l’église Saint-Germain-des-Prés) все еще стоит на своем месте.

Все, что расположено вокруг аббатства Сен-Жермен-де-Пре (l’abbaye Saint-Germain-des-Prés) и на прилегающих к нему улицах, так или иначе связано с его историей. Такое название выбрали, во-первых, чтобы отличить его от другого – Сен-Жермен-л’Осеруа (Saint-Germain-l’Auxerrois). А во-вторых, в собственности аббатства находились все близлежащие поля[5]. Они занимали территорию современных VI и VII городских округов!

Орден бенедиктинцев владел благоденствующими территориями: монахи выращивали различные культуры, но в основном виноград, который приносил им стабильный доход; несмотря на это, они не платили за право рыбной ловли в рукаве Сены, прилегающем к их территориям. Эту часть реки они также использовали для своей пользы – воды у них всегда имелось в избытке. Современные улицы Гозлен (rue Gozlin) и Бонапарт (rue Bonaparte) до XVII века находились под водой.

Постепенно вокруг аббатства рос город. В какой-то момент он стал таким большим, что жители затребовали свой собственный приход: таким образом появилась церковь Сен-Пьер (l’église Saint-Pierre, церковь Святого Петра), она располагалась на современной улице Сен-Пер (rue des Saints-Pères – улица святых отцов, получила свое название от деформированного названия «Saint-Pierre» – святого Петра). Сейчас границы бывшей деревеньки обозначаются очень хорошо – они шли по бульвару Сен-Мишель до улицы Сен-Пер и от улицы Сен-Сюльпис (rue Saint-Sulpice) до Сены (Seine).

Мешали ли почтенным монахам Сен-Жермен-де-Пре в их медитативном времяпрепровождении толпы студентов, постоянно прогуливающихся по их территории от Латинского квартала? Их было очень много, особенно в дни пасхальной ярмарки Сен-Жермен, которая раскидывала свои прилавки вокруг аббатства. На самом деле бенедиктинцы только радовались этим «неприятностям». Они получали прибыль от налога, им облагали всех торговцев и их клиентов. Место торговли и прогулок, ярмарка привлекала богатых и бедных, взрослых и детей. Здесь смеялись над комедиями бродячих артистов, гадали на картах, смотрели на фокусы и различных животных… или играли в азартные игры: Генрих IV как-то раз на прогулке по рядам продул три тысячи экю!

Драки, стычки и воровство случались ежедневно, пока в один прекрасный день, в конце XIII века, студенты не спровоцировали такие крупные беспорядки, что ради сохранения общественного спокойствия Филипп Красивый прибрал ярмарку к рукам. Мало того, что земля принадлежала монахам, так последних еще и лишили дохода! Ярмарка и все сопутствующие ей прелести вернутся на круги своя только спустя два столетия и просуществуют вплоть до 1762 года… В тот год пожар, разбушевавшийся в одну из мартовских ночей, уничтожил все ларьки с товарами. Все через какое-то время восстановили, но новая ярмарка стала какой-то совсем другой. Она никогда уже на являлась такой значимой, а революция ее и вовсе уничтожила.

Мэрия Парижа выкупила это место, и вскоре там обустроили рынок Сен-Жермен (Marché Saint-Germain). На первый взгляд здесь остались только довольно заурядные здания XIX века, но если хорошо поискать, то найдутся и следы прошлых лет. В небольших переулках заметны внутренние дворики домов по улице Мабийон (rue Mabillon), а внизу – плиты старинной ярмарки. Если спуститься по каменной лестнице, то вы окажетесь на бывшем уровне улицы и ступите на выпуклые древние булыжники, они хорошо помнят крики ярмарочных зазывал и драчунов-студентов…

Можно также обойти аббатство Сен-Жермен кругом. Оно занимало территорию между четырьмя улицами, до сих пор они сохраняют его контур: улица Эшоде (rue de l’Échaudé) на востоке, улица Гозлен (rue Gozlin) на юге, улица Сен-Бенуа (rue Saint-Benoоt) на западе и улица Жакоб (rue Jacob) на севере.

Первая из этих маленьких дорожных артерий весьма любопытна. Средневековая улица Эшоде посередине как бы прогибается. Это искривление – остаток центральной сточной канавы, по которой текли нечистоты во времена, когда люди выливали все отходы из окон на улицы. Свалки мусора на этой улочке больше нет, но форма ее тем не менее восхитительна! А самое удивительное заключается в постоянном ощущении того, что каждый новый кусок здания не принадлежит одной и той же улице. Кажется, что между тротуарами стоит невидимая стена, разделяющая стили и эпохи… Так ведь на этом самом месте действительно когда-то находилась стена аббатства!

Во времена Столетней войны между крепостной стеной Филиппа Августа и стенами аббатства, в нескольких метрах от улиц Одеон (rue de l’Odéon) и Дофине (rue Dauphine), находилось ничем не занятое треугольное пространство. Там ничего не строили, так как любое здание в этом месте потенциально могло помочь злоумышленникам проникнуть через стены аббатства… Когда опасность отступила, такая защита стен утратила свою актуальность и здания робко начали высовываться вперед, подстраиваясь под форму свободного угла. Теперь вы знаете, почему улица Эшоде имеет такую заостренную мордочку!

Но что такое «эшоде»?

Слово «эшоде» в названии улицы Эшоде не имеет ничего общего с кошкой, «которая боится горячей воды» (можно было бы предположить, что слово échaudé – это прилагательное от слов chat – «кошка» и chaud – «горячий»). Эшоде – особый вид выпечки, ее умеют делать только в Авероне. Эта булочка имеет треугольную форму, а тесто при приготовлении обдают кипятком. Именно потому, что улица, название которой звучало как «путь, ведущий ко рвам аббатства», имела такую же странную треугольную форму, ее так и назвали. Рецепт этой булочки пришел к современным пекарям из Средневековья.

В конце улицы Эшоде, там, где она углом встречается с улицей Аббей (rue del’Abbaye), вас больше шестисот лет ждет очень старое здание. Это типичное строение XV века, основание которого, то есть его первый этаж, у́же, чем все остальные. Делалось это для того, чтобы по улицам могли проехать упряжки лошадей. Здание принадлежало судебному приставу, он решал судьбу заключенных, содержавшихся в тюрьме аббатства. Этот человек не отчитывается ни перед королем, ни перед городом. Вплоть до правления Людовика XIV Сен-Жермен-де-Пре – настоящее государство внутри города – имело своего судебного исполнителя для вершения правосудия, свой суд и свою тюрьму. В наши дни справа от церкви на бульваре Сен-Жермен статуя Дени Дидро, когда-то побывавшего в Венсенском замке, наблюдает за расположением бывших казематов.

Главным в аббатстве являлся настоятель, кардинал, чей дворец находился на улице Аббей, дома № 3 и 5. Долгое время эта резиденция считалась одной из красивейших в Париже. Она остается образцом архитектуры Ренессанса и памятью об особой религиозной роскоши.

Другие оставшиеся здания также расположились на улице Аббей. Это дома № 6, 8 и 10 – как и всегда, даже теперь, они находятся в сердце старинной ограды Сен-Жермен-де-Пре: это все, что осталось от часовни Вьерж (chapelle de la Vierge) – Святой Девы и общих зданий, где монахи проводили свою повседневную жизнь. Даже фрагменты зданий, разрушенные и облупленные, говорят о величии той эпохи – XIII веке. Тогда рвение воодушевляло мужчин, они съезжались в Париж из всех отдаленных регионов, чтобы найти в столице интеллектуальное соперничество, развить в себе вкус к образованию и преодолеть самого себя. Все эти качества составляли непременный истинный характер бенедиктинцев. Пьер де Монтрей, архитектор часовни короля Людовика IX Сен-Шапель, сам «рисовал» каменное кружево церкви Вьерж. Некоторые фрагменты выставлены в небольшом сквере к северу от церкви – проемы стрельчатых окон с розетками тонкой работы, похожие на подобные части собора Нотр-Дам, надгробия, части колодца… Великий архитектор своего времени умер в 1264 году и похоронен здесь, сейчас уже под обломками своего же произведения. Камни фундамента церкви кое-где вписаны в интерьеры стен магазинов по улице Аббей. Перемешиваясь с современной жизнью, эти пережитки прошлого наблюдают за нами из глубины веков. Камни не умеют говорить словами, но они могут многое сказать переливом цветов, яркостью и насыщенностью красок, шершавостью поверхности, атмосферой… тем, кто умеет слушать и слышать…

Не хотите ли настроить свой слух, открыть глаза и дать сердцу биться от предвкушения чего-то необыкновенного? Если вы зайдете в дом № 14–16 по улице Аббей, вы никогда об этом не пожалеете… Этот жилой дом кажется скорее современным, но он позволит вам увидеть все стороны жизни аббатства. Когда вам удастся победить двойную дверь и она за вами закроется, в тишине и благоговении, которые и должны быть в этом месте, вы обнаружите справа то, что осталось от монастырского дортуара. На общей стене, отделяющей трапезную от гостевого дома аббатства, видно каменное литье, напоминающее витражи. Если вы поднимите голову вверх, чтобы им полюбоваться, то ваш взгляд оживит остатки здания, наполовину замурованного в стены. Представьте себе, монахи ходили под полукруглыми сводами такой величественной красоты, что даже революционная страсть к разрушению не посмела их уничтожить! Перед нами превосходный пример сочетания современной и средневековой архитектуры. Гармония беленых каменных стен дополняется игрой света, проникающего сюда из естественных отверстий, и белых пятен, а все вместе это производит впечатление какого-то фантастического переплетения эпох и стилей.

От дома № 16 по улице Аббей посмотрите направо. Видите ангела на здании напротив церкви? А за ним – круглая башня, к ней можно пройти через дом № 15 по улице Сен-Бенуа (rue Saint-Benoоt). Эта башня – единственное, что осталось от монастырской стены, построенной в XIV веке, до Столетней войны.

Но в VII веке этот район еще только зарождается…

* * *

Для Парижа централизованная власть, предложенная Хлотарем II, выражается в бесконечном перемещении важных государственных персонажей. Они внезапно появляются то в одном регионе, то в другом. С этого времени король лично совершает визиты не так часто, как раньше, а иногда посылает в регионы эмиссаров. Однако он постоянно принимает во дворце острова Сите сыновей знатных вельмож и членов духовенства. Все они либо обращаются к королю с какими-то просьбами, либо просто рассказывают, что происходит в отдаленных провинциях. Постепенно король все больше времени проводит в Париже, а не в своей резиденции в Клиши. Париж становится местом принятия важных решений.

В эту эпоху люди «восходят» в Париж, как в Библии написано о народе, который «восходит в Иерусалим». Кстати, парижане считают себя намного лучше жителей других городов королевства: разве они не привыкли видеть, как по грязным улицам города ездит король Хлотарь со своей супругой Бертетрудой и сыном Дагобертом? Такая близость с великими мира сего возвышает немного и жителей города, ну, или они так думают и хотят в это верить!

Впрочем, в других регионах появляются завистники, они тоже хотят иметь у себя дома короля. В качестве уступки Хлотарь посылает в Австразию своего сына Дагоберта. Молодой человек двадцати трех лет от роду знает, как управлять делами государства, так как на протяжении последних нескольких лет он играет роль эффективного советника при своем отце. Но неожиданно для него все меняется: он должен покинуть Париж и поехать в Метц (Metz), свою маленькую столицу, для руководства делами восточных территорий. В течение семи лет, вплоть до смерти своего отца, скончавшегося в октябре 629 года в возрасте сорока пяти лет, Дагоберт выполняет роль второго короля. Получив новость о кончине отца, он покидает Метц, чтобы принять участие в церемонии похорон. Последним пристанищем короля становится базилика Сен-Венсен-Сент-Круа, где покоятся король Хильдеберт, прапрадядя умершего, и его отец король Хильперик.

Под хорами церкви найдены многочисленные надгробные лежащие статуи королей XII века. Готическая статуя Хильдеберта, самая старая в своем роде во Франции, прекрасно сохранилась и сейчас находится в церкви Сен-Дени (Saint-Denis).

Дагоберт не возвращается в Австразию, а устраивается во дворце на острове Сите. Естественно, он готовится надеть на себя корону франкского королевства. Однако корону немного подрезанную… так как у Дагоберта есть сводный брат Хариберт. Он, как говорили тогда, «немного прост умом», но такой недостаток отнюдь не мешает династии Меровингов еще раз разделить королевское наследство. Бродульф, дядя Хариберта по материнской линии, персонаж хитрый и амбициозный, требует для своего племянника половину. Более того, утверждает он, это именно то, что хотел покойный Хлотарь! Все очень сомневаются в том, что ушедший король имел хоть какое-то желание оставить часть королевства недалекому родственнику, но Бродульф предъявляет доказательства. Старые советники будто бы слышали, что король в свое время высказывал такие намерения. Когда их спрашивают более конкретно, они заикаются и все отвергают. По сути, они ничего не помнят о тайных признаниях и не ведают о действительных замыслах покойного короля.

Когда гнусность его разоблачается, Бродульф бежит в Бургундию, на берега реки Соны (Saône), где его жена мобилизует некоторых союзников. Неужели дискуссии о наследстве Хлотаря никогда не закончатся? Конечно нет! Добрый король Дагоберт убивает хитрого и злого Бродульфа, что сразу же останавливает все дерзкие правовые притязания.

Но с другой стороны, Хариберт – королевской крови, надо бы дать ему какое-то утешение. Дагоберт уступает ему Аквитанию со столицей в Тулузе. Титул короля Аквитании фиктивный, так как жалкий Хариберт полностью подчиняется власти своего брата. Тем более что через три года он благоразумно умирает. Он исчезает с красивых страниц истории, но оставляет после себя сына, а следовательно, исчезновение его не полное. Этот ребенок однажды смог бы претендовать на свою долю королевства… «Управлять – значит предвидеть» – так гласит одна мудрость. Во имя единства франкского государства младенец задыхается в своей колыбели. Вот и решен вопрос. Дагоберт не из тех, кто оставит малыша себе докучать!

Таким образом, Дагоберт – полновластный правитель. Дворец Сите становится еще более могущественным центром власти. Знатные семьи из Метца, Лиможа, Руана, Лиона и Бордо присылают в Париж своих отпрысков, сыновей и дочерей, чтобы они побывали в атмосфере парижского двора. Молодые люди едут в Париж за тем же, за чем мы сейчас ездим в Нью-Йорк или Лондон: учиться и налаживать необходимые связи. Где еще можно объединить молодежь, приехавшую из Нейстрии, Австразии и Бургундии? Где в другом месте можно встретить юных иностранцев, прибывших в столицу франков напитаться хорошими манерами? Так, король Эдвин Святой, правивший в Нортумбрии (это северо-восточная область Англии), присылает ко двору двух сыновей. Он уверен, что наследники найдут в короле Дагоберте пример, каким должен быть властный и уважаемый монарх.

В Париже дворянских детей из провинциальных городов обучают всем необходимым дисциплинам. Мальчик обязан хорошо обращаться с оружием, знать риторику и право. Из молодых дворян готовят одновременно и хороших солдат, и превосходных государственных деятелей.

Здесь приключаются также и сентиментальные истории. Интриги без последствий и обещаний на всю оставшуюся жизнь – это лишь беспечный шаг навстречу приятной ночи, полной удовольствий. Молодые юноши и девушки открывают для себя любовь на острове Сите. Зачастую там образуются такие пары, связь которых при других обстоятельствах маловероятна: союзы фамилий из разных регионов, иногда конфликтующих между собой, создают для них неожиданные преимущества при объединении – это возможность поднять свой престиж при дворе и перед королем. Молодые люди хотят хорошо учиться, отлично владеть мечом и так же выгодно жениться, если это необходимо, но только на фоне интриг и материальной пользы. На самом деле родители пристально следят за своими отпрысками и рассчитывают, как бы получше нацелиться на ощутимые выгоды от их близости ко двору. Ожидаемые преимущества могут включать в себя влияние, земли, титулы, золото… Так, некий Сиагриус покидает Париж с титулом графа, какой-то Радульф становится герцогом и собственником земель у северных границ, а человек по имени Дезидерий плетет сложные интриги с целью заполучить место епископа в Каоре…

Чувствительный к символам Дагоберт устанавливает трон в большом зале дворца. Он представляет собой кресло, выкованное Элигием, личным ювелиром и конфидентом короля. Король ему настолько доверяет, что вскоре Элигий становится казначеем королевства, а затем и епископом. Он будет канонизирован и войдет в историю под именем святого Элуа.

Почему, Дагоберт, ты надел штаны наизнанку?

В старой французской песне поется, как однажды добрый святой Элуа поинтересовался у короля, почему тот надел штаны наизнанку… Анахронизм, так как штаны, что-то вроде мешковатых шорт, которые заканчивались на коленях, будут изобретены модниками почти тысячу лет спустя. Революция, мало интересовавшаяся исторической правдой, создала эту коронную фразу, чтобы поиздеваться над всеми королями и всеми святыми. Бунтари просто высмеяли присущую королю рассеянность либо, в более непристойной интерпретации, намекали на любовную связь между королем и святым Элуа. Любовь наоборот, как и штаны… Поскольку его величество поспешил надеть штаны на лицевую сторону, мораль была спасена!

Пока же будущий святой – не кто иной, как ремесленник-чеканщик, он стремится побыстрее сделать трон для нового короля. Кресло получилось, может, и не очень удобным, так как сидеть приходилось на примитивных кожаных ремнях, но сама конструкция впечатляет: позолоченная сверкающая бронза, ножки постепенно утолщаются, превращаясь в подлокотники в виде головы льва с разинутой пастью. Этот трон Дагоберта в настоящее время находится в Национальной библиотеке, в Кабинете медалей.

Эти знаки нужны Дагоберту как свидетельство его абсолютной власти. Но этого недостаточно: необходимо вписать свою щедрость в камень. В Париже уже есть аббатство, поэтому король обращает свой взор на Сен-Дени. Вот что будет главным делом его жизни!

Будучи глубоко верующим и чрезвычайно суеверным монархом, Дагоберт уверен, что святой Дионисий пристально следит за ним с небес. Он это чувствует, он это знает, так как однажды на могиле обезглавленного святого Дионисий явился ему во сне… В этом видении он пообещал ему свою защиту и покровительство, но при условии, что когда Дагоберт станет королем, то подарит ему самую роскошную гробницу из всех.

Мы помним, что базилику Сен-Дени когда-то построили по инициативе святой Женевьевы, но за полтора столетия здание порядком разрушилось. Сейчас это просто ветхое святилище на севере Парижа, оно вряд ли привлекает много паломников. Десять лет назад к этому культовому месту подошли стены бенедиктинского монастыря, и вокруг начала формироваться небольшая деревушка. Там живут какие-то ремесленники и крестьяне, они кормятся тем, что обслуживают запросы монахов. Но в итоге все здесь в запустении и бедности. Дагоберт решает удовлетворить просьбу святого и достойно украсить его могилу.

Для святого Дионисия необходимо построить мавзолей, такой же красивый и великий, как и легенда о его деянии: вскоре полуразвалившуюся базилику заменяет церковь. Элигий, министр-казначей, получает приказ создать раку для мощей святого, чтобы выразить ему то почитание, которого он заслуживает. Элигий выполняет просьбу короля: он делает ковчег изумительной красоты, украшенный золотом и драгоценными камнями, с балюстрадами, покрытыми позолотой, с серебряными дверями и мраморным сводом. Душа умершего может быть удовлетворена: наконец-то останки лежат в усыпальнице, достойной святого чудотворца! Но министр идет еще дальше этой просьбы короля: для сбора пожертвований он выковывает сундук из серебра; дабы еще больше воодушевить верующих, он дополняет его огромным золотым крестом с вкраплениями граната и полудрагоценных камней.

Дагоберт также заботится о духовном спасении дам. На острове Сите он основывает женский монастырь, который находится вне юрисдикции епископа Парижа. Ор, первая аббатиса монастыря, получает устав из рук Элуа… в таком случае и монастырь станет называться его именем – монастырь Святого Элуа (monastère Saint-Éloi)! Очень скоро триста монахинь порхают в его стенах. Для монастыря построили две церкви: одну в честь святого Марциала, где проводятся богослужения, а вторую в честь святого Павла – как усыпальницу для тех, кому пришло время покинуть мир. Для тех, кто любит подсматривать в замочную скважину, заметим, что рядом с монастырем стоит гарнизон солдат, призванных охранять королевский дворец, находившийся неподалеку. Монахинь привлекают бравые военные, и они дают им себя соблазнять. Такое милое содружество в итоге прекратилось указом папы… но только пять веков спустя! Это позволит не одному поколению сестер установить весьма пикантное дружественное общение меча и кропила.

Затем Дагоберт берет под свою опеку аббатство Сен-Венсан-Сент-Круа. Конечно, такая благочестивая щедрость доброго короля по отношению к аббатствам и монастырям не лишена скрытых политических мотивов. Монарх прекрасно понимает, какую выгоду можно извлечь, используя авторитет мучеников и святых. Религия не является гарантией единства королевства? Ни язык, ни национальные амбиции, ни сплоченность народов недостаточны для объединения разрозненных частей государства Дагоберта. Только католицизм со своей вереницей святых, своим накоплением святынь и реликвий, своими роскошными церквами и влиятельными монастырями способен в едином духовном порыве объединить различные куски королевства франков.

Тем не менее иногда королю нужно задействовать свой авторитет, чтобы собрать необходимые средства. В этом случае он не стесняется пощипать немного некоторые религиозные ордена. Высокомерное богатство этих учреждений раздражает власть. Дворцу постоянно приходится изыскивать средства на пополнение казны для поддержания и благоустройства Парижа, так как население города неуклонно растет; еще нужны деньги на войны с гасконцами и бретонцами – эти народы постоянно требуют независимости, а также на усмирение западных славян, которые угрожают границам. Итак, с целью заполучить значительные пригоршни золотых монет Дагоберт конфискует в пользу государства присвоенные церковью земли. А что же монахи, пойдут ли они на раскол? А вот и нет, потому что король играет с мастерством: он принимает у себя прелатов и просит содействия своего верного Дизедерия, епископа в Каоре.

– Когда я имел честь работать в непосредственном подчинении вашего величества, – произносит последний, – все знали, что никому не позволено глумиться над церковью и что только пристрастие к справедливости его величества и его оценка необходимости проведения тех или иных действий могла привести к принятию таких решений.

После такого заявления епископа король особо отмечает, что делает это не в угоду личного обогащения, но во имя поддержания политики безопасного и унифицированного государства. Что ответить на такое несгибаемое волеизъявление? Епископы соглашаются без особого сопротивления.

В конце 638 года Дагоберту исполнилось всего тридцать пять лет, а выглядит он как старик. Штаны висят на нем мешком, и даже тога, в которую он постоянно заворачивается, уже не скрывает правды: король страшно похудел. Его каштановая борода поседела, а когда-то роскошная шевелюра превратилась в жалкий комок волос. Приступы воспаления кишечника становятся все более частыми, король страдает от геморроя и кровотечений в связи с этим. Врачи пускают ему кровь, но это ни к чему не приводит и болезнь не отступает.

В октябре Дагоберт просит перевезти его в Сен-Дени. Выдержит ли он это путешествие? Следует избегать тряски, поэтому повозку, запряженную двумя волами, ведут очень-очень медленно, и вскоре король въезжает в свое дорогое аббатство. После нескольких молитв монарх просит перевезти его на виллу д’Эпине (villa d’Épinay), где он родился. Это место находится не очень далеко от Сен-Дени, он хочет, чтобы его там похоронили. Но он колеблется: три года назад, в своем первом завещании, он указал похоронить себя в Париже, рядом с отцом, в церкви Сен-Венсан-Сент-Круа. В итоге он изменяет свое последнее желание и хочет остаться лежать рядом с гробом святого мученика.

В Эпине Дагоберт еще занимается делами государства. Но когда к нему хотят привести его сына Хлодвига (будущего Хлодвига II), на тот момент малышу всего четыре года, король-отец восклицает:

– Вид умирающего – это не зрелище для ребенка. Я предпочту, чтобы он сохранил у себя в памяти мой достойный прекрасный образ.

Утром 19 января короля нашли мертвым в его постели. Аббатство Сен-Дени организует роскошные похороны. Но с их стороны заметен упрек королю за его развратную личную жизнь: у короля три жены – Гоматруда, Нантильда и Вульфегунда, две официальные любовницы, Берхильда и Рагнетруда, не считая бесконечных связей со служанками, рабынями и куртизанками дворца… Аббатство предпочитает не вникать в детали интимной жизни, а похоронить с помпой и великолепием человека, которому оно обязано своим существованием и богатством.

В Эпине солевары бальзамируют почившего монарха по древнему методу – они кипятят тело и обильно покрывают его солью. Затем, согласно закону своего цеха, они поднимают и перевозят его от смертного одра до могилы в Сен-Дени. В церкви аббатства собрались все знатные вельможи, приехавшие из разных уголков королевства… На носилках прибывает тело короля. Оно лежит плашмя, одетое в красную королевскую мантию, с руками, сложенными на груди в благочестивом смирении.

Что написано на могиле Дагоберта?

В XIII веке монахи Сен-Дени хотели отдать дань уважения королю Дагоберту, сделав для него выдающуюся гробницу. Но они испугались скандальной репутации доброго короля. В результате придумали сделать весьма неоднозначную каменную композицию, ее можно читать как комикс… Душу короля, изображенную в виде нагого ребенка с короной на голове, своими острыми когтями демоны тащат в ад. К счастью, святой Дионисий, святой Мартин и святой Мауриций спасают эту душу и приводят ее в рай. Послание очень ясное: Дагоберту уготовано место в аду, но вмешательство святых чудесным образом открывает двери в блаженную вечность. Это надгробие расположено в церкви Сен-Дени, недалеко от главного алтаря.

После смерти Дагоберта франкское королевство делится вновь между двумя королевскими сыновьями: Сигебертом II десяти лет – он получает Австразию на востоке – и Хлодвигом II четырех лет – он наследует Нейстрию на севере и Бургундию. С этого момента и в течение довольно длительного времени реальная власть находится в руках майордомов (старших сановников дворца), подобно суперпремьер-министрам они решают все.

Хлодвиг II собирается покинуть Париж и обосноваться на вилле в Клиши. Дворец Сите превращается будто в пустую раковину, жизнь там оживает по случаю больших ассамблей или приема посла. По таким особым случаям несчастного Хлодвига сажают на трон и надевают на его голову корону. У мальчика длинные волосы, как и положено настоящему Меровингу, и немного припухшее лицо. Он носит имя, слишком тяжелое для его плеч. Своим туповатым, наивным, ничего не выражающим взглядом он следит за происходящими во дворце событиями молча, не говоря ни слова.

Когда он въезжает в свою столицу, жители поражены: он едет через весь город не на лошади, как делали все правители до сих пор. Нет, его везут в карете, которую тащат четыре вола. На самом деле молодой король постоянно болеет и не способен управлять лошадью, поэтому он решил проблему кардинальным образом. Народ зубоскалит, а парижские остроумцы тотчас же дают новому монарху прозвище, подходящее его характеру, – король-лодырь! Это клеймо намертво прилипает к нему и ко всем его потомкам.

Один раз, правда, Хлодвиг совершает достойный короля поступок: во время голода в Париже он забирает у аббатства Сен-Дени серебряные столовые приборы и посуду, когда-то подаренные монахам его отцом. Он продает эти сокровища, на полученные деньги покупает муки и доставляет ее жителям. В аббатстве возмущены! Какой грех разбазаривать таким образом их богатства…

Впрочем, на этом желания монарха по отношению к аббатству не заканчиваются. Однажды, решив, что его личная часовня в Клиши лишена святых реликвий для защиты от искушений дьявола, он идет в Сен-Дени, хладнокровно вскрывает могилу святого и, бац! – ударом меча отсекает его руку. Затем радостно уходит, зажав руку святого в своих руках.

Несколько месяцев спустя в возрасте двадцати двух лет Хлодвиг II умирает после загадочной слабости. Монахи аббатства Сен-Дени стремятся вернуть себе руку святого, объявляют, что монарх сошел с ума и умер молодым, потому что наказан за свое страшное святотатство… Рука незамедлительно возвращается в склеп святого, а Хлодвига разрешают похоронить рядом со своим отцом.

Во второй половине VII века влияние аббатства Сен-Дени уже настолько серьезно, что оно вправе конкурировать с Сен-Жермен-де-Пре. Последнее все еще остается привилегированным некрополем королей из династии Меровингов…

VIII век. Базилика Сен-Дени

Последняя роскошь королей…

Иногда метро выбирает пересеченный маршрут. Оно позволяет несколько отдалиться от центра и настаивает на том, чтобы мы попробовали сделать вылазку за пределы города – в пригород, в новые предместья, в Париж будущего. План по развитию столичного региона «Большой Париж» уже в действии, и метро – одно из его конкретных воплощений в жизнь. Именно в «девяносто третьем» (93 – номер одного из департаментов Иль-де-Франс – Сен-Сен-Дени) построена одна из главных исторических вех Франции и, конечно же, Парижа: Стад де Франс (le Stade de France) – стадион, где более восьмидесяти тысяч болельщиков, включая меня, неистовствовали от восторга, когда в 1998 году сборная Франции выиграла Кубок чемпионата мира по футболу.

Но если серьезно, настоящая историческая веха в нашей истории находится немного дальше в городе – это базилика, ставшая сердцем аббатства. Когда вы подходите к церкви, то готический стиль может показаться несколько тяжеловесным, массивным, близким к романскому стилю: все просто потому, что вы находитесь перед первой готической церковью во Франции, которую построили в 1136 году. Претерпев капитальный ремонт в XIX веке, она тем не менее не утратила своего характерного облика, предложенного аббатом Сугерием.

Внутреннее убранство церкви, наоборот, полно очарования; колонны, словно наполненные воздухом, взмывают под своды потолка с элегантной легкостью. Витражи отбрасывают разноцветные мерцающие лучики света, они играют с формами и чертят узоры на стенах. Здесь готика поднимается вверх – лучезарный период XIII века. И снова базилика Сен-Дени стала первой. Термин «лучистая готика» связан с каменными розетками поперечного нефа церкви, через эти замысловатые отверстия особым образом проникает свет.

В полумраке церкви, куда еле просачивается рассеянная световая дымка, нас ждет история Франции. Они все перед нами, ну, или почти все – наши древние короли. Конечно же, останки их давно исчезли. Перед нами предстают саркофаги, созданные людьми для восхваления и почитания величественной монархии, на протяжении многих веков правящей европейскими государствами. Невозможно остаться равнодушным посреди этого безумного поля надгробий, представляющих столетия существования королевской власти, увековеченной в гипсе и мраморе. С ними говорят, на них смотрят, до них дотрагиваются… оставшихся здесь навечно, но все еще гордых и непреклонных. Вот Дагоберт, тот, кто основал некрополь, но вот Пипин Короткий, Роберт II Благочестивый, Людовик X, Карл V, Франциск I и другие… Их тут больше семидесяти, пристально следящих за нами своим неподвижным взглядом. Во времена революции гробницы были осквернены, но большинство надгробий каким-то чудесным образом уцелели.

Крипта базилики также является удивительным свидетельством древних времен. Мавзолей святого Дионисия, первого обитателя здешних мест, ничем не загорожен: там ничего нет, кроме пустого места над самой гробницей. Вокруг нее остатки крипты Фульрада, аббата монастыря Сен-Дени, VIII века с ее небольшими нишами для тех, кто хочет выразить свое благоговение и поставить в память о нем свечу. Немного дальше, в крипте IX века, находим саркофаги Людовика XVI и Марии-Антуанетты, тела которых изъяли из братской могилы на улице Анжу (rue d’Anjou). Посещение базилики очень волнующе, для меня это одно из самых символичных мест истории.

Куда исчезли королевские останки?

В 1793 году Конвент распорядился «уничтожить роскошные могилы и мавзолеи бывших королей, прежде всего в церкви Сен-Дени». Под руководством комиссара в черном сюртуке и шляпе с трехцветной кокардой рабочие разбили склеп Бурбонов. Три тяжелые плиты перегораживали вход. Кирками не могли проломить толстую стену в течение нескольких часов. В конце концов каменная стена поддалась и они оказались в длинной крипте, где находились пятьдесят четыре дубовых гроба. Усы Людовика XIII произвели сенсацию, лицо Людовика XIV оказалось чернильно-черным, тело Людовика XV, умершего от оспы, источало отвратительнейший запах…

Очень скоро лицом к лицу встретились неподкупный Робеспьер и добрый король Генрих IV, убитый сто восемьдесят лет назад. Время практически не изменило облик монарха, только квадратная борода, седая и тусклая, стала похожа на щетку. Тело, перевязанное лентами, одеревенелое и прямое, как палка, подняли вертикально и выставили перед церковью у колонны. Робеспьер, затянутый в сюртук, с длинным воротником жабо, напудренными волосами, уложенными в идеальные белые кудри, пристально изучает лицо короля, глаза которого упрямо остаются закрытыми. Что искал этот зачинщик революционного террора в этой встрече, бросающей вызов времени?

Неожиданно Робеспьер, движимый непреодолимым импульсом, протягивает руку к бороде высохшего трупа и быстрым движением выдергивает из нее два волоса. Аккуратно кладет эти королевские реликвии в небольшой бумажник и проворно прячет его в карман своего платья.

После этого оголтелые зеваки бросаются на добычу. Какая-то мегера дает трупу пощечину, любитель сувениров вырывает для себя два зуба, какой-то солдат одним взмахом отсекает пучок бороды. В итоге тело Вечного повесы (Vert-Galant – «сердцеед, старый волокита», прозвище Генриха IV), как и всех остальных, бросили в общую могилу, расположившуюся к северу от церкви, на современном уровня садов Пьер-де-Монтрей (jardin Pierre-de-Montreuil).

Эксгумированные после Реставрации, разъеденные гашеной известью королевские останки с должными почестями перенесли в оссуарий склепа.

Можно, конечно, быть прозванным «фальшивым» королем, но этот ноябрьский день 751 года – один из тех, которые хотелось бы забыть. После обеда делегация дворян и епископов предстает перед королем франков Хильдериком III и с почтением произносит ошеломительную речь…

– Народ франков решил положить конец правлению вашего величества и преемственности вашей династии.

Хильдерик в недоумении широко открывает глаза, но удивляться у него времени нет: сильные руки хватают его тщедушное тело и силой усаживают на стул, в то время как другие бравые молодцы, вооруженные ножницами, стригут его длинные волосы – знак принадлежности к королевской власти. Пряди светлых волос тихо падают на пол, обозначая конец эпохи Меровингов.

Наскоро подстриженного Хильдерика вывозят на простой повозке, запряженной двумя лошадьми. Хлыст кучера пускает лошадей в галоп по направлению к монастырю Сен-Бертен (l’abbaye Saint-Bertin), построенному на небольшом острове л’Аа (île de l’Aa). Для последнего из Меровингов это прекрасное место для пенсии, так как приход богатый, способный достойно позаботиться о свергнутом короле. Несмотря на это, толстые солидные стены постоянно напоминают, что прибывший гость здесь пленник. Заключенный никогда не покинет больше своей тюрьмы.

Этот сильный удар начисто снес королевскую династию. Конечно, он не был ни импровизацией, ни случайностью: все действия подготавливались в течение долгого времени. Для этого Фульрад, настоятель Сен-Дени, отправляется в Рим к папе Захарию, человеку простому, открытому, но в то же время тонкому политику. С ним, как правило, консультировались по сложным вопросам. У папы хотели узнать, кто должен быть королем франков: тщедушный Хильдерик или герцог Пипин, который фактически управляет государством в течение последних десяти лет.

– Кому более справедливо называться королем? Тому, у кого есть только королевское имя, или тому, у кого вся власть, но нет имени? – вопрошает папу Фульрад.

Его святейшество, размышляя, поглаживает свою седую бороду и после долгой тишины отвечает голосом серьезным и уравновешенным:

– Справедливо и разумно иметь титул короля тому, кому принадлежит настоящая королевская власть.

Совершенно ясно, что папа дает свое согласие на то, чтобы Пипин занял королевский трон франков. Какая милая неблагодарность для династии Меровингов, ведь это они когда-то ввели христианство в королевстве! А бедного Хильдерика оставляют доживать свои дни в заточении.

* * *

Наступает новый рассвет… Пипин, за свой невысокий рост получивший прозвище Короткий, с невероятной активностью берется за дело, поглощая все и вся с жестоким аппетитом славы, почестей и власти.

Согласие Рима укрепляет его амбиции, но будущему королю хотелось каких-то более ясных законных оснований вступления на престол, чем несколько фраз, произнесенных стареющим папой в приватной обстановке. Епископ Бонифаций, умелый советник-дипломат нового короля, придумывает и организует коронацию, поражающую любое воображение. Он черпает свое вдохновение в Библии, а точнее, в книге Царств, где рассказывается о миропомазании королей Израиля: «И взял Самуил сосуд с елеем и вылил на голову его, и поцеловал его и сказал: вот, Господь помазывает тебя в правителя наследия Своего… (Первая книга Царств 10:1). Затем Бонифаций изучает традиции большого острова, лежащего через Ла-Манш, – в Британии королей скоттов благословляет и рукополагает на царство духовная власть. Бонифаций устраивает ловкую мешанину из этих традиций и подготавливает торжественный ритуал возведения на престол, соединив божью волю и веру людей.

Церемония проходит в Суассонском соборе. С длинными волосами, густой бородой и в пурпурной мантии на плечах, король повторяет слова, которые ему подсказывает Бонифаций:

– Клянусь сохранять мир между божьей церковью и всеми христианскими народами, мне подвластными, клянусь пресекать несправедливость, если таковая произойдет, клянусь полагаться в суждениях своих на милосердное правосудие…

Затем торжественным жестом Бонифаций мажет лоб Пипина священным миром – смесью оливкового масла с ароматическими веществами – таким образом ему передается божественная благодать. Потом он возлагает на голову суверена корону и вкладывает в руки скипетр, символы королевской власти.

– Да будет он всегда великодушный и всепобеждающий! Да будут все его решения справедливые и мудрые! Да будет царствование его мирным…

Дворяне и духовенство, собравшиеся под сводами собора, отвечают, громко повторяя латинскую фразу:

– Vivat Rex in aeternum! Да здравствует король во веки веков!

С этого момента король франков становится монархом по божественному праву, объединяя в себе Бога и нацию.

Три с половиной века спустя архиепископ Инкмар Реймсский, человек более творческий, нежели точный в деталях, заявляет, что Хлодвиг также проходил такую священную церемонию. Более того, святое масло для миропомазания короля принес в своем клюве голубь… В действительности Хлодвиг никогда не проходил церемонию помазания на царство. В его время ее еще не ввели. Более того, в момент вступления на царство король не был христианином. Но такая благочестивая легенда позволила французским королям утвердить преемственность власти и провозглашать себя помазанниками Божьими.

Коронация Пипина на самом деле не самая хорошая новость для Парижа. Новый король не проявляет особого желания поселиться в столице Меровингов. Ко всему прочему он вообще не хочет располагать свой двор и вести государственные дела из какого-то одного города. Он – бродячий король. Сначала он живет в своем дворце в Кельне (Cologne), затем переезжает из него в Тьонвиль (Thionville), потом на виллу в Вормс (villa de Worms), а оттуда в Компьень (Compiègne). Весь двор следует тем же маршрутом, не обусловленным никакой необходимостью, кроме королевских капризов.

Спустя некоторое время после коронации, когда Пипин находится в разъездах, добрый папа римский Захарий, тот, кто одобрил свержение династии Меровингов, отправляется в рай для блаженных. Стефан II вскоре занимает трон святого Петра. Это его надо ублажать, если хочешь остаться покорной овечкой в лоне церкви. Но сейчас ситуация совершенно другая. Если папа Захарий был тонким политиком, то Стефан – это служитель веры и благотворительности. Большую часть времени он проводит в заботах, навещая бедных и занимаясь строительством богаделен для больных. Но если новый понтифик пока не знает тайн дипломатии, события очень скоро заставят его изменить свой подход к ведению дел.

Тем временем Айстульф, король лангобардов, намеревается расширить свою власть на всю территорию Италии. Он требует от папы огромную дань и угрожает Риму. Естественный защитник церкви Константин V, император Восточной Римской империи, правит в Константинополе и считает, что есть более важные задачи, чем мчаться на помощь Вечному городу. Он готовится и собирает войска для войны с Сирией и планирует захватить Кипр. Опасность, надвигающаяся на Рим, его папа и жители оставляют императора совершенно равнодушным.

Стефан II не знает, какому святому молиться о помощи. Кто сможет защитить его от лангобардских аппетитов? Тут неожиданно ему приходит в голову мысль: Пипин! Конечно же, он получил титул короля только благодаря предыдущему папе, и с его стороны большой неблагодарностью станет отказ помочь преемнику его благодетеля… Не долго думая, его святейшество пишет письмо и передает его с одним дворянином, прибывшим в Рим на паломничество. В этом послании папа просит короля франков прислать ему посла, который, в свою очередь, пригласит папу на встречу в Нейстрии. Такому приглашению лангобарды не смогут возразить, и оно вызволит папу из Рима, ставшего для него ловушкой.

Пипин, однако, не хочет упускать возможности извлечь из такой встречи выгоду. Действуя тонко, он навсегда привяжет к себе Святой трон. Послы поспешили в Рим, и вскоре папа смог покинуть город на семи холмах к великому изумлению и страху населения – ведь оно считает, что его оставляют на милость армии врагов. Покинуть Рим, какое безрассудство! Никогда еще не было папы, который покидал свой Латеранский дворец для совершения столь долгого путешествия.

В декабре 753 года Стефан II приезжает в Валь-д’Аоста (val d’Aoste), пересекает Альпы и останавливается в огромном сером здании монастыря Большой Сен-Бернар. Он кажется забытым посреди необъятного белого пейзажа. Вскоре к папе присоединяется делегация франков во главе с настоятелем Фульрадом. Вновь прибывшие уважительно встают перед Стефаном на колени. Они ослеплены его величием, о нем хорошо известно, и все свято дорожат случаем выразить свои чувства.

Папа с эскортом продолжает путь и двигается по направлению к Пипину и его королеве Берте, которые, в свою очередь, направляются в его сторону… Встреча происходит на юге Шампани. Пипин галопом несется навстречу кортежу понтифика, Пипин спешивается, Пипин склоняется, Пипин молит об апостольском благословении. Вся эта операция обольщения приводит к намеченной цели: папе не остается ничего больше, как признать короля франков.

Позже разговор продолжается в стенах королевской резиденции Понтион (Ponthion). Но тон разговора меняется: здесь уже Стефан становится на колени перед королем, он ломает руки, плачет и умоляет о помощи.

– Защити меня и помоги справиться с притеснениями лангобардов, помоги избавить римлян от дани, что требует от них Айстульф!

Пипин весьма польщен этим жалобным смятением папы. Ведь понтифик пришел за помощью к нему, значит, на поддержку Византии он не рассчитывает! Сейчас он, король франков, гарантирует сохранность римско-католической церкви. Какое достижение!

Конечно же Пипин согласен вести переговоры об отступлении с королем лангобардов, к тому же, он считает, что Святой престол имеет право забрать назад прилегающие обширные территории для предотвращения новых атак. Но достаточно ли в этом случае только искусной дипломатии и королевской воли? Без сомнения нет. Король франков заявляет, что готов поднять армию и начать военную экспедицию.

Стефан, успокоившись, пребывает на седьмом небе от счастья – трон понтифика и его город спасены. Однако внимание! Пипин желает получить кое-что взамен: новую церемонию коронации, но на этот раз провести ее должен сам папа римский! Церемония перед лицом всех христиан окончательно закрепит за Пипином и его сыновьями право на королевский титул и безоговорочно установит в дальнейшем выбор короля только из данной, освященной Святым престолом фамилии. Его святейшество соглашается. По большому счету выбора у него нет.

В ожидании организации второй коронации Стефан II отказывается возвращаться в Рим. Делает он это не столько по политическим мотивам, сколько из-за наступления зимы. Он не хочет пускаться в утомительное путешествие во время холодов.

Тогда, почтительно приняв приглашение настоятеля Фульрада, папа проводит несколько месяцев в Сен-Дени. Появившееся когда-то по воле Дагоберта аббатство стало влиятельным и процветающим. Богатства святых отцов пополняются в том числе и стараниями настоятеля Фульрада: он добился налоговых льгот и активно приобретает земли. Монастырские владения сейчас простираются до Пантена (Pantin) и Ла-Виллет (La Villette). Надо признать, для своего доброго Фульрада Пипин не перестает благоволить аббатству Сен-Дени и отбивается от докучных ворчунов и стяжателей, которые хотят ограничить территориальное расширение монастыря.

Что стало с сокровищами Сен-Дени?

Революция распотрошила аббатство, но грабителей разочаровали найденные жалкие сокровища: всего несколько унций[6] золота и серебра. Однако инвентаризация 1634 года указывает на четыреста пятьдесят пять предметов большой ценности, находящихся в собственности монахов. Древнее оружие королей, короны, украшенные драгоценными камнями, реликвии святых, хранящихся в дорогих раках. Также, согласно описи, бо́льшую часть сокровищ составляли роскошные евангелия.

Мысль о том, что богатства Сен-Дени спрятаны где-то под землей, не оставляла жадных до приключений и продолжала будоражить умы. В 1939 году один прирожденный упрямец, назвавший себя капитаном Леклером, приобрел в собственность Ла-Димересс (La Dimeresse), недалеко от Месси (Messy), примерно в тридцати километрах от Сен-Дени. Среди старых бумаг в доме новый хозяин обнаружил акт купли-продажи этих земель монахам аббатства Сен-Дени. Этого нашему исследователю было достаточно, чтобы убедить себя в том, что мифические сокровища аббатов находятся прямо у него под ногами! Сам будучи радиоэстезистом, капитан призывает на помощь коллег по «цеху». Все поиграли с маятниками и заявили, что внизу находится подвал, все уловили там, в глубине, присутствие драгоценных металлов…

Капитан на этом не остановился: он начал раскопки. В 1954 году обнаружилась лестница, ведущая вниз, под землю. Пресса поспешила объявить, что очень скоро миру предстанут сокровища Сен-Дени… Увы, верхняя часть небольшого открывшегося прохода угрожала обвалиться на головы исследователей, поэтому вход быстро заделали. Говорят, в день смерти, в 1961 году, капитан попросил сделать еще одну попытку проникнуть в подземелья в надежде увидеть материализацию своей мечты, на которую он потратил все свое состояние и время. Как и предыдущие, последняя попытка также не увенчалась успехом…

Вполне естественно, что новая коронация должна состояться в стенах аббатства Сен-Дени. Но сначала папе необходимо выполнить святой долг: торжественно переместить останки святого Германа. Славного епископа Парижа канонизировали за чудесные исцеления больных и немощных, изгнание демонов, неотступную борьбу с язычеством и рабством, за то, что он всю свою жизнь выказывал безграничную щедрость. Однако его останки сто семьдесят лет лежат в скромной часовне у входа в базилику Сен-Венсан-Сент-Круа. Такое местоположение не достойно почитаемого святого. Пришло время перенести тело в более подходящее место: под клирос, за главный алтарь церкви.

Для участия в церемонии в Париже находятся все главные действующие лица, связанные единым душевным порывом: папа римский Стефан II, король Пипин, королева Берта, их сын Карл, будущий Карл Великий. Город вновь познает величие, его давно так не будоражило. На мгновение он возвращает себе былую позицию – главный город в истории франкского королевства.

Перед толпой, склоненной в молитве, вскрывают саркофаг, и гроб с телом святого Германа ставят на клирос церкви. В течение дня и последующей ночи он остается там, чтобы верующие ему поклонились.

Следующим утром в присутствии Пипина и его сына Карла саркофаг пытаются перенести на место предполагаемого захоронения… но не могут сдвинуть его с места, кажется, он врос в землю! Скрипят рычаги, натягиваются веревки и ремни, но ничего не происходит. Неужели святой не хочет покидать место, куда его поместили? Присутствующие епископы пытаются найти этому объяснение.

– Великий король, – обращаются они к Пипину. – ваше величество, обратите внимание на то, что почтенный Герман был епископом. Нам кажется, уместно, если драгоценные реликвии понесут епископы. Вот что, вероятнее всего, хочет сказать святой.

Прелаты собираются вокруг гроба, пытаются приподнять его на веревках. Но он не двигается.

– О, благочестивый король, мы предполагаем, что блаженный оставил право перенести его монахам монастыря, который он когда-то основал…

Монахи стараются изо всех сил сделать работу, не удавшуюся епископам, – все безрезультатно. Гроб не сдвигается ни на дюйм. Пипин не может сдержать слез, они градом катятся у него по лицу. Совершил ли он святотатство, пытаясь переместить святого с этого места? Ведь тот выбрал его сам с намерением ожидать там своего воскресения?

Тогда из толпы верующих выходит неизвестный человек и, руководствуясь действительно невероятной интуицией, предлагает объяснение этому чуду.

– Если милосердный сеньор, наш король, соизволит выслушать слова самого смиренного из своих слуг, то я думаю, что нашел истинную причину такого долгого сопротивления. Не так далеко от королевской виллы Палезо (villa royale de Palaiseau) у монастыря есть несколько угодий. Сборщики налогов, наделенные властью вашего величества, чинят невероятные беззакония и самовольничают. Они убивают жителей, уничтожают виноградники, урожай, леса, поля для выпаса, захватывают стада и занимаются на этой территории настоящим разбоем. Вот какую несправедливость, по моему мнению, хочет сегодня исправить почтенный Герман.

Все для него, все для него… Чудо свершилось, но не для того чтобы изменить природу человека, не для того чтобы привнести в мир немного доброты и справедливости, и даже не для того чтобы облегчить горести страдающего человечества. О, нет! Просто потребовалось усмирить несколько зарвавшихся сборщиков дани и присоединить к монастырю новые земли!

Конечно, интересно, какие уловки использовали монахи, так убедительно заставившие короля расстаться с собственностью. Но в любом случае их трюк сработал – чудо свершилось, и Пипин удовлетворяет загробную просьбу преподобного Германа: монастырь получает красивую виллу Палезо и несколько окрестных ферм в придачу.

– Взамен я прошу милости дать нам сил перевезти ваше священное тело, – взывает король к духу святого.

Подействовало! Душа монсеньора Германа, кажется, удовлетворена, так как гроб тотчас же с легкостью смогли поднять и перенести на новое место упокоения. Каждый уверен, что в базилике чувствуется легкий аромат, и самые догадливые говорят, что это ангелы спустились с небес, чтобы помочь перенести тело святого. Молодой принц Карл так радуется такому счастливому исходу дела, что на радостях спрыгивает вниз, повинуясь желанию рассмотреть чудо поближе… Серафимов он не видит, зато теряет во время прыжка свой первый молочный зуб.

Немного позже появляется резная колонна, подтверждающая королевский дар. Здесь осторожность не нужна, лучше высечь на камне слова о щедрости его величества: «В этом месте лежит святой Герман, в день его перемещения сюда король Пипин подарил ему сокровище Палезо…» Для того чтобы отметить величие этого события, аббатство Сен-Венсан-Сент-Круа стало отныне именоваться Сен-Жермен-де-Пре (имя «Герман» произносится по утвердившейся традиции на французский манер).

Надо иметь какое-то особое чувство меры, чтобы представить себе пропорции, которые приняли тогда аббатство и прилегающий к нему город. Его земли простираются по окружности во всех направлениях и захватывают феодальные владения д’Исси (les fiefs d’Issy), Вожирар (Vaugirard), Шатильон (Châtillon), Тье (Thiais), не забывая земельных участков в Монтро (Montereau) и Сен-Клу (Saint-Cloud) и, конечно же, самого Палезо. Да это просто территория целого департамента! Престиж конгрегации начинает расти, и монахи-бенедиктинцы – эрудиты, любители искусства, науки и чтения – собираются в стенах монастыря для размышлений, работы и написания трудов. Вот так и возникает один из парижских кварталов… Сейчас, когда какой-нибудь писатель приходит сюда, устраивается в одном из знаменитых кафе и начинает лихорадочно набирать страницы своего будущего произведения на ноутбуке, мне хочется думать, что его вдохновляет дух любознательности, витающий здесь с тех самых пор.

Папа Стефан готов сразу же провести коронацию Пипина, но у него возникает сомнение: королева Берта предупреждает его святейшество, что король Франции живет во грехе. Берта, законная жена, вынуждена проводить в одиночестве свои дни во дворце, тогда как ее муж-король волочится за юбками и проводит ночи в постели с симпатичной саксонкой. Какой ужас! Этот адюльтер не может продолжаться перед лицом Неба, которое за нами наблюдает! Тотчас же папа приглашает короля приехать в Сен-Дени.

– Мы не можем короновать короля, живущего во грехе. Потому как это не только мешает сообщению благодати, но такой антураж постоянного скандала оскверняет престол народа франков, а именно на него обращен пристальный взгляд всех христиан.

«Как много придирок для такой ерунды», – думает Пипин. Он незамедлительно удовлетворяет претензию папы: прекрасную саксонку заточают в монастырь епархии Лангра (abbaye du diocèse de Langres) и настоятельно просят никогда не выходить оттуда с тем, чтобы раскаиваться в содеянном всю оставшуюся жизнь.

В конце июля 754 года больше ничто не препятствует наместнику Христа короновать короля франков. Все подготовлено для церемонии, но вот незадача – за два дня до назначенной даты папа Стефан почувствовал себя плохо и понял, что умирает… У понтифика остается только одно желание: чтобы его как можно быстрее перенесли в церковь Сен-Дени, поближе к гробнице блаженного мученика… В то время как его святейшество ждет смерти, в своем коматозном сне он видит апостолов Петра и Павла в сопровождении святого Дионисия.

– Вот, наш брат просит о здоровье, – говорит Петр.

– Он его сейчас получит, – отвечает Павел.

И тогда Дионисий, держа в руках пальмовую ветвь и кадило, обращается к умирающему папе:

– Мир тебе, брат. Вставай. Ты исцелен.

И больной на самом деле больше не испытывает никаких проблем, ничего из того, что сразило его накануне. В знак признания на аббатство льется дождь папской благодати: освобождение от папской юрисдикции, учреждения, предоставляемые в пользование монастырю, милости, обращенные лично к наместнику Фульраду.

Когда с чудесами и выздоровлением покончено, Стефан II смог наконец-то 28 июля в Сен-Дени провести церемонию коронации Пипина Короткого. Папа не имеет ничего против мира для помазания и елея, однако не стремится к пышной и величественной церемонии, выбрав простой и лаконичный стиль. Он сделает все, что от него требуется: во имя Святой Троицы он миропомазал Пипина и двух его сыновей, Карла и Карломана. Затем королева Берта в королевских регалиях получает благословение от святого Петра во имя семи даров Святого Духа.

В заключение папа поворачивается к собравшимся принцам и вельможам, благословляет их, а затем обращает к ним свою речь:

– Мы приказываем вам под страхом отлучения от церкви никогда не выбирать себе королей, если они не принадлежат роду Пипина; сохранять скипетр в этой семье, ее выбрало само милосердие божие, что подтвердили святые апостолы и освящено рукой понтифика, их наставника…

Пипин удовлетворен: Стефан сделал все возможное для возвеличивания власти франков и аббатства Сен-Дени. В течение трех последующих лет, вплоть до 758 года, король величественно платит долг: он проводит три успешные военные кампании против лангобардов и возвращает папе захваченные территории, если точнее, то двадцать восемь городов от Равенны до Перуджи. Эти провинции лягут в основу нового государственного устройства, папской области, с тем чтобы эта новая сила, ее богатства и протяженность территории охраняли папу от неосмотрительных нападений.

* * *

В 768 году Пипин, уже немолодой, повидавший многое пятидесятичетырехлетний монарх, во время одного из визитов в Пуату (Poitou) неожиданно становится жертвой жестокой лихорадки. Он знает, что умирает. Но ему не кажется завидным покидать этот мир в Пуатье (Poitiers), городе, по его мнению, недостойном его последнего вздоха. Его величество желает уехать как можно скорее и просит перевезти его в аббатство Сен-Мартен-де-Тур (l’abbaye Saint-Martin de Tours). Там он беспечно тратит королевскую казну, выполняя благочестивый долг милосердия. Сделав благое дело, он требует по возможности быстро переправить его в Сен-Дени.

Под сводами аббатства, в присутствии вельмож Совета, он разделяет свое королевство между двумя сыновьями и 24 сентября покидает этот мир навсегда. Согласно его желанию, тело хоронят в самой скромной части аббатства, под наружным крыльцом, лицом к земле в знак искупления ошибок.

Две недели спустя Карл становится королем франков после коронации в Нуайоне (Noyon). Его младший брат Карломан получает титул короля не так далеко, в Австразии, в Суассоне, столице его королевства. Париж исчезает из исторических хроник. Когда через три года Карломан преждевременно умирает, то его хоронят в церкви Сен-Реми в Реймсе (Saint-Remi de Reims), а Карл начинает медленный захват территорий. Его действия в результате приведут к короне императора Запада. В конце концов своей столицей он определяет город Ахен[7].

Для Парижа это сильный удар: город становится просто небольшим портом на Сене, население резко сокращается до рекордной пока цифры в пять тысяч человек.

Однако совсем старую столицу Карл не забывает. В 779 году, когда он возвращается из своего путешествия в Рим, ему в голову приходит идея открыть в своей империи школы, в которых обучались бы молодые люди, заинтересованные в изучении гуманитарных наук. По его указу в Париже открывается несколько центров обучения: в епископском дворце, в аббатстве Сен-Женевьев, а также в Сен-Жермен-де-Пре. В Париже получают образование, но история течет мимо дворца на острове Сите, брошенного на произвол судьбы.

Забыта также идея, инициированная в основном Пипином Коротким, о некрополе для Каролингов. Забыта, правда, не навсегда. Точнее, до следующего века, когда новые герои Парижа, маркиз Эд, король франков, а затем и первый из Капетингов, Гуго Капет, найдут здесь свой последний приют. Все это знаки местного превосходства аббатства. Однако официально усыпальницей королей Сен-Дени станет в XIII веке при короле Людовике IX Святом. Королевский некрополь соберет практически всех властителей и их высших государственных деятелей.

IX век. Шатле – Ле-Аль

Время графов

Станция «Шатле – Ле-Аль» («Châtelet-Les Halles») для пригородных поездов RER и станции метро «Шатле» («Châtelet») и «Ле-Аль» («Les Halles») вместе составляют громадный транспортный узел. Он пропускает через себя каждый день полмиллиона жителей Иль-де-Франс, приезжающих на работу в Париж. Добро пожаловать на самый большой подземный вокзал в мире! Если вы хотите избежать страшного торгового комплекса «Форум де Аль», который всего тридцать лет спустя после постройки трещит по швам, как старая руина, выходите на станции «Шатле». Вам придется пройти по бесконечным коридорам с бегущими дорожками, по пути слушая бренчание гитар подземных музыкантов, разрешенных RATP[8]; оставить позади продавцов парижских сувениров, элегантных и не очень, и выйти наконец наружу к фонтану 1808 года, построенного в честь успешной кампании Наполеона в Италии и Египте.

Площадь Шатле (place du Châtelet) находится в сердце Парижа. Перестройка города под руководством барона Османа во время Второй империи сделала ее центральным перекрестком, где сходятся дороги, идущие в разные концы города. Предполагалось, что это сделает Париж более доступным и подвижным. Вот почему Севастопольский бульвар (boulevard Sébastopol), проложенный по правому берегу на север, продолжается на юг по левому берегу бульваром Сен-Мишель, а улица Риволи (rue de Rivoli) пересекает столицу с востока на запад.

Такая идея перестройки улиц привела к тому, что фонтан Шатле и колонну пришлось сдвинуть. Их переместили на двенадцать метров на запад. Работы заняли всего тридцать минут благодаря специально проложенным рельсам, по которым перетащили каменные блоки.

Спасибо дорогому барону! В этом квартале его нового Парижа последние извилистые и неудобные улочки исчезли в угоду более широким дорогам и двум большим театрам: Шатле, где давно правит оперетта, и театру Сары Бернар. Какое-то время великая французская актриса руководила им. Сейчас от бессмертной исполнительницы роли Орленка осталось лишь угловое кафе с таким именем. Сам театр по непонятным причинам носит теперь название Театр де ла Виль (théâtre de la Ville). Тем не менее внутри, поднявшись по металлической лестнице на третий этаж, с нечетной стороны вы обнаружите хорошо спрятанную артистическую уборную «божественной Сары». Ванна, раковина, ширма, афиши, фотографии – кажется, что актриса вернется сюда в любой момент.

Небольшая капля меланхолии: на уровне театра проходила улица Ла Вьей Лантерн (rue de la Vieille-Lanterne) – тоскливый переулок. 26 января 1855 года там на прутьях решетки повесился поэт Жерар де Нерваль. Его друг Шарль Бодлер назвал это место «самым убогим углом, который только возможно отыскать». Легенда гласит, что место, где он привязал веревку, соответствует в точности расположению суфлерской будки на сцене.

* * *

В начале IX века цивилизации и империи забыли Париж. В 820 году допустимо было предположить, что город умирает. На берега Сены одно за другим сыплются небесные проклятия: голод, наводнения, эпидемии, которые разоряют и уничтожают население. Хлеба не хватает из-за неурожаев, река разливается и затопляет остров Сите; передвигаются по нему только на лодках, и кажется, ничто не способно остановить смерть. Она бродит повсюду. По воде плавают распухшие трупы. Иногда их вылавливают и сваливают на левом берегу, где воды не так много… Кто знает, утонули ли они, погибли от голода или от руки грабителя? Никто не в состоянии ничего сказать, трупы все похожи друг на друга. Париж становится ловушкой смерти.

Однако вскоре по городу распространяется слух, вселяющий в жителей надежду: воды Сены уберегли кровать, на которой святая Женевьева отдала Богу свою чистую душу три века тому назад. Эта почитаемая реликвия находилась недалеко от баптистерия Святого Иоанна Крестителя, на острове Сите. Поднявшись до ложа святой, вода отступила. Таким образом защитница Парижа еще раз продемонстрировала свою любовь к городу и его жителям. Парижане, уверенные в силе доблестной Женевьевы, устраивают процессию перед досточтимым ложем и молят святую о спасении. И чудо свершается. Вода, которая только что наступала, замедляет свой подъем и, лизнув ложе спасительницы, возвращается в свое привычное русло.

Но кому же нужна защита достопочтенной Женевьевы, скажете вы. Кажется, она осталась единственной, кому не безразлична судьба города. Единственной? Не совсем так. Далеко на севере Европы народы подготавливают корабли и лодки. Они планируют проплыть по Балтийскому морю, пройти по Ла-Маншу и подняться вверх по Сене…

Неистовые аппетиты северных народов разыгрались вследствие фантастических беспорядков, охвативших государства Карла Великого. После смерти императора с роскошной бородой ему наследует его сын, Людовик I Благочестивый. Последние годы его правления прошли в войнах против собственных сыновей, жадно стремившихся к власти. В 833 году, сразу же после его смерти, три буйных отпрыска делят государственный пирог. Но мелочные оскорбления и ревность разрывают сердца мятежных принцев, а империя неумолимо разваливается.

Этого сигнала как раз поджидают воины Скандинавского полуострова. Они давно готовы к своему страшному вторжению. Сначала они отплывают недалеко от дома и удовлетворяются грабежом Шеппи (Sheppey), небольшого английского острова, затем портового города Дорестада (Dorestad) в устье Рейна и Антверпена (Anvers), небольшой крепости на реке Эско[9]. Напуганное население называет этих злодеев «норманнами», то есть «людьми с севера». Но очень скоро они выучивают слово, которым эти народы называют себя сами: викинги.

После смерти Людовика Благочестивого его три сына делят империю, о чем заключают соглашение. Документ подписывают в Вердене (Verdun) в 843 году. Согласно условиям договора, государство делится на три части и по случаю переименовывается в латинское слово Francia: Восточная Франкия, Восточно-Франкское королевство отходит Людвигу II Немецкому, среднему брату; центральные области, Срединное королевство, достается Лотарю вместе с титулом императора; Карлу II Лысому, младшему брату, отошли земли к западу от центральных областей. Из Восточной Франкии в дальнейшем рождается Германия, а из западной – Франция. Что касается Срединного королевства, простирающегося от Фландрии до Северной Италии, то оно являлось причиной постоянных споров между двумя влиятельными соседями. Можно считать, что современная Италия частично является его наследницей.

Карл Лысый – ревностный слуга Бога. Свое прозвище он, кстати, получил после того, как сделал себе тонзуру, то есть выбрил место на макушке, как поступали духовные католические лица. Шевелюрой король жертвует для того, чтобы доказать свою приверженность церкви. Благочестивый жест, вне сомнения, но не очень-то боевой. Когда он получает известия о том, что викинги поднимаются по Сене, он посылает им навстречу несколько отрядов, а сам прячется в Сен-Дени. Король надеется, что за толстыми монастырскими стенами эти орды варваров докучать ему не станут.

В это же самое время франкским солдатам, идущим вдоль Сены, открывается ошеломляющее зрелище: по воде медленно плывет длинный караван судов, в ритме работают весла. На носу каждого судна – разрисованная морда страшного дракона, свидетельствующая о серьезных намерениях безжалостных воинов. Сомнений нет – спасение только в бегстве. Солдаты Карла Лысого бросаются наутек.

29 мая 845 года, в пасхальный день, ужас охватывает Париж. Город не готов к обороне, ничего не организовано, противостоять викингам могут только старые обвалившиеся крепостные стены. Для жителей это катастрофа. Каждый хватает что только в состоянии унести: драгоценности, немного муки – и бежит из Парижа в глубь страны. Монахи покидают монастырь и тащат с собой церковные украшения и священные сосуды, а самое важное, что ценнее всего на свете, – реликвии святого Германа и святой Женевьевы. Правда, такие предосторожности излишни. Викинги, эти горделивые язычники, совершенно не интересуются какими-то жалкими костями. Все, что они безумно желают, – это богатства. И не важно какие, главное, чтобы они бренчали и позвякивали. Изделия из золота, драгоценности, украшения – им все хорошо. Они не хотят завоевывать земли, они не хотят утверждать свою власть, они не намерены расширять свое влияние. Они просто одержимы манией разбогатеть.

Скандинавы причаливают к небольшому порту острова Сите, высаживаются, убивают жителей и методично грабят почти полностью покинутый людьми город. Вполне очевидно, что больше всего их интересуют монастыри и аббатства – именно там они и находят ожидаемые сокровища. Они не испытывают никакого стыда, забирая священные для христиан драгоценности, – об этой религии они ничего не знают! Остальное – дома и фермы – не представляют для них никакого интереса, их они просто сжигают. Если на пути им попадается красивая невинная девушка или сильный мужчина, они забирают их в рабство. Всегда можно договориться о хорошей цене.

Викинги ненасытны, они готовы напасть на Сен-Дени. Они убеждены, что в аббатстве хранятся несметные сокровища. Карл Лысый мобилизует рыцарей…

– Вперед, бравые солдаты, защитим могилу Дионисия, нашего святого мученика!

Но солдаты ропщут… Не время сейчас для боев: стоит начало весны и трава еще не выросла, лошади голодные и не наедаются досыта… На самом деле следует начать наступление попозже, когда трава станет высокой, а погода более мягкой.

Преимущество в борьбе с врагом, жаждущим золота, состоит в том, что мир всегда покупается, если нет средств бороться. Семь тысяч фунтов серебра! Вот какую сумму Карл Лысый предлагает Рагнару, предводителю викингов. Сделка заключена. Грабители уходят с полными карманами денег.

Но на крайнем севере Европы есть и другие военные предводители, желающие обогатиться за счет Франкского королевства. Про владения Карла Лысого они наслушались удивительных рассказов! Возникает некий Гудфред, который угрожает Парижу со своей флотилией. Несколько солдат высаживаются на горе Сен-Женевьев, и вот заключена очередная сделка, чтобы отвратить опасность. Затем появляется еще один предводитель – Сидрок, но его так просто удовлетворить не могут, средства практически исчерпаны. Ах вот какие дела! Ну что же, в таком случае викинги мстят: они грабят то, что еще осталось в Париже, и сжигают то, что еще может гореть. «Какое несчастье! – пишет Аймоин, хроникер Сен-Жермен-де-Пре. – Франки бегут, бросаются наутек без боя, до того как враг выпустил первую стрелу и раздался звук щитов, поднятых для защиты. Норманны узнали, что французские властители не имеют мужества».

Через несколько лет викинги находят новый способ вымогать деньги у Карла Лысого: они берут в плен Людовика Мэнского, аббата Сен-Дени, и его сводного брата Гозлена, епископа Парижа, двух внуков Карла Великого, пусть незаконнорожденных, но все же! Похитители, естественно, увеличивают требуемый выкуп за таких знатных христиан до неимоверных размеров. В этот раз король не имеет права ссылаться на свой пустой кошелек, надо платить. «По этой причине были взяты многие богатства божьих церквей из королевства Карла по его приказу»[10], – пишет в Бертинских анналах Пруденций Труасский, епископ Труа.

Карла Лысого раздражают эти бесконечные нашествия, и он наконец-то решает что-то предпринять по этому поводу. Сначала он восстанавливает два моста, связывающих когда-то остров Сите с берегами реки. Затем для лучшей защиты моста, расположенного на большом рукаве Сены, на несколько метров вниз по течению он бросает груды камней и размещает на них деревянный настил. Эта «дамба Карла Лысого» станет впоследствии мостом Менял (Pont-au-Change) и изменит облик города.

Потом, чтобы обеспечить защиту этой преграды на Сене, на самом дальнем конце, на правом берегу, Карл Лысый строит массивную башню. На левом берегу Малый мост (le Petit Pont) также защищает толстая башня из кирпичей и камней, окруженная, в свою очередь, глубоким рвом.

Получилось, что на обоих берегах реки выстроились своеобразные ворота в Париж, призванные охранять его сердце – остров Сите. Это настоящие крепости, небольшие шато, дворцы[11]… Большой Шатле (Le Grand Châtelet) у начала моста Карла Лысого – моста Менял, и Малый Шатле (le Petit Châtelet) – у Малого моста.

Какова дальнейшая судьба Шатле?

В XII веке для обороны города вокруг него выросло внушительное сооружение – крепостная стена Филиппа Августа. Большой Шатле за ненадобностью передают в ведение парижского прево. Здание пересекал сводчатый проход: улочка Сен-Лефруа (la ruelle Saint-l’Euffroy) или просто Лефруа… (имя монаха Lieuffroy созвучно слову «холод»). Название соответствовало содержанию: Большой Шатле стал местом жутким и мрачным – тюрьма, морг и комнаты пыток – самое страшное место Парижа после огромной каменной виселицы Монфокон.

Это место было не таким большим, как в наши дни. Пересекавшие его извилистые небольшие улочки образовывали запутанный лабиринт, темный и тревожный. Чтобы завершить мрачность картины, в X веке здесь появилась огромная бойня для скота… Рев забиваемых животных сливался с воплями истязуемых и стонами заключенных, едкий запах из морга перемешивался со смрадом запекшейся крови. Над этой клоакой простирался жуткий силуэт Шатле… Короче говоря, это самое ужасное место, какое только можно себе вообразить! Башня Сен-Жак (La tour Saint-Jacques), колокольня бывшей церкви Сен-Жак-де-ла-Бушери (Saint-Jacques de la Boucherie), построенной в 1509 году, и близкая к нему набережная Межиссери (quai de la Mégisserie), на которой выделывали шкуры, хранят память тех давних лет.

Большой Шатле разрушили в 1804 году. Легко понять, почему никто не хотел оставлять даже самый маленький след о столь мрачных временах. Если кто-то все-таки хочет окунуться в печальную атмосферу Шатле, то достаточно перейти Сену и найти Le Caveau des Oubliettes – склеп Забвения – это дом № 42 по улице Галанд. Спускайтесь в подвал и разглядывайте старые надписи на стенах: «Меня повесят», «смерть Марату»… Здесь сохранились камеры и темницы Малого Шатле, где осужденные ждали своего часа, чтобы переправиться на левый берег реки, в Большой Шатле.

В 885 году, десять лет спустя после строительства двух башен, ничего, по сути, не изменилось: викинги продолжают свои угрозы и нападки. Правда, Карл Лысый уже умер и нашел свое последнее пристанище в Сен-Дени… К слову сказать, статуя, датируемая IX веком и представленная в Лувре под именем Карла Великого, на самом деле – статуя Карла Лысого. Для меня как для парижского жителя не все ли это равно: разве Карлу Лысому мы не обязаны частью нашей истории?

После смерти короля регентство в Восточно-Франкском королевстве возлагается на Карла III Толстого. На какое-то историческое мгновение воссоединяется империя Карла Великого.

Перед лицом опасности со стороны викингов объединенные силы франкских королевств под единым командованием надеются дать отпор норманнам и выгнать их со своих земель. Но благие надежды не оправдываются. Карл Толстый предпочитает переговоры. Он покупает мир за две тысячи восемьсот фунтов серебра. Он готов на любые финансовые жертвы, лишь бы сохранить спокойствие. Сумма не достаточна? Для того чтобы польстить врагу и дать ему возможность прикоснуться к весьма солидному пособию, он делает викинга Годфрида своим вассалом, одарив его титулом герцога Фризии, иначе говоря, отдает ему во владения все северные территории Нидерландов. Но Готфриду Фризскому этого не достаточно, он желает большего. Он требует ряд территорий на берегу Рейна. Хотевший слишком многого, жадный викинг потеряет все, так как даже добродушие Карла Толстого имеет свои границы…

Император не уступает, но делает вид, что готовится к переговорам. Встреча назначена на небольшом островке, в месте под названием Хериспич (Herispich), там, где Ваал впадает в Рону. Корыстный викинг уверен в себе и приезжает с небольшим эскортом. Но это ловушка: люди Карла Толстого, скрывающиеся в засаде, набрасываются на Годфрида и его людей и молниеносно их убивают.

* * *

– Они убили Годфрида! К оружию!

Этот возглас звучит по всей Скандинавии.

Корабли, пришедшие с севера, заполоняют королевство франков. Осенью 885 года викинги собираются напасть на Париж – безумное предприятие – в надежде, что это откроет им двери в Бургундию и затем во всю страну.

Сена сплошь покрыта вражескими лодками, корпус к корпусу. Семьсот судов не спеша движутся по воде. Над каждым развевается прямоугольный парус, прикрепленный к мачте, на чуть приподнятом носу лодки вырезана фигура из скандинавской мифологии… Все это похоже на непроходимую чащу, но состоящую из бизонов, баранов, хищников и химер, раскрашенных в яркие цвета и медленно приближающихся к своей цели. Водной поверхности реки не видно. Она полностью скрыта под этой эскадрой, которая гибкой лентой огибает меандры, растягивается в каналах и простирается вплоть до Парижа.

В городе говорят, что ожидать ничего нового от Карла Толстого не приходится: малодушный правитель подсчитывает свои последние су, чтобы подготовить выкуп для викингов… Парижане отворачиваются от императора, правитель потерял свою честь. Отныне жители города, солдаты и их военачальники могут полагаться только на себя. Париж не трясется от ужаса, никто никуда не бежит, каждый готовится сражаться. Этого штурма парижане ждут заранее. Они готовы противостоять грабителям.

25 ноября огромный флот, пришедший с севера, остановился перед островом Сите. Без единого выстрела викинги занимают левый берег, окружив богатое аббатство Сен-Жермен-де-Пре, вынуждая настоятеля Эбле и многих его монахов бежать и искать прибежища на острове.

У Зигфрида, предводителя викингов, трусость Карла Толстого только возбуждает аппетит. Он требует встречи с главным парижанином… Он надеется на переговоры, посредством которых хочет избежать столкновения и набить свои сундуки золотом.

Договариваться к нему посылают Гозлена, епископа Парижа. Благочестивый христианин оставляет свою митру и белые одежды монаха и гордо предстает перед врагом в шлеме и великолепной кирасе серого металла. Перед ним стоит не менее значительный варвар-язычник, длинная борода его тщательно заплетена в косички, на плечах – меховые одежды, за пояс заткнут двухлезвийный клинок. Зигфрид успокаивает епископа. Он совсем не хочет высаживаться на острове Сите, уверяет он, дайте ему пройти под мостами и там, подальше, начать опустошать страну.

– Наш император Карл, тот, кто следующий после Бога держит в руках закон над миром, доверил нам этот город не для того, чтобы спровоцировать потерю государства, – негодует Гозлен. – Но наоборот, с целью защитить его и обеспечить нерушимое спокойствие. Если бы вам поручили оборонять эти стены, неужели бы вы уступили их, как того просите?

Гордость викинга задета.

– Да если бы я так поступил, – восклицает Зигфрид, – то моя голова была бы брошена на съедение собакам!

Больше он ничего не просит…

– Раз вы отказываете открыть для меня ворота города, – продолжает викинг, – мой меч сам проложит себе дорогу. Мы посмотрим, смогут ли ваши башни устоять под напором моих устройств и перед храбростью моих солдат. Завтра на рассвете на город прольется дождь их стрел, и он не закончится до заката солнца. Битва начнется снова на следующий день, и на следующий, и еще, и так мы будем продолжать в течение нескольких лет, если понадобится…

Действительно, на следующее утро волна викингов высаживается на площадке около рва, окружавшего Большой Шатле. Вскоре по направлению к городу летит облако стрел, какие-то из них попадают в цель и поражают некоторых защитников города. В их числе епископ Гозлен. Он вырывает наконечник стрелы, попавшей ему в руку, накладывает повязку, но, истекая кровью, продолжает бороться. Все жители Парижа участвуют в защите города: женщины готовят корпию, она служит в качестве бинтов для раненых, мужчины сражаются не на жизнь, а на смерть или таскают камни, которые сбрасывают на атакующих. В людях просыпаются необыкновенные способности: аббат Эбле, бежавший из монастыря Сен-Жермен-де-Пре, скидывает свою сутану в крапиву и облачается в солидную кирасу. Перед лицом опасности перед многочисленными викингами, надвигающимися плотными рядами, он показывает себя первоклассным стрелком: одной стрелой он может пронзить шесть человек!

Но у врага еще много сил и ресурсов. Из лодок появляются механизмы, сделанные из досок, колес и веревок. Через некоторое время эти монструозные приземистые катапульты начинают метать в сторону Большого Шатле град тяжелых камней. Башня достойно выдерживает натиск. Но вот к Большому мосту подходит лодка. На ее палубе возвышается башнеподобное устройство, оно крутится вокруг своей оси, зацепляется за башню Большого Шатле и быстро выбрасывает наружу подъемный мост. Франкские солдаты, осознав опасность, хватаются за мечи и бросаются в рукопашный бой. Нападавшие дрогнули и отступают… Викинг Зигфрид, ошеломленный и не ожидавший такой яростной обороны со стороны защитников города, командует отступление, оставляя за собой большое количество убитых.

Наступает ночь. Париж готовится и завтра противостоять атакам варваров. Во время этого первого дня борьбы на исторической арене возникает персонаж, который отличается наибольшей решимостью и отвагой по сравнению со всеми остальными. Зовут славного воина Эд, граф Парижа. Отныне он станет руководить борьбой. Почему граф? Дело в том, что начиная с VIII века Париж стал графством, а первым носителем титула явился Грифон, сын Карла Мартелла. Затем титул переходит от одной династии к другой в зависимости от их влияния и образующихся коалиций.

Но на настоящий момент наиболее актуальная задача заключается в том, чтобы сделать башню выше. Большой Шатле слишком низкий, стрелы викингов легко достигают своих целей. Но как же сделать башню повыше? Соорудить конструкцию из камней и кирпичей невозможно из-за нехватки времени, но построить что-то быстро из дерева кажется более вероятным… В эту ночь трудится весь Париж. Каждый хочет привнести свою лепту в строительство: кто-то несет дерево, кто-то пилит, забивает гвозди, собирает балки и перекрытия. Все потрудились так славно, что на рассвете Зигфрид только разводит руками: башня выросла за одну ночь!

Чтобы уничтожить Большой Шатле, один отряд викингов переплывает окружной ров. Вооруженные топорами и пиками норманны пытаются разрушить основание башни. С высоты надстроенного деревянного этажа граф Эд дает команду лить на непрошеных гостей кипящее масло, растопленную смолу и пускать в них горящие стрелы. Развернувшееся зрелище ужасно: люди вспыхивают, словно щепки, в мгновение ока превращаясь в живые факелы. Напрасно они ищут спасение в Сене, так как масло продолжает гореть и в воде, так что пылающие тела плавают в реке.

Несмотря на усилия, все понимают, что когда-то башня уступит. В Париже звонят во все колокола. Викингов так много, что погибших в бою сейчас же заменяют новые свежие силы. И эти страшные человеческие волны все накатывают и накатывают…

Под башней прорывают подкоп, в самом конце получается небольшая дыра – через нее с трудом, но все же пробираются викинги. Граф Эд и его бесстрашные солдаты ждут их с мечами в руках. Парижане знают, что если они уступят сейчас, то падет весь город, а за ним и все королевство. И они держатся. В конце концов викинги отступают, отказываются от прямого противостояния и решают разбить лагерь на правом берегу перед аббатством Сен-Жермен-л’Осеруа.

Там они тщательно готовят новые нападения. Они не спешат, грабят соседние деревни, чтобы добыть себе пропитание, делают новые осадные башни и придумывают изобретательные планы вторжения. В Париже укрепляют Большой Шатле и помещают на его верху специальную машину, способную кидать огромные каменные глыбы.

После двух месяцев такой странной войны, двух месяцев наблюдений и планирования маневров, улучшения орудий, 31 января 886 года начинается новый штурм. В Париже звучит горн, извещающий о всеобщей мобилизации.

Викинги пробуют многочисленные и разнообразные тактики. То они подходят под прикрытием огромной мантии из кожи животных, под которой прячутся несколько человек. Такой мягкий движущийся панцирь и многочисленные ноги под ним делают его похожим на мистического и ужасного дракона, он скользит под мостом и устраивается поудобнее около башни. Норманны также пытаются преодолеть ров – они заполняют его трупами скота, подстреленного случайно, и убитых ими франкских пленников… Через эту трупную гниль, по колено в крови животных и людей они идут на новый штурм, и опять безрезультатно. Варвары думают применить огонь: они подводят к башне горящую лодку, она лениво врезается в основание и преспокойно уходит под воду.

Однако настоящая драма разворачивается на стороне Малого Шатле. Поднявшаяся из-за зимних дождей вода смыла часть Малого моста, ведущего на левый берег. Таким образом, с этого берега башня остается изолированной и легко досягаемой. В башне находятся двенадцать человек, и что бы ни делали викинги, много превосходящие их в количестве, но выбить оттуда франков они не в состоянии. В бешенстве они запускают в башню огнем. Двенадцать храбрецов, измученные в бою и задыхающиеся от дыма, пытаются спастись на сохранившейся части Малого моста. Но в рукопашном бою надежды у них нет никакой. Одиннадцать умирают под ударами мечей. Двенадцатый, совсем юный, элегантно одетый воин, принимается за знатного сеньора. Викинги, думая, что могут попросить за него выкуп, хотят взять его в плен. Но нет! Юноша вырывается и выбирает меч и борьбу до самой смерти. На башню обрушивается весь гнев северян, они не оставляют от нее камня на камне.

Бесполезное, но героическое сопротивление двенадцати парижан в Малом Шатле останется для Парижа символом моральной силы и храбрости. Вот имена тех, кого викинги не смогли взять живыми: Ардрад, Арнольд, Эриланд, Эрменфрид, Эрвиг, Эйнар, Гозвин, Гозбер, Ги, Одоакр, Сотье и Эрве. Они со славой занимают место в истории города.

* * *

Приходит весна, и бои стихают. Викинги подсчитывают свои потери и спрашивают себя: стоит ли Париж таких жертв… Необходимо срочно отыскать какую-то благородную причину, чтобы завершить кровопролитие. Так, граф Эд, прекрасный военачальник, но и не менее тонкий политик, посылает вестового к своему врагу Зигфриду с просьбой о встрече. Два предводителя встречаются на Большом мосту, и франк предлагает викингу сумму в шестьдесят фунтов серебром. Пусть берет ее и убирается восвояси! Сумма смехотворная, но граф Эд не может и не хочет предлагать ни фунта больше. Во-первых, Париж очень истощен многомесячной борьбой. Во-вторых, если бы граф Эд предложил больше, то настроил бы против себя всех остальных франков, слишком щекотливых в вопросах чести и мужества.

Шестьдесят фунтов серебра – это просто повод для Зигфрида снять осаду, не потеряв при этом своего достоинства. Но на мосту присутствуют и другие вожди викингов, и они не согласны с тем, что им предлагают. Они хотят продолжать драться, либо подавайте им более значительное вознаграждение! Задеты их материальные амбиции – они предпринимают попытку напасть на графа Эда и захватить его в плен. Да за него дадут внушительный выкуп… Но франк достает свой меч и, проткнув им нескольких врагов, возвращается на остров Сите целым и невредимым. Более мелкие вожди викингов пытаются осадить Большой Шатле собственными силами, но сейчас это разрозненное и небольшое войско. Отбить такой штурм Парижу не составляет никакого труда.

Наконец викинги сдаются. Не зная точно, куда им податься, они оставляют свой лагерь на правом берегу и устраиваются на левом, перед Сен-Жермен-де-Пре.

Но в Париже радоваться перемирию времени нет. Новое бедствие обрушивается на город: останки, сваленные в ров Большого Шатле, вызывают эпидемию чумы. Умерших от болезни сбрасывают к погибшим в бою. И когда внешнее зло отступает, то болезнь быстро распространяется в городе, слишком долго удерживающем осаду. Иногда ночью можно увидеть тень, метнувшуюся из города в лагерь викингов… Под покровом темноты некоторые парижские смельчаки наловчились красть скот у своих врагов и без звука переправлять его через Большой Шатле. В Париже жареное мясо хоть как-то спасает голодающих жителей.

Создавшаяся ситуация довольно странная: парижане не смеют покинуть город, а викинги разбили лагерь на его окраине… Осада это или не осада? Надо приложить немного усилий и выпроводить непрошеных гостей. Для этого в бой должен вступить император Карл Толстый. Граф Эд и несколько смелых парижан выбираются из города и галопом скачут до Меца. Они намерены уговорить императора дать им достаточное количество войска, чтобы прогнать викингов далеко за пределы Парижа. Но Карл устал от всех этих проблем, он хочет, чтобы его оставили в покое, забыли в его самодовольстве и не беспокоили больше просьбами, они же никогда не заканчиваются, эти мелкие трудности…

Ну, хорошо, хорошо, уж если граф Эд так настаивает, Карл соглашается отправить в Париж несколько отрядов под командованием герцога Генриха Саксонского. А император подъедет попозже, через пару дней, непременно, там будет видно…

Граф Эд спешит в Париж с хорошими новостями для своих сограждан. Очень скоро под июньским солнцем он появляется на высотах Монмартра. Весь город замирает в ожидании. Что до викингов, они уверены, что вся эта суета не несет им ничего хорошего, поэтому пытаются препятствовать возвращению Эда в осадный город… Но что могут ряды вооруженных солдат сделать с героем? На полном галопе, с саблей наголо граф Эд пробивает ряды викингов, мчится как пушечное ядро до города. Храбреца приветствует весь Париж.

Вскоре прибывают отряды Генриха Саксонского. Под напором новой силы викинги отступают. Благородные франки видят в этой конфронтации возможность нанести врагу решающий удар и окончательно с ним разделаться. Для этого нужны еще силы, дополнительное подкрепление, а император должен возглавить кампанию. И вот объявлено, что император во главе мощной армии где-то там, недалеко от Монмартра, он собирается победить, это точно…

Только вот Карл Толстый медлит. Правнук Карла Великого, вне всякого сомнения, хороший дипломат и умеет договариваться с людьми, кто-то считает его даже хитрым, но великим воином его уж точно не назовешь. Что, что? Викинги хотят пройти по Сене? Да ради бога, пусть идут! Чтобы несколько сдержать ярость скандинавских пиратов, император предоставляет им сумму в семьсот фунтов серебром. Благородные франки кричат о предательстве! В действительности дело здесь не только в малодушии: император явно беспокоится только о Германии, иными словами, о Восточно-Франкском королевстве, и предпочитает рискнуть и заключить эфемерный альянс с северными вождями, вместо того чтобы наладить дела в самом сердце франкских государств – Западном королевстве. Такое вероломство французская аристократия не простит никогда!

С этого момента Париж уже не чувствует себя обязанным следовать договоренностям, заключенным с императором. Поэтому, когда Зигфрид, следуя обещаниям, данным ему Карлом Толстым, желает со своим флотом пройти по Сене под Большим мостом с целью продвинуться в глубь страны, то делается все возможное, чтобы остановить этот смертельный караван. С высоты Большого Шатле Эбль, аббат-лучник, целится в рулевого первой лодки, и через мгновение стрела летит ему прямо в сердце! У викингов хватает благоразумия не навязывать своего присутствия. Происходит нечто экстраординарное, невероятное зрелище! Прирожденные моряки решают тянуть свои лодки по суше, по твердой воде и лесам, в обход Парижа! Проглотив такой позор, они вновь становятся на воду довольно далеко от Парижа и держат курс на Йонну (Yonne). Напав на город Санс (Sens) и потерпев фиаско, они отступают и грабят менее защищенный город Мо (Meaux). Там они захватывают в плен епископа в надежде получить за него несколько золотых монет.

* * *

Год спустя, к ноябрю 887 года, недовольство заметно по всей империи. Чтобы как-то утихомирить знать, Карл Толстый вынужден собрать сейм в Требуре (Trebur), недалеко от Майнца. Император хочет оправдать себя, но кто же будет слушать его жалкие объяснения? В одно мгновение он лишен всех титулов и званий. Он уже ни император Запада, ни король Италии, ни король Восточно-Франкского и Западно-Франкского королевств… Он больше вообще никто. Его племянник, герцог Арнульф, становится новым королем Германии, однако трон Западно-Франкского королевства пока свободен…

В феврале следующего года франкские вельможи собрались еще раз в Компьене (Compiègne) приветствовать Эда: граф Парижский провозглашен королем Западно-Франкского королевства. Чтобы не терять времени и из-за опасений увидеть других претендентов на престол, коронацию также проводят в Компьене. Торопливо проводится месса, далее переходят к не менее быстрому помазанию и – да здравствует король!

– Вы, духовные мужи и светские лорды, объявляете нового монарха, вы останетесь верны мне и поможете своими советами и своей властью… С божьей помощью и вашей поддержкой я обещаю изменить все, что требует изменений; я верну все дела в русло честности и справедливости, как оно существовало прежде.

Хорошие предвыборные обещания. Тем временем король Эд должен продолжать свою борьбу с викингами, которые возвращаются с все новыми и более значительными силами, чтобы завладеть Западно-Франкским королевством.

Враг окончательно отказывается от Парижа, и город залечивает свои раны. Нашествия викингов разрушили прекрасные здания: от базилики Сен-Жермен-де-Пре остается только нижняя часть квадратной башни; Сен-Женевьев, Сен-Жюльен-ле-Повр, Сен-Марсель, Сен-Жермен-л’Осеруа и многие другие церкви полностью разграблены и сожжены.

Тем не менее это опустошение укрепило Париж. Непримиримость жителей по отношению к скандинавским грабителям явно показало, что тот, кто хочет владеть Западным королевством, сначала должен завладеть Парижем. Своей упрямой обороной город заявляет о своем месте в королевстве точно так же, как после смерти граф Эд передаст корону Западно-Франкского королевства прямым потомкам Карла Великого: это они, парижане, вершат историю, это они делают королей.

X век. Ла-Шапель

Триумф Капетингов

«Чудо без названия на станции “Шапель”, мы видим, как метро покидает туннель», – мог бы спеть Шарль Трене. Действительно, метро здесь выходит на поверхность для того, чтобы подышать немного свежим воздухом. В конце платформы вас ждет небольшой сюрприз – оттуда виден белый купол базилики Сакре-Кёр на Монмартре (Sacré-Cur de Montmartre). Но сама линия метро и станция построены на древних остатках Стены генеральных откупщиков, одной из последних городских стен Парижа, построенных в XVIII веке.

Я немного слоняюсь по близлежащему кварталу, пахнущему специями Индии или Пакистана, затем выхожу из этого Индия-тауна, готовый к захватывающим открытиям. В нескольких шагах находится старый театр «Буфф дю Нор» («Bouffes du Nord»), немного эксцентричный по сравнению с нашими большими парижскими театрами. В свое время он избежал закрытия благодаря вмешательству таланта англичанина Питера Брука. Этот режиссер превратил его в живую лабораторию новаторского театра, иногда немного странного, но всегда смелого, удивительного, захватывающего зрителей. Но вернемся к истории…

Откуда взялось название: Ла-Шапель?

От Карла Великого! Говорят, император являлся страстным поклонником всевозможных церковных реликвий. Чтобы утолять свои прихоти, он регулярно направлял в Палестину рыцарей с миссией доставить ему истинные свидетельства страстей Христовых и мощи первых христианских мучеников. Посланные в такой далекий путь к истокам веры возвращались с обломками древесины, кусками тканей, частичками костей. Ювелиры искусно обрамляли все эти находки, а религиозная догма чудесным образом превращала их в ценные реликвии, почитаемые толпами истово верующих.

Одной из самых красивых вещей в его коллекции был плащ святого Мартина, а точнее, половина плаща – того самого, который он разрезал, чтобы отдать вторую половину нищему. Именно для этого куска прославленной ткани Карл Великий построил в Ахенском дворце специальное сооружение для ее культового почитания. Место это назвали капеллой (capella – уменьшительное от латинского слова capa – так изначально назывался плащ-накидка, ставший впоследствии одним из видов облачения католических священников).

Слово стало общеупотребительным. В Париже так назвали небольшую часовню, где, по легенде, останавливалась для совершения молитвы святая Женевьева на пути к гробнице святого Дионисия.

Между Монмартром и Бельвиль (Belleville), вокруг часовни Ла-Шапель, где молилась святая Женевьева, начинает расти деревня. Поскольку все это находится на землях аббатства Сен-Дени, то местность стали называть Ла-Шапель-Сен-Дени (La Chapelle-Saint-Denis). В 1860 году эту территорию присоединяют к Парижу, и сейчас она является частью XVIII округа.

Церковь, находящаяся по адресу улица Ла-Шапель (rue de la Chapelle), 16, построена на месте старой часовни, некоторое время она даже считалась местом захоронения святого Дионисия.

После святой Женевьевы в этом месте часто исповедовалась и другая знаменитость – Жанна д’Арк. Статуя перед входом напоминает, что Орлеанская дева приходила молиться сюда 7 сентября 1429 года с надеждой об освобождении Парижа от ярма англичан и бургиньонов. В тот момент попытка провалилась, а саму Жанну ранили в бедро во время одного из боев.

Большая часть сегодняшней церкви выстроена в XVIII веке. Единственное место, оставшееся от ранней церкви 1204 года, которое является свидетелем молитвы Жанны, – это первые четыре пролета нефа, отделенные от остальных круглыми колоннами.

Старинная деревня располагалась прямо за станцией метро, на уровне площади Поля Элюара (place Paul-Éluard), в конце проспекта Маркс Дормуа (l’avenue Marx-Dormoy). Деревня была небольшая, по сути, вытянутая вдоль улицы, очень скромная, но столь же престижная.

* * *

В Х веке крупная ярмарка Ланди (Lendit) переезжает из предместья Сен-Дени, где она располагалась все это время, чтобы быть поближе к Парижу. Новое место торговли находится практически на полпути от аббатства к городу – в деревне Ла-Шапель, там, где сейчас находится автомобильный круг на улице Ла-Шапель.

Ланди… это очень расплывчатое название, скорее всего, имеет латинские корни (слово indictus означает «устанавливать, назначать»). Каждый год в июне в течение 15 дней тысячи купцов и торговцев со всего Западно-Франкского королевства, а также из Прованса, Ломбардии, Испании и Константинополя приезжают сюда с целью предложить свои товары: ткани, овец, лечебные и ароматные травы, специи, благовония, духи – и, что особо ценное и редкое, – листы пергамента! В это время сюда спешат наставники в черных тогах. Они преподают свое искусство в школах, открытых при монастырях; они также подрабатывают и при институтах, расположенных на горе Сен-Женевьев, против которых выступает парижский епископ. Что же это за образование – религиозное или светское? Уже возникают по этому поводу споры. Но так или иначе, а ценный пергамент с востока нужен всем – вот и толкутся учителя на Ланди и закупают нужный материал.

Ярмарка на Ла-Шапель привлекает самую разношерстную толпу. Некоторые приходят сюда купить немного еды или просто поглазеть и восхититься временными магазинчиками, такими чистыми и элегантными – они резко отличаются от мрачных парижских мастерских и лавок. Здесь все находятся так близко друг от друга, словно зрители, пришедшие посмотреть на спектакль, разворачивающийся перед ними на огромной сцене мира… Кажется, что воздуха совсем немного, – он весь наполнен различными ароматами и яркими красками. Посетители удивляются богатству шелков, восхищаются искусством канатоходца и пожирателя огня, наблюдают за танцорами, музыкантами, играющими на дудках, – они все такие веселые! Более того, где-то в глубине магазинов, в специальной деревянной палатке из дерева, принимает посетителей аббат из Сен-Дени. Строгий, серьезный, брови нахмурены. Он находится здесь для того, чтобы успокоить или рассудить споры, возникающие между продавцами и их клиентами.

Позолоченные туфли, ноги, обернутые в разноцветные ткани, сюртук из шерсти или льна прекрасной выделки, сбоку на поясе – меч, в руках – трость, короткое пальто синего или зеленого цвета – это идут по ярмарке богатые господа в сопровождении дам. На последних надеты ботиночки, которые защищают от пыли и грязи, на каждой обязательно две туники – одна покороче, а другая длинная, пурпурная, лиловая или вышитая золотом; по моде того времени на волосы накинут небольшой шарфик. По сравнению с такой цветной палитрой парижских модников простой народ и крестьяне одеты более скромно – в тусклые серые, бежевые или коричневые тона, они не могут конкурировать с шикарным вкусом красивых дам и их кавалеров.

Кто унаследовал ярмарку Ланди?

С развитием парижского университета в XIII веке ярмарка Ланди – и вместе с ней продажа пергамента – постепенно превратилась в праздник для учителей и их учеников. Утром, в день открытия, на рассвете студенты собирались на горе Сен-Женевьев. Они образовывали небольшие группы и с дудками, барабанами и трубами весело шли по направлению к Ла-Шапель. Красивая фреска, изображающая одно из таких радостных шествий, находится во дворе Сорбонны.

В 1444 году ярмарка опять вернулась поближе к Сен-Дени вследствие беспорядков, устроенных студентами. Позже ярмарка Ланди превратилась больше в базар, где продавали рогатый скот, а еще позже, в XIX веке, – просто в ярмарочное веселье, так называемый праздник лета. В квартале Ла-Шапель только рынок де л’Олив (marché de l’Olive) – Оливковый рынок на улице Олив (rue de l’Olive), открытый в 1885 году, служит отдаленным эхом того самого, который исчез безвозвратно.

В 978 году Парижского графа зовут Гуго Капет. Прозвище Капет дается для того, чтобы не путать настоящего Гуго с его отцом – Гуго Великим, занимавшим эту должность до него. В действительности неизвестно, что послужило появлению такого прозвища. Быть может, причиной явилась слишком большая голова, посаженная на тщедушное тело (от латинского слово caput – «голова»)? Быть может, потому, что он постоянно носил капюшон или колпак? Или потому, что он владел несколькими аббатствами и стал un chappet – «тем, кто носит капу»? А может быть, потому, что он – светский аббат в аббатстве Сен-Мартен-де-Тур (l’abbaye Saint-Martin de Tours) и его прозвище – это тонкая аллюзия на половину плаща святого? Или потому, что он размахивал плащом – реликвией святого Мартина перед войсками для мистической защиты?

Исполняя обязанность Парижского графа, Гуго Капет несет ответственность за охрану и организацию дел в городе. Он правит Парижем, но каким Парижем? Берега и все прилегающие к ним окрестности разорены викингами, и никаких попыток восстановить то, что было разрушено, не сделано. Аббатства разорены. Монахи учатся жить и молиться среди осыпающихся стен, сожженных церквей, в разграбленных монастырях.

На острове Сите картина не намного утешительнее. Большинство домов здесь строилось из дерева, и все они либо сгорели, либо пострадали от попавших в них снарядов. Однако их кое-как в спешке залатали и починили, поэтому получились они какими-то кособокими, так и кажется, что повалятся друг на дружку. На первых этажах этих домишек, как правило, обнаруживается темный магазин, выходящий на улицу… Но все они выглядят так плачевно, в них держится такой затхлый и прогорклый запах, что бо́льшая часть торговли производится разносчиками прямо на улицах. Сапожники ходят с длинными шестами, на которые нанизана на продажу обувь, виноделы катят перед собой тележки с напитками, торговцы овощами и фруктами носят за спинами огромные мешки, а торговцы всякими побрякушками тащат большие кули со своим добром. И весь этот маленький и большой люд горланит что есть силы, чтобы перекричать другого и привлечь к себе покупателя.

Даже если город потерял весь свой шарм и даже если Лотарь I, внук Карла Великого и король Западно-Франкского государства, предпочел ему свою резиденцию в Лан (Laon), Париж все равно остается энергичным и желанным. Желанным для кого? Для Оттона II Рыжего, германского императора.

В 978 году, по правде говоря, напряжение между Германией и Западно-Франкским королевством достигает своей наивысшей точки. Лотарь считает, что император украл у него Лотарингию, древнюю часть Срединного королевства, по поводу этой территории будущие французы и немцы будут спорить вплоть до XX века!

Поэтому Лотарь решает наказать Оттона – этакий нахал! Он собирает в Лане самых знатных вельмож королевства и просит у них поддержки карательной экспедиции. Гуго Капет и другие феодалы одобряют такое решение. Они даже соглашаются поддержать операцию финансово и выделить для нее военные силы.

Итак, в начале лета франкская армия из двадцати тысяч солдат выступает на Ахен (Aix-la-Chapelle). Все спокойны и счастливы. Военачальники надеются в своей слепой преданности извлечь некоторую выгоду на обратном пути, солдаты предвкушают, как они поживятся грабежом новых территорий. Единственные, кто идут с нахмуренными лицами, – это крестьяне, у них разрываются сердца при виде разоренных и опустошенных полей: но в конце концов, если каждый раз обращать внимание на сварливое настроение кучки недотеп, где бы они сейчас были?

Армия Лотаря приближается, пересекает Мез (Meuse) и входит в Ахен. Войска, вооруженные мечами, решительно врываются во дворец и находят его… пустым. Император и вся его семья сбежали из города в самый последний момент: на столе еще дымятся тарелки с мясом! Особо не разгуляешься, но незваные гости забирают богатые ткани, разложенные в шкафах, золотую утварь и имперские украшения. Затем, удовлетворенные своими действиями, солдаты и их командиры спокойно возвращаются в Западное королевство. Лотарь с удовольствием окунается в спокойствие Лана и распускает армию. Кампания завершена, он продолжит воевать как-нибудь в другой раз.

В это время Оттон возвращается в Ахен. В растерянности смотрит он на ущерб, причиненный его резиденции. За такой разгром требуется отомстить! Император поднимает армию в тридцать тысяч всадников, не считая пехотинцев. В октябре германские солдаты входят в Западно-Франкское королевство. Они пришли с одной-единственной целью – разорять и грабить. В итоге опустошены королевские дворцы в Аттиньи (Attigny) и Компьене, сожжены поля около Суассона и Лана. Но этого не достаточно, Оттон желает Париж. Завоевание главного города – вот что смоет унижение, понесенное в Ахене.

Лотарь бежит из Лана в Этамп (Étampes) с намерением пересидеть там вторжение германцев и надеется, что Гуго Капет так не сделает: граф Парижа должен защищать свой город… Больше нет времени для мобилизации армии – Парижу снова предстоит сражаться в одиночку. Германцы уже подошли к городу, на высотах Монмартра видны многочисленные наездники… Вот она – вражеская армия, раскинувшая свои палатки, но нападать она, похоже, пока не собирается, а скромно держится вдалеке. Оттон сомневается. Он прекрасно знает, что город выстоял нешуточную осаду армии викингов. Сможет ли он сделать больше, чем эти северные грабители?

Племянник императора, темпераментный и безрассудный, объявляет о том, что запросто прорвется в город со своими людьми. Оттон соглашается: пусть этот забияка померится силами с парижанами! Но едва эта небольшая когорта подходит к стенам города, как появляются люди Капета, нападают на отряд и истребляют всех до одного. Не щадят даже императорского родственника.

Такое серьезное предупреждение начисто отбивает у Оттона желание продолжать испытывать негодование парижан. Тем не менее что-то ведь сделать надо… Чтобы как-то заявить о германском присутствии и пощекотать нервы парижским жителям, каждый день к башне Большого Шатле приходит статный солдат, отличающийся высоченным ростом и колоссальной силой. Громогласным басом в течение нескольких часов он выкрикивает проклятия в адрес Парижа и всего королевства.

Гуго считает, что эта невыносимая провокация должна прекратиться. Но стоит ли из-за этого сталкивать две армии? Нет конечно. Решить проблему необходимо один на один!

Для защиты чести народа франков он выбирает одного из рыцарей по имени Ив. Городские ворота открываются: избранный воин надменно выезжает на лошади, чтобы помериться силами с гигантом. Каждый сражается под воодушевленные крики своих товарищей и одновременно под ядовитые вопли врагов. Копье германского воина в щепки разбивает щит Ива и пронзает ему грудь. Чемпион Парижа сползает с лошади и валится на землю. Неужели германец выиграл дуэль? Он спешивается с целью окончательно прикончить соперника. В парижском лагере смятение и ужас, все дрожат, многие даже начинают плакать. Но когда триумфатор наклоняется над раненой жертвой, Ив открывает глаза, быстрым движением выхватывает меч… и его конец мягко проникает под край кирасы, как раз в то место над животом, где кожаная часть соединяется с металлической. Тот, кто еще минуту назад считал себя победителем, с грохотом обрушивается на землю. Парижане ликуют. Мгновения хватило на то, чтобы в каком-то смысле выиграть войну!

30 ноября, после примерно двух месяцев осады, которая в конечном счете даже начала как-то вписываться в окрестный ландшафт, Оттон сворачивает лагерь. Начинаются холода, почва превращается в сплошную грязь, зима на подходе, и нет смысла настаивать. Палатки собираются, и славная германская армия покидает высоты Монмартра. Ее немного побеспокоят закаленные в боях войска Лотаря – но чуть дальше, около Суассона.

Эта практически бескровная победа у ворот Парижа дает возможность Гуго Капету занять место первого сеньора королевства после короля. Герберт Орильякский, первый папа французского происхождения, принявший сан под именем Сильвестра II, написал тогда: «Лотарь – король Западно-Франкского королевства лишь по названию. У Гуго титула нет, но он король по своим действиям и принимаемым решениям».

Легенда для германца?

Памятная схватка между французским рыцарем Ивом и германским колоссом родила легенду о гиганте Изоре… В XII веке она возродится во французском героическом эпосе – песнях-сказаниях, призванных поднимать дух героизма французов перед лицом иностранных вторжений. Гигант превратился в грозного сарацина, а герой принял черты Гильома Оранжского, одного из рыцарей Карла Великого, защитника христианства. В Париже улица Том-Иссуар (Tombe-Issoire) названа так в память о месте предполагаемого захоронения погибшего великана (tombe – по-французски «могила»).

В течение последующих восьми лет Гуго Капет, кажется, больше думает о личных амбициях, чем о Париже. В сложной политической ситуации, полной тонких моментов, он готовит свое восшествие на престол. Иногда он позволяет себе спорить с королем, но всегда остается его верным вассалом. Он едет в Рим на встречу с папой, воюет с герцогами лотарингскими, ищет альянса с Германией, возвращается к Лотарю… Все это время он очень занят и не делает абсолютно ничего для Парижа. Какая жалость! А ведь город так нуждается в том, чтобы в него вдохнули вторую жизнь. Быть спасенным от когтей Оттона только ради минуты славы для Гуго Капета.

Дальше обстоятельства складываются так, что слава эта только приумножается и становится ярче. В 986 году Лотарь отходит в лучший мир и оставляет корону своему сыну Людовику V, которому всего двадцать лет. В следующем году – таковы иногда превратности судьбы – юный король умирает после неудачного падения с лошади. По завершении церемонии похорон единодушным решением ассамблеи высшего дворянства в Санлисе (Senlis) трон предлагается Гуго Капету. Его считают наиболее достойным кандидатом на царствование. Закончив с этим делом, все быстро направляются в Нуайон (Noyon), где 3 июля 987 года Гуго получает знаки королевской власти. На коленях франкский суверен произносит торжественную клятву:

– Я, Гуго Капет, готовый стать милостью Божьей королем франков, в день моего коронования перед лицом Господа и Его святых обещаю каждому из вас сохранить положенные ему канонические привилегии, закон, справедливость и защищать вас с Божьей помощью изо всех сил, как по справедливости должно поступать королю в своем королевстве в отношении к каждому епископу и вверенной ему церкви. Я обещаю обеспечить нашей властью вверенному нам народу справедливость согласно его праву.

Над Гуго совершают миропомазание на царство, и вот перед нами «король франков, бретонцев, скандинавов, аквитанцев, готов, испанцев и васконов». Напыщенный титул, скрывающий под собой менее привлекательную действительность. Скандинавы – это только норманны Нейстрии, а «испанцы, готы и васконы» – лишь немногочисленные группы, проживающие на юге. Более того, прямое имущество короля ограничивается скромной территорией в Иль-де-Франс, между Компьеном и Орлеаном, но, правда, сюда входит и Париж – новый король делает его своей столицей.

На остальной части Западно-Франкского королевства власть монарха из-за своей отдаленности весьма размыта и гипотетична. Конечно, король – их господин, но как ему утвердиться перед лицом могущественных вассалов? В его распоряжении лишь небольшая армия и весьма ограниченные финансовые ресурсы. К счастью для его казны, он пользуется средствами и доходами аббатств, которые, в свою очередь, обладают значительной силой и серьезным влиянием, как экономическим, так и стратегическим. Среди этих аббатств – Сен-Жермен-де-Пре и Сен-Дени.

Гуго Капет рассчитывает на этот ресурс. Документ, передающий права собственности аббатству Сен-Мор-де-Фоссе (l’abbaye Saint-Maur-des-Fossés), находящийся в Национальных архивах, предлагает нам великолепное свидетельство 989 года, более того, показывает умелую стратегию короля по отношению к церкви. Действительно, король остро нуждается в поддержке церкви, так как с чисто политической точки зрения выглядит пока весьма слабым и осторожным монархом: его нельзя назвать большим реформатором, правителем с грандиозными планами, способным к решительным изменениям. Единственной заботой короля Гуго Капета является поиск способа закрепить свою фамилию на престоле, укрепиться на месте, с которого потеснили Каролингов. Совсем скоро его усилия в этом направлении оправданы: через шесть месяцев после коронации он получает право передать трон своему единственному сыну Роберту, последнего тут же коронуют в Орлеане.

Если Гуго Капет ориентировался на будущее, то можно сказать, что он одержал триумфальную победу. Династия Капетингов правит с 987 по 1328 год, затем побочные ее ветви с 1328 по 1848 год, и прерывает ее правление только Великая Французская революция. Да, сам Капет не изменил Париж, но его преемники превратят его в Город света и радости.

Где появилась первая биржа Парижа?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо подумать – как же пересекали Париж в Средние века. Без сомнений, реконструкции города в конце Х века мы обязаны Роберту II Благочестивому, сыну Гуго Капета. Он решил переделать «дамбу Карла Лысого»: новый мост построили вместо древней римской конструкции, которая постепенно разваливалась. Таким образом, с этого момента и в течение последующих пятисот лет единственный способ пересечь Париж начинается не с прямой линии, а принимает форму заостренной арки.

Право именоваться центральной дорогой на правом берегу переходит от улицы Сен-Мартен к улице Сен-Дени, так как именно по ней король добирался из дворца на острове Сите до королевского престижного аббатства.

Большой мост с начала XII века называют мостом Менял, когда здесь обосновались предприниматели – они обменивали долги и финансовые обязательства, взятые различными королевскими земледельческими общинами, на счета частных финансистов… Вот так и получилось, что первая Парижская биржа открылась на мосту Менял!

Когда вы пересекаете Париж и поднимаетесь по улице Сен-Дени, то видите вдалеке, там, где сходятся бульвары, величественную арку – ворота Сен-Дени (porte Saint-Denis). Она построена по приказу Людовика XIV в 1672 году на месте средневековых ворот в городской стене. Сравнение с весьма скромной аркой ворот Сен-Мартен (porte Saint-Martin), которая находится буквально в двухстах метрах восточнее на этой же высоте, явно показывает главенствующее положение средневековой дороги над античной.

Удивительно и почти невозможно себе представить, что в течение пятисот лет в Париже функционируют только два моста, по одному на каждый берег реки, и они не являются продолжением друг друга. Необходимо дождаться XV века, когда через Сену на остров Сите перекинутся другие переправы и дороги.

Четыре современных моста реконструировали в XIX веке. Знайте также, что Пон-Нёф (Pont-Neuf), построенный в 1607 году, вовсе не девятый, а пятый мост Парижа, и он совсем не новый, а самый старый… вы за мной успеваете? (слова «новый» и «девять» звучат на французском одинаково).

XI век. Ар-э-Метье

Миф о тысячелетии

Какая же она занимательная, эта станция «Ар-э-Метье» («Arts et Métiers») – полное ощущение, что вы находитесь в подводной лодке, придуманной Жюлем Верном. Вся из сверкающей меди, кажется, что она родилась в воображении какого-то эксцентричного ученого. Давайте в нее погрузимся, чтобы совершить долгое путешествие… оно заведет нас не так далеко, практически на это же самое место, но в другое время.

Мечты, мечты… подземное судно остается неподвижным. Придется его оставить и выбираться наверх, воспользовавшись старинным эскалатором с деревянными поручнями. Оказавшись наверху, прогуляемся вокруг Консерватории искусств и ремесел (Conservatoire national des arts et métiers) на улице Сен-Мартен.

До революции здесь располагался монастырь Сен-Мартен-де-Шам (Saint-Martin-des-Champs)… На месте, где святой Мартин обнял и исцелил прокаженного, выстроили небольшую часовню, затем она превратилась в церковь, а потом, в XI веке, стала частью значимого монастыря. Последний располагался на месте нынешних улиц Сен-Мартен (rue Saint-Martin), Вертбуа (rue Vertbois), Монгольфье (rue Montgolfier) и Байи (rue Bailly).

Но вернемся в 1000 год… Кругленькая дата, но не сказать, что она сильно взволновала жителей королевства. Действительно, в некоторых парижских церквах мрачные аббаты говорят о скором появлении Антихриста… Но теологи утверждают обратное этим наивным заявлениям: они уверяют, что на самом деле в священных текстах абсолютно ничего не сказано ни про час, ни про день конца света.

На самом деле в 1000 году не случилось ничего такого страшного и патетичного, что могло бы остаться на страницах Писания или быть предъявлено на грядущем Страшном суде. Миф о 1000 годе популяризировали во Франции в XIX веке. Особенно отличились писатели-романтики и историки, такие как Жюль Мишле, например. Подобные ему публицисты хотели видеть в этой эпохе христианства средневековой Франции времена страстного религиозного пыла, кипучий период, когда люди оказывались неспособными контролировать свои эмоции.

Тем не менее без или при помощи угроз приближения апокалипсиса 1000 год можно было бы назвать эрой религиозного воодушевления, вызванного обновлением церкви. Вооруженный верой своих приверженцев, Рим почувствовал, что у него вырастают крылья, что возможны реформы тех практик и методов, которые осуждаются папой. Необходимо отметить, что до этого времени церковь полностью была интегрирована в феодальную систему: светское и религиозное очень тесно перемешивались – в плане землевладения интересы епископов очень часто пересекались с притязаниями аристократии, они пользовались привилегиями получать прибыль, делить между собой налоги… Короче говоря, духовное путалось с мирским. Более того, по нареканиям светской аристократии некоторым церковнослужителям предъявили обвинения в том, что они, не имея безусловного духовного призвания, тем не менее считали, что религиозный титул допустимо передавать по наследству младшему сыну в семье.

Для Рима и истинных христиан приходит время очистить церковь от таких злоупотреблений и вновь обрести путь к Богу. Рим больше не хочет быть игрушкой в руках баронов и великих мира сего… Верните Господу то, что Ему принадлежит!

Реформа инициируется в бенедиктинском аббатстве Клюни в Бургундии. Монастырь желает добиться полной независимости от какой-либо светской власти и непосредственно подчиняться только папе. В этой борьбе наиболее известны два клюнийских монаха особой духовной чистоты и твердости: Рауль Глабер и Адемар Шабанский. Эти два персонажа появляются на историческом поле во времена войн и вторжений и пытаются убедить жителей королевства обратиться к Богу во имя примирения и спасения мира.

Святой отец со своей стороны никогда не колебался призывать верующих в новые монастыри, эти убежища истиной веры расцветают по Западно-Франкскому королевству, а затем и по всей Европе.

Правила, вводимые в аббатстве Клюни и конгрегации, имели в своей основе все тот же устав святого Бенедикта, за тем лишь исключением, что физический труд, незаменимый для воспитания смирения, передвигается на второй план. На первый выступает духовное совершенствование: молитва, каллиграфия, переписывание священных текстов, песнопения. Клюни намерен стать храмом познания и умственного развития.

Эта влиятельная конгрегация, движимая поиском путей взять в свои руки духовные судьбы и сознание людей, несколько позже пустила свои корни и в Париже. В 1079 году монастырь Сен-Мертен-де-Шам (Saint-Martin-des-Champs) стал одним из многих, воспринявших реформу, и вошел в орден клюнийцев.

Здесь во славу Бога духовный свет аббатства Клюни озаряет Париж и его богобоязненных прихожан.

Но до того как церковь решила взять все в свои руки, у нее возникают серьезные разногласия с королевской семьей. Так, сын и преемник Гуго Капета, Роберт II, навлекает на себя гнев Святого престола вследствие слишком бурной личной жизни.

Все начинается с того момента, когда по чисто политическим причинам и по приказу своего отца Гуго молодой принц Роберт женится в возрасте шестнадцати лет на «старушке» Сусанне Итальянской (итальянское имя – Розалия). На тот момент невесте исполнилось уже тридцать три года. Она являлась дочерью короля Италии и к тому времени побывала замужем за графом Фландрии и овдовела. Брак заключили с целью присоединения графства Понтье (Ponthieu) к королевским владениям.

После довольно скучной супружеской жизни, которая тем не менее длится десять лет, Роберт наконец-то встречает идеальную женщину: ее зовут Берта, ей тридцать два года, она вдова графа Блуа и окружена роем детей… Эта женщина, ослепившая молодого человека двадцати шести лет, – дочь короля Бургундии и Прованса. Эта деталь и усложняет все дело, так как ее мать приходится родной сестрой королю Лотарю, последнему из Каролингов. По игре монархических союзов она – троюродная сестра энергичного Роберта… Но церковь непримирима к узам родства, даже если они дальние и довольно запутанные. Взойдя на престол, Роберт сразу же разводится с Розалией и ищет любезного архиепископа, чтобы тот благословил его брак с дорогой Бертой.

Молодой папа Григорий V не может сдержать ярости: таким браком король Западно-Франкского королевства бросает вызов авторитету папы римского и святым законам церкви! Чтобы как-то показать свою покорность и смягчить конфликт, Роберт направляет в Рим посла с весьма прозрачной повесткой дня:

– У нас есть некоторые нерешенные вопросы со Святым престолом, поэтому заверьте Григория V, что я обещаю посодействовать удовлетворению их в пользу Рима по всем пунктам в том случае, если мне разрешат оставить мою жену.

Папа теряет от возмущения голос: Роберт готов на все, за исключением выполнения требований церкви! Григорий V не уступает ни на йоту и настаивает, чтобы двое голубков расстались. Посол пристыженно возвращается в Париж с известием о бескомпромиссном решении…

– Никогда не оставлю я свою жену! – кричит король. – Она для меня дороже всех в мире, и я хочу, чтобы вся вселенная знала о ее существовании.

В качестве ответной меры папа собирает в Павии синод, где прелаты выносят следующее решение: «Король Роберт, который, несмотря на апостольский запрет, женился на своей родственнице, должен предстать перед нами и объясниться… Если он откажется приехать, он будет лишен причастия». Это высшая угроза, пахнет отлучением от церкви!

Но Роберт очень счастлив. Он слишком занят плетением совершенной любви, чтобы отвечать на папские извещения, что, естественно, не улучшает его отношений со Святым престолом. Ну что же, папа собирает новый синод, на этот раз в Риме. После дебатов издается единственный канонический закон, твердый и угрожающий: «Король Роберт должен расстаться с Бертой, своей родственницей, на которой он незаконно женился. По церковному предписанию в течение семи лет он должен раскаяться. Если он откажется от решения церкви, то будет предан анафеме».

Прежде всего король не подчиняется. Сразу же, как только его отвергает церковь, ряды его верующих приспешников редеют. Очень скоро во дворце Сите нет почти никого. В этом безнадежном танце вассалы, советники, клерки – все уходят один за одним. Между папой, сулящим рай, и королем, который предлагает только земные радости, их выбор определяется быстро. Последние оставшиеся слуги чистят королевскую посуду огнем и молитвой в страхе заразиться от такого страшного приговора. Они воображают, что даже простой контакт с осужденным наложит на них вечное проклятие.

Вот в таком грехе король и королева вступают в 1000 год. Для острова Сите ситуация абсурдна. Она превратила монархов в узников их же собственного дворца. В конечном счете добрейшая Берта не выдерживает. По правде говоря, не очень уж ей и нравится роль королевы франков. Идея оставаться в замкнутом пространстве стен приводит ее в ужас.

В 1001 году, после четырех лет совместной жизни, Берта и Роберт соглашаются расстаться. Разлука полна слез и раскаяния. Она проходит в шумных проявлениях чувств и душераздирающей скорби, быть может, даже несколько преувеличенной, выставленной напоказ. Берта садится в карету, запряженную четырьмя лошадьми, пересекает Большой мост, проезжает по левому берегу реки, поднимается по длинному пути Сен-Жак, проезжает через гору Сен-Женевьев и двигается на юг, по направлению ко Вьену (Vienne) на берегу Рона, где она воссоединяется с королевским двором своего отца.

Что касается Роберта, то его благочестивое покаяние принимает чрезмерные масштабы. Он рыдает, он горюет, его каждый день можно видеть в парижских церквах – там он поет громче всех во время служб, большие праздники проводит в молитве, а в знак покаяния спит на земле.

Он много делает, но ему все мало. Он повсюду основывает монастыри. В Париже реконструируют церковь Сен-Жермен-л’Осеруа (l’église Saint-Germain-l’Auxerrois) и аббатство Сен-Жермен-де-Пре (l’abbaye Saint-Germain-des-Prés), основательно разоренные викингами. Чтобы иметь доступ к доброму Богу все время, король возводит во дворце часовню Святого Николая. Через полтора века она станет Святой часовней, Сент-Шапель (Sainte-Chapelle).

Конечно, Роберт думает о своей душе, но не забывает и о личном комфорте: он реставрирует дворец Сите, увеличивает его, добавляя Консьержери (Conciergerie). Это здание приспособлено для нужд резиденции привратника королевского дворца… Консьержа! Довольно будничный термин для весьма солидной должности: в распоряжении консьержа находятся судебные приставы, они могут решать мелкие и средние дела, сам он обладает чрезмерными привилегиями, среди которых право взыскать налог с каждой бочки вина и каждой меры овса.

Кстати, развеем одно утвердившееся мнение: «консьерж» – это вовсе не «граф свечей» (comte des cierges), якобы отвечающий за состояние всех свечей во дворце. Это слово произошло от латинского conservius – «бывший раб» и обозначает того, кто находится на службе дворца.

Восстанавливая дворец Сите, король Роберт возвращает Парижу право называться столицей – этой ролью короли династии Каролингов пренебрегали. Однако надо отметить, что политический статус и география агломерации до конца не определены и границы их весьма размыты. Парижское графство окончательно присоединено к короне. Но где она, эта столица? На острове Сите – зажата между двумя стенами? На правом берегу, где стоят красивые особняки? Но болота там подступают так близко, что дальнейшее развитие невозможно. На левом берегу, почти полностью занятом аббатствами, церквами и их угодьями?

Какова судьба Консьержери?

Со своими четырьмя башнями по набережной Орлож (quai de l’Horloge) и церковью Сент-Шапель, залом ратников, караульным, или гвардейским, залом, кухонным флигелем Консьержери ныне – это уникальные остатки средневекового замка. Все остальное вскрылось во время работ и перестройки Османа, и находки облагородили интерьеры Музея Гревен (musée Grévin). Осман для дворца – Гревен для Консьержери. Сейчас, если вы решите пойти на экскурсию, то увидите, что хранители музея пытаются воссоздать тюремную атмосферу. После того как Карл V, а затем и все его преемники покинули дворец, в 1392 году здесь открылась тюрьма, просуществовавшая до 1914 года. Камеры находились на первом этаже вдоль набережной Орлож.

Подлинных остатков не так много, и все они возвращают нас в XVIII век – период, весьма богатый заключенными, так или иначе связанными с революцией.

Во-первых, женский двор – там находился фонтан, где узницы стирали белье, а его решетка отделяла их от мужской половины. Далее – часовня Жирондистов (chapelle des Girondins), там перед казнью пировали представители этой партии. Это случилось в ночь с 29 по 30 октября 1793 года. Часовня Марии-Антуанетты (chapelle Marie-Antoinette), построенная при Людовике XVIII в память о комнатке, где королева провела свои последние минуты жизни в 1793 году.

Место между двумя часовнями помнит раненного в голову Робеспьера, который также ожидал своей казни.

Перед фасадом XVIII века Дворца правосудия (Palais de justice) обратите внимание на небольшую лестницу, ведущую в закусочную. По этой лестнице все осужденные выходили, чтобы отправиться на эшафот… Вот вам самое волнующее и самое незаметное свидетельство ужасной тюрьмы.

В 1003 году благочестие Роберта вознаграждается: его первая жена, старая Розалия, умирает во Фландрии, куда ее в свое время удалили. С канонической точки зрения Роберт свободен и имеет право жениться вновь… Он должен сделать это немедленно, так как у него нет наследника. Он заключает брак с Констанцией Арльской, которая отличается от остальных жен молодостью – ей всего семнадцать лет, она не вдова, не матрона.

Король в свой тридцать один год кажется жене старикашкой. Тогда из Прованса она привозит целую кучу приятных молодых людей. Вот кто вдохнет во дворец новую свежую жизнь! Однако это новшество поражает старые бороды! Эти молодые аристократы, не имеющие ничего, кроме титула, коротко стригут волосы, бреют бороду и экстравагантно одеваются – ну настоящие клоуны! Подумайте только, они носят совершенно немыслимые сапоги, концы которых загибаются вверх. Если не вмешаться, то скоро вся молодежь королевства станет носить такую же смешную одежду! Благочестивые аббаты, окружающие короля, постоянно дергают его величество и указывают на то, что двор уже не тот, какой был когда-то, и что современная молодежь, бог мой, думает только об удовольствиях и распутстве. Короче говоря, в Париже все летит в тартарары!

Самого Роберта мало интересуют сапоги друзей его жены. Он старается выполнить свой супружеский долг и дать королевству наследника. Он выполняет свои обязанности так усердно и последовательно, что в результате у прекрасной Констанции рождаются семеро детей… Но его счастье заключается в другом: его дорогая Берта вернулась во дворец. О, конечно, об этом никто не знает! К счастью, резиденция короля такая огромная, что позволяет без труда избежать ненужных столкновений.

В любом случае Констанция не горит очень большим желанием оставаться в Париже. Клирики и лорды с непониманием смотрят на ее причуды, порицают за юношескую заносчивость, ее выходки и, конечно, за жажду к полноте жизни. Но и это еще не все: в коридорах дворца она постоянно натыкается на толпы нищих, которых ее благочестивый муженек приветливо встречает, кормит и раздает им какие-то вещи. Она так хотела забыть о всех бедах, окунувшись в роскошь и богатство, а вместо этого постоянно наталкивается на горе и страдания. Бывают дни, когда во дворец приходят тысячи нищих, один беднее другого: убогие, вонючие, грязные, агрессивные.

Самое страшное происходит как раз перед Пасхой. В святой четверг во дворец проникают сразу триста нищих. Они грубо и шумно требуют еды, усаживаются за стол, и королю со слугами ничего не остается делать, как самим подать еду этим бездомным. После ужина, согласно установленной церемонии, его величество сам омывает ноги нескольким несчастным, в то время как дьякон нараспев поет строки из Евангелия от Иоанна о том, как Иисус Христос омыл ноги своим ученикам: «Иисус… встал с вечери, снял с Себя верхнюю одежду и, взяв полотенце, препоясался. Потом влил воды в умывальницу и начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем, которым был препоясан…» (Евангелие от Иоанна, 13:4–5).

Если бы среди этого бедного сброда околачивались одни только нищие, Констанция как-то смирилась бы, но там находятся прокаженные! Роберт обожает прокаженных, посредством их король показывает, насколько он милосерден и предан Богу… Он приглашает их в свой дворец, спешит облобызать их руки, разъеденные болезнью. Некоторые вельможи весьма тронуты такой чудесной, но несколько чрезмерной добротой…

– Иисус Христос сам принял личину прокаженного, – назидательно напоминает король.

Согласно Священному Писанию, Иисус также излечивал прокаженных… Очень скоро король со своей показной скромностью начнет делать то же самое. В любом случае его наделяют чудесным даром врачевания: ему достаточно осенить больного крестным знамением – и проказа исчезает… Простодушный народ верит или делает вид, что верит. Начиная с Роберта и вплоть до Людовика XVI королям приписываются способности излечивать золотуху, иначе говоря, все виды кожных нагноений.

Вместе с этими попрошайками и золотушными Роберт чувствует себя безмерно счастливым. Фактически, чем дольше он живет в грехе с Бертой, тем больше хороших дел, присущих скромному и бескорыстному христианину, он делает. В конце концов Констанция сдается. Она покидает Роберта с его нищими, прокаженными и его любовницей, а сама перебирается в Этам (Étampes). Там она проводит более светлые дни в окружении своего двора и детей.

В 1031 году Роберту Благочестивому – с тех пор его иначе называть нельзя – исполняется пятьдесят девять лет. Возраст весьма преклонный для того времени, но король чувствует себя хорошо и полон сил. И все бы ничего, если бы не 29 июня. В этот день происходит солнечное затмение, что не на шутку будоражит религиозный пыл верующего короля. Конечно же, это затмение – предвестник смерти, все только об этом и говорят.

Действительно, короля сваливает лихорадка, от которой он задыхается… она дает ему еще три недели жизни. Из Мелена (Melun), где король заболел, его тело перевозят в Сен-Дени и хоронят рядом с его отцом, Гуго Капетом.

Монахи Сен-Дени так благодарны за все милости ушедшего короля, что в своих агиографических произведениях они пишут, что смерть монарха сопровождается чрезвычайными событиями и катаклизмами: на небосклоне появляется комета, реки выходят из берегов, затопляют дома и топят маленьких детей… Такая манера изложения подчеркивает, каким образом Небеса оплакивают уход благочестивого Роберта.

Это почитание приносит Парижу пользу. Впервые со времен вторжения викингов суверен заботится о восстановлении города. Правда и то, что его щедрость в основном направлена в сторону монастырей, аббатств, церквей и его собственного дворца, но начало положено.

* * *

С момента восхождения на престол Генриха I, сына Роберта Благочестивого, для королевства начинается трудный период в истории: неурожаи, голод, эпидемии и пожары следуют нескончаемой чередой. К тому же парижане разделены на два политических лагеря: одни считают, что новым королем про праву становится Генрих, другие – за то, чтобы отдать корону его младшему брату Роберту. Беспокоясь, что часть города оспаривает его авторитет, Генрих предпочитает по-тихому сбежать и прячется в городе Фекам (Fécamp) вместе со своим союзником, герцогом Нормандии.

У него есть причина уехать: в Париже больше не осталось еды. На рынках продается мясо собак и мышей, а некоторые даже утверждают, что и эксгумированных трупов. Поэтому мясо надо хорошо готовить, чтобы не умереть самим. Несчастные голодающие втискиваются в церкви в надежде найти там утешение либо смерть как желанное избавление от всех этих страданий. Все плохо. В 1034 году небывалый доселе пожар уничтожает лачуги и хибары, где проживал простой народ. В 1035 году голод сопровождается чумой. В эти тяжелые дни от болезни умирает еще больше людей, чем от недостатка пищи.

Все это время Генрих занят преследованием мятежников, посмевших оспаривать его трон. Надо ли говорить, что ему нет дела до того, что происходит в Париже.

Для церкви наступает прекрасный момент уладить все неурядицы и завоевать тем самым власть. В 1049 году едва избранный папа Лев IX, родом из Эльзаса, сразу же начинает решительно бороться против симонии. Эта проблема гложет духовенство не один десяток лет. Действительно, в Западно-Франкском королевстве, а особенно в Париже, титулы епископов и настоятелей зачастую получают не самые достойные и верующие служители церкви. Должности и саны можно спокойно купить у монарха. Эта хорошо налаженная практика, конечно, удовлетворяет амбиции богачей, но не оставляет в стороне и монарха, получающего от продажи церковных позиций приличную долю личного дохода. К тому же получается, что высшее духовенство, обязанное королю своей карьерой, не может отказывать ему в случае, когда необходимы батальоны солдат для войны.

– Что же, этот папа собирается вмешиваться в наши дела? – вопрошает Генрих I.

Стремясь побороть некоторые порочные обычаи, Святой престол собирается навязать свое влияние другим христианским странам. Это невыносимо! Для начала, чтобы показать недовольство, ни один епископ Западно-Франкского королевства не приезжает по приглашению Льва IX на совет для обсуждения деликатной темы.

Кроме того, кажется, новый папа активно ищет причин поссориться с королем франков. Во время своего пребывания в Регенсбурге его святейшество посещает аббатство Святого Эммерама (l’abbaye de Saint-Emmeram). Там он обнаруживает раку, в которой хранится тело… святого Дионисия! Но позвольте, весь мир знает, что святой Дионисий похоронен недалеко от Парижа! Ну нет, утверждает понтифик, реальные останки святого находятся в германской империи.

Король Генрих отказывается верить этой открывшейся истине. В торжественной обстановке, в присутствии толпы парижан, саркофаг святого Дионисия решаются вскрыть. Появляется запах, такой приятный и нежный, что все соглашаются: источать его могут только останки настоящего святого. И все продолжают беспечно молиться Дионисию в его церкви на окраине Парижа.

Но король Генрих хочет сделать больше. Он желает кричать и трубить об этом громче и повсюду, тем самым уменьшив папское влияние и господство. Для этого он создает в Париже великолепное аббатство, где сам становится хозяином, несмотря на все вопли со стороны Рима.

На месте часовни, посвященной святому Мартину, Генрих основывает монастырь Сен-Мартен-де-Шам (Saint-Martin-des-Champs), огораживает его стенами и предлагает новой обители богатства и земли, наделяет доходами, правами, привилегиями, освобождает от налогов…

Задача просто грандиозная, и завершит ее не Генрих, а его сын – король Филипп I. Во время освящения монастыря в 1067 году аббатство Сен-Мартен-де-Шам представляет собой внушительное сооружение, окруженное крепкой зубчатой стеной с восемнадцатью эркерами и четырьмя основательными сторожевыми башнями.

Именно этот знаменитый монастырь в 1079 году передается в введение ордена Клюни. Каноники, живущие в нем, моментально заменяются на семьдесят монаховбенедиктинцев. Аббатство Сен-Мартен-де-Шам становится приоратом, «четвертой дочерью Клюни», согласно употребляемой в те времена лексики. Дело в том, что аббатство Клюни владеет еще монастырями во Франции, а также в Швейцарии, Испании и Англии.

Этим жестом Филипп I, несомненно, идет на уступки Святому престолу. Он старается ублажить папу, чтобы тот согласился на компромисс между двумя открыто непримиримыми сторонами…

Век заканчивается так, как начинался: вопросами запретной любви. В 1092 году Филипп по уши влюбляется в юную Бертраду, невесту старого графа Анжуйского. Чтобы счастье стало бесконечным, он отвергает свою жену и фактически заточает ее в замке Монтрей-сюр-Мер (château de Montreuil-sur-Mer). В это время, увы, милая Бертрада выходит замуж за своего старика. Что толку быть королем, если тебя могут остановить какие-то непредвиденные обстоятельства? Монарх просто-напросто крадет Бертраду. Операция не представляет сложности, так как жертва совсем не против! Молодая женщина двадцати двух лет с большой страстью отдается королю на тридцать лет ее старше. Довольная и счастливая, она открыто поселяется во дворце Сите, как самая настоящая королева франков.

Как королеву ее признают и жители Парижа, приветствуя овациями, когда она выходит из своей резиденции. Добрые и хорошие люди, парижане считают, что их король заслуживает личного счастья. Однако такого мнения придерживаются не все…

Папа Урбан II ошеломлен. «Такое преступление явно показывает упадок во всем королевстве и приведет в будущем к разрушению ваших церквей…» – пишет он. Затем, поскольку у него не получается вразумить влюбленных, он ревностно отлучает их от церкви. Отныне король и его прекрасная дама не имеют права быть принятыми в церкви, а двери всех монастырей перед ними закрыты. В принципе закрыты. Так как многие из настоятелей этих духовных заведений почтительно относятся к королю, то по-дружески ему сочувствуют.

И так продолжается двенадцать лет! Двенадцать лет церковных соборов, переговоров, невыполненных обещаний; двенадцать лет во дворце Сите живет и развивается эта эпатажная страсть. Наконец в 1104 году Бертрада неожиданно обращается к вере. Тот грех, в котором она живет, становится для нее вдруг невыносимым. Она хочет, чтобы на нее наложили епитимью, и не думает больше ни о чем, кроме как облачиться в рубище и удалиться в приют Пуату (Poitou).

Король Филипп, и это понятно, весьма поражен таким решением. Но ничто не может воспрепятствовать воле Бертрады! И вот на очередном соборе в Париже король предстает босой, в платье из грубой шерсти. Он клянется отказаться от той, которую уже, по сути, потерял… Филипп один возвращается во дворец, а Бертрада мчится в свой пуатинский домишко, отлучение снято, мир начинает крутиться по новой спирали.

А причем здесь искусства и ремесла?

Последующие короли Франции делали ощутимые пожертвования монастырю Сен-Мартен-де-Шам. Должность приора очень сильно востребована: ежегодная рента составляла 45 тысяч ливров.

Монастырь также владел тюрьмой, в XVI веке она стала королевской тюрьмой Сен-Мартен. В основном туда сажали девушек легкого поведения, найденных на дорогах, и можно себе лишь с дрожью представить такое близкое, и поэтому весьма трудное соседство строгих монахов и проституток!

С начала 1702 года старую крытую галерею сносят и реконструируют. Главная часть здания имела тридцать один арочный свод, а вестибюль – размеры тридцать на тридцать шесть ступней короля (ровно десять метров на чуть меньше двенадцати метров). Тем не менее очень скоро выяснилось, что все выстроили с использованием плохих материалов: строители без зазрения совести обокрали монахов. Горе-подрядчики использовали землю и щебень, прикрывая их камнями, плотник поставлял старый лес… Последний почувствовал угрызения совести или просто испугался за свою душу. В любом случае он признал свою вину и предложил небольшую скидку – двадцать пять тысяч ливров с общего счета.

Вместе с тем, используя эту возможность улучшить облик аббатства, монахи возводят большие и красивые дома на улице Сен-Мартен (rue Saint-Martin), строят фонтан на углу улицы Вертбуа (rue du Vertbois) и открывают общественный рынок.

Как мы уже говорили, находясь за городской чертой, аббатство имело солидную стену; та, что мы можем видеть сейчас, датируется 1273 годом. Поселок, возникший вокруг него, окончательно присоединили к Парижу в XIV веке. Его включили в пределы общей крепостной стены, возведенной Карлом V.

Революция превращает аббатство в национальную Консерваторию искусств и ремесел, она открывает свои двери для посещения по адресу: улица Сен-Мартен (rue Saint-Martin), 292. Находящийся там Музей искусств и ремесел так же, как и во времена монахов Клюни, служит ныне пристанищем человеческого прогресса.

Внешний вид Консерватории тоже заслуживает вашего внимания: не будем забывать, что архитектура 1000 года увидит, вместе с Клюни, развитие романского стиля – главного стиля в искусстве, который сформировался в Риме. Основание южной колокольни с ее небольшой крышей, покрытой разноцветной черепицей, апсиды, похожие на соты, – перед вами остатки романской архитектуры XI века. В настоящее время в церкви видны хоры, выстроенные на фундаменте 1067 года, чей настоящий внешний вид начала XII века показывает период, когда готика начинает устремляться к горизонту: массивные цилиндрические своды романских арок превращаются в ажурное сплетение стрельчатых арок – символа готического искусства.

Былое величие монастыря хорошо заметно в трапезной монахов, сейчас это библиотека. Перед нами великолепное свидетельство готической архитектуры XII века. На улице Вертбуа (rue du Vertbois) от стены той эпохи остались небольшая часть крепостного вала и башенка, частично восстановленные.

Изгиб улицы Байи напоминает нам, где заканчивалась юго-восточная часть крепости, чья угловая башня видна на лестничной клетке дома № 7.

Наконец, на пересечении улиц Вертбуа и Сен-Мартен находится башня Вертбуа, по поводу которой Виктор Гюго довольно грубо возразил архитектору, собиравшемуся ее снести:

– Разрушить башню? Нет. Сровнять с землей архитектора? Да.

XII век. Филипп Огюст

Париж, столица Франции

Выйти на станции «Филипп Огюст» («Philippe Auguste»), в двух шагах от площади Насьон (place de la Nation) – значит оказаться далеко за пределами городской стены Парижа XII века. Кварталы в этом районе хранят память о временах короля Филиппа II Августа: есть проспект его имени, проспект Бувин (l’avenue de Bouvines) – напоминание о победе в битве с германским императором, и особенно его статуя высотой в четыре метра, помещенная на одну из колонн. Две памятные колонны на условном «входе» на площадь, возведенные в 1843 году, носят название Барьер дю Трон. Но такой удаленный крюк от центра не дает ли нам повода задуматься над пределами города, которые задумывал и хотел бы видеть монарх?

Весь город отмечен следами Филиппа Августа – короля-победителя, короля-воина. Этот выдающийся монарх сражался битва за битвой, чтобы установить свой суверенитет.

Но пришлось сначала защитить Париж, его столицу, выстроив мощное крепостное заграждение. Стена Филиппа Августа была около трех метров в ширину и девяти метров в высоту. По всей протяженности стены находилось довольно много башен, некоторые из них достигали в высоту двадцати пяти метров. Это фантастическое заграждение определяло пределы Парижа на протяжении почти двух веков, многочисленные оставшиеся фрагменты можно увидеть до сих пор.

Если кто-то хочет отыскать эти остатки, то ему придется удалиться от площади и начать свои поиски на правом берегу реки, там, где стену начали строить, так как угроза вторжения и нападения на город с той стороны считалась наиболее вероятной.

На западе Сену перегораживали мощными тяжелыми цепями, к тому же на берегу возвышались грозные стены крепости Лувр. Да, да, она уже существует, эта цитадель вдоль берега реки. Но Филипп Август собирается построить такое укрепление, вокруг которого сосредоточится оборона города, – крепость, охраняющая все королевство.

Во-первых, центральной частью сооружения должен стать прочный донжон высотой тридцать два метра. Здесь происходит переворот в военной архитектуре: башня строится не прямоугольной формы, как это обычно бывает, а округлой. Такая конструкция усложняет нападение – в нее труднее попасть метательными снарядами, и наоборот, упрощает оборону: увеличивается угол наблюдения, лучникам же становится проще стрелять.

Сама крепость растет вокруг города и очень скоро представляет собой гигантский прямоугольник из мощных стен. В каждом углу и посередине стен возводят по башне. Ручьи Бельвиль и Менильмонтан (ruisseaux de Belleville, Ménilmontant) отводят в стороны для снабжения водой глубокого рва, опоясывающего стены. Достаточно узкие входные ворота находятся на востоке, и по обе стороны от них также ставится по башне. Чтобы перейти ров и попасть внутрь, для войск или повозок откидывается подвесной мост, который очень быстро поднимается. Все эти предосторожности делают Лувр практически неприступным дворцом. В случае народного гнева или непредвиденного нападения король всегда может там укрыться. Кстати, апартаменты, готовые принять короля Филиппа Августа и его семью в любой момент, находятся в самом донжоне – в сердце сооружения, в самой укрепленной его части.

Где находятся остатки крепости Лувр?

На самом деле донжон, прозванный Ла Грос Тур (la Grosse Tour), так никогда и не послужил королевской резиденцией. Там располагалась сначала тюрьма, а затем, с начала 1295 года, – хранилище королевских сокровищ. В 1527 году Франциск I все разрушает: на месте средневековой крепости построят дворец эпохи Возрождения.

Во время работ по обустройству части дворца, носящей название «Луврская карусель», которые проводились с 1984 по 1989 год, археологи обнаружили под территорией Квадратного двора (la cour Carrе́e) свидетельства крепости, построенной Филиппом Августом. Эти впечатляющие фундаменты стен и башен видны сейчас в крипте Археологического музея. Перед этими массивными камнями задумываешься над тем, что Лувр в определенную эпоху предназначался для обороны города.

Великолепный зал Людовика Святого остается последним образцом средневековых интерьеров дворца Филиппа Августа. Там находится донжон, остатки колодца и яма – следы древней крепости.

Надо дождаться Карла V, чтобы в 1360 году Лувр официально стал королевской резиденцией. С тех пор все, ну или почти все короли старались обустроить дворец на свой лад. Вплоть до Наполеона III, затеявшего масштабные работы в начале 1854 года. Он приказал, в частности, снести все маленькие домики, которые ютились у стен дворца на протяжении нескольких веков. Тому образу Лувра, что наблюдаем теперь, мы во многом обязаны этому последнему императору. И наконец, последняя трансформация – стеклянная пирамида, построенная по желанию Франсуа Миттерана. Шедевр архитектора Юй Мин Пэя – вход, достойный самого большого и выдающегося музея мира.

Стена начиналась на уровне современного моста Искусств (pont des Arts) – там возвышалась Угловая башня (tour du Coin). Затем она пересекала сам Лувр и проходила по улице Оратуар (rue de l’Oratoire), где в ризнице протестантского храма видны фрагменты старой башни. Продолжим. Пересекаем улицу Сен-Оноре (rue Saint-Honoré). Каминные трубы домов за № 148 и 150 показывают, что здания построены на фундаменте древней крепостной стены (более того, ширина дома № 148 совпадает с шириной стены).

Здесь находились ворота Сен-Оноре (porte Saint-Honoré). Далее мы оказываемся на улице Лувр (rue du Louvre), где дом № 11 хранит в себе остатки другой башни: кажется, что причудливый полукруг соединенных между собой зданий получился из формы для огромного каменного пирога. Оставляя в стороне Торговую биржу (Bourse du commerce), стена следовала по направлению улицы Жур (rue du Jour), она, в свою очередь, идет по бывшему внутреннему проходу по стене: в доме за № 9 очень хорошо виден кусочек башни. Затем мы войдем в древние ворота Монмартр (porte Montmartre): на улице Монмартр (rue Montmartre), на доме № 30, висит табличка, напоминающая нам об их существовании. Потом мы оказываемся на улице Этьен Марсель (rue Étienne-Marcel), она также совпадает с внутренней галереей. Таким образом мы подходим к очень важному памятнику Средневековья – башне Жана Бесстрашного (la tour Jean-sans-Peur). Донжон был частью парижского дворца герцогов Бургундских. Строительство началось в 1409 году напротив стены с внешней стороны. В самом низу башни видны остатки другой, построенной при Филиппе Августе: вот так и получается, что башен две – одна на другой!

Пройдем еще немного вперед до бывших ворот Сен-Дени (porte Saint-Denis) – это дом № 135 по одноименной улице. Стена тянулась вдоль направо до тупика Пентр (l’impasse des Peintres), и это снова бывшая внутренняя галерея стены. Таким образом, мы дошли до ворот Сен-Мартен (porte Saint-Martin) – дом № 199 по улице Сен-Мартен. На этом месте стена останавливалась и поворачивала на юго-восток под углом от тупика Бобур (l’impasse Beaubourg) до пассажа Сент-Авуа (passage Sainte-Avoie). Этот переход выведет нас на улицу Аршив (rue des Archives) и далее на улицу Франк-Буржуа (rue des Francs-Bourgeois), которая опять же тянется по бывшей галерее крепостной стены. На уровне домов № 55–57 по улице Франк-Буржуа находится фундамент одной из башен, грубо «украшенный» более современными постройками. Плиточная кладка показывает, где проходил крепостной вал, соединяющий башни. Позаимствуем у стены ее старую дорожку и пройдем по ней до дома № 10 по улице Оспитальер-Сен-Жерве (rue des Hospitalières-Saint-Gervais), а оттуда до улицы Розье (rue des Rosiers), где во дворе дома № 8 увидим еще одну башню. Отсюда стена поднималась вверх по этой оси до улицы Севинье (rue de Sévigné), от нее она отворачивала на юг, проходила через ворота Боде (porte Baudet) на пересечении с улицей Сен-Антуан (rue Saint-Antoine), шла направо вдоль церкви, двойная толщина стен хорошо видна, если идти по проходу Карла Великого (passage Charlemagne). Итак, мы дошли, наверное, до самого симпатичного куска: он протянулся вдоль лицея Карла Великого по улице Жарден-Сен-Поль (rue des Jardins-Saint-Paul) – более шестидесяти метров стены, в том числе башня Монтгомери (tour Montgomery). Названа она так в честь шотландского капитана, которого запрут там после того, как он смертельно ранит в рыцарском поединке короля Генриха II в 1559 году. На другой башне, в садах отеля «Турнель» (l’hôtel des Tournelles), на камнях видны «домовые знаки», так называемые личные клейма каменщиков. Они показывали, кто произвел тот или иной кирпич для строительства. Стена заканчивалась где-то на уровне дома № 30–32 по набережной Селестен (quai des Célestins).

Для того чтобы перейти на левый берег, нам следует ориентироваться на улицу Пультье (rue Poulletier) на острове Сен-Луи (l’île Saint-Louis). В ту эпоху здесь было два абсолютно пустынных островка. После того как возвели стену, ночью по воде протягивали огромные тяжелые цепи, таким образом, двигаться по реке не представлялось возможным.

На левом берегу реки стена начиналась на уровне дома № 1 по набережной Турнель (quai de la Tournelle) – именно так и называлась угловая башня, которая здесь находилась. Небольшой жилой особняк по адресу бульвар Сен-Жермен (boulevard Saint-Germain), 7-бис, на самом деле – одно из соединений проходившей здесь стены. Мы также находим остатки древнего строения во дворе дома № 7 по улице Шантье (rue des Chantiers): дом масонов хранит следы консоли старинной башни. Мы можем найти фрагменты городской стены вплоть до улицы Эколь (rue des Écoles), где рядом с почтой находится небольшая арка. Ее сделали в стене для прохождения одного из обводных каналов реки Бьевр, протекавшей по этим местам.

Мы выходим на улицу Кардинала Лемуана (rue du Cardinal-Lemoine). Она начинается как раз от улицы Эколь и следует внешней линии рва вокруг укрепления: вы найдете остатки стены в доме № 48–50, прилегающем к пожарному депо, и чуть дальше – в садах домов № 9–11 по улице Аррас (rue d’Arras). Хорошо сохранившиеся фрагменты также расположены по многим другим адресам: в домах № 60–64 и 68 по улице Кардинала Лемуана; домах № 4 и 6 по улице Туэн (rue Thouin); домах № 1 и 7 по улице Кловис (rue Clovis); особенно увлекательно место в доме № 47 по улице Декарт (rue Descartes). Если запастись терпением и преодолеть три двери с домофонами, то наградой вам будет возможность постоять на самой кровле крепости. Этот очаровательный узкий проход, надежно защищенный, для меня – самая ценная награда в моих поисках: волшебное место.

На другой стороне, на этой же улице Декарт, мы видим план ворот Бордель (la porte Bordelle), или Сен-Марсель (Saint-Marcel). Двигаемся к улице Фосе-Сен-Жак (rue des Fossе́s-Saint-Jacques), это все еще внешняя сторона рва, и подходим к дому № 151 по улице Сен-Жак, там, где раньше находились ворота Сен-Жак (porte Saint-Jacques), самые важные на левом берегу. Далее городская стена шла вниз, следуя по улице Суффло (rue Soufflot) непосредственно до улицы Виктор Кузен (rue Victor-Сousin).

Ворота Сен-Мишель находились на высоте дома № 56 по бульвару Сен-Мишель, далее стена тянулась направо на улицу Мосье-ле-Пренс (rue Monsieur-le-Prince). На доме № 40 есть табличка: «Древняя улица Фоссе» (fossés c французского – «ров, канава»). На этой улице расположен китайский ресторан «Ла Гранд Мюрай» (Великая стена) – милая аллюзия, без сомнения, непреднамеренная, на работу Филиппа Августа. Однако стены подвала этого ресторана, равно как и всех домов, расположенных до улицы Расин (rue Racine), – действительно самые настоящие стены крепости.

Затем стена прерывается бульваром Сен-Жермен и следует дальше: башня остается в доме Каталонь (maison de Catalogne) на углу улиц Сен-Андре-дез-Ар (rue Saint-André-des-Arts) и Ансьен-Комеди (rue de l’Ancienne-Comédie).

До Сены улица Мазарин (rue Mazarine) также идет по внешней окантовке рва крепости, кое-какие следы обнаруживаются на парковке дома № 27 и в небольшом садике дома № 35. Если вы подниметесь на второй этаж Института языков, это дом № 13 в переулке Дофин (passage Dauphine), то с террасы вам откроется прекрасный вид на верхушку башни.

Немного дальше улица Мазарин должна бы встретиться с улицей Невер (rue de Nevers), но это не так-то просто. Улица Невер заканчивается тупиком – стена дома, в которую вы упираетесь, и есть бывшая крепостная. Вернемся на улицу Мазарин, пройдем до улицы Генего (rue Guénégaud) и найдем дом № 29. Заходите сразу же в здание издательства «Seuil» и в конце двора увидите еще одну крепостную башню…

Каменное заграждение заканчивалось у Сены знаменитой Нельской башней (tour de Nesle) на набережной Конти (quai de Conti). Сейчас на ее месте находится левый угол дворца Института Франции. О существовании башни напоминает табличка на левом крыле института.

Другие куски стены, вне всякого сомнения, скрываются от посторонних глаз где-то в частных домах или фундаментах зданий… Эти поиски могут стать настоящей охотой за сокровищами для тех, кому не безразлична история города.

Я, охотник за реликвиями, впервые ликовал, когда обнаружил следы крепости Филиппа Августа. Если я пригласил вас следовать по маршруту довольно длинному и сложному, то только затем, чтобы вы лучше прочувствовали, что движет мной и какие проблемы мне еще предстоит решить. Париж – это увлекательная головоломка. Если сердце вам это подсказывает…

* * *

Подобно этой стене, Филипп Август восхитителен! Он все сделает, все придумает, все изобретет вновь. Он установит и закрепит королевскую власть, увеличит страну, реконструирует Париж.

Когда он взошел на трон в 1179 году, тому, кого называют Филиппом II, едва исполнилось пятнадцать лет. Он еще никто. Ну или почти никто. Он всего лишь молодой король франков и правит преимущественно на территории Иль-де-Франс… Уготованная судьба перевернет, изменит его самого. Он покорит земли, утвердится как король Франции, покажет связь между своими территориями, которым он даст общую историю, язык и единый план развития. При нем Париж приобретает столичный облик, достойный нового формирующегося королевства. Филиппа II при жизни называют Филиппом Августом – титул римских императоров используют в проповедях и писаниях священники.

Конечно, методы короля грубые и стремительные. Они хорошо подходят для той эпохи, но, говоря начистоту, некоторые их них просто отвратительны. Например, он решает отобрать деньги у еврейской общины, так как, когда он вступил на трон, денег в казне не хватало. Одним субботним утром 1181 года парижских евреев заключили в тюрьму. Чтобы получить свободу, заключенные должны были пожертвовать королю все свои богатства. Но этого недостаточно. Год спустя Филипп легко и просто упраздняет долговые претензии евреев к христианам. Прекрасные новости для государственной казны: взамен должники возместят королю пятую часть своего долга!

24 июня 1182 года издан указ о выселении. Впервые в истории христианское государство официально преследует общину евреев, живущих на его же территории. Парижские синагоги, спрятанные в тени собора на острове Сите на улице л’Аташри (ныне это улица Ташри – rue de la Tacherie) на правом берегу, перестраиваются в церкви, а дома и мебель евреев продаются по решению королевской власти. На собранную сумму король повелевает построить рынок – непосредственно в еврейском квартале Шампо (Champeaux), к тому времени место уже пустовало. По его приказу строятся два здания под крышей, окруженные стенами, с воротами, которые закрываются на ночь. Эти помещения отличаются несомненным преимуществом и новизной: они позволяют купцам хранить товары в безопасности, спрятанными от дождя и грабителей. Очень скоро рынок Шампо становится самым оживленным в столице. Он огромен и предлагает всего понемногу – от продуктов питания до разнообразных тканей. Король закладывает здесь основы того, что будет на этом самом месте в течение восьми веков, – парижский Ле-Аль…

Куда исчез рынок Ле-Аль?

Перед лицом все увеличивающихся предложений рынок разрастался, и в XVI веке Франциск I решился на его реорганизацию. Он строит особые павильоны, «столпы Ле-Аль»: на первом этаже располагаются крытые галереи с лавками, а в центре этих галерей, в аркаде «квадрата», можно было купить свежий хлеб и молочные продукты.

В XIX веке рынок пришлось вновь перестраивать, причиной тому явились многочисленные проблемы организации и гигиены. В 1848 году объявили конкурс на лучший архитектурный проект, победу в нем одержал Виктор Бальтар. С 1852 по 1870 год возводятся десять стеклянных павильонов, прозрачные своды которых опираются на прочные чугунные конструкции. В 1936 году добавились еще два павильона.

С приходом триумфального XX века старым рынком пришлось пожертвовать. Из-за роста численности населения Парижа и порядка соблюдения гигиенических норм район, где находился рынок, пришлось преобразовать, а рынок перенести подальше. В 1969 году рынок Ле-Аль переезжает в Рюнжи (Rungis) – район, расположенный недалеко от Парижа.

В последующие годы, с 1971 по 1973, глупость, невежество, заносчивый модернизм и меркантильный подход рушат павильоны, построенные архитектором Бальтаром. Очень грустная эпоха для Парижа: павильоны Ле-Аль рушат, но возводят башню Монпарнас! Сохранился только один-единственный павильон Бальтара, но и он перенесен в Ножан-сюр-Марн (Nogent-sur-Marne).

Не так давно случилось новое преобразование: современный Форум-де-Аль обзавелся «кроной» – особой пластинчатой крышей из стекла. Авторы проекта – архитекторы Жак Анзутти и Патрик Бергер.

Филипп Август пристально наблюдает за тем, что делается в Париже, он знает, что город должен развиваться и расти. Непосредственно перед рынком Ле-Аль располагается кладбище Невинных (cimetière des Innocents), где происходят отвратительные вещи: между могил и перед открытыми общими могилами сваливается и накапливается мусор, фыркают и валяются в грязи свиньи, а смазливые дамочки без зазрения совести торгуют своими телами. Крепость наконец-то положит конец этому хаосу. Любвеобильным странницам предлагается поискать счастья в других местах, свиньи загоняются в свинарники, а мусор убирают. Отныне зайти сюда можно только днем и то затем, чтобы помолиться или предать земле усопшего. Ночью ворота закрываются, и все находится под замком.

Король хочет видеть порядок и чистоту, его город не должен напоминать клоаку, открытую четырем ветрам. Однажды он наблюдает из окна дворца Сите, как по Сене движутся лодки, но вдруг его взгляд падает на карету, застрявшую в грязи на аллее… Лошади топчутся на месте, колеса прокручиваются, и во все стороны летит липкая грязь. Пока карета пытается выехать, раскачиваясь из стороны в сторону, в воздухе стоит жуткая вонь навозной жижи и гнили.

«Как же в будущем избавиться от невыносимого запаха экскрементов?» – задается вопросом король. Когда-то римляне вымостили все улицы камнями и плитками, но со временем этот слой так последовательно заваливали мусором, землей и отходами, что от него осталось лишь смутное воспоминание, так глубоко он был погребен. Филипп созывает городскую буржуазию и прево города: несмотря на большие финансовые расходы, главные улицы города должны быть в кратчайшие сроки вымощены «камнями толстыми и прочными», по которым могли бы проехать кареты, не поднимая вонючий ил.

* * *

В 1187 году Ираклий, латинский патриарх Иерусалима, приезжает в Париж в разгар этих городских преобразований. Прелат привозит сокрушительные новости, и они разрывают сердце любого христианина, вызывая потоки слез: Саладин (Салах ад-Дин), султан Египта, захватил Иерусалим! Город откровения в руках сарацинов… Услышав об этом страшном нападении, папа Урбан VIII, охваченный ужасом, падает замертво… Но для Ираклия существует и другой способ отдать свою жизнь Святому городу: пуститься на покорение Палестины, собрать войска отовсюду – из Франции, Англии и Германии. Патриарх приезжает, дабы уговорить короля отправиться в Третий крестовый поход с одной лишь целью, сказанной-пересказанной тысячу раз: нужно освободить Иерусалим!

Этот призыв слышится с кафедры строящегося тогда собора Нотр-Дам. На самом деле старую епископальную церковь Сен-Этьен, совсем ветхую и тесную, не вмещавшую постоянно растущее парижское население, разрушили стараниями епископа Мориса де Сюлли. На ее месте деятельный церковнослужитель вот уже двадцать пять лет строит новую базилику.

Работы еще очень далеки от завершения, поэтому Ираклий проповедует скорее на большой стройке, чем в здании культа. Сейчас это пока нечто из обтесанных камней, канатов, талей, лестниц, деревянных балок: но только в самом конце «полусобора» возвышается клирос, великолепный и поразительный. Четыре уровня устремляются вверх к сводам, нервюры которых спускаются с высоты и продолжаются ближе к земле округлыми колоннами; вокруг двойные галереи клироса выходят на небольшие часовни.

Каменотесы, резчики по камню, плотники, кровельщики, кузнецы, каменщики, извозчики – все работают под руководством наставника. На огромных свитках пергамента он рисует планы и эскизы самой большой церкви, которую он себе только способен вообразить. Несмотря на нетерпеливую ярость епископа, требующего ускорить работы, строительство продвигается безбожно медленно. На дворе октябрь, и, как в любой другой год в это время, работы приостанавливаются – начинается период спячки. Первые неожиданные заморозки могут испортить раствор. Поэтому каменщики откладывают в сторону мастерки, прикрывают сделанную работу соломой и уходят, чтобы спокойно дождаться весны и начать вновь. Что же касается каменотесов, то они продолжают долбить камни на морозе, но не так активно, предпочитая отсиживаться в деревянных бараках, наспех сколоченных здесь же, на стройке.

Посередине величественного строительства Ираклий рыдает, взывает, угрожает, объявляет сокрушительный апокалиптический огонь в случае, если Иерусалим не будет освобожден, а значит, не откроются небесные врата. Кажется, что эти ужасные слова поднимаются вверх, становятся громче, и эхо катит и разносит их по всем сводам клироса. Находящиеся в соборе люди трепещут, слова почтенного патриарха беспокоят сильных духом людей, а смиренные просто содрогаются от предстоящего ужаса.

Филипп Август не может не участвовать в таком священном действии – освобождении Святой земли и Гроба Господня. Кроме того, в Европе царит чрезвычайно воинственная атмосфера. В Париже, как и во всем королевстве, а также в Англии, все: аристократы и простолюдины – настоятельно требуют участия в таком походе за верой. У короля Франции нет особого выбора, он должен идти. Но не сразу. Сначала ему необходимо заключить мир с Ричардом Львиное Сердце, английским монархом, который собрался возглавить поход. Два суверена подписывают договор о лояльности: «Мы вместе совершим путешествие в Иерусалим под руководством Господа нашего. Каждый обещает другому блюсти дружбу и благую веру…»

Затем 15 марта 1190 года королева Изабелла, жена Филиппа Августа, умирает во время родов, после того как на свет появляются мертвые близнецы. Юной королеве всего двадцать лет. За десять лет до текущих событий, ребенком, Изабеллу де Эно выдают замуж за короля по территориальным причинам: графство Артуа (Artois) – ее приданое. Филипп никогда особо не любил эту хрупкую, вечно хныкающую девушку, но ее смерть стирает все обиды. Филипп требует для королевы грандиозных похорон. Они происходят в клиросе церкви Нотр-Дам. Хоронят ее здесь же, в соборе, в специально выкопанном для этого случая склепе.

Перед тем как пойти в Крестовый поход, королю Франции необходимо закончить кое-какие дела. Он прекрасно понимает, что Париж – это практически незащищенный город. Да, есть старые стены на острове Сите, но население увеличилось, и город активно развивается на обоих берегах реки. В случае нападения ничто по-настоящему город защитить не сможет. Реальный риск вторжения существует, поскольку норманны и англичане с завидным постоянством угрожают французскому королевству. Вот в какой момент у короля появляется идея выстроить стену в северном направлении, через правый берег реки.

Филипп Август строит грандиозные планы для своей столицы. Он надеется, что безопасность новых стен привлечет в город на Сене еще больше жителей. Он заново представляет себе настоящий план урбанизации. В стенах новой городской стены он видит парки, сады, раскинутые между домами, которые еще предстоит построить.

* * *

Король выбирает шесть представителей буржуазии и дает им указания, как вести дела в его отсутствие. Затем он едет в Сен-Дени, где со всей торжественностью получает благословение «во имя гвоздя Креста Господня и тернового венца». Ему также дается хоругвь с изображением золотого креста как символа сплочения. Снаряженный таким образом Филипп со спокойной душой отправляется на покорение Святой земли.

4 июля 1190 года король Франции и король Англии встречаются в Везле (Vézelay). Вместе они шествуют по долине Роны, где восторженные толпы приветствуют двух великих монархов – они собираются разгромить высокомерных сарацинов. Филипп поднимается на борт корабля в Марселе, Ричард следует до Генуи…

Филипп Август находится вдали от Парижа и своего королевства в течение почти полутора лет! И ради чего? А ничего! Для него Крестовый поход заканчивается шестью месяцами ожидания на Сицилии в несбывшихся надеждах о том, что успокоятся воды Средиземного моря; а затем катастрофически неудачной осадой города Сен-Жан-д’Акр (Акра – Saint-Jean-d’Acre), откуда солдат Саладина не удается сдвинуть ни на дюйм. В дополнение ко всем неудачам Филипп заболевает. Серьезно заболевает. Его бьет сильнейшая лихорадка, у него выпадают волосы и ломаются ногти, сильно воспаляется глаз, страдает слизистая, он становится тусклым и безжизненным… Филипп больше не хочет задерживаться на этой неприветливой земле, он хочет вернуться в Париж и забыть свои благочестивые мечты. Он посылает послов к Ричарду Львиное Сердце с просьбой освободить его от данных обязательств и позволить ему уйти во Францию как можно скорее.

– Когда король уходит, не выполнив своего обета, – заявляет с презрением король Англии, – какое это бесчестье для короля и стыд для всего королевства Франции. Я ему так делать не советую. Решает только он – оставаться умирать либо возвращаться в свои земли!

Однако Филипп все давно решил: он садится на корабль в городе Сур (Tyr), оставляя французских крестоносцев в распоряжении Ричарда. 27 декабря 1191 года король прибывает в Париж отнюдь не таким лихим кавалером, каким он был, когда уезжал из города восемнадцать месяцев назад… В свои двадцать шесть лет это слепой на один глаз, полысевший от болезни человек. Он побывал на краю жизни и смерти, он понимает цену времени, он хочет действовать, чтобы создать нечто прочное, что сохранится надолго.

Сразу же по возвращении короля из его печальной экспедиции строительство городской стены на правом берегу, без сомнения, значительно ускоряется. Монарх решает не останавливаться на одном берегу и продолжать стену, захватив также кусок левого берега.

В это время Ричард Львиное Сердце продолжает Крестовый поход. Он занимает порт Яффа (Jaffa), восстанавливает Иерусалимское королевство, но Святой город взять не может. В конце концов, чтобы закончить приключение, которое затянулось на слишком долгое время, он заключает перемирие с Саладином и в октябре 1192 года покидает Палестину. По дороге его корабль попадает в бурю и садится на мель недалеко от порта острова Корфу. Там английский король, как самый заурядный наемник, попадает в плен к германскому императору Генриху VI.

Такая ситуация отрадна для Филиппа Августа: он держит в своих руках Иоанна Безземельного, младшего брата заключенного под стражу короля. Чтобы стать королем Англии вместо своего старшего брата, Иоанн готов на любые компромиссы. Он действительно помогает королю Франции осадить главные крепости Нормандии, принадлежащие английской короне, и позволяет ему захватить Жизор (Gisors) и другие замки, принадлежащие Плантагенетам, правящей династии английских королей.

Но всему хорошему когда-то приходит конец. 2 февраля 1194 года Ричард Львиное Сердце наконец-то отпущен на свободу. Моментально, как будто к пучку хвороста поднесли спичку, вспыхивает война между Англией и Францией. В этом споре есть, несомненно, политический мотив: король Франции хочет расширить свое королевство до естественных границ, а король Англии не желает расставаться со своими континентальными владениями. Но помимо такого логичного объяснения существует факт личностной неприязни двух монахов. Они терпеть друг друга не могут. Они такие разные! Ричард обладает природной силой, это человек, всегда готовый к войне, прекрасно владеющий оружием. В противоположность ему Филипп воюет только потому, что этого требует эпоха. Он вступает в войну для того, чтобы иметь возможность устраивать дела в государстве, улучшать жизнь своих современников. Он работает на будущий прогресс.

Кстати сказать, французские войска не оказывают большого сопротивления английским солдатам. Они повсюду отступают, и в действительности нет никакого противостояния. Есть лишь бегство, точечные прорывы, сожженные деревни, захваченные, а затем брошенные замки…

3 июля 1194 года, без сомнения, случайно две армии встречаются лицом к лицу в лесах Фретваля (forêt de Fréteval), недалеко от Вандома (Vendôme). Ричард во главе своей армии обращает французов в бегство. Они удирают с такой скоростью, что Филипп не успевает забрать с собой красивую посуду и шкатулки с деньгами. Более значимой потерей, однако, является то, что король называет «архивами». В лагере остаются королевские счета, которые он всегда возит с собой вне зависимости от того, использует он их или нет. По сути, подумал ли король прежде, чем взять всю эту документацию с собой на войну? С тех пор королевские архивы больше никуда не вывозятся. Впредь они остаются в Париже за толстыми и безопасными стенами Лувра. Вот таким образом, вследствие необходимости, наученный опытом Филипп Август закладывает основы Национального архива!

Заигравшись в гордеца, Ричард Львиное Сердце заканчивает свою жизнь так, как и должен ее закончить, – в бою. 26 марта 1199 года при осаде замка Шалю-Шаброль (château de Châlus) в Лиможе он серьезно ранен арбалетным болтом. У него начинается гангрена, и через 11 дней он умирает.

Военные действия продолжаются, на этот раз – против Иоанна Безземельного. Филипп одерживает одну победу за другой. Он врезается на территорию Плантагенетов с французской территории, захватывает Нормандию (Normandie), Мэн (Maine), Турень (Touraine) и вскоре колыбель Плантагенетов – Анжу (l’Anjou) и Пуату (le Poitou).

В конце концов окончательно победить Иоанна Безземельного удалось сыну Филиппа, будущему королю Людовику VIII. Происходит это 2 июля 1214 года под Ла-Рош-Муаном (La Rocheau-Moine). Примерно в это же время его отец одерживает победу над германским императором Оттоном IV в знаменитой битве при Бувине (bataille de Bouvines) 27 июля 1214 года, выхватывая тем самым у слабеющей империи суверенитет Капетингов.

Насколько Филипп Август преуспел в военном противостоянии со своими принципиальными врагами, англичанами, немцами, да еще и испанцами, настолько же ему удалось изменить Париж! В последние годы XII века город переживает свой расцвет. За несколько десятилетий население удвоилось и достигло пятисот тысяч жителей; улучшились пути сообщения, торговля процветает, развиваются ярмарки и рынки. Париж становится одним из самых больших европейских городов, а главное – столицей могущественнейшего королевства Запада.

XIII век. Мобер-Мютюалите

Взлет университета

Белые буквы на синей керамической табличке – станция «Мобер-Мютюалите» («Maubert-Mutualitе́»), сделанная в классическом стиле. Вот если бы не оранжевые сиденья обтекаемой формы в стиле восьмидесятых годов, все было бы совсем прекрасно.

Когда вы выходите из метро, можно пойти в сторону дворца Мютюалите (palais de la Mutualité). Спрятавшись за своим неброским фасадом в стиле ар-деко, здание предназначено для собраний протестующих и недовольных всех сортов. Если пойти в другую сторону, то окажетесь на площади Мобер (place Maubert) и расположенном там рынке. От площади разбегаются многочисленные улочки, наполненные историей.

До преобразований Второй империи это место занимало намного меньшую площадь, чем сейчас, оно считалось труднодоступным, закрытым и далеко расположенным. Скромная площадка основания фонтана напоминает его первоначальную форму – треугольник, уходящий на север до улицы Карм (rue des Carmes), а другой стороной возвращающийся по изгибу улицы Лагранж (rue Lagrange).

Парижский университет начинался именно здесь… на открытом воздухе! На эту самую площадь Мобер, а также на улицу Фуар (rue du Fouarre) приходили студенты послушать лекции мастеров.

Улица Фуар, площадь Мобер: почему?

Фуар… старофранцузское слово, обозначающее «фураж, корм»; потому что любопытные молодые люди в поисках интеллектуальной пищи, пробудившись, приходили сюда и усаживались на стога сена, которые только что выгрузили на берег с лодок, курсирующих по Сене.

А почему Мобер? Это слово – шуточное сокращение от магистра Маубуса, латинского имени Альберта фон Больштедта, или Альберта Великого. Этот немецкий философ, член доминиканского ордена становится магистром богословия в Парижском университете в 1245 году. Здесь неподалеку есть улица Мэтр-Альбер (rue Maître-Albert) – этот изогнутый переулок существовал уже в XI веке и носил название улица Пердю[12]. В итоге эта улица оказалась не такой уж забытой: она существует более тысячи лет и совершенно не изменилась, несмотря на разнообразные работы и градостроительные преобразования!

Альберт Великий, принадлежащий к доминиканскому ордену, старается все же отойти от уже пережеванных и готовых для потребителя уроков церкви. Он делает это как в переносном смысле, так и непосредственно в физическом. Богослов покидает величественную кафедру Нотр-Дам с намерением прочесть несколько лекций за ее пределами, выбирая для этого стены доминиканского монастыря Сен-Жак. Однако очень скоро там ему становится тесно, так как монастырь не может вместить всех жаждущих познания «учеников». Ну что же, он станет преподавать в грязи на левом берегу! Надо обладать большой верой и не меньшим здоровьем, чтобы учительствовать на сильном ветру, в лучах жаркого солнца или под дождем, усевшись на деревянный ящик перед взволнованными студентами, которые, в свою очередь, расположились на стогах сена. Сегодняшние студенты выступают за право иметь помещения для обучения, и у них есть на то причины. Но в ту эпоху, когда легко могли умереть от простого насморка, слушатели рисковали заработать себе серьезный флюс… исключительно ради удовольствия чему-то научиться!

Такая традиция продолжалась довольно долго, так как она увидела то время, когда однажды среди студентов на соломе занял свое место молодой флорентиец с исхудавшим лицом. Это был Данте Алигьери, еще не написавший своей «Божественной комедии»… И вот почему буквально в двух шагах мы находим улицу Дант (rue Dante). Знаменитый поэт застал еще открытую улицу Фуар, день и ночь заполненную шумными студентами. Много позже, в 1358 году, все изменилось: чтобы положить конец любовным похождениям молодых людей, приходивших сюда пошалить с проститутками квартала, улицу перегородили с двух сторон воротами, на ночь они закрывались.

Площадь Мобер расположена на важной линии сообщения – римской дороге, соединявшей Париж, Лион и Рим, она проходила по улицам Галанд (rue Galande) и Монтань-Сен-Женевьев (rue de la Montagne-Sainte-Geneviève), но по этим местам также проходил путь в Сантьяго-де-Компостела (Saint-Jacques-de-Compostelle). Поэтому в XII веке здесь выстроили церковь Сен-Жюльен-ле-Повр (Saint-Julien-le-Pauvre), которая названа в честь святого, епископа Иулиана Ле-Манского. Святой считался покровителем паломников и странствующих. Небольшое здание представляет собой прекрасный пример перехода романского архитектурного стиля к готическому. Фасад здания, который мы видим теперь, датируется XVII веком, но снаружи церкви сохранились вертикальные конструкции XII века и капители колонны. Два внутренних пролета нефа также XII века. Когда университет признали и утвердили, то ректор его заседал в этой церкви. Он отдал улицы и площади в пользу коллежей и школ. Их стало так много, что они заполонили собой весь левый берег реки, который впоследствии назовут Университетом.

Опустевшая без студентов после образования университета площадь Мобер становится местом зловещим, опасным и страшным. На древних гравюрах видно, что площадь вся утыкана виселицами и лестницами правосудия. Последние представляли собой разновидность железного ошейника, на них публично выставлялись богохульники, клятвопреступники и двоеженцы, – словом все те, кого хотели отметить печатью позора. Место переменилось, превратившись в площадь казни и страданий. К тому же крутые берега Сены в том месте были не очень высокими и довольно плохо укрепленными, что являлось причиной постоянных наводнений. На доме № 29 по улице Мэтр-Альбер есть табличка с полустершимися готическими буквами, которая напоминает о том, каков был уровень воды в 1711 году.

Опустевшая без студентов после образования университета площадь Мобер становится местом зловещим, опасным и страшным. На древних гравюрах видно, что площадь вся утыкана виселицами и лестницами правосудия.

Угрозы постоянного затопления и мрачная атмосфера этих мест исчезли в XIX веке, не выдержав удары киркой неизменного барона Османа, который решил проложить здесь бульвар Сен-Жермен и улицу Монж (rue Monge).

* * *

В XII веке церковь, жесткая и догматичная, держит в своих руках знания и образование. Богословием, а также науками, грамматикой, риторикой и диалектикой не занимаются нигде, кроме монастырей. Все должно подчиняться епископальной школе, следующей церковному канону, а его проповедует монастырская школа Нотр-Дам на острове Сите. В противовес жестокости и запретам появляются инакомыслящие… О, это не опасные мятежники, это даже еще не гуманисты: это просто религиозные миряне, и они хотят только небольшой независимости. Для того чтобы получить относительную независимость от папы и епископальной школы – только в праве выдачи дипломов, – они обосновываются на левом берегу реки, где общины учителей и учеников набирают высоту, забираясь постепенно все дальше по горе Сен-Женевьев.

Все это происходит в сумятице, каждый наставник считает, что может научить, каждый ученик полагает, что он вправе выбирать себе профессора, а епископ Парижа горячо высказывается против ущемления собственных полномочий.

В 1200 году король Филипп Август решает, что пора наводить гармонию в этой какофонии. Он упорядочивает школы и дает им некую свободу, выдавая жалованные грамоты: отныне они все имеют единое название «Университас паризьенсис магистрорум эт сколарум» (Universitas parisiensis magistrorum et scholarum). Слово «universitas» используется еще в своем изначальном латинском значении – «общество» или «компания». Если коротко, то это сообщество людей, занятых какой-то единой общей деятельностью. Не препятствуя, король создает рамки, в них обучение осуществляется свободно, без опеки со стороны церкви. XIII век станет, таким образом, веком Университета…

Наиболее известные наставники и учителя начинают свои публичные бесплатные лекции на холме Сен-Женевьев, и студенты приходят на них толпами. Профессора стараются отойти от ортодоксальности, иными словами, от навязывания «правильного мнения». Они, в частности, хотят преподавать и медицину. Это трудная задача, так как в 1219 году папа Гонорий III своим указом запретил обучать этой науке монахов. Он думает, что вся эта научная ерунда отвлечет слуг божьих от главного – богословия, единственного подлинного знания. А тут вдруг работы Гиппократа и Галена изучаются более или менее открыто, но в любом случае независимо от церкви, профессорами различных религиозных орденов, которые спешат добиться определенной независимости.

На левом берегу Сены быстро открываются школы и коллежи, привлекающие не только студентов королевства, но и учеников со всей Европы.

Епископ Жак де Витри в своем сочинении «Западная история» приводит ошеломляющую таблицу цифр во время зарождения и развития Латинского квартала. Необходимо, конечно, принимать во внимание ужас церковнослужителя от последствий такой либерализации как в плане интеллектуального развития, так и частной жизни, но его свидетельство предлагает нам тем не менее общий обзор средневекового Парижа…

Жак де Витри считает Париж «паршивой козой», добропорядочный епископ везде видит одних проституток! В любом случае он описывает дома на левом берегу реки, где на верхних этажах располагаются школы, а самый нижний занят беспечными девушками… Так студенты весело обретают знания, проходя через чувственные удовольствия. Этот маленький мир, состоящий из французов, нормандцев, бретонцев, бургундцев, немцев, фламандцев, сицилийцев и римлян, разрывается на куски по малейшему поводу, в то время как наставники, более занятые получением денег, чем чистой наукой, крадут друг у друга студентов. Все это выливается в пустую болтовню, и она приносит один вред, по мнению епископа, вместо того следовало бы беспокоиться о вечной душе и божественном всемогуществе.

Не обижаясь и не обращая внимания на строгое презрение к Латинскому кварталу, школы множатся. Богатые аристократы и многочисленные религиозные ордена, такие как доминиканский и францисканский, финансируют и открывают специальные учреждения, где студенты могут получать образование, а также жить и питаться. Между площадью Мобер и холмом Сен-Женевьев коллежи появляются один за другим. Есть, правда, очень небольшие, которые открываются для горстки студентов. Их сразу же поглощают более крупные школы. Так, Ирландский коллеж поглощает коллеж Лангобардов, Датский продают монастырю кармелитов, коллеж Пресль становится частью коллежа Дорман-Бове, знаменитый коллеж Кокер затмевает собой коллеж Сен-Барб… Сорок две тысячи студентов всех возрастов, от пятнадцати до пятидесяти лет, учатся в почти семидесяти пяти коллежах. В это же время в других европейских столицах с трудом найдется несколько школ. Париж по праву становится энергичным сердцем интеллектуального мира.

Но куда же исчезли коллежи?

Один из самых старых коллежей, хотя все привыкли думать, что от него ничего не осталось, носил имя своего основателя – кардинала Лемуана. Этот коллеж полностью разрушили в конце XVII века, об этом говорят все письменные документы. Так ли это? Да они просто не приняли во внимание мою персону, а она очень любит ковыряться во всех потаенных углах, где только есть намек на древние камни… Историки Парижа, такие как Жак Хилер, указывают, что здание кабаре «Паради Латен» (Le Paradis Latin) построено на руинах коллежа, и упоминают о каком-то таинственном внутреннем ходе… но, очевидно, доступа к нему не нашли. Но если вы устроите там «засаду», то с удивлением обнаружите целую стену, выложенную толстыми огромными камнями, вне всякого сомнения, датируемыми XVII веком. Сюрприз! Перед вами часть коллежа кардинала Лемуана! Пройдите еще немного, и перед небольшой выемкой, очень напоминающей старый вход на лестницу, вы распознаете на сероватом камне нацарапанные рукой школяра «3 С», написанные характерным для XVII века способом… Надпись сообщает нам, что какой-то студент разместился в комнате 3 С. Трогательно, не так ли?

Самый красивый вход из сохранившихся на сегодняшний день, вы найдете в коллеже де Бернарден (Bernardins), основанном в 1224 году. Расширенное в XIV веке здание с готическими стрельчатыми окнами и розетками представляет собой великолепный пример средневековой городской архитектуры Парижа, часто недооцененной. Сводчатый подвал дома № 24 по улице Пуасси (rue de Poissy) – старинный погреб – существует и по сей день, а на первом этаже здания располагалась трапезная монастыря. Последняя постройка все еще стоит, и это самый длинный готический зал Парижа: более тридцати пяти метров в длину. Пять лет заняли реставрационные работы этого огромного средневекового комплекса, посвященного исследованиям и обучению. Большим преимуществом является то, что ко всеобщей радости и восторгу здания открыты для публики.

Дом за № 14 по улице Карм приютил остатки коллежа Пресль (collège de Presles), основанного в 1314 году. За удлиненными окнами, украшенными шторами, сейчас живут люди – а ведь это бывшая часовня XVI века!

Дом № 17 по этой же улице Карм представляет собой то, что сохранилось от церкви коллежа Лангобардов (collège des Lombards), основанного в 1334 году. Портал датируется 1760 годом, а все остальное – довольное странные свидетельства разных лет, как будто размытые водой древнего фонтана.

Коллеж Корнуайе (collège de Cornouailles), основанный в 1321 году, прячется на улице Дома (rue Domat), небольшом проходе старого Парижа, он отходит от улицы Галанд, 12 бис. Развернитесь в первом внутреннем дворе – перед вами главный вход, и ему почти семь веков!

Шотландский коллеж (collège des Écossais) находился в доме № 25 по улице Кардинала Лемуана. Во время Террора здесь образовали тюрьму, а затем, в 1806 году, здание передали англиканской церкви. Тут обнаруживаются лестница и парадный двор коллежа, а также здание на улице с надписью «Коллеж шотландцев» и герб «FCE» (Fief du collège d’Écosse – Владение коллежа Шотландии). Все эти хорошо видные знаки показывают, что для каждой страны было очень важно заявить о своем присутствии в недрах университета, который хотел стать международным.

На улице Жан-де-Бове (rue Jean-de-Beauvais), дом за номером 9 бис, – церковь XVII века, зажатая между более современными жилыми зданиями, – память о коллеже Дормен (collège de Dormans), созданном в 1365 году.

Следуйте за мной до дома № 21 по улице Валет (rue Valette) – там мы найдем лестницу, свидетельницу древних времен. Заходите во двор старинного коллежа Форт (collège de Fortet), основанного в 1394 году. Тишина и свет характерны для этой исторической бреши под открытым небом в самом центре Парижа. Пролеты лестницы все поднимаются и поднимаются вверх, и кажется, что это возможность вырваться в другой мир… Именно здесь учился Жан Кальвин, когда его обвинили в распространении ереси. Самый известный здешний студент бежал по крышам от преследователей и позже обосновался в Женеве, где и разработал свою теорию реформации. По иронии судьбы коллеж Форт стал местом рождения движения контрреформации, знаменитой Священной лиги – католической партии герцога де Гиза, основанной в 1572 году и ставшей одной из зачинщиков Варфоломеевской ночи.

В противоположность такому радикализму в коллеже Сен-Барб (collège Sainte-Barbe), знаменитом своим открытым свободным духом, преподавали дисциплину, немного забытую в наши дни, – логику. Коллеж находился на улице Валет и поглотил в свое время коллеж Кокер (collège de Coqueret). Последний известен тем, что из его стен вышли поэты эпохи Ренессанса – Жоашен дю Белле и Пьер де Ронсар.

В 1229 году Филиппа Августа нет уже шесть лет. Королевством Франции все это время правит Бланка Кастильская – регентша при малолетнем сыне и наследнике престола Людовике IX. В это время университет бунтует. Студенты того времени имеют плохую репутацию: эти молодые люди, которые, по сути, должны представлять собой элиту нации, наводят такой ужас на парижских буржуа, что последние отказываются по вечерам выходить из дома – улицы пустеют… Их обвиняют, не безосновательно, в том, что они грабят ради выживания, крадут женщин и тащат их через весь город, чтобы удовлетворить свои основные инстинкты, а иногда даже убивают. Для того чтобы как-то успокоить ситуацию, парижский епископ Гийом де Сеньле угрожает отлучением от церкви тех, кто разгуливает по городу с оружием. Но молодые люди не обращают внимания на какую-то там анафему, они беспечно продолжают свои злодеяния. Епископ разгневан. Он приказывает арестовать самых жестоких, а других просто изгнать из города, пусть их повесят подальше от Парижа.

В феврале 1229 года в жирный понедельник, сразу после карнавала, банда студентов приходит выпить вина в трактир, расположенный в пригороде Сен-Марсель (Saint-Marcel). В конце вечера, изрядно пьяные, они начинают спорить из-за цены напитка, оказавшегося довольно дорогим для их кошелька. Очень скоро спор усиливается, повышаются голоса, за грубыми словами в ход идут кулаки… Трактирщик начинает призывать на помощь. Он орет так громко, что на его вопли сбегаются крепкие ребята со всего квартала. Серьезная драка между студентами и парижскими жителями продолжается далеко за полночь. Наконец плохих мальчишек прогоняют и довольно грубо какое-то время преследуют.

На следующий день униженные накануне школяры возвращаются в таверну Сен-Марселя взять реванш за вчерашнее бегство. В руках у них палки. Они грабят и громят магазин, а затем отправляются по улице в поисках новых жертв. Так продолжается улица за улицей. На своем пути они сильно избивают буржуа и простых граждан, а некоторых в порыве ярости убивают.

Скандал катится по Парижу и доходит до регентши. Она считает, что студенты дали достаточно поводов буржуазии для ответных действий и приказывает сержантам и лучникам «наказать учеников университета».

Никто так не похож на студента, как какой-нибудь другой студент, поэтому солдаты не особенно горят желанием отыскать и наказать истинных виновников беспорядков: они весело отправляются за крепостную стену и нападают на нескольких студентов, которые там по случаю торчат. Вооруженные, в касках солдаты, посланные королевой-регентшей, неожиданно сваливаются на голову небольшой группы молодых людей, нескольких убивают, кого-то ранят и грабят всех поголовно.

Парижский университет тотчас же оценивает это происшествие как издевательство. Его привилегии унижены, независимость оспаривается, а студенты находятся под угрозой. Короче говоря, шатается сам фундамент французского образования! Для того чтобы оказать давление на власти, профессора и студенты пробуют новое средство: они просто перестают работать! В один момент распускаются учителя, и школы стоят пустыми. Слово «забастовка» появится в языке только шесть веков спустя, но перед нами уже серьезный конфликт без уступок. Профессора и ученики уходят из Парижа с четким намерением найти себе применение где-то вдали от города. Анже (Angers), Орлеан, Тулуза, Пуатье – все с радостью готовы принять их у себя и получить все возможные выгоды от прекрасной репутации Парижского университета. Даже у английского короля Генриха III трясутся руки, так он счастлив получить на сладкое в Оксфорде такие французские деликатесы.

Каждая из сторон упрямится, и никто не хочет уступать. На самом деле спор кажется неразрешимым. Университет борется за свои привилегии и независимость. Королевская власть желает показать свою способность устанавливать порядок. Проходят месяцы. Университет Парижа пустует.

«Забастовку надо уметь останавливать», – говорил Жорж Сеги, генеральный секретарь Всеобщей конфедерации труда (ВКТ), в мае 1968 года. Очевидно, что такая проблема возникает уже в Средние века. К счастью, папе Григорию IX удается как-то расшевелить застывшую ситуацию. Он опирается на то, что Париж остается все-таки центром образования, особенно религиозного. Он побуждает к тому, чтобы стороны начали договариваться, и настаивает на этом. Со своей стороны Людовик IX, молодой король шестнадцати лет, вмешивается в дела своей матери…

В конце концов Бланка Кастильская перестает сердиться и соглашается возместить потери студентам, пострадавшим от ее солдат. Она готова вернуть университету его привилегии и обещает добиться у собственников парижского жилья приемлемых цен для проживания студентов. Со своей стороны епископ Парижа, наставники монастырей Сен-Женевьев и Сен-Жермен-де-Пре, подобно каноникам капитула Сен-Марселя, дают клятву в будущем уважать наставников и учеников университета. Это древняя борьба за знания «частного против государственного», между церковью и мирскими наставниками, находит на время компромисс, но это соперничество существует до сих пор.

Что касается папы Григория IX, то он соглашается признать все дипломы, полученные студентами, нашедшими прибежище в Анже и Орлеане, с тем условием, что они незамедлительно вернутся в Париж. Более того, перед собранием студенческого союза Великий понтифик подтверждает, что у студентов есть право голосовать за собственный статут (устав), а также использовать оружие «отказа» – забастовку – в случае, когда кого-то из студентов убьют, а убийца не понесет заслуженного наказания. В папской булле Parens scientiarum universitas от 13 апреля 1231 года понтифик окончательно признает юридическую и интеллектуальную независимость Парижского университета.

Студенты и наставники могут возвращаться в Париж: забастовка длилась десять лет! Занятия возобновляются, и население города весьма радуется тому, что в Латинский квартал снова возвращается жизнь после такого продолжительного сна.

* * *

Во время правления Людовика IX, более известного своим прозвищем Святой Людовик, университет продолжает развиваться. Главному офису становится слишком тесно в небольшой церкви Сен-Жюльен-ле-Повр (Saint-Julien-le-Pauvre) и он переезжает в Сорбонну (Sorbonne), где и находится по сей день. Эта самая Сорбонна, которой подчиняются сейчас все факультеты парижского региона, изначально была просто одним из коллежей квартала, основанного в 1257 году духовником короля Робером де Сорбоном.

Почему такой ошеломительный успех? Потому что основатель университета – прирожденный педагог. Другие наставники открывали коллежи с одной-единственной целью: они рассчитывали на то, что из бедных студентов получатся будущие служители религиозного культа, ну или, по крайней мере, должники монашеского ордена или какого-нибудь богача, ссудившего им деньги на образование. Робер де Сорбон не хочет лепить из студентов прислужников его собственной славы. Он постоянно озабочен формированием у молодых людей настроя на некую последовательность, на особые ощущения от получения знаний, чтобы они прочувствовали свои интеллектуальные потребности.

В то время, когда коллежи сталкиваются на поле философских и теологических дебатов, «сорбонцы», вооруженные аргументами до зубов, создают своему заведению репутацию на будущие поколения: даже в наши дни, если говорят «Сорбонна», подразумевают «Университет»! Вот так один из многих коллежей, но не похожий на других, затмил собой всех конкурентов.

Что остается от Сорбонны прошлых лет?

Реноме лучшего университета очень быстро распространилось по всей Европе. В XV веке Сорбонна снова попадает под влияние церкви. Последняя наконец-то признала университет, но только для того, чтобы прибрать его к рукам. С появлением идей гуманизма создаются другие свободомыслящие коллежи. Сорбонна теряет свое влияние, став такой же невосприимчивой к новым идеям, какой в свое время была старая школа Нотр-Дам.

Событие, показавшее еще раз масштабы славы школы и начало ее увядания, произошло в 1470 году, когда в стенах университета поместили первую во Франции типографию. Сорбонна подстраивается под желания папской и королевской власти.

В XVII веке кардинал Ришелье, оставаясь верным папе, оказывает влияние на судьбу университета и пытается уберечь его от финансовых проблем личным вмешательством. Он вкладывает большие средства для восстановления престижа старой школы. Здания, что мы видим теперь, остались не со времен основания университета, а с того момента, когда в его жизнь начинает вмешиваться кардинал, а также с XIX века. Но внутри церкви полюбуйтесь на надгробие кардинала Ришелье в исполнении скульптора Франсуа Жирардона. Церковь, купол которой виден с улицы, построена по приказу кардинала в классической архитектурной традиции с куполом и тремя этажами. Вокруг нее сейчас располагаются только современные здания. От Средних веков не осталось ничего! Со стороны парадного входа на вымощенной площади видны белые пунктирные линии, оставшиеся от первого здания. Вся остальная первозданная Сорбонна погребена под камнями. Большие каминные трубы XIX века в стиле якобы неоренессанса хотят напомнить нам стиль древних средневековых дымоходов. Увы, в то время реставрация совсем не означала восстановление.

В Париже Людовик Святой гарантирует независимость университета. У Бодуэна II де Куртене (в русской традиции – Балдуин II де Куртене), императора Константинополя, остро нуждающегося в средствах, король приобретает по высокой цене византийские реликвии: кусок животворящего креста, святую губку, с которой римские исполнители казни напоили Христа уксусом, и железо с копья Лонгина, вонзенного в подреберье Сына Божьего. Вместе с терновым венцом, жезлом Моисея, кровью Христа и молоком Богородицы коллекция христианских реликвий французского короля просто потрясающая! Для такой значимой коллекции церковь Святого Николая дворца Сите выглядит бледновато. Необходимо соорудить нечто более грандиозное, более красивое, более роскошное.

Трансформацию этого скромного реликвария в шедевр лучистой готики приписывают зодчему Пьеру де Монтрей. Новое здание торжественно освятили 26 апреля 1248 года, за два месяца до выступления Людовика Святого в Крестовый поход. Ныне реликвии исчезли – разбросанные или уничтоженные революцией, однако Сен-Шапель все еще стоит на своем месте, практически нетронутая временем, даже если кажется, что ее каким-то странным образом втиснули в здания Дворца правосудия.

В течение пяти лет Людовик IX борется под цитаделью в Каире, восстанавливает стены Кесарии и Яффы, но как только получает известие о смерти своей матери, Бланки Кастильской, сразу же возвращается в свое королевство.

По прибытии он беспокоится об устройстве дел в столице. В городе, где проживает сейчас уже около ста шестидесяти тысяч человек, постоянно возникают проблемы с безопасностью. В Париже сплошь и рядом происходят грабежи и убийства. Надо сказать, что городская власть несколько размыта, так как статус столицы до конца не определен: в противоположность другим городам королевства в Париже нет бальи, то есть представителя короля, управляющего областью, – ведь монарху затруднительно иметь представителя самого себя в своей же собственной столице. Это правда, но как же поступать в том случае, когда его величество изволит годами воевать на краю света?

Людовик Святой настаивает, чтобы представители буржуазии объединились, и просит выбрать среди них купеческого прево (что-то вроде старейшины купеческого цеха), который взял бы на себя руководство торговыми и производственными делами города. Осуществляя свою власть через «гражданские приемные» как некий орган власти, похожий на городской суд, прево решает коммерческие вопросы, а также проблемы, связанные с судоходством и рекой в целом.

Кроме того, король назначает прево Парижа, и он располагается в крепости Большого Шатле. В его обязанности входит вершить правосудие, взимать налоги, регламентировать различные ремесла, руководить королевскими судебными приставами и гарантировать привилегии университету. С 1261 года такую важную должность занимает Этьен Буало. Этому великолепному организатору, человеку доброго слова и справедливости, удается в какой-то степени вернуть спокойствие на улицы Парижа.

В 1270 году Людовик Святой может спокойно отправляться в очередной Крестовый поход. Он устанавливает в своем прекрасном городе такую крепкую структуру, которую мы имеем практически по сей день. Купеческий прево – это мэр города, королевский прево – это префект полиции. Нет ничего нового под солнцем.

XIV век. Отель-де-Виль

Рождение третьего сословия

Когда станция называется «Отель-де-Виль» («Hôtel de Ville»), она по определению не такая, как все остальные. На платформе линии метро № 1 располагается постоянная экспозиция, представляющая историю основных политических институтов столицы. Прекрасная возможность наверстать упущенные знания тем, для кого слова «префектура», «мэрия» и «региональный совет» остаются не до конца понятными.

Мы с вами находимся на площади Отель-де-Виль (place de l’Hôtel-de-Ville), это самый древний пригород на правом берегу. Церковь Сен-Жерве (l’église Saint-Gervais), спрятавшаяся за массивным зданием современной парижской мэрии, – вне всяких сомнений, первоначальное место христианского культа на этой стороне Сены.

В начале XII века влиятельная корпорация водной торговли, наследница товарищества корабельщиков, которая ведала вопросами речного транспорта и перевозок, приобрела в этом районе земли для строительства порта, получившего название порт Грев (le port de la Grève). С конца XIII века эта корпорация представляет интересы парижан перед королем. Когда Людовик Святой создает первый муниципальный институт Парижа, то купеческим прево по вполне естественным причинам становится представитель этой корпорации. Вследствие этого на гербе города появляется корабль, плывущий по реке.

Именно на этом самом месте, недалеко от порта Грев, во время борьбы против королевской власти разместил свой штаб Этьен Марсель. Произошло это в 1357 году. Особняк, где собирались парижские купцы, получил название «Дом на колоннах» (Maison aux piliers), он находился на месте нынешней ратуши Отель-де-Виль[13].

Кстати, в прилегающем к мэрии садику находится прекрасная статуя зеленой бронзы – Этьен Марсель гордо и с достоинством восседает на своем скакуне. Инаугурация памятника в 1888 году произошла при особых обстоятельствах, превратив выражение почтения к прошлому прево в политический протест, яростный, но молчаливый. Этой статуей члены городского совета выражали свое несогласие с решением правительства передать муниципалитеты под руководство префекта. На самом же деле правительство Третьей республики, пережив восстание Парижской коммуны в 1871 году, желало предотвратить все возможные новые революционные приливы и хотело приглядывать за Парижем, в частности, отказав городу в позиции мэра. Знаменитый Этьен Марсель представлял собой мощный символ городской политики. Правительство той эпохи и президент Сади Карно не дали себя одурачить: они отказались присутствовать на церемонии открытия памятника. Инаугурационную речь в результате произносил префект Парижа Эжен Пубель – инициатор установки в городе емкостей для мусора. Придется ждать 1977 года, когда парижане вновь смогут избирать себе мэра – им станет, кстати, Жак Ширак.

Но вернемся к зданию Отель-де-Виль: «Дом на колоннах», в котором Этьен Марсель осуществлял свою деятельность в качестве прево, реконструировали двести лет спустя в стиле Возрождения; затем в 1871 году здание сожгли коммунары. Потом его выстроили вновь – на сей раз в стиле неоренессанса. Оно стало больше по площади, именно его мы сегодня и знаем.

Давайте пойдем по улице Отель-де-Виль (rue de l’Hôtel-de-Ville), чтобы оказаться у статуи Этьена Марселя. Слева лестницы улицы Бар (rue des Barres) напоминают нам о том, что мы находимся на возвышении – первом месте поселения на болотах на правом берегу реки. Вода во время паводков на Сене не поднималась так высоко.

Эти самые barres[14] напоминают нам о второй по счету городской стене Парижа. Появилась она в эпоху Капетингов, где-то в конце X века. По большому счету она представляла собой огромный деревянный забор, нависающий над большим рвом. В апреле 2009 года на улице Риволи проводились раскопки в связи со строительством. Они окончательно подтвердили существование крепости: строители обнаружили ров глубиной три метра в форме буквы V около двадцати метров в длину и двенадцати в ширину. От этой городской стены не осталось ничего на сегодняшний день, только название улицы – Бар.

На пересечении с улицей Гренье сюр-Ло (rue du Grenier-sur-l’Eau) полюбуйтесь зданием XVI века, чьи каменные лилии на втором этаже соскоблили во время революции. Возвращайтесь на улицу Отель-де-Виль. В конце ее расположен особняк Отель-де-Санс (l’hôtel de Sens) – превосходный образец средневековой архитектуры.

Следуйте далее по улице Сен-Поль (rue Saint-Paul). Она проходит недалеко от церкви Сен-Поль-Сен-Луи (l’église Saint-Paul-Saint-Louis). Часы над входом датируются 1627 годом и остались от первоначальной церкви Сен-Поль.

Пройдитесь еще немного по извилистым улицам Парижа XIV века. На улице Франсуа Мирон (rue François-Miron) есть довольно много средневековых домов с треугольными остроконечными крышами. Дом под номером 44 носит название особняка Урскамп (maison d’Ourscamp) и знаменит своим удивительным готическим погребом. В нем также располагается очень нужная ассоциация, занимающаяся вопросами сохранения и бережной эксплуатации национального достояния, основная деятельность которой направлена на защиту древнего Парижа.

В конце улицы Франсуа Мирон сверните на улицу Аршив и поднимитесь немного вверх. Дом под номером 26 вызывает искреннее восхищение. Это уникальная средневековая обитель Парижа, часть монастыря Бийет (Billettes), строительство его началось в XV веке.

Дойдите до дома № 58 – перед вами потрясающие ворота резиденции Оливье де Клиссона (d’Olivier de Clisson), датируемые 1375 годом. Этот де Клиссон – один из самых доблестных воинов на службе короля Карла V. Именно благодаря таким солдатам король смог вновь отвоевать страну в XIV веке. Эти ворота сейчас являются частью архитектурного ансамбля Национальных архивов Франции, размещенных здесь сразу после революции в бывшем особняке Отель Субиз (l’hôtel de Soubise) – поразительного классического дворца начала XVIII века.

Если встать напротив особняка и посмотреть налево, то за решеткой ограды виден еще более старый двор. На самом деле на этом месте находились часовня XVI века и сад каштанов, вокруг них располагались дома той же эпохи. Все вместе эти здания образовывали поместье Гизов (l’hôtel des Guises – Отель де Гиз). Герб этой знатной фамилии до сих пор украшает фронтон почтенного портала Клиссона. Далее следуем на улицу Монморенси (rue de Montmorency). Дом № 51 называется домом Николя Фламеля. Он построен в 1407 году и является самым старым домом Парижа! Таинственный алхимик никогда не жил по этому адресу, но охотно сдавал в аренду жилье крестьянам, приезжавшим в Париж на заработки. Все написано на фасаде здания готическими буквами: «Мы, земледельцы, мужчины и женщины, проживая под покровом дома сего, построенного в год 1407 от Рождества Христова, обязаны ежедневно читать «Отче наш» и «Аве Мария» и молить Господа о прощении грехов наших…»

Я знаю, что право считаться самым старым строением Парижа оспаривает дом № 3 по улице Вольта (rue Volta). Дата его постройки – начало XIV века. Здесь проживал бальи приората и предместья Сен-Мартен. Его первый этаж представляет собой два типичных средневековых магазинчика: дверь направо с коваными элементами, выступающий край, отделяющий магазин от улицы, оконные пролеты без плитки и решеток. Некоторые сомневаются в аутентичности этой конструкции, утверждая, что ее воссоздали в XVII веке.

Кто такой Николя Фламель?

Книготорговец и писарь по своему положению, Николя Фламель зарабатывал тем, что переписывал манускрипты, предназначенные для студентов различных факультетов. Неожиданно в 1382 году он становится сказочно богатым человеком и жертвует колоссальные суммы церквям.

Королю Карлу VI любопытно узнать источники столь стремительного обогащения, и он просит синьора де Крамуази, постоянного докладчика в королевском суде, разобраться с этим странным щедрым человеком…

Посланец короля приезжает к богатому книготорговцу. На просьбу объяснить, откуда у него неожиданно взялись такие богатства, Николя признается, что он – алхимик. Он рассказывает, что разгадал принцип философского камня и может превращать любое железо в золото!

Разглагольствования Николя Фламеля отвечали давним чаяниям охотников за состоянием. Можно вообразить, что где-то спрятаны несметные сокровища… Некоторые с уверенностью говорили, что золото закопано под угловым домом по улице Экриван (rue des Écrivains). В 1724 году Анри Соваль рассказал в своей книге «История и изучение древностей города Парижа», что любопытные «переворошили, перерыли и перевернули в этом доме все вверх дном, от него не осталось ничего, кроме двух погребов, стены там сплошь были исписаны темпераментными иероглифами». Дом, где проживал Николя Фламель с супругой, разрушили в 1852 году, когда прокладывали улицу Риволи. На этот раз тоже ничего не нашли. Но сокровища продолжают манить искателей приключений.

* * *

В 1285 году на трон взошел Филипп IV, прозванный Красивым. Он желает установить в королевстве абсолютную монархию. Новый король одержим этой идеей и выказывает решимость собрать всю власть в своих руках. Его предки передали ему монархию божественного права, он же требует безусловного и всеобщего подчинения. Чтобы обозначить символ могущественной централизованной власти, он переделывает дворец Сите. Здание увеличивается и перестраивается – работы ведутся в течение шестнадцати лет и заканчиваются только в 1313 году.

Как он выглядит, этот новый дворец? Чтобы сделать свою резиденцию побольше, вплоть до Сены, король, не колеблясь, вытесняет всех собственников земли с нужной ему территории и для большего эффекта строит стену вдоль реки. Это ограждение не несет никакой защитной функции, оно просто служит фирменным знаком силы и величия королевской власти. Внутри дворца возводятся огромные залы, апартаменты королевской семьи украшаются роскошными портьерами, самым ценным мрамором и серебром.

«Дом короля», так называемая администрация монарха, отвечает за устройство жизни суверена во дворце, имеет шесть основных направлений: конюшни и кареты короля, столовое белье, выбор и покупка вина, кухня и подбор фруктов. Для обслуживания своей персоны король располагает весьма внушительным штатом сотрудников: пять камергеров, трое камердинеров, два цирюльника, один портной и один подогреватель воска для того, чтобы король скреплял печатью официальные документы. К ним добавляются два лекаря, три капеллана, пятнадцать клерков, занятых делопроизводством, тридцать сержантов армии и целая толпа лакеев, сокольничих и ловчих. Получалось, что вместе с домом королевы Жанны I Наваррской ежедневно во дворце Сите работали более двухсот человек. Дворец – это центр, где король принимает решения, но также и место его проживания в течение большей части года, особенно зимой. Остальное время Филипп и его придворные проводят в замках других вельмож, где можно поохотиться в густых лесах Иль-де-Франс.

Дворец Сите после перестройки станет лишь претензией на превосходство, если Филипп Красивый это самое превосходство со своей стороны не обеспечит. В его глазах две структуры затмевают его величие – Святой престол и орден тамплиеров. Первая считает, что власть духовная выше временной власти короля, а вторая – просто самая богатая и могущественная религиозная конгрегация. Филипп Красивый решает столкнуть одну с другой.

В 1304 году неожиданная смерть папы Бенедикта XI от несварения желудка позволила Филиппу Красивому выступить на сцену и заявить о своих желаниях. В Перудже конклав затягивается, так как две части – французская и итальянская – никак не могут договориться. После одиннадцати месяцев бурных дебатов раздается долгожданный крик:

– Habemus papam! У нас есть папа!

Этот новый папа на троне Святого Петра принимает имя Климента V – он гасконец, бывший архиепископ Бордо. Король Филипп провел немало интриг и достаточно заплатил за гарантию именно такого исхода выборов. Таким образом, его святейшество ни в чем не может отказать королю. Папа переносит свою резиденцию сначала в Лион, а затем в Авиньон – и вот папа полностью подконтролен французскому королю.

Разобравшись с делами церкви, Филипп Красивый берется за тамплиеров. В среду, 13 октября 1307 года, люди короля входят в замковый комплекс Тампль (l’Enclos du Temple) – большой архитектурный ансамбль зданий, выстроенный на болотах правого берега, их когда-то осушили сами тамплиеры. Здесь есть здания, где размещаются монахи-солдаты, огромные конюшни, церковь – готическая реплика восьмиугольной купольной церкви Храма Гроба Господня в Иерусалиме – и внушительная крепость с высоким квадратным донжоном, окруженным четырьмя башнями. Всю эту огромную территорию, в свою очередь, опоясывает зубчатая стена. Но такая мощь не защитит от королевских лучников: правило ордена запрещает поднимать меч против христиан. Тамплиеры уступают без сопротивления. Они не опасаются ни пятницы, ни тринадцатого числа – дня, который уж точно приносит беду, ни короля Франции, так как знают, что юридически подчиняются только папе римскому. Но они не знают, что Климент V – не что иное, как простая марионетка в железных руках Филиппа Красивого.

Как исчез замок Тампль?

После искоренения ордена тамплиеров все их имущество и владения достались ордену госпитальеров. В 1667 году стены замка, которые уже не выполняли свои функции, попали под удары кирок рабочих. На их месте строили частные особняки и доходные дома для ремесленников.

Во время Французской революции крепость Тампль становится тюрьмой. Туда заключили короля Людовика XVI с семьей, а маленький Людовик XVII скончался там 8 июня 1795 года.

Что касается храма тамплиеров, то церковь продали в 1796 году частному лицу, и он приказал ее разрушить. Оставался донжон, ставший местом паломничества роялистов. Наполеона страшно раздражал культ обезглавленного монарха, и он приказал разрушить башню, о чем в 1808 году издал соответствующий декрет.

В настоящее время все, что осталось от тамплиеров, – это таблички, покрытые синей эмалью с зеленой окантовкой: бульвар Тампль (boulevard du Temple), улица Тампль (rue du Temple), сквер Тампль (square du Temple), улица Вьей-дю-Тампль (rue Vieille-du-Temple). Но не так быстро! Если зайти на улицу Шарло (rue Charlot) в районе дома № 73 и пройти немного налево, то вы найдете последнее здание, оставшееся от замка, – башню XIII века. На настоящий момент ничем выдающимся она похвастать не может, но я надеюсь, что программа раскопок вокруг Карро-дю-Тампль (Carreau du Temple), принятая в 2009 году, откроет о ней нечто очень интересное.

Начавшийся над тамплиерами суд прописан заранее. Признательные показания добываются под пытками, когда несчастные готовы взять на себя все грехи на свете. К процессу привлечена инквизиция, уж она знает, что делать: заключенным ломают кости, выжигают плоть, выбивают руки из суставов, ломают лодыжки, раздавливают половые органы.

Основное обвинение – распространение ереси и содомия. Легкие меры наказания обещаны тем, кто признается в этих преступлениях.

18 марта 1314 года Жака де Моле, магистра ордена тамплиеров и трех других высокопоставленных рыцарей притащили на паперть собора Нотр-Дам, где им должны были провозгласить вынесенный приговор. Четыре человека в грязных лохмотьях, с нечесаными волосами и бородами подходят к собору… При виде этих заключенных, которых непрерывно мучили и унижали семь долгих лет, по напирающей со всех сторон толпе проносится рокот сострадания. Согласно хорошо выверенному сценарию, сломленные тамплиеры признают свои преступления и ошибки. Фактически они лишь произносят заученные фразы – они должны их сказать в обмен на более мягкий приговор.

И вот когда судьи объявляют, что преступники приговорены к пожизненному заключению, – в этот самый момент Жак де Моле распрямляется, он снова становится великим магистром, его твердый голос разносится по площади. Перед лицом жителей Парижа он клянется в своей невиновности, он взывает:

– Преступления, в которых меня обвиняют, вымышлены от начала до конца! Закон тамплиеров – святой, справедливый и верный католической церкви! Да, я заслуживаю смерти, но только потому, что, когда меня унижали и оскорбляли, когда я пребывал в страхе от мучений, ожидавших меня, когда меня предали король и папа, я произнес ложные признания.

Гуго де Пейро, еще одна из ключевых фигур ордена, воодушевленный таким примером, в свою очередь опротестовывает свои показания, заявляет о своей невиновности, обличает палачей и отрекается от показаний…

Дрожь ужаса пробегает по толпе. Как, ведь эти люди, которых действующая власть представляет как извращенцев и насильников, внезапно оказываются совсем другими: обезумевшими, бесправными людьми, попавшими в силки, расставленные Филиппом Красивым.

Движения толпы едва заметны, словно зыбь на глади воды, но даже такая реакция людей заставляет кардиналов побледнеть. Парижане начинают двигаться вперед, они подходят вплотную к возвышению, где восседают прелаты. Лица их суровы, в глазах читается злость: парижане не любят, когда их обманывают или искажают правду. Почувствовав опасность, кардиналы понимают, что действовать надо быстро. Обвиняемые в спешке предстают перед прево короля, он произносит приговор…

Необходимо успокоить гнев горожан и быстро закончить дело. Тем же вечером по приказу короля Жака де Моле и Гуго де Пейро сжигают заживо на острове Евреев (l’île aux Juifs), небольшом «языке» земли на Сене прямо перед дворцом Сите.

Двух осужденных привязывают к столбу, и Жак де Моле требует, чтобы его повернули лицом к собору Нотр-Дам, умирая, он желает видеть символ веры.

– Тела принадлежат королю Франции, но души – Богу! – говорит он прежде, чем разгорается пламя.

Согласно записям очевидца событий, летописца Годфруа (Жоффруа) Парижского, великий магистр проклинает своих гонителей:

– Бог знает, кто виноват и кто грешен, и беда случится с теми, кто нас несправедливо обвиняет. Бог покарает за нашу смерть. Господи, знай, что на самом деле те, кто против нас, через нас же будут страдать.

Это проклятие захватило внимание людей, так как папа Климент V умирает спустя сорок два дня после казни, предположительно от рака желудка, а Филипп Красивый падает с лошади восемь месяцев спустя. Пройдет всего четырнадцать лет, и прямые потомки королевского рода Капетингов уступят трон династии Валуа.

В каком месте сожгли магистров ордена тамплиеров?

Остров Евреев был одним из трех необитаемых островов, располагавшихся на оконечности острова Сите. Он принадлежал владениям аббатства Сен-Жермен-де-Пре и, возможно, служил местом сожжения еретиков, ведьм и евреев…

В 1577 году, когда Генрих III задумал соорудить первый в Париже каменный мост, ставший впоследствии мостом Пон-Неф, он здраво рассудил, что в состоянии переделать немного своенравную природу. Рукава Сены, которые разделяли три острова между собой, засыпали, а образовавшееся пространство присоединили к острову Сите.

Жак де Моле и Гуго де Пейро погибли там, где сейчас находится сквер Вер-Галан (square du Vert-Galant), это западная оконечность острова Сите, перед мостом, где-то на этом уровне возвышается статуя Генриха IV.

* * *

Конец эпохи правления старшей линии Капетингов провоцирует неминуемый конфликт между Францией и Англией – Столетнюю войну, на самом деле длившуюся сто шестнадцать лет. В 1328 году Карл IV, сын Филиппа Красивого, умирает, не оставив после себя наследника. Но у Изабеллы Французской, сестры почившего короля, есть сын Эдуард III, суверен Англии. Именно поэтому он посчитал себя вправе претендовать на французский престол. Но французы отказываются, они не желают иметь монархом иностранца. Трон занимает Филипп VI де Валуа, племянник Филиппа Красивого. Очевидно, что Столетняя война имела много причин, как экономических, так и демографических, но эта история с наследованием трона стала для нее пороховой бочкой.

Прекрасный тактик, Эдуард III одерживает одну за другой значительные победы над французской армией. В 1340 году в Эклюз (Écluse), во Фландрии, военно-морские силы Англии громят французский флот. В 1346 году в битве при Креси (Crécy), английские лучники наголову разбивают французские войска…

Но Париж остается беззаботным. Самое главное дело в городе – это следить за модой, а она постоянно меняется, подстраивается и преобразуется. Один сезон модны длинные туники, а через несколько месяцев уже носят короткие манто. Но то, что остается неизменным, – это цвет одежды: всегда яркие, всегда необычно скомбинированные краски создают в любую погоду веселую живую радугу.

Увы, все это вскоре сметет «черная смерть» и оставит после себя только ужас, руины, панику и отчаяние. На юг она приходит из города Руасси-ан-Франс (Roissy-en-France) в августе 1348 года. Через несколько дней чума уже в Париже. Болезнь опустошает город, и каждый житель дрожит. Все остерегаются и боятся подходить к своим близким, друзьям, соседям. А вдруг он заразен? В Отель-Дье де Пари (l’Hôtel-Dieu de Paris) – огромной больнице, существующей к тому времени около трехсот лет, – пятьсот больных умирает каждый день. Сестры-монахини работают там, рискуя собственной жизнью: в начале эпидемии их сто тридцать шесть, а через несколько месяцев еле наберется сорок. Трупы быстро-быстро сбрасываются в яму на кладбище Невинных, но очень скоро она переполняется. Необходимо срочно искать дополнительные места для захоронения вне стен столицы.

В надежде остановить бедствие по улицам ходят религиозные процессии в попытках разжалобить Небеса, а дома больных сжигаются. В Париже много молятся, но еще больше умирают. Врачи опускают руки и признаются в своем бессилии что-либо сделать, некоторые знахари пытаются воспользоваться моментом и продают по цене золота отвары, сопровождая их молитвами и ритуалами, в равной степени дурацкими и бесполезными.

Но потом, в конце года, неизвестно по какой причине беда неожиданно отступает. Однако Париж изменился, он подавлен, измучен: по меньшей мере шестьдесят тысяч жителей погибло, это сорок процентов населения города.

Из деревень королевства в израненную столицу в поисках убежища устремляются толпы крестьян. Они бросают свои фермы и поля, потому что их отцы, или сыновья, или рабочие умерли и некому собрать мизерный урожай. Эти люди ищут в Париже пропитание. Но в городе ничего нет, и эти изможденные дикие толпы, попавшие в беду, становятся частью всеобщего горя.

И все же круговорот бед и страданий на этом не заканчивается… Война против Англии стоит дорого и обязывает короля вводить новые налоги. Отныне все товары, предметы производства и сельскохозяйственная продукция, продаваемые в Париже и его пригородах, облагаются специальным налогом. Цена на хлеб растет, и еще больше людей погружается в непроглядную нищету.

11 сентября 1356 года на королевство сваливается новая катастрофа: новоиспеченный король Франции Иоанн II Добрый захвачен англичанами в плен. Случилось это в битве при Пуатье. Зиму пленник проводит в Бордо, а затем его перевозят в Англию. О, нет причин для беспокойства, к нему отнесутся бережно, но французам придется заплатить за свободу своего короля три миллиона фунтов.

В то же время в Париже в отсутствие короля власть слабеет и размывается. Бразды правления берет в свои руки купеческий прево Этьен Марсель. Главное, необходимо укрепить оборону города, так как из-за последовательных поражений французской армии в столице боятся нападения англичан. В конце сентября появляются группы рабочих, они что-то насыпают, укрепляют, строят. На левом берегу реки углубляются и расширяются рвы, считающиеся недостаточно большими. На правом берегу роют новые, чтобы усовершенствовать систему уже существующих. На этой стороне Сены строят бастионы. Они возвышаются над крепостью, стены которой продлевают еще и захватывают в них Лувр, монастырь Сен-Мартен и замок Тампль.

Все это, конечно, стоит дорого, тогда прево вводит новый налог на напитки. С этого момента с каждой выпитой бутылки вина или кувшина пива вы финансируете оборону Парижа!

Чтобы удержать город в случае нападения, необходимо обзавестись армией. Этьен Марсель создает гражданскую гвардию, но не как полководец, готовящийся к войне. Он действует скорее как разумный мэр города, коим он в какой-то степени и является. Призванные в эти отряды трудоспособные крепкие мужчины организованы по улицам и кварталам. Париж заблокирован военными отрядами, готовыми дать отпор врагам-англичанам.

Во дворце Сите дофин Карл восемнадцати лет осуществляет регентство и пытается утвердиться в своих правах, но ему сложно это сделать, так как Валуа в большой степени дискредитированы своими военными неудачами. Этьен Марсель и епископ Робер ле Кок издают ордонанс – документ, устанавливающий контроль над монархией посредством Генеральных штатов – объединением представителей аристократии, духовенства и буржуазии.

В Лондоне Иоанн Добрый, находясь все еще во власти англичан, негодует и дает знать, что он запрещает вступление в силу этого ордонанса. Примерно в это же время, ну или почти в это же, король-узник подписывает со своими тюремщиками позорный договор, по нему Англии отходят Гиень (Guyenne), Сентонж (Saintonge), Пуату (Poitou), Лимузен (Limousin), Керси (Quercy), Перигор (Périgord), Руэрг (Rouergue) и Бигор (Bigorre). К тому же он обещает выплатить выкуп, который составляет уже четыре миллиона экю… Мало того что король отказывается от контроля над монархией, так он еще и продает добрую часть королевства! Такие действия провоцируют возмущение…

Когда Реньо д’Арси, адвокат короля, возвращается из Англии с таким позорным договором, Этьен Марсель знает, что пробил час действовать. Утром 22 февраля 1358 года ему удается собрать три тысячи вооруженных людей около монастыря Сен-Элуа (prieuré de Saint-Éloi), на острове Сите, в нескольких шагах от Сен-Шапель. Прево обращается к собравшимся с речью. Он говорит о Париже, городе, который приготовили сдать ордам нищих бродяг, последние кружат вокруг стен столицы в надежде при случае отхватить кусок ее богатств… Что делают солдаты дофина против этих банд разбойников, что делают его советники и помощники, чтобы побороть нищету в городе? Возбужденные такими словами парижане закипают от ярости. Они хотят власти! Но власть, инертная и вялая, находится вон там, напротив них, на другом конце улицы – во дворце Сите, где прячутся дофин и его вельможи…

Клокочущая толпа пересекает улицу и направляется к дворцу. Неожиданно она замечает человека, делающего попытку убежать: да это же Реньо д’Арси, тот самый адвокат, что привез соглашение, подписанное королем! Он идет быстро, этот Реньо, он боится, он бежит и скрывается за дверью кондитерской… Там его зарезали несколько секунд спустя между подносами со сладостями и мешками с мукой.

Этьен Марсель, теперь уже во главе своей импровизированной армии, быстрыми шагами направляется во дворец. Окруженный своими людьми прево входит в здание, поднимается в апартаменты дофина, с силой открывает дверь… Дофин Карл, кажется, не очень удивлен этим вторжением, и между молодым человеком и прево завязывается разъяренный спор. Этьен Марсель упрекает сына короля в том, что тот ничего не делает с шайками разбойников, наводнивших предместья столицы. Карл отвечает, что этим должны заниматься те, у кого есть средства, то есть это прево, и его людям уже давно пора бы начать выполнять свои прямые обязанности…

Дискуссия становится настолько агрессивной, что два маршала, Жан де Конфлан и Робер де Клемон, пытаются вмешаться в спор. Однако времени на то, чтобы разобраться в обоюдных придирках, у них нет, так как приспешники прево тут же протыкают их своими кинжалами. Кровь брызжет во все стороны, и несколько капель попадает на светлую тунику дофина… Слуги и придворные бросаются врассыпную, а Карл умоляет прево его пощадить…

– Сир, вы ничем не рискуете, – говорит тогда Этьен Марсель. – Мои люди благосклонны, так как они пришли сюда для вашего же блага…

Произнеся эти слова, Этьен Марсель снимает шапочку красно-синего цвета – это цвета Парижа – и надевает ее на молодого дофина в знак того, что тот находится под защитой города… А что дальше? Да ничего. Бунт – это не революция. Без теоретиков, без доктрины, без вменяемых планов ярость приводит только в тупик. Ослепленные своей собственной смелостью, прево и его люди, кажется, удовлетворены. Они спешат покинуть дворец и пойти со своими сторонниками на Гревскую площадь, чтобы украсить ее флагами. Так рождается третье сословие.

На следующий день, во время ассамблеи, которая проходит в монастыре Августинцев (couvent des Augustins) на левом берегу реки, Этьен Марсель, собравший своих сторонников, представителей духовенства и университета, предлагает ввести особую систему, контролирующую деятельность монархии. Предлагалось, что это сделает сословно-представительское учреждение Генеральные штаты. Он также заявляет о желании восстановить совет Тридцати шести и ввести столько же магистратов, отвечающих за назначения. Совершенно ясно, что Этьен Марсель устанавливает в Париже свою власть.

Дофин понимает, что спасения столице нет. Надо бежать, и бежать далеко, и там накапливать силы. 25 марта Карл выезжает из Парижа по направлению к Санлису (Senlis). Этьен Марсель выделяет десять буржуа для сопровождения принца и наблюдения за ним, считая, таким образом, что он сможет контролировать принца и навязывать ему свою волю. Он ошибается.

Пока дофин Карл колесит по провинциям и объединяет друзей, в столице под властью Этьена Марселя оставаться роялистом становится опасно: Матре, главному архитектору дворца, и Перре, ответственному за мосты Парижа, рубят головы и четвертуют.

Прево устанавливает собственный новый порядок. Он принимает в городе своего союзника, короля Наварры Карла II Злого, правнука Филиппа Красивого, претендента на корону Франции. Вот только Карл II имеет тесные связи с Англией – этот альянс возмущает парижан. К тому же последний призывает на помощь английские войска… Такое взаимодействие с наваррским королем приравнивается к измене! Население начинает думать, что спокойствие вернется вместе с Валуа, тем более что дофин заблокировал город, и это начинает сказываться. В Париже не хватает продовольствия. Наиболее ранимые слои населения испытывают голод и лишения.

Это должно прекратиться. Поздним утром 31 июля Этьен Марсель обходит сторожевые посты. Недалеко от ворот Сен-Марсель его окружает враждебная толпа людей и слышится боевой клич: «Монжуа Сен-Дени! Смерти, только смерти!»

Этьен Марсель хочет все выяснить:

– Почему вы хотите причинить мне зло? Все, что я делаю, я делаю как для вашего блага, так и для моего…

Прево старается оттеснить окруживших его людей, спотыкается, падает на землю и больше уже не встает: топоры и мечи пронзают его тело с головы до ног.

Два дня спустя дофин Карл триумфально въезжает в Париж. 4 августа он приветствует толпу в Ле-Аль и говорит речь. Он изобличает коварный заговор Этьена Марселя и короля Наварры. Их умысел состоял в том, чтобы сдать Париж английским войскам:

– Вечером в тот день, когда прево убили, заговорщики хотели обречь на смерть всех сторонников короля и его сына, а также многие влиятельные дома Парижа, отмеченные знаками смерти.

* * *

Сейчас мы знаем: это в Париже накапливается недовольство, это в Париже идут протесты. Двадцать пять лет спустя вновь поднимается бунт, королевский трон опять шатается. В 1383 году молодой король Карл VI зачитывает в Большой зале дворца ордонанс, по нему ограничивается власть купечества «во избежание восстаний, непослушания, монополий, преступлений и порчи, а также оскорбления его величества и других в словах и на деле». Своим вторым ордонансом король конфискует «Муниципальный дом, который находится на площади, называемой Гревской». Ограничив власть мэра и закрыв Отель-де-Виль, король надеется сдержать парижан. Какие же это иллюзии!

XV век. Шато-де-Венсен

Париж в опасности

После Сен-Дени в VIII веке позволим себе новую вылазку за пределы городской черты. Обратимся к светлому массиву Венсенского замка, доминирующим элементом которого является элегантный донжон – резиденция и защита королей.

Карла V страшно потрясла драма, разыгравшаяся перед его глазами во дворце Сите. После зверского нападения и убийства двух маршалов союзниками Этьена Марселя король не может больше оставаться в его стенах. Он стремится найти какое-то другое место для своей резиденции и сначала строит особняк Сен-Поль (l’hôtel Saint-Pol) за пределами Парижа, на современной набережной Селестен (quai des Célestins). Обширный архитектурный ансамбль в окружении красивых парков, на настоящий момент исчезнувших, казалось, намного больше подходит для слабого здоровья правителя, чем несвежий воздух Парижа. Карл V также очень любил Лувр и приказал обустроить в одной из башен свою частную библиотеку. Помещение отделывают ценными породами дерева и помещают туда уникальную коллекцию книг монарха. В дальнейшем это собрание становится основой для Национальной библиотеки Франции.

В конечном счете король переезжает в Венсенский замок: в 1371 году возводятся крепостные стены и донжон; в 1380-м заканчивается строительство огромной стены вокруг крепости. Начав это строительство, Карл V хотел увеличить пространство самой резиденции, а не количество хозяйственных и других утилитарных построек, которых и так имелось предостаточно. Таким образом, обустройство Венсенского замка обозначает королевское желание изменить смысл такой постройки, замок стал намного более значимым, чем просто крепость недалеко от Парижа.

Этот хорошо сохранившийся архитектурный ансамбль имеет в высшей степени уникальное историческое значение. Более всех свидетельств, лучше всего написанного он выражает в камне рождение современного государства. На самом деле в планах Карла V было не просто отдалиться от Парижа, где королевская власть рисковала оказаться в ловушке. Он пытался выйти на новый уровень взаимодействия с государством. Окружение короля, все эти члены семейства, военачальники, писари, секретари, приобретает все большее значение и формирует вокруг короля крепкую и эффективную команду. Такая оригинальная форма «управления» обозначает переломный момент в монархическом устройстве, она возвещает о современном государстве, где короля окружают министры.

Кроме того, такое усиление власти обернется как нельзя кстати: начало XV века обещает неумолимое погружение в пучину войны, голода и смерти. Население трепещет, в то время как короли и принцы перекраивают географию своих королевств, пытаясь получить побольше привилегий и захватить новые территории. То же самое происходит и с религией. Высшая инстанция, стоящая на защите угнетенных, раздавленных обстоятельствами людей растворяется, погрязая во внутренних противоречиях: великий западный раскол римско-католической церкви приводит к тому, что возникают два претендента на папский престол: один находится в Риме, другой – в Авиньоне. Разобщенность солдат Христовых пробуждает аппетит исламских завоевателей. В частности, турецкий султан не скрывает своего нетерпения поглотить Константинополь, кусок угасающей Византийской империи. В Европе Генрих IV, король Англии, противостоит восстаниям шотландцев и валлийцев. Эти непрестанные источники беспорядков, однако, не мешают ему требовать назад Бретань, Нормандию и Фландрию.

Во Франции Карл VI, бывший на троне с 1380 года, впал в безумие. С потерянным взглядом он бродит по коридорам своего дворца Сен-Поль, режет себе бедра небольшим ножом, ползает по земле и лакает из миски, как собака. Когда приступ безумия отступает, король вновь берет бразды правления в свои руки и ждет следующего кризиса. Череда регентов, ответственных за спокойное течение дел в государстве, при «отсутствии» короля занимается тем, что грабит казну. Все отвоеванные Карлом V земли, все его надежды на политическое и географическое превосходство тают, как снег под жарким солнцем. Париж погружается в нищету, и зимними ночами в город приходят волки. Они пожирают бедных горемык, которых днем кто-то оттащил в темные закоулки улиц…

* * *

23 ноября 1407 года, начинается новый виток бесконечной войны с Англией. В этот вечер герцог Людовик Орлеанский, брат короля Карла VI, ужинает в особняке Барбетт (l’hôtel Barbette) со своей невесткой Изабеллой Баварской. Здесь некоторое время назад королева родила тщедушного щуплого мальчика, но он не прожил и нескольких дней. Людовик имеет все основания находиться рядом с королевой: быть может, это он – отец этого ребенка, который так скоро умер. Быстрое исчезновение и молчание всех устраивает… Таким образом она избегает всех неблаговидных вопросов!

А что, если этот ребенок на самом деле жив? А что, если это не мальчик, а девочка и зовут эту девочку Жанной… Жанна д’Арк – плод любовной связи королевы и брата короля? Эту версию поддерживают многие историки, что до меня, то это просто еще одно событие из жизни монаршей семьи…

Вдали от замка Сен-Поль, где с Карлом VI случается очередной припадок, королева прекрасно устраивается в прелестном небольшом особняке Барбетт, расположенном на улице Вьей-дю-Тампль (rue Vieille-du-Temple). От него, к сожалению, ничего не осталось. Именно здесь Изабелла, женщина тридцати шести лет, пытается разжечь последние искорки своего любовного пыла. Ее слегка худое и длинное лицо все еще красиво. Она родила королю одиннадцать детей, но ее хрупкое тело остается стройным. Королева со всей страстью кидается в объятия Людовика, про которого недобрая молва говорит, что «этот жеребец готов ржать перед всеми женщинами».

Эти двое любят друг друга с неистовством, перемешанным со сладким трепетом запрета и политики. Действительно, в их объятиях всегда есть место недосказанности, намекам и дипломатическим интересам. Они нуждаются друг в друге, ну, или, по крайней мере, они так думают.

Безумие короля сделало Изабеллу, по сути, регентшей королевства. Она возглавляет королевский совет, однако не влияет на его решения. Жан Бесстрашный, герцог Бургундский, стремится усилить свое влияние при дворе, но встречает сопротивление со стороны Людовика Орлеанского. Помимо личных разногласий в центре полемики двух сторон находится война с Англией: герцог Бургундский желает продления перемирия, тогда как герцог Орлеанский рвется в бой.

В особняке Барбетт тихий, спокойный вечер. За смехом и беспечным разговором забыта маленькая душа, совсем недавно покинувшая этот мир. Неожиданно появляется слуга короля и обращается к герцогу:

– Монсеньор, король требует, чтобы вы незамедлительно явились к нему. Он хочет сообщить вам нечто важное, что в большой степени затрагивает вас и его.

Людовик привык к безрассудствам брата, он довольно часто посреди ночи запросто зовет его принять участие в своих безумных видениях. Хорошо, король не в себе, но он – король. Герцог вынужден откланяться…

В темноте парижской ночи, удобно устроившись на своем муле, Людовик не спешит. Он весело напевает песенку, следуя за пятью или шестью слугами, несущими факелы, чтобы хоть немного осветить дорогу в беспросветной темноте ночи. Немного дальше, поравнявшись с таверной, на вывеске которой изображен собор Нотр-Дам, на герцога из-за угла набрасываются человек двадцать вооруженных людей.

– Вы что же, не видите, что я – герцог Орлеанский?! – шумит Людовик, думая, что ему повстречалась шайка воров.

Больше он не успевает произнести ни слова. Его скидывают с лошади, он падает на колени, пытается встать, но его колют и рубят на части – топорами, мечами и дубинками.

– Убийство! Там убивают!

Это слышатся вопли жены сапожника. Услышав шум, она выглянула из окна и пытается докричаться до стражников.

– Замолчи, глупая женщина! – кидает ей в ответ один из нападавших.

Получив новости о таком ужасном происшествии, сир Тиньонвиль, прево Парижа, приказывает закрыть городские ворота и требует от солдат обеспечить спокойствие на улицах: он опасается мести сторонников жертвы.

Где напали на герцога Людовика Орлеанского?

Если, как я упоминал ранее, от особняка Барбетт ничего не осталось, то небольшая улица, которая вела к его боковому входу, еще там. Преступление совершили в переулке Арбалетрье (impasse des Arbalétriers) на уровне дома № 38 по улице Франк-Буржуа (rue des Francs-Bourgeois).

Два дня спустя впечатляющая процессия наблюдается в церкви Блан-Манто (l’église des Blancs-Manteaux), где помещают тело принца для прощания. Это недалеко от церкви Селестен (l’église des Célestins), где его должны захоронить. Король Сицилии, герцог Жан Берийский, герцог Карл де Бурбон, герцог Бургундии, – эти самые представительные дворяне королевства несут гроб с телом покойного, покрытым синим бархатом с флер-де-лис.

Расследование прево вначале склоняется в сторону ревнивого мужа, но очень скоро правда выясняется: виновен Жан Бесстрашный, герцог Бургундский, это он – заказчик преступления!

О его коварстве стало известно всем. Тогда герцог делает вид, что раскаивается по поводу такой невосполнимой утраты, однако не отрицает содеянного, а наоборот, стойко отстаивает свою позицию. Он же сделал это для блага королевства, он избавил Францию от герцога для ее же славы! Кому в голову придет сожалеть об этом псе, который воровал королевские сокровища для того лишь, чтобы строить себе замки и заводить дорогостоящих любовниц?

Ситуация быстро становится крайне запутанной. С одной стороны, вот он, Жан Бесстрашный – он имеет поддержку жителей города, так как обещает снизить налоги и контролировать монархию. С другой стороны – Карл Орлеанский, сын убитого герцога, требует мести и в этом находит сторонников в рядах дворянства. Однако в тринадцать лет у юноши пока не наблюдается задатков военачальника. Год спустя он в спешном порядке женится на Бонне, дочери графа Бернара д’Арманьяка: в этом новом родственнике «орлеанистская» партия видит своего победителя. С этого момента начинается жестокая гражданская война арманьяков и бургиньонов. Эта война разорвет страну на части.

Предвидя возможные столкновения, так как ясно, что каждая партия захочет взять Париж, Жан Бесстрашный, герцог Бургундский, решает переоборудовать частный особняк, которым он владеет по улице Моконсей (rue Mauconseil), в скромный, но хорошо укрепленный лагерь-замок. Надо признать, что расположение этой небольшой цитадели не может быть лучше: дом построен на двух мощных крепостных стенах древнего укрепления Филиппа Августа. Сооружение устарело и потеряло свою значимость, так как с XIII века город разросся и вышел далеко за рамки старой городской черты. Древние стены двадцать пять лет тому назад заменены на более новые и окружают намного большую площадь. Ветхое строение уже не служит для укрепления особняка герцога Бургундского. Подальше в разваливающихся башнях живут оборванцы и нищие, в гнилых водах окружающего рва шлепают скитающиеся банды попрошаек, а круговая галерея, шедшая по верхушке стены, превращена в променад, где парижане играют в шары.

Чтобы усовершенствовать защиту своего дома, Жан Бесстрашный возводит прочную башню. Она гордо возносится на двадцать шесть метров, словно неприступная скала. Кажется, что она дразнит Лувр и особняк Сен-Поль, два столпа королевской власти. За высокими стенами этой крепости герцог Бургундский не боится ни переменчивого настроения короля, ни вспыльчивости толпы.

Можно ли увидеть особняк герцога Бургундского?

В XVI веке особняк герцога полностью перестроили и превратили в «Бургундский отель» – крупнейший театр, где давали мистериальные представления на религиозные темы. В 1634 году он становится светским, при Людовике XIII там располагается королевская труппа. Именно на его сцене были поставлены все главные произведения Пьера Корнеля, а затем почти все трагедии Жана Расина.

Именно в этом театре Расин открывает публике мадемуазель де Шанмеле, молодую комедийную актрису, сыгравшую роль Гермионы в его «Андромахе». Барышня так страстно сыграла роль, с таким бьющим через край неистовством, что после представления драматург с горящими глазами бросился за кулисы и пал перед актрисой на колени в благодарность за моменты столь проникновенного счастья. С этой поры Расин никогда не покидал комедиантку. Он поклялся ей в вечной любви, и она длилась шесть лет. Маркиза де Севинье напишет: «Когда Шанмеле появлялась на сцене, слышалось, как волна восторга катилась от одного конца в другой, она очаровывала зал, слезы непроизвольно катились из глаз».

Театр «Бургундский отель» существовал до 1783 года. Тогда комедианты вложили свои средства в «Опера-Комик», новый, только что построенный театр. Старое здание какое-то время использовалось под скорняжный рынок, но в 1858 году его разрушили, чтобы проложить улицу Этьен Марсель (rue Étienne-Marcel).

Дом № 20 по этой улице – та самая башня, которую Жан Бесстрашный выстроил для защиты своего особняка. Это изумительное архитектурное средневековое сокровище посреди современного Парижа заслуживает вашего визита. На первом этаже расположена комната стражников, на втором – апартаменты и красивая зала, на третьем – спальня оруженосцев и великолепная спальня герцога на четвертом.

На верхней площадке первой винтовой лестницы вы обнаружите два весьма интересных свидетельства, касающихся герцога Бургундского. Во-первых, необыкновенный «каменный дуб», уходящий под свод, – иначе говоря, резной потолок в форме кроны могучего дерева. Дуб имеет три вида листьев: дубовые, чтобы напомнить об отце герцога, боярышника – символа матери – и хмеля – это символ самого Жана Бесстрашного (хмель – растение севера, Фландрии, поскольку мать герцога была Маргарита Фландрская). Также обратите внимание на витражи. На одном изображен герб герцога, на другом – рубанок… Это ответ на угрозы Людовика Орлеанского, который ввел в свой герб сучковатую дубину. Жан Бесстрашный ему «отвечает», что, мол, я ее обстругаю, берегись! Вот вам и заявка на преступление!

В то время как Жан Бесстрашный занимается строительством парижской башни, граф д’Арманьяк собирает в Миди (Midi) армию наемников, по сути дела, бандитов, думающих только о грабеже земель, по которым идут. Они появляются в Иль-де-Франс, опустошают фермы и поля и подходят ко рву, что защищает предместье Сен-Марсель на левом берегу. Они уже готовы войти в Париж, но 2 ноября 1410 года в городе Бисетр (Bicêtre) подписан договор, и все военные действия прекращаются. Согласно условиям договора принцы обязаны возвратиться каждый в свои земли и не появляться в столице без согласия короля Карла VI.

Зима проходит в относительном спокойствии. Весной война между арманьяками и бургиньонами возобновляется в Бове (Beauvais) и Пикардии… Но всем нужен Париж, все хотят им завладеть, Париж – главная амбиция воюющих сторон. В августе парламент – высший суд столицы – ищет способы заключить мир и поэтому провозглашает, что для безопасности населения арестует всех, кто произносит призывные речи. Для надзора за соблюдением этих предписаний советники парламента назначают губернатора Парижа в лице Валериана III де Люксембург-Линьи, графа де Сен-Поль. Это верный сторонник короля, как и все… но также тайный приверженец герцога Бургундского.

Незамедлительно граф и его друг Жан Бесстрашный организуют охоту на арманьяков! Они создают ополчение в пятьсот человек. Туда вошли все те, кто привык орудовать ножом и не боятся при этом вида крови: мясники, живодеры, скорняки, хирурги. У этого свирепого войска, получившего название «королевской милиции», одна миссия – арестовывать в Париже тех, кто известен своим сочувствием или связями с кланом арманьяков.

Так начинается слепая и жестокая расправа над людьми. Для того чтобы избавиться от родственника, соседа, конкурента, достаточно просто назвать его арманьяком. Счастьем считается то, когда милиция бросает виновного на дно канавы или рва и грабит его дом. Однако чаще всего предполагаемый арманьяк просто-напросто тонет в Сене. Даже король и его семья не чувствуют себя в безопасности во дворце Сен-Поль. Они перебираются за стены Лувра – цитадель, которую их войска смогут лучше защитить в том случае, если мясники обернут свою ярость против короны.

Около трехсот семей буржуазного сословия, в том числе самых авторитетных, под предводительством купеческого прево покидают Париж. Они не в силах больше смотреть на творящиеся бесчинства и оставаться безучастными, молчаливыми свидетелями этого ужаса.

Никому, кроме Бога, похоже, не удастся положить конец беспорядкам. Ну что же, каноники Сен-Шапель, священники-бернардинцы, братья-кармелиты и монахи-матюрены собираются вместе и объединяют свои духовные силы. Босые, они идут в процессии до Сен-Жермен-л’Осеруа, а за ними благоговейно следуют советники парламента. Нет, нет, они не выступают ни за какую партию, они не поддерживают ни арманьяков, ни бургиньонцев. Они просто хотят, чтобы все задумались над тем, что делают, и обратились к благочестию. Все, чего просят своими молитвами и песнопениями святые мужи, – это восстановления мира между принцами…

Однако это замечательная демонстрация никого не впечатлила. По крайней мере Жана Бесстрашного меньше всего. В ноябре 1411 года, собрав предварительно войска, он входит в Париж по главе английских солдат. Три тысячи парижан, узнав об этом, спешат ему навстречу и протягивают руку помощи. Теперь Париж и его пригороды принадлежат герцогу Бургундскому, союзники арманьяков изгоняются из королевства, а их имущество конфискуется. Со своей стороны на парламент, также обвиненный в тесных связях с арманьяками, накладывается налог в тысячу ливров. Эти деньги идут английским войскам, с тем чтобы побыстрее выдворить их из столицы. В действительности английский король Генрих V хочет воспользоваться этой ссорой между французскими домами и забрать некоторые утерянные когда-то территории.

В апреле 1413 года на сцену борьбы двух партий выходит низший класс парижского общества под предводительством мясника Кабоша. Простые люди довольно насмотрелись на то, как их город и королевство разваливается и полностью разоряется. В действительности Кабош – это прозвище живодера Симона Лекутелье. Поскольку его профессия требовала рубить головы быкам, чтобы достать мозг, то его и стали называть Кабошем[15], а его сообщников – кабошьенами…

Жан Бесстрашный раздумывает о правильной тактике – как бы использовать в своих интересах эти революционные стремления и поддержать кабошьенов в надежде, что, когда страсти улягутся, он расправится с этими голодранцами и захватит всю власть в свои руки. В течение всего мая кабошьены устраивают в столице ошеломляющий поток насилия. Они захватывают Бастилию и зверски убивают заключенных, которые там находятся; они отрубают голову парижскому прево; уничтожают всех, кто хоть когда-то дышал одним воздухом с арманьяками. В парламент представляют ордонанс, где в двухстах пятидесяти восьми статьях предлагается введение строгого контроля государственных расходов, реорганизация судебной власти, регулирование сборов и налогов. Этот ордонанс никогда не был приведен в исполнение, а вскоре и вовсе отменен. Пока суд да дело, новые властелины Парижа шагают по улицам столицы в белых капюшонах. Это их опознавательный знак. Горе тому, кто отказывается надеть такой капюшон: даже король должен согласиться носить это бледное подобие головного убора.

Это уже слишком для людей, обладающих хоть каким-то здравым смыслом: большинство парижан желает, чтобы это кабошьенское безумие подошло к концу. Но для этого сторонники герцога не подходят: не они ли заключили альянс с бунтующими проходимцами? Стоит срочно обратиться к арманьякам! Тем более что их войска размещены недалеко от Парижа в ожидании удобного момента. Такой момент настал – новые вооруженные люди входят в Париж и выгоняют оттуда бургиньонцев.

Два месяца спустя, 4 августа, кабошьены все еще стараются поднять воинственный дух населения. На Гревской площади собирается толпа, ораторы призывают народ к возобновлению войны против арманьяков. Но тут раздается голос из толпы:

– Кто хочет мира – становись справа!

Тут же вся людская масса бросается в самый дальний угол площади. Какое явное выражение неодобрения кабошьенам! Некоторые самые ярые поклонники планируют засесть в Отель-де-Виль и бороться, еще раз сразиться в заведомо проигранной битве. Но Жана Бесстрашного да и самого Кабоша давно нет в Париже – они испарились, сбежали при первой же возможности.

Они взяли реванш 25 октября 1415 года, в день, когда французская армия – а если быть более точными, то, по сути, она состояла из кавалерии Арманьяка – была наголову разбита английскими войсками. Через год, точно в этот же день фигуральной победы бургиньонцев над арманьяками, Жан Бесстрашный встречается в Кале с королем Англии Генрихом V. Двое мужчин делят мир согласно своим амбициям: герцог не противится Англии при завоевании Нормандии, английские войска покидают Париж, оставляя его Жану Бесстрашному.

* * *

В ночь на 29 мая 1418 года, в два часа, восемьсот бургундских кавалеристов входят в Париж через ворота Сен-Жермен-де-Пре (porte Saint-Germain-des-Prés) и будят жителей криками:

– Вставайте, добрые горожане, к оружию! Да здравствуют король и герцог Бургундский!

Солдаты Жана Бесстрашного блокируют особняк Сен-Поль, завладевают королевской персоной, надевают на нее парадный мундир, сажают на лошадь и везут по улицам города, как марионетку на веревочках. Карл VI пребывает почти в бессознательном состоянии. В своем безумии он, улыбаясь, оглядывает толпу, на самом деле находясь где-то очень далеко от ужасных событий, которые потрясают его столицу. В городе ликуют. Население впадает в какое-то радостное беспамятство, приветствуя бургиньонов. Люди почему-то убеждены, что триумфаторы тут же освободят их от плохих советников монарха, принесут им горы изобилия и избавят от нищеты. Орды, вооруженные ржавыми копьями и тяжелыми булавами, жаждут крови, они грабят богатые дома предыдущих господ с криками:

– Смерть! Смерть этим собакам, этим предателям арманьякам!

В сотрясающей всех лихорадке все благополучно забывают о дофине Карле, подростке пятнадцати лет, единственном гаранте будущности монархии. В этот драматический час только один человек сохраняет холодную голову и думает о династии – это Танги III дю Шатель, парижский прево. Он пересекает бьющийся в конвульсиях город, вбегает в особняк Сен-Поль, поднимается в комнату дофина и застает его в кровати, покорно ждущим своей участи. Не думая ни минуты дю Шатель бросает на плечи юноши накидку и тащит его в Бастилию, где вечером собираются представители побежденной стороны – для перегруппировки и выработки тактики по защите от неистового гнева парижан. Через несколько часов дофин выходит из крепости и ныряет в небольшую арку, полуоткрытую и плохо охраняемую. Будущий король Карл VII, переодетый в простого буржуа, в серой дешевой шинели и такой же незаметной шапке, в окружении небольшого отряда верных солдат скачет галопом за пределы городской стены, покидая Париж в преддверии новой волны насилия.

Принц без короны и на настоящий момент без будущего, Карл еще не знает ни того, что ему придется восстанавливать свое государство далеко за пределами столицы, ни того, что ему понадобится восемнадцать лет непрерывных сражений, чтобы вновь получить право заявить о своей власти в Париже.

В городе Бурж (Bourges), где дофин определил место своей столицы, Карл провозглашает, что он – единственный хранитель власти:

– Единственный сын, наследник и правопреемник его величества короля, именно это есть причина и естественное право, по которому на мне лежит ответственность за королевство…

В своем послании он запрещает выполнять любые указания незаконного режима, захватившего Париж: «Мятежники убили канцлера короля и захватили государственную печать, мы запрещаем исполнять какие бы то ни было письменные предписания, кроме тех, что скреплены нашей частной печатью и подписаны нашей рукой».

Карл провозгласил себя хозяином королевства, и что с того? В Париже в полной власти Жана Бесстрашного находится безумный король, в Нормандии – английский монарх уже присудил своей короне титул короля Франции. Страна раздирается на куски, и никто не в состоянии предположить, чем закончится это война принцев.

А в Париже все убивают. Уничтожаются арманьяки и те, кто их каким-то образом представляет. Командиры, офицеры – все заключены в Бастилию. Там разыгрывается мизансцена палача Капелюша. Обвиняемые вызываются один за другим. Каждый должен пройти через низкую дверь, он вынужден наклонить голову… бац! Удар топора – идеально отрубленная голова катится по булыжникам. Даже граф Бернар д’Арманьяк не избегает такой участи и погибает так же, как и его товарищи, – от топора Капелюша. По улицам предместья Сен-Антуан (Saint-Antoine) текут реки крови, которые, кажется, никак не беспокоят ремесленников квартала. И правда, видали и не такое…

Жан Бесстрашный обеспокоен, не слишком ли он перегибает палку. Терпению парижан в какой-то момент наступит конец. Он прекрасно это знает, так как испытал подобное на собственной шкуре. Чтобы показать свои добрые намерения, он приказывает арестовать Капелюша и отрубить ему голову, что несколько обуздывает исступление сторонников бургиньонов.

14 июля – праздничный день в Париже! Жан Бесстрашный и королева Изабелла Баварская въезжают в Париж под бурные аплодисменты толпы. Люди в очередной раз уверены, что наконец-то наступает безопасный мир.

Но долго наслаждаться своей победой Жану Бесстрашному не удается. Совсем скоро, 10 сентября 1419 года, назначается частная встреча дофина и герцога Бургундского. Она происходит в Монтро (Monterau), в Иль-де-Франс. Напряжение между двумя партиями быстро растет, ненависть очевидна, тон беседы накаляется, и вот уже Танги дю Шатель, бывший парижский прево, ставший советником юного Карла, выхватывает свой меч и вонзает его в живот Жана Бесстрашного.

Планировалось ли хладнокровное убийство? Была ли это минутная, переполнившая эмоции ярость? Планировалась ли ловушка заранее? По этому поводу спорить можно долго, но важно одно – с исчезновением герцога Бургундского и графа д’Арманьяка французская история сворачивает с прямого пути. На ее сцене в этот момент заглавная роль уготована английскому королю.

По договору, подписанному в 1420 году в городе Труа (Troyes), Карл VI отрекается от своего сына, дофина Карла, и предлагает свою дочь, а значит, и все королевство Франции после его смерти английскому монарху Генриху V.

Чуть больше года спустя Генрих V и Карл VI бок о бок въезжают в Париж. Можно представить себе удивленное непонимание горожан: кто же из них король Франции? Вопрос здравый, поскольку Карл представляет собой не больше чем тень, слабый символ когда-то сильной власти. Генрих же уже видит себя его преемником, королем Англии и Франции, самой сильной монархии западного мира. Но мечты человеческие ограничены жестокой реальностью смерти… В августе 1422 года Генрих V, в то время ему исполнилось всего тридцать шесть лет, заболевает. Сильнейший приступ дизентерии буквально валит монарха с ног. Обессиленный, мучающийся от невыносимых болей, он лежит в донжоне Венсенского замка, куда приходит какой-то отшельник и объявляет королю о его скорой смерти… Он также рекомендует ему отдать свою душу Господу, а управление Францией – брату Джону, герцогу де Бедфорду. Дело сделано. Генрих V, как и ожидалось, умирает – встает вопрос: что же делать с трупом? Чтобы перевезти тело для захоронения в Вестминстерское аббатство, требуется его забальзамировать, но специалистов столь деликатного дела поблизости нет. Что же, тело покойного кипятят, и в последний путь через канал отправляется разобранный скелет бывшего монарха, все белые кости аккуратно разложены по мешочкам.

Семь недель спустя, в октябре, пораженный очередной загадочной болезнью, сцену жизни покидает Карл VI. Услышав о смерти отца, дофин без промедления объявляет себя королем Франции и берет имя Карл VII. В День Всех Святых он входит в собор Сен-Этьен в Бурже (cathédrale Saint-Étienne de Bourges), облаченный в королевскую мантию, красную с золотом, подбитую мехом горностая, в высоких ботинках с выделкой геральдической лилии.

Для сторонников молодого короля настоящая столица королевства остается в Бурже (Bourges), в то время как англичане располагаются на берегах Сены и держат часть территории. Если попытаться понять, какие земли контролирует герцог де Бедфорд, то размеры его владений нас впечатлят – добрая половина французского королевства: Бордо, Нормандия, Шампань, Пикардия, Иль-де-Франс, Париж. Он также контролирует территории Филиппа III Доброго, сына Жана Бесстрашного: Бургундию, Артуа и Фландрию.

Каждый из двух врагов, герцог де Бедфорд и Карл VII, опираясь на поддержку своих земель, собирают силы для завоевания всего королевства. Их ждет череда сражений, осад, захвата деревень и городов, взятия укреплений и крепостей. Бесконечные бои опустошают местность, сеют повсюду смерть, голод и эпидемии.

В конце концов этот щуплый Карл VII с глазами запуганной лани разумно использует в своих интересах смелость и упорство Жанны д’Арк, возможно, своей тайной сводной сестры. Из этой сестры-пастушки, просвещенной Богом, девушка превращается в ту, которая даст оправдания и воодушевит на борьбу. Результатом последней станет восстановление монархии и территориальной целостности.

Вскоре от города Авранш (Avranchin) до Пикардии против английской оккупации поднимаются целые провинции. 13 апреля 1439 года в Париже звучат призывы к восстанию, а на улицах строятся баррикады. Старые бочки наполняют землей, повозки переворачивают вверх дном – эти угрожающие конструкции изолируют отряды английских солдат. По улицам бродят разрозненные банды вражеских лучников. «Кто может – спасайся!» – вот основная мысль этих несчастных, ими никто больше не командует, им никто не отдает приказы…

В это же время солдаты французского короля обходят стороной Париж и захватывают Сен-Дени. По хорошо организованным слухам, французы намереваются напасть с севера: английские войска, поддавшись на хитрость, бросаются туда – одновременно с этим главные силы французских войск входят в город через ворота Сен-Жак с юга.

Парижане приветствуют французских солдат. Наконец-то пробил час их освобождения, они так давно его ждут. Англичане делают отчаянный рывок – мобилизуют силы вокруг Бастилии, как будто ждут, что ее толстые, внушительные стены вдохнут в них решимость сопротивляться. Отчаянный, но бесполезный маневр: грозная цитадель сдается очень быстро.

Офицеры короля идут в Нотр-Дам слушать гимн «Te Deum» («Тебя, Бога, хвалим»), в то время как в город въезжает процессия из ста телег, груженных мукой. Вот он – знак возвращения к изобилию. Вскоре по улицам во все кварталы столицы несутся глашатаи, извещающие население о гражданском мире. Это желание короля:

– Если есть среди вас такие, кто совершил злодеяние против его величества короля, то он всех прощает. И тех, кто сейчас здесь, и тех, кто отсутствует.

Снисходительность суверена бросает вуаль забвения на истекшие годы, на тех, кто помогал и сочувствовал оккупантам, – их называют «отрекшиеся французы», но даже они, вне всякого сомнения, реабилитированы и прощены. Карл VII начинает реконструкцию государства на фундаменте милосердия.

Однако его щедрость тоже имеет пределы. Во время всех этих событий король ни разу не покинул Бурж. Он соглашается принять у себя делегацию парижан, прибывших умолять его как можно скорее вернуться в город, где традиционно находится король Франции. Монарх их внимательно слушает, но не говорит ни слова. На самом же деле у него нет ни малейшего желания возвращаться в город, с которым у него связаны столь тягостные воспоминания, из которого он позорно бежал, который повел себя так нелояльно по отношению к короне.

Но что делать, Париж есть Париж… После полуторагодовалой отсрочки 12 ноября 1437 года Карл VII торжественно въезжает в Париж. Такое долгожданное событие парижане ждали с большим нетерпением. В его честь, чтобы прославить воссоединение короля с исторической столицей, в течение всей ночи во всю свою мощь звонят колокола церквей, улицы усыпаны цветами, во всех окнах видны хоругви, а веселая толпа радостно сопровождает праздничный кортеж.

По звуку труб восемьсот лучников и арбалетчиков входят в город, извещая о прибытии Карла VII. Вот наконец появляется король – верхом на белом скакуне, чья синяя попона украшена лилиями. Сам монарх облачен в длинный плащ лазурного цвета, отделанный золотом, он небрежно накинут на доспехи. Толпа восторженно ликует и кричит от радости вновь обрести суверена после столь долгого ожидания. Карл сдержанно приветствует толпу рукой.

Однако надолго король не задерживается: уже через три недели, очень счастливый от того, что покидает Париж, Карл VII возвращается в Бурж. Там он продолжает готовиться к войне с намерением окончательно выдворить англичан с территории Французского королевства.

* * *

Его преемник, Людовик XI, также старается держаться подальше от Парижа, однако он понимает важность стратегического значения города. За ним надо внимательно присматривать, и для этой цели выбирается Венсенский замок. После смерти английского короля Генриха V донжон опустел. Быть может, он слишком явно напоминает об английской оккупации и претензиях Плантагенетов на французский трон. С тех пор там располагается тюрьма. Людовик XI, несмотря на свою грубую внешность дельца, предпочитает менее аскетичный комфорт… В 1470 году в юго-западной части крепости он возводит кокетливый одноэтажный павильон. Он возобновляет также строительство часовни замка – величественного здания в стиле пламенеющей готики XV века с одним уровнем нефа и головокружительными пропорциями. Действительно, оборонительная архитектура уже не в моде: после окончания Столетней войны прошло более двадцати лет, английские владения на континенте сокращаются. Вчерашнему врагу принадлежит Кале – выход к морю и коммерческий порт. Остается побороть только Карла Смелого. Но без влиятельных союзников, готовых поддержать решимость отстаивать свои права, борьба герцога Бургундского обречена на провал: в 1477 году, не пролив ни единой капли крови, Людовик XI опять присоединяет Бургундию к Франции.

Кроме того, настроения среди дворянства таковы, что, когда Людовик XI проводит смотр своего королевского двора в Венсенском замке, никто из офицеров не надевает обмундирование. Тогда король приказывает выдать всем письменные принадлежности…

– Поскольку вы не способны служить мне при помощи оружия, служите мне пером, – говорит им король.

Что это – просто едкая ремарка или же предчувствие нарастающей важности коммуникаций и агиографии?

Конечно, Людовик XI мог бы и воевать, но он предпочитает договариваться, создавать союзы и пользоваться правами наследства. В конце его царствования Франция – практически единое королевство. Его сын, король Карл VIII, может посмотреть и в сторону других стран, например Италии, где есть земли для захвата и есть чем поживиться. Он желает завоевать Неаполитанское королевство, куда и отправляется – в поход через Альпы…

Какова дальнейшая судьба Венсенского замка?

В начале 1661 года кардинал Мазарини, премьер-министр молодого Людовика XIV, проводит там свои последние дни. Его мучила подагра, ноги невыносимо болели, он часто кашлял. После внушительного промывания организма медики постановили, что воздух Парижа для него вреден. Кардинала перевезли в Венсенский замок, где, по его собственным словам, ему дышалось легче. Мазарини испустил свой последний вздох в марте. В этот же период туда временно перемещается двор, так как в Лувре случился пожар и потолки нескольких галерей обвалились.

Людовик XIV перестраивает павильон Людовика XI, но интерес к Венсенскому замку быстро утихает, так как его настоящей страстью становится замок в Версале. Во время революции в замке располагался арсенал. В 1948 году сюда переехала Историческая служба Министерства обороны Франции.

В 1958 году только что избранный президент республики генерал де Голль решил не размещаться в Елисейском дворце: он считал этот парижский дворец очень неудобным и не достойным для встречи там послов иностранных государств. Он серьезно думал над тем, чтобы переместить центр власти республики в Венсенский замок, но в итоге от этого отказался.

Здания опять погрузились в летаргический сон. Донжон практически на глазах разваливался, и в 1995 году его закрыли. Через десять лет он был полностью восстановлен. Работы потребовали замены двадцати тысяч каменных блоков. Сейчас этот удивительный памятник средневековой архитектуры Парижа открыт для публики.

XVI век. Пале-Руаяль – Мюзе дю Лувр

Тени и огни Ренессанса

Когда вы выходите со станции метро «Пале-Руаяль – Мюзе дю Лувр» («Palais-Royal – Musée du Louvre»), то достаточно поднять глаза на «Беседку лунатиков» (дословное название «Киоск ночных прохожих»), возвышающуюся над входом, и сразу становится ясно, что разговор пойдет об искусстве. Эта веселая конструкция из огромных бус скульптора Жана-Мишеля Отоньеля появилась на площади Коллет (place Colette) в 2000 году, когда парижскому метро исполнилось 100 лет. Она вызвала примерно столько же споров, сколько в свое время особо оформленные в стиле ар-нуво входы в метро, которым, кстати, уже больше ста лет. В действительности классические декоративные дуги созданы Эктором Гимаром, мастером стиля ар-деко (стиль «нуиль» – «лапша»). На наших дедов они навели просто ужас, зато сейчас это предмет всеобщего восхищения. Кстати, вход на станцию «Пале-Руаяль» сохраняет произведение Гимара, и у вас есть шанс сравнить: с одной стороны – огромные бусины муранского стекла, нанизанные на металлические шесты; с другой – любимая нами, привычная воздушная конструкция с желто-зеленым панно, ажурным фризом из кованого железа и красными шарами, они светятся, как маяки в ночи.

Пале-Руаяль – Мюзе дю Лувр: такое двойное наименование вводит в заблуждение. Пале-Руаяль (Palais-Royal) – это совсем не Лувр, это роскошный особняк, построенный кардиналом Ришелье для того, чтобы оставаться поближе к Людовику XIII. Король тогда проживал в Лувре. После смерти кардинала, а потом и самого короля регентом становится Анна Австрийская. Чтобы как-то заявить о своей власти и собственном вкусе, она располагается в этом новом дворце. Она хочет вести приемы и жить в месте, более приятном, чем старый Лувр. Честно признаться, ей никогда не нравилась эта суровая цитадель с холодными залами, мрачными коридорами, где вечно сквозило. Лувр для нее – место смерти, грусти и уныния. Конечно, можно говорить о том, что королевский замок обладал хорошими качествами и имел множество преимуществ: он мог выстоять осаду, защитить королевскую власть от несдержанной толпы или агрессивной армии противника. Однако королева далеко не стратег, она не понимает языка военных. В 1644 году вместе с двумя своими сыновьями, будущим Людовиком XIV и Филиппом Орлеанским, она вкладывает средства в замок Ришелье, переименованный с тех пор в Пале-Руаяль[16].

После внушительной переделки здание перешло в собственность республики и сейчас в основном здании располагается Государственный совет, а правое крыло занимает Министерство культуры. Внимания также заслуживают галереи дворца, идущие вдоль сада. Когда-то, в XVIII веке, это место считалось самым уютным и приятным в Париже. Театр Пале-Рояль (théâtre du Palais-Royal), построенный в конце XVIII века, замыкает сады и по праву остается самым красивым в Париже.

Но вернемся в Лувр, так как мы с вами еще в XVI веке, и в то время именно он является основным центром происходящих событий. Входите в Квадратный двор (cour Сarrée) и следуйте вдоль крыла Леско: след от колодца указывает, где располагался старинный донжон крепости, чьи размеры не превышали четверти современного двора.

Много позже Лувр превратился в самое большое здание столицы и самый ослепительный музей мира по масштабу коллекций… и все это началось с Франциска I. Работы, инициированные им, продолжались в течение трехсот лет и окончательно завершились только при Наполеоне III в XIX веке!

H, K, HHH, HDB… Как читать Лувр?

Каждый из монархов, внося какие-то изменения в благоустройство дворца, отмечал свое вмешательство. На фасаде видна буква Н – за ней стоит имя Генриха II. На южном фасаде – три буквы Н, обозначающие Генриха III и HDВ – Генрих де Бурбон, то есть Генрих IV. Буква К – это знак короля Карла IX.

Создание Квадратного двора было инициативой короля Людовика XIII, так же как и крыла Сюлли. На нем красуются буквы короля: двойная греческая лямбда, где переплетаются А и L. Они обозначают Людовика и его супругу Анну Австрийскую. Наконец, завершил этот впечатляющий проект Людовик XIV. При нем, по планам архитектора Луи Лево, появилось как северное, так и восточное крыло, оба обрамляли Квадратный двор. На них красуются буква L с короной и буквы LВ – Людовик де Бурбон.

А теперь давайте обойдем дворец, которым мы можем наслаждаться в настоящее время…

«Король-солнце» пожелал видеть во дворце грандиозный парадный выход, обращенный к городу. Это показывало бы его всемогущество и превосходство над парижскими жителями. В 1671 году он приказывает архитектору Клоду Перро (брату сказочника Шарля Перро) построить величественную колоннаду напротив церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. Но проект останется незавершенным… В действительности Людовик XIV увлекся проектом постройки Версальского дворца и Лувром больше не занимался. Надо дождаться 1811 года, чтобы увидеть окончание работ, начатых почти за полтора века до этого.

Если следовать вдоль Сены, то перпендикулярно реке вы увидите довольно длинное здание Малой галереи (Petite Galerie) как продолжение западного корпуса Лувра. Галерею построили про приказу Екатерины Медичи, чтобы связать Лувр с дворцом Тюильри (palais des Tuileries), созданным по ее же инициативе. Малая галерея приобрела мрачную репутацию во время религиозных войн: долгое время считалось, что с балкона второго этажа, обращенного к Сене, Карл IX из аркебузы стрелял в протестантов в Варфоломеевскую ночь. Это ошибка, так как в 1572 году строительство ее еще не было завершено. Ныне на первом этаже, и прежде всего на изумительном втором этаже, располагается галерея Аполлона, которая помимо всего прочего предлагает взглянуть на великолепные королевские апартаменты монархов великого века.

Большую галерею Лувра (Grande Galerie), вдоль Сены на запад, закончили при Генрихе IV. Здесь привлекают внимание знаки этого доброго короля: вензель Н и двух G, обозначающий Генриха и его официальную фаворитку Габриэль д’Эстре. При Людовике XIII здесь располагался монетный двор, где чеканили знаменитые луидоры[17]. На первом этаже Генрих IV устраивал охоту на лис, так он обучал сыновей этому искусству.

Здание, которое тянется от двери в Карусель (Carrousel) до павильона Флер (pavillon de Flore) полностью восстановлено, так как предыдущее разрушилось после оползня. Следует отметить, что буква Н короля Генриха заменена на N – в честь Наполеона III. Императора, должно быть, строители не очень-то жаловали: посмотрите вверх – на небольшой колокольне павильона Ледигьер (pavillon Lesdiguières) буква N перевернута. Тонкий способ «опрокинуть» имперскую власть.

За углом павильона Флер нас ждет разочарование: по идее, мы должны были бы увидеть перед собой дворец Тюильри, выстроенный Екатериной Медичи в середине XVI века. Однако от него остался один пепел. В 1871 году коммунары сожгли дворец. При желании его могли бы восстановить и вдохнуть новую жизнь, но десять лет спустя его бездумно сровняли с землей. Карусель обозначает вход в этот дворец с начала Первой империи и остается единственным, что от него осталось.

Пройдем далее во двор Наполеона (cour Napoléon), туда, где в наши дни красуется стеклянная пирамида. Над нами нависает впечатляющая галерея статуй выдающихся мужей, сыгравших ключевую роль в истории Франции. Постройке зданий, обрамляющих этот двор, мы обязаны Наполеону III. Он ставил себе целью исправить отсутствие параллельности между зданиями, расположенными вдоль Сены, и теми, что находились на улице Риволи. Наполеон III стал первым императором, который в XIX веке перекинул через улицу Риволи крытые галереи, по ним фланировали парижские жители. Он расширил дворец до павильона Роан (Rohan), его сводчатые арки прямо за углом пирамиды украшают пчелы (геральдический символ Бонапартов, заменивший лилии), чтобы напоминать всем, кто явился заказчиком работ. Со стороны улицы за бесконечным танцем автомобилей бесстрастно наблюдают каменные маршалы Франции. Здесь поток машин пересекает Париж с запада на восток. Для того чтобы выехать из города, вам придется повстречаться с этими же самыми маршалами еще раз – их имена носят внешние бульвары, ведущие на парижскую окружную дорогу.

От павильона Роан здания, расположенные по улице Риволи, также построены при Наполеоне III, великом архитекторе этих колоссальных сооружений – свидетелей всех будущих режимов. Даже республика оставила здесь свой след! Действительно, на дымоходах и фризах павильона Марсан (Marsan) заметны буквы RF, обозначающие Третью республику.

Мы обошли вокруг дворца, самое время отправиться внутрь – через стеклянную пирамиду. Лувр открыл свои двери для публики в 1793 году, во время революции, и стал называться Музеем Республики (Muséum de la République). Его коллекция значительно пополнилась наполеоновскими кампаниями. В настоящее время он продолжает пользоваться щедростью авторитетных меценатов. Коллекция насчитывает около трехсот пятидесяти тысяч произведений искусства… при открытии предлагалось осмотреть всего шестьсот!

Внутри здания заметно, что, когда его переделывали в музей, залы и комнаты претерпели сильные изменения, хотя некоторые выдержали эти трансформации. Ограничимся осмотром тех, что остались от XVI века: это парадная зала Генриха II, лестница Генриха II, ведущая из парадной залы в зал Кариатид. Из этого удивительного места видна задняя часть клироса капеллы Святого Людовика (chapelle de saint Louis), встроенной в западную стену. Стены ее вдвое толще, так как она – свидетельница далеких времен Филиппа Августа. В этом помещении проходили праздники и приемы. Король в таких случаях сидел на специальном помосте – трибуне. Его трон находился под центральной аркадой между двумя рифлеными колоннами. В зале притягивают взгляд четыре кариатиды, датируемые эпохой Ренессанса. Ах, если бы они могли разговаривать, они бы так много рассказали нам о веке, богатом на обещания…

* * *

Когда Франциск I возвращается в Париж в 1527 году, он побежден и унижен. Его итальянская кампания против армии Карла V Габсбурга закончилась катастрофой. Короля захватили в плен, и ему приходится выплатить два миллиона экю, чтобы получить свободу. Сумму отчасти собрали парижские жители – богатые и бедные. Чтобы как-то отблагодарить своих подданных за такой великодушный жест, монарх в одночасье решает поселиться в Лувре.

В конце концов, в его поражении скрывается и победа: Франциск I приносит в свое королевство искры эпохи Возрождения. В частности, он привозит из Италии художественные сокровища и новые идеи. Это своеобразное следование давно начатой политике. Не он ли в 1515 году, после победы при Мариньяно, привез с собой Леонардо да Винчи? Последний, в свою очередь, не захотел расставаться со своей любимой «Моной Лизой» и положил ее с собой в багаж.

Чтобы обозначить приход нового времени, древнюю массивную башню Лувра сносят. Исчезает дозорная башня Хлодвига, нормандская крепость, башня графа Парижского; словом, это конец Средних веков… Другие работы продолжаются: очень медленно средневековая крепость уступает место дворцу в стиле эпохи Возрождения. Начиная с 1546 года архитектор Пьер Леско возводит половину южного крыла с западной стороны. Этим знаменуется официальный приход эпохи Ренессанса в парижскую архитектуру. Здание имеет три характерных выступающих фасада с колоннами, которые обрамляют вход, статуи и окна с фронтонами округлой или треугольной формы.

Дворец становится художественным завещанием Франциска I – ему остается жить всего год, и окончания работ он не увидит. В действительности архитектурные обещания, данные Парижу после возвращения из Италии двадцать лет назад, не выполняются. Король отказывается от берегов Сены в пользу берегов Луары. Он начинает дорогостоящее строительство замка Шамбор (Chambord) и перестраивает замки Блуа (Blois) и Амбуаз (Amboise). Именно рядом с Амбуаз живет до своей смерти Леонардо да Винчи. Главный символ его творчества, «Джоконда», затем находит свое место на стене замка Фонтенбло (Fontainebleau), быть может, самой любимой резиденции короля.

Каким образом «Джоконда» оказалась в Лувре?

После смерти Франциска I картину перевезли из замка Фонтенбло в Лувр, но позже Людовик XIV увез ее в Версаль, чтобы украсить свой Кабинет редкостей (кунсткамеру). В 1798 году «Джоконда» вновь возвращается в Лувр уже в качестве музейного экспоната. Но ненадолго: первый консул Наполеон Бонапарт два года спустя повесил ее в апартаментах Жозефины во дворце Тюильри. Картина в третий раз возвращается в Лувр только в 1804 году.

В 1911 году шедевр Леонардо да Винчи украл итальянский мастер по зеркалам Винченцо Перуджи, который хотел возвратить картину на родину. В течение двух лет холст пролежал на дне чемодана под кроватью его парижской комнатки. Иногда он открывал чемодан, и тогда Мона Лиза улыбалась только ему одному.

Когда картину нашли, она опять вернулась на свое место в Лувре. «Джоконда» несколько раз покидала его гостеприимные стены с целью совершить путешествие в Соединенные Штаты Америки, Японию и Россию. С 2005 года картина выставляется в специально оборудованном для нее Зале государств.

Возрождение, однако, проявляется не только в пышности искусства и архитектурных форм, но и во мраке церковной нетерпимости.

Утром 18 октября 1534 года парижане обнаружили у себя на дверях и стенах домов листовки с провокационными заголовками: Вся правда об ужасных, значительных и невыносимых нарушениях во время папской мессы… «Не может такого быть, чтобы человека запрятали в кусок теста», – пишет, в частности, автор пасквиля, намекая на евхаристический хлеб – символ плоти Христа для верующих.

Эти действия предприняты определенными протестантами, которые спешат как можно скорее указать на церковный разрыв – сторонников Реформации с римским католицизмом. Эти неприкрытые нападки на мессу и догмы провоцируют скандал и возмущение, тем более что анонимная рука осмеливается поместить листовку в шато Амбуаз, в непосредственной близости от спальни короля Франциска I! Эти язвительные памфлеты, кажется, заставляют вздрагивать Бога, короля, а за ними и все королевство.

В Париже, ставшем самым населенным городом в Европе, триста тысяч жителей живут в ритме, предлагаемом церковью и ее обрядами. В этой атмосфере безоговорочной и слепой веры небольшая группа протестантов, объединяющая максимум десять или пятнадцать тысяч душ, до этих пор стремилась к осторожности. Такое открытое выступление, получившее название «Дело о листовках»[18], бросает на Реформу совсем другой свет: начинаются жестокие репрессии. Одним из весомых способов, ограничивающих развитие свободомыслия, явилось решение Франциска I прекратить книгопечатание и закрыть библиотеки. По крайней мере, люди больше не смогут найти позорных доводов в произведениях вероотступников!

Но самое главное, начинается неистовая охота на еретиков. Во имя божественной правды людей обвиняют, сжигают, по улицам снова и снова ходят процессии… На самом деле шествия остаются наивысшим проявлением религиозной верности! Парижан часто призывают присоединиться к благочестивому ходу по улицам города: по поводу праздничной литургии, для предотвращения эпидемии, чтобы избежать плохого урожая или испросить милости святого, чтобы умолить о чуде или усмирить гнев Небесный…

Иногда, когда столице грозит опасность, обращаются к духу святой Женевьевы. В этом случае монахи Сен-Жермен-де-Пре в белых одеждах, украшенных цветами, идут по улице с мощами покровительницы Парижа. Шествие быстро приобретает всеобщий характер, люди идут из церквей, из королевского дворца, от епископа из Нотр-Дам, офицеры и солдаты из Отель-де-Виль.

Но в свете новых протестантских веяний простого шествия недостаточно! Необходимо устроить нечто особенное, необычное, грандиозное! 21 января 1535 года Франциск I принимает участие в процессии, цель которой – искупление. По улицам Парижа проносят самые ценные реликвии королевской короны, хранящиеся в Сен-Шапель: терновый венок, кровь Христова и молоко Богородицы, одна капля, но точно из груди Святой Девы. Чтобы еще больше успокоить божественный гнев, шестерых протестантов сжигают на костре на площади Нотр-Дам. Воспользовавшись проявлением столь правильной веры, король выступает публично и чернит заблуждения реформаторов:

– Я желаю, чтобы эту ересь изгнали из моего королевства, и я не хочу никого прощать… Если мои дети будут испорчены, то я хотел бы первым принести себя в жертву…

Для Парижа, как и для всей Франции, красивая эпоха Возрождения, та, которая создавала живое искусство и прославляла творение человека, умерла в этот самый день. Остаются лишь обиды, ненависть и подозрительность. Потом все постепенно подавляется, медленно, но необратимо…

* * *

Поздно вечером в субботу 23 августа 1572 года король Карл IX, внук Франциска I, вызывает к себе купеческого прево и приказывает ему закрыть все двери Парижа, протянуть цепи по Сене, в этом случае лодки не могли пройти по воде, и привести в боевую готовность пушки на перекрестках города. Для протестантов столица превращается в мышеловку.

Утром в воскресенье, в День святого Варфоломея, группа людей направляется в особняк на углу улиц Бетизи (rue Béthisy) и Арбр-Сек (rue de l’Arbre-Sec), где проживает адмирал Гаспар де Колиньи – выдающийся государственный деятель. Он считается лидером партии реформаторов. За два дня до этого его ранили из аркебузы, и он дома прикован к постели.

Солдаты-католики выбивают двери и убивают охрану, которая пытается преградить им путь. В своей комнате адмирал понимает, что происходит, и уговаривает своих сторонников бежать. Довольно многим удается спастись – борясь за свою жизнь, люди бегут через окна и по крыше. Колиньи лицом к лицу встречает нападающих:

– Молодой человек, имейте уважение к моим сединам и моему преклонному возрасту, – пытается урезонить солдат этот человек пятидесяти трех лет.

Не успевает он произнести эти слова, как удар меча разрубает его череп пополам, а безжизненное тело швыряют в окно, и оно падает на мостовую.

Что осталось в память об адмирале Колиньи?

Особняк, где он жил – и нашел свою смерть, – исчез, когда прокладывали улицу Риволи. Но о том, что он здесь когда-то находился, напоминает нам табличка на доме № 144 по улице Риволи. Чуть дальше дом № 160 – это протестантский храм л’Оратуар (temple de l’Oratoire). Наполеон передал его церкви в 1811 году. У самого входа в 1889 году протестантская община открыла памятник адмиралу. Десятиметровую мраморную статую сделал скульптор Гюстав Крок. Деньги на ее создание собирали по национальной подписке, в которой в знак примирения принимали участие и католики, и протестанты.

Во время расправы над адмиралом колокола церкви Сен-Жермен-л’Оссеруа звонят в набат. Это сигнал к всеобщей бойне. В Лувре находятся дворяне-протестанты, гости короля, их будят, разоружают и выводят во двор. Там французские гвардейцы, которым помогает отряд швейцарских гвардейцев, одного за другим закалывают их алебардами. Некоторые пробуют убежать, они устремляются по галереям дворца, но их настигают, и в залах Лувра тоже проливается кровь. Между тем группа, напавшая на адмирала Колиньи в особняке на улице Бетизи (rue Béthisy), завершив свое дело, отправляется в предместье Сен-Жермен-де-Пре, где также необходимо уничтожить протестантов. Чтобы добраться до левого берега, они должны пересечь остров Сите и выйти через ворота Бюси (porte de Buci), которые закрыты по приказу короля. Они ищут ключ, находят его, открывают и выходят… Но уже достаточно рассвело, и протестантские лидеры, предупрежденные одним барышником, вплавь добравшимся до другого берега реки, собираются на берегу Сены, на пустыре именуемом Пре-о-Клер (Pré-aux-Clercs). Когда они видят, сколько солдат им противостоят, то понимают, что сражаться бесполезно и единственный способ спастись – это бежать пешком или на лошади. За ними гонятся до Монфор-л’Амори (Montfort l’Amaury), некоторым удается спастись, других останавливают ударом меча.

В Париже, на кладбище Невинных, в то утро расцветает боярышник. Оживший чахлый куст, сухой в течение многих лет, считается проявлением божественного знака. Толпа бросается посмотреть на это чудо: конечно же, эти маленькие белые цветочки не что иное, как доказательство божественного поощрения к резне еретиков!

Католики Парижа погружаются в бездну мерзости и ужаса. Каждому достается убить своего протестанта, и не важно, кто это: мужчина, женщина или ребенок. Найденное тело Колиньи бросают в Сену, где оно гниет три дня, а затем вывешивается на виселицу Монфокон. Повсюду валяются разорванные, расчлененные трупы. Ведь надо показать, что истребляют не людей, нет! Истребляют демонов, совращенных дьяволом. Погибших, как мусор, бросают в Сену, и воды реки окрашиваются в красный цвет… Король мягко пытается прекратить резню, но она продолжается несколько дней и перекидывается на другие города и деревни королевства…

Сколько же невинных людей погибло в Париже? Оценить сложно, но историки говорят о трех тысячах жертв.

* * *

В течение последующих лет религиозная напряженность остается. Когда становится ясно, что Генрих III не оставит после себя потомства и после его смерти трон перейдет к протестанту Генриху Наваррскому, среди католиков поднимается яростный протест! Католическая партия Священная лига во главе со своим предводителем герцогом Генрихом I де Гизом не может согласиться с такой перспективой и начинает собирать силы для борьбы. 12 мая 1588 года рано утром король хочет предотвратить мятеж и въезжает в Париж в сопровождении четырех тысяч швейцарских гвардейцев, размещенных в предместье Сен-Дени. Они занимают стратегические точки столицы – Малый мост (le Petit Pont), мост Сен-Мишель (le pont Saint-Michel), Гревскую площадь, Марше-Неф (le Marché Neuf), кладбище Невинных и окружают Лувр.

Король предполагает арестовать и наказать предводителей лиги, но парижане поднимаются на защиту своих католических лидеров… Во главе с гражданскими ополченцами-буржуа, представляющими шестнадцать округов Парижа, за оружие берутся ремесленники, студенты и торговцы. Алебарды, мушкеты, пики, косы, мечи – всему находятся пара рук, готовых к сражению. К полудню население города блокирует основные дороги, загромождая их баррикадами (специальными бочками для вина). В бочки насыпают землю или камни и получаются… баррикады! Для отряда солдат, укрывшихся на кладбище Невинных, выйти оттуда нет никакой возможности, других останавливают на левом берегу реки. Слышатся выстрелы, в людей летят камни и черепица. Около пятидесяти гвардейцев убиты и брошены на улицах. В конце концов наемные солдаты, не желая расставаться с жизнью ради короля, складывают оружие и на коленях просят о милости.

– Добрая Франция! Пощади нас!

– Да здравствует Гиз! – кричат в ответ парижане.

На площади Мобер слышится призыв:

– Смелее, господа, не слишком ли вы терпеливы. Идемте, возьмем да и запрем этого парня, который называет себя королем, в его Лувре!

Генрих III решает обратиться к лидеру католической партии – тот преспокойно провел этот «день баррикад» в своей резиденции Марэ (hôtel du Marais). Переодевшись в камзол белого цвета, символа объединения, герцог де Гиз выходит из особняка, берет управление Парижем в свои руки и разворачивает войска около Отель-де-Виль.

На следующий день король выходит из Лувра в одиночку, и каждый думает, что он просто хочет совершить свою ежедневную небольшую прогулку в саду… Он идет в конюшни Тюильри, неожиданно вскакивает на лошадь и пускает ее в галоп. Он направляется в Шартр (Chartres), где надеется найти сторонников.

Генрих III настроен решительно: чтобы снова взять власть в свои руки, в декабре он убивает герцога де Гиза в Блуа, арестовывает членов Священной лиги и готов приступить к осаде Парижа с намерением отбить город у католической партии.

В конце июля 1589 года Генрих III и его войска доходят до высот Сен-Клу (Saint-Cloud). В Париже каждый старается обезопасить себя как только может, так как худшие опасения будоражат публику: все уверены, что протестанты придут вместе с королем мстить за ночь святого Варфоломея…

Но никакой борьбы не случается. 1 августа фанатичный монах Жак Клеман стилетом ранит короля в живот.

– Ты убил меня, подлый монах! – восклицает Генрих III.

Внутренности вываливаются из брюшной полости монарха и пузырятся, но умирает он не быстро.

Единственным наследником короны является протестант Генрих Наваррский. Ему приписывают знаменитую фразу:

– Париж стоит мессы.

Он обращается в католицизм и становится королем Франции под именем Генриха IV.

* * *

Столетие, таким образом, заканчивается в согласии. 30 апреля 1598 года король Франции подписывает Нантский эдикт. Этот закон, несмотря на какие-то недоработки, остается актом признания протестантизма и шагом к свободе культа – это значит, что десятилетиям гражданской войны приходит конец. В этот день Генрих IV подарил Парижу и всей Франции самый дорогой символ века. Века, который вопреки всем разрывающим его противоречиям, раздорам и боли хотел быть веком гуманизма и свободы.

Увы… Двенадцать лет спустя, 13 мая 1610 года, карета Генриха IV едет в особняк Арсеналь (l’hôtel de l’Arsenal), где лежит прикованный страшной лихорадкой к постели министр Сюлли. На улице Ферронери (rue de la Ferronnerie) карета замедляет движение: телега, груженная сеном, и разносчик вина образовали затор. Чтобы расчистить путь, слуги короля оставляют карету без присмотра… Именно такой момент караулит католический фанатик Франсуа Равальяк. Он считает, что с ним говорил Бог, поэтому у него есть миссия побуждать всех протестантов королевства обращаться в правильную веру. Королевская карета, неподвижная, заблокирована прямо перед ним. Равильяк, не задумываясь, кидается на короля и наносит ему два удара ножом (герб на тротуаре улицы показывает то месте, где произошло убийство короля). Монарх теряет много крови. Его стараются как можно быстрее перевезти в Лувр, где хирурги могли бы оказать помощь, но уже слишком поздно. Король умирает в тот момент, когда его вносят во дворец.

XVII век. Энвалид

Цена Великого века

Какая-то она скучная, эта станция «Энвалид» («Invalides»). Она ведет нас к золоту и роскоши Великого века, но через темные и серые проходы. Да это и не важно: главное, что когда вы выходите на поверхность, то перед вами – блеск и пространство, необходимые Людовику XIV для Парижа.

Эта территория на левом берегу реки находится довольно далеко от сердца столицы. На землях, принадлежащих аббатству Сен-Жермен-де-Пре, никогда ничего не было, кроме грязных болот. Равнину Гренель (plaine de Grenelle) и следующую за «Энвалид» станцию метро «Варен» («Varenne») объединяет, по сути, общее название: garenne – это садок для ловли кроликов. То есть изначально здесь охотились, земли считались непригодными для возделывания, именно поэтому тут так долго царствовала пустошь.

Сам Людовик XIV расценивает строительство Дома инвалидов (l’hôtel des Invalides) на этой заброшенной площадке как «великую идею своего правления»… По части грандиозности замыслов «королю-солнцу» можно доверять: он знал, что такое сияние! Он понимал, что культ его личности породит культ Франции в целом, поэтому не скупился на возведение роскошных памятников, прославляющих его собственную славу.

В 1669 году Жан-Батист Кольбер, суперинтендант королевских строений, набросал на бумаге валом несколько идей: «Планы везде продолжать – Триумфальная арка в честь покорения земель – обсерватория для наблюдений за небом – величие и роскошь».

Именно тогда муниципалитет Парижа финансирует строительство двух триумфальных арок в честь короля и возводит их на месте бывших городских ворот. Это делается в рамках программы по благоустройству города. Согласно этим планам, необходимо избавиться от «военного» наследия города, ставшего бесполезным. Арка Сен-Дени появляется в честь побед во Фландрии; та, которая выстроена на месте ворот Сен-Мартен, – напоминание о победе во Франш-Конте (Franche-Comtéo).

Было бы несправедливо считать, что все, что возводилось в эту эпоху – по инициативе короля или муниципалитета города, – делалось только для прославления величия монархии. Совсем нет. Искренние усилия предпринимаются для того, чтобы жителям города жилось более комфортно и безопасно…

В Париже XVII века самые красивые частные особняки, утонченные произведения зодчества, соседствовали с убогими лачугами, ютились на грязных улочках, посреди вонючих ночлежек – рассадников болезней, нищеты и преступности. В этих районах, где царствовала нужда и мерзость, банды отщепенцев ругались и нападали на бедных буржуа, которым выпало там жить. Банда Алых – в красных плащах, банда Пепельных – в серой одежде, банда Плюмаж – в огромных фетровых шляпах с хохолком. Все они наводят ужас на простых людей и пытаются навязать свои правила и законы.

Все в Париже кишит, как в большом муравейнике, – там тащат бочки с водой, тут спотыкаешься о плетеные корзины продавцов птиц, на соседней улице образовался затор из-за тяжелых телег с зерном, что никак не разъедутся. Для того чтобы куда-нибудь добраться, необходимо прокладывать себе дорогу между легкими экипажами и каретами, гружеными телегами, вереницей волов, которых тащат на бойню. Бедного пешехода могут в любой момент сбить с ног. Один художник по имени Герар нарисовал как-то гравюру замешательства на улице Парижа и выразил происходящее несколькими строками, беспокоясь за пешеходов:

Чтобы смело по Парижу прогуляться вдоль реки,

Вы глаза свои раскройте, а иначе велики

Шансы ваши получить рану или же удар.

Зазевались, и не слышно, что вам кто-то закричал:

– Прочь с дороги, ротозей! Прочь пошел! Гони скорей!

Трах-тах-тах – летишь быстрей, кувырком… кормить червей.

Близ реки также кипят работы – берега преображаются, расширяются, и кажется, что прямо на глазах создается шедевр. Он останется в парижском пейзаже навечно: живописные набережные Сены. В предшествующие века также делались попытки улучшить их состояние. В свое время Генрих IV и Людовик XIII «приручили» берега, особенно вдоль Лувра и Гревской площади. Набережные вымостили большими камнями, что позволило совершать прогулки без боязни запачкаться в грязи. Укрепленные таким образом берега также защищали город от наводнений.

На правом берегу, между набережными Грев и Межиссери (quai de Mégisserie), простиралась длинная полоса земли, во время дождя она превращалась в болото: повозки, спускающиеся по ней к реке, постоянно там вязли в грязи. Чтобы покончить с этой отвратительной слякотью, в 1664 году король приказывает маркизу де Жевр обустроить эту часть берега. Набережная между мостом Менял и мостом Нотр-Дам (pont Notre-Dame) в настоящее время носит его имя. Мол построили на подземной аркаде, впоследствии часть этих подземных сводов использовали при прокладке линии № 7 парижского метро. Если на платформе станции «Шатле» («Châtelet») вы посмотрите в сторону Мэрии д’Иври-Вильжюиф (Mairie d’Ivry-Villejuif), то увидите, что своды там более низкие: как раз они и являются фундаментом XVII века.

Одиннадцать лет спустя после завершения строительства набережную продолжили – от моста Нотр-Дам до площади Отель-де-Виль. Этот отрезок назвали Ле Пеллетье (Le Pelletier) – в честь одного из купеческих прево Парижа. В 1868 году эти набережные соединили в одну, и с тех пор она носит имя Жевр (quai de Gesvres). По левому берегу производились такие же работы, в частности была создана набережная Конти (quai de Conti).

* * *

Людовик XIV инициирует эти трансформации и следит за ними без особого энтузиазма, но только потому, что это входит в обязанности монарха. В глубине души Париж он не любит. Во всяком случае он никогда не выказывает своего доверия парижанам. В конце концов он отдаляется от столицы и переезжает со всем двором и правительством в Версаль (Versailles). Делает он это не без причины. Слишком хорошо помнит он то унижение, которое пережил в Париже маленьким мальчиком… Тогда политические волнения, получившие общее название Фронда, не на шутку раскачали трон, и никому в голову не могло прийти, что этот маленький мальчик одиннадцати лет станет когда-то правителем державы. Регентство передали его матери, Анне Австрийской, но Париж настолько пугал ее, что она предпочла бежать из него…

В ночь с 5 на 6 января 1649 года Париж отмечает праздник Эпифании (Богоявления). Зима в этом году холодная, и если улицы остаются пустыми, то окна все освещены – за ними происходит радостный пир. Уже поздний вечер, а в королевском дворце банкет в самом разгаре. Королева съела свой кусок специального пирога (он носит название «галеты королей или волхвов») и нашла там фасолину. По традиции нашедшему полагается надеть на голову корону. На королеву сейчас же водружают картонную корону, и все очень веселятся по этому поводу.

После полуночи королева проходит в свой кабинет, как обычно, совершает туалет и официально отправляется на покой… Но скоро она встает, чтобы разбудить двух своих сыновей. Потом Анна Австрийская вместе с Людовиком и Филиппом спускается по служебной лестнице и через потайную дверь попадает в сад дворца. Там ее ожидают экипажи: три кареты на полном ходу уносят подальше от Парижа маленького Людовика, его мать и брата.

Новость об их поспешном отъезде довольно скоро распространяется среди двора и сеет панику, поэтому все получают приказ следовать за беглянкой. Этой же ночью, несколько часов спустя, по пригородам и деревням тянутся длинные кортежи карет с наспех одетыми вельможами, растерянными женщинами и сонными детьми.

После длительного путешествия перед беглецами наконец-то показываются тяжеловесные формы Сен-Жерменского замка (château de Saint-Germain-en-Laye). Кажется, огромный корабль с зубчатыми башнями плывет по застывшему, покрытому инеем морю. Внутри ничего не готово к приему высоких гостей: за ненадобностью мебель вся закрыта на зиму. В залах пусто и зябко. Походные кровати нашлись только для королевы и детей, а также для кардинала Мазарини. Всем остальным приходится устраиваться на скамьях, покрытых соломой и расставленных прямо на полу.

Среди толпы, собравшейся в захламленных коридорах, можно увидеть немало дворянских лиц. Все они недовольны и злы. Придворные в поношенной одежде, растрепанные, обеспокоенные, в слезах говорят о покинутых парижских комфортных домах и обмениваются последними новостями из столицы. Говорят, что там бегство королевы вызывает изумление. Несмотря на свой юный возраст, его величество считается отцом нации, ее защитником и сувереном божественного права, поэтому только одно его присутствие в городе утешает и подбадривает королевских подданных. При его отсутствии в людях поселяется страх: боязнь неизвестности и беспокойство о возможных грядущих неприятностях. Однако бесконечные заседания парламента ни к чему не приводят. В итоге принимается решение отправить в Сен-Жермен делегацию и умолять королеву вернуть Людовика в Париж. Но когда делегация прибывает во дворец, королева сухо отказывается их принять. Она даже не пытается соблюдать приличия и не щадит их самолюбия.

В это время Отель-де-Виль становится центром, где собираются дворяне-фрондеры и буржуа, сочувствующие мятежникам! В салонах – бесконечные праздники, под звуки скрипок пары выделывают па старинного танца фарандоль. Определенно этим людям танцевать нравится намного больше, чем сражаться. Однако следует заметить, что парижане нашли способ выместить свою злобу. Они разворачивают пушки по направлению к стенам тюрьмы и выпускают по Бастилии шесть снарядов. Ни один не причиняет толстым стенам большого вреда. Совершив такой «подвиг», они тут же решают позаботиться о крепости. С намерением отпраздновать столь фундаментальную победу красивые дамы и господа приходят туда толпой, чтобы прилежно очистить подвалы тюрьмы от скопившихся там пустых бутылок.

Угрюмый настрой королевы-матери против столицы продолжается семь месяцев, после чего она возвращается в Пале-Руаяль.

Два года спустя Париж ждет очередное унижение. В ночь с 9 на 10 февраля 1651 года Фронда принцев, боясь нового побега Анны Австрийской с сыновьями из Парижа, приказывает закрыть ворота города и мобилизовать буржуазное ополчение. В эту ночь никто не может ни выйти, ни зайти в город, но тень сомнения все-таки есть: а действительно ли королева-мать и король находятся в Париже?! А вдруг они опять сбежали? Гастон Орлеанский, дядя маленького Людовика, посылает в Пале-Руаяль капитана швейцарских гвардейцев. Последний должен добиться, для большего убеждения, чтобы ему показали короля собственной персоной…

И точно, королева опять решила уехать из Парижа, она опасается восстановления Фронды, а в связи с этим восстания масс и безудержности толпы. К ее большому сожалению, появление капитана гвардии помешало этим замыслам. Королю, который уже полностью одет и обут, приходится в спешке ложиться в кровать и до подбородка накрываться одеялом, иначе планы их раскроют… Словно театральный занавес открывают перед швейцарским командиром полог кровати маленького короля. Гвардеец, осознавая, насколько важная задача перед ним поставлена, заглядывает в комнату. К его глубокому удовлетворению он видит молодого монарха… Но этого недостаточно: перед дворцом собралась толпа, она колотит по брусчатке ногами и камнями и тоже жаждет посмотреть своими глазами на Людовика XIV. Ну что же, надо пройти и через это… В полной тишине толпа простых рабочих, носильщиков, прачек с тревожными беспокойными лицами проходит мимо якобы спящего ребенка. Некоторые добрые дамочки крестятся перед белокурым мальчиком и бормочут молитву за его здоровье, а затем возвращаются на улицы, удовлетворенные и успокоенные.

Такие обиды не забываются. Сейчас становится более понятно, почему Людовик XIV хотел сделать Париж открытым городом. Да, без сомнения, для того чтобы он стал краше, но, если взглянуть под другим углом зрения, – чтобы его ослабить. Широкие улицы и бульвары заменяют старые крепостные стены, город лежит как на ладони…

«Бульвар» – это типичное парижское слово?

В 1670 году Людовик XIV приказал разрушить крепостные стены Карла V. Они стали вдвойне не нужными: с одной стороны, произошла эволюция военных методов и техники, а с другой – из-за урбанизации кварталов за городской каменной чертой.

На правом берегу крепостной вал заменил бульвар от Бастилии до церкви Мадлен (la Madeleine), по нему могли прогуливаться жители.

Французское слово «бульвар» появляется именно в эту эпоху и обозначает это новшество. И поэтому слово «бульвар» – исконно парижское!

По правде говоря, этимология в данном случае двойная. Слово восходит корнями к голландскому слову bolewerk, обозначающему «фортификационное сооружение» (bol – «балка», voerk – «сооружение»). Этим термином называют крепость. Однако позже вместо стены появился широкий променад, на нем рядком посадили кусты и регулярно их подстригали… Парижане называли их «зелеными шарами» (boules vertes), затем появилось одно слово – «бульвер» (boulevert), а затем и «бульвар» (boulevard). Бульвар стал местом прогулок, отдыха и грез…

Все свои архитектурные прихоти и артистические замыслы Людовик XIV реализует в Версале. Тем не менее он сделал важное исключение, чтобы спасти большое количество солдат, раненных или покалеченных на службе его величества… Людовик XIV прекрасно знает, кому он обязан своими победами: пехотинцам, мобилизованным для его дорогостоящих военных кампаний. Ну что же, он поможет, он исцелит этих безвестных, никому не видимых героев. Но его признание все должны прочесть в камне… И ему это удается. Даже в наши дни сияющий золотом купол Дома инвалидов виден издалека: он возвышается на сто пять метров над огромной пустынной территорией, поля битвы застывшего в безмятежности вновь обретенного мира.

* * *

Когда Людовик XIV, комфортно устроившись в своей карете, пересекает Париж и переезжает через Пон-Неф, заполненный бродячими поэтами, скитальцами, продавцами газет и уличными артистами, показывающими медведей, его сердце сжимается от жалости, глядя на одноногих и одноруких калек, безногих, одноглазых и слепых. Эти изувеченные люди, оставив все свои силы на поле чести, вынуждены влачить жалкое существование и просить милостыню, чтобы прокормиться.

В человеческом плане король несколько потрясен. В плане политическом он понимает, что это – катастрофа. Эта обратная сторона военных кампаний, которая слишком явно и открыто себя демонстрирует. Тот, кто так любит войны, желает сохранить о них образ мужества и блеска. Он хочет забыть о том, что конфликты оставляют мужчин без конечностей, их тела изуродованными, а жизни – сломанными. Поэтому он хочет удалить инвалидов войны из центра Парижа. Он желает спрятать их получше, эти черные тучи, затмевающие своей мрачной реальностью королевское сияние.

В результате выбор места для Дома инвалидов на отдалении, в долине Гренель, сделан с тем, чтобы впредь не раздражать короля. По крайней мере, этих калек больше никто не увидит! А есть ли другая функция у ослепительного золотого купола помимо той, что скрывает переживания тех, кто страдает?

В 1674 году Людовик XIV издает ордонанс (с фр. – приказ), касающийся порядка строительства зданий: «Размеры и прилегающая территория королевского ״дома״ должны быть достаточными, чтобы принять и разместить всех офицеров и солдат как покалеченных в военных действиях, так и слабых и старых, обеспечить фонд средствами в должном количестве для безбедного существования и заботы о них».

У короля есть все причины беспокоиться об увечных: их становится все больше и больше, так как монарх постоянно где-то воюет, то в одной стране, то в другой, и каждый день война выплевывает в мир очередных искалеченных людей. 11 августа этого года сорок пять тысяч солдат его армии под командованием принца Конде побеждают шестидесятитысячное войско Вильгельма Оранского, состоящее из испанских и голландских солдат. Семь тысяч французов погибли в битве, длившейся день и почти всю ночь близ города Монс (Mons), в пятидесяти километрах от Брюсселя. Но Людовика мало интересуют люди, оставшиеся лежать на поле брани. Он больше озабочен теми тысячами, которые выжили и возвращаются в королевство с отрезанными ногами, выколотыми глазами, оторванными руками.

Из восьми проектов, предложенных королю для дома увечных, он выбирает предложение Либераля Брюана, придворного архитектора, придумавшего и воплотившего в жизнь план строительства больницы Сальпетриер (l’hôpital de la Salpêtrière). В то время как Дом инвалидов предназначен исключительно для людей, пострадавших в войне, больница Сальпетриер открыта для всех. Это своего рода хоспис, куда запирают без особых разбирательств около сорока тысяч бродяг, нищих и больных, – они, по мнению короля, угрожают общественному спокойствию. Страшная практика, увы, напоминающая другие времена… И вот принципиальное наследие, оставленное Людовиком XIV для Парижа: свободный город, избавленный от бродяг и нищих, от калек, запрятанных далеко в его пригородах.

Проект для Дома инвалидов одобренный королем, предельно прост, импозантен и ясен: на десяти гектарах земли располагаются огромный двор, окруженный, в свою очередь, небольшими парками, прямоугольные здания и в центре – храм, посвященный королю и инвалидам.

В октябре 1674 года в королевском приюте появляются первые обитатели – выжившие в битвах солдаты. Трогательная церемония, бой барабанов, отряды старых воинов стоят и приветствуют короля в сопровождении военного министра Франсуа де Лувуа. Инвалиды не злопамятны: они рукоплещут его величеству. Вне всякого сомнения, они спокойны, что сейчас у них есть кров над головой, а их будущность гарантирована.

Бесспорно, кров им обеспечен, но не спокойствие… В Доме инвалидов сохраняется строгая дисциплина: неукоснительные военные учения, вино и табак запрещены, обязательное присутствие на богослужениях. Бедные несчастные люди должны страдать даже на пенсии, вот что значат слепые и упорные армейские правила.

Бывшие солдаты живут по четыре или шесть человек в комнатах, тогда как офицеры располагаются по два или три человека, и у них в комнатах есть камины. В Доме инвалидов предполагалось размещение полутора тысяч человек. В результате там проживают до шести тысяч, несмотря на чрезвычайно строгие условия приема и жесткие правила внутреннего распорядка.

Если пройти в наши дни по парадному двору, то сейчас же окунаешься в атмосферу того времени, ощущаешь себя среди старых, прошедших войну солдат – такое «погружение» создается благодаря прекрасно сохранившейся архитектуре. Необыкновенные лестницы с балясинами, перекладины, балки, коридоры – все стоит здесь с конца XVII века. На этот двор выходят солдатские столовые, располагавшиеся на первом этаже, и общие спальни на втором. Бывшие столовые теперь заняты экспонатами Музея Армии (musée de l’Armée). Это не мешает, однако, представить себе громадные пропорции заведения, а общую атмосферу можно прочувствовать, полюбовавшись фресками, прославляющими многочисленные военные победы Людовика XIV.

Если подняться на второй этаж, то попадаешь в старинные комнаты, выходящие на галерею. Лестница очень пологая, она напоминает нам о своем предназначении для людей, которым трудно ходить. На самом верху видны имена и рисунки, выгравированные на стенах, мы видим также свидетельства того, какие занятия придумывали здешним постояльцам, чтобы обмануть их тоску и беспокойство. Пройдем на северо-запад, в сторону коридора Кенуа (Quesnoy). За статуей гренадера, справа от парапета, видна нацарапанная на стене туфля с характерным скошенным каблуком того времени. Подобный каблук красного цвета носят только дворяне при дворе Людовика XIV. Перед вами граффити Великого века! Еще одно находится там же, за углом, над парапетом справа, если пойти по западному коридору.

Главный вход находится в северном павильоне, там же располагаются губернатор и административные службы. Перед этим входом поставлен деревянный конь. Это самое настоящее орудие пыток, которое держит пенсионеров в страхе. Наказывают и унижают за самые невинные шалости и незначительные ошибки… Деревянный конь представляет собой что-то вроде позорного столба, где в течение нескольких часов провинившийся подвергается насмешкам со стороны товарищей, на него глазеют посетители. О да, посетителей там хоть отбавляй! Дом инвалидов становится одним из любимых мест для прогулок парижан. Одни идут просто из любопытства посмотреть на изуродованных людей, другие – поговорить с солдатами и послушать истории об их военных кампаниях и подвигах. По сути, в Доме инвалидов всегда открыта книга истории, которую можно полистать. Молодые посетительницы напевают модную тогда песенку-сетование:

Скажи, красотка,

Где твой муж?

Он там в Голландии,

В Голландии, в плену…

Старые солдаты вспоминают истории о войне в Голландии, о временах, когда они могли умереть на иссушенных низменных землях либо быть проткнутыми английским штыком, вступив в соглашение с бывшими противниками против бывших союзников: коалиции тогда постоянно то создавались, то распадались, то снова образовывались.

– Более восьмидесяти судов и шестнадцать голландских брандеров, наполненных порохом, участвовали в той битве, – вспоминает один безногий моряк. – Жерла пушек торчали из иллюминаторов, матросы брандеров подводили свои суда к неприятелю, стреляли специальными бомбами, поджигали корабль и затем пытались спастись на небольших лодках, стараясь отплыть подальше от их собственного пылающего судна! Море превратилось в огромный пожар, и в этом сплошном пекле суда шли на таран, ломались мачты… О, бог мой, можете мне поверить, повсюду свистели ядра, раздавались взрывы, крюки цеплялись за лееры, со всех сторон слышались вопли и крики раненых…

Но если Дом инвалидов уже функционирует и при нем имеются хоспис, больница, небольшая мастерская по производству униформы, то здание, что по задумке должно завершить ансамбль, еще не построено. Нет церкви Святого Людовика. Архитектор Либераль Брюант почему-то колеблется, он недоволен своими чертежами, он вновь и вновь возвращается на стройку и не находит там ничего удовлетворительного. Лувуа, военный министр, терпит все эти творческие метания в течение еще двух лет. Затем он освобождает месье Брюанта от его обязанностей и передает их одному из его учеников, молодому зодчему, которому едва исполнилось тридцать лет: храм Святого Людовика строится под руководством Жюля Ардуэн-Мансара.

На самом деле предыдущего творца смущала не столько архитектурная эстетика замысла, сколько проблема расстановки приоритетов: кому отдать прерогативу, как обозначить в одном культовом месте королевское предназначение с общедоступностью? Каким образом одновременно совместить «короля-солнце» и всех этих смиренных служивых людей? Сделать это нужно так, чтобы ни у кого не возникало сомнений, кто главный. Ардуэн-Мансар находит решение. По его плану архитектурный ансамбль здания логично раздваивается: неф представляет собой церковь для инвалидов, а под куполом, в сердце собора – королевская часовня.

Лувуа берет строительство в свои руки. Он выделяет ассигнования, дает кредиты, становящиеся все более и более крупными, следит за ходом работ. Каждый день он приходит на стройку и каждый раз отчаивается, так как дело движется очень медленно. Он должен проверить каждую деталь, восстановить фрески, выровнять потолочное окно, исправить военные трофеи, высеченные в камне, добавить геральдический символ…

– Поспешите, если хотите, чтобы я увидел купол собора, – шепчет министр архитектору.

Увы, Лувуа умирает в 1691 году, задолго до окончания строительных работ.

Что сохранилось от Лувуа в Доме инвалидов?

Людовик XIV восседает на коне на почетном месте – у фасада перед северным входом в Дом инвалидов. Его лицо разбили во время революции, но затем бережно восстановили во время Реставрации.

Но маркиз де Лувуа остроумно оставил свое имя в виде ребуса на стенах парадного двора. Посмотрите на фронтоны крыши, на них изображены военные трофеи, свидетельствующие о славных победах: на восточном фасаде, если встать спиной к статуе Наполеона, нужно отыскать шестой фронтон… там вы увидите декор в виде небольшого окна, а возле него расположился волк, пристально следящий за тем, что происходит во дворе! «Волк видит»[19] – вот какую надпись оставил маркиз на шедевре, которому посвятил большую часть своей жизни.

Строительство комплекса длится более тридцати лет. После ухода Лувуа король лично занимается вопросами строительства. Доходит даже до того, что он посещает дворец инкогнито. Иногда он оставляет карету в стороне и пешком идет оставшееся расстояние в сопровождении нескольких придворных. Он осматривает стройку в сопровождении Ардуэна-Мансара, последний показывает ему эффект от скульптуры или каким образом развернется стрельчатая арка…

Однако самый высокий купол Парижа завершен только в 1706 году. К тому времени «король-солнце» уже превратился в дряхлого беззубого старика с лицом цвета желтоватой слоновой кости.

Но обет, данный когда-то монархом, исполняется и в наши дни: здесь все еще функционирует больница для солдат, но количество проживающих там людей изменилось с шести тысяч до… сотни! Это место, которое «король-солнце» так желал видеть, остается важным символом военной славы, оно скрывает под своей позолотой корысть и ужасы войны, страдания и боль людей, убитых ради величия власти.

Почему могила Наполена находится в Доме инвалидов?

Церковь Святого Людовика, после революции ставшая храмом Победы (Temple de la Victoire), в настоящее время сохранила за собой роль святилища для армии, ее людей и их истории.

Наполеон относился к Дому инвалидов с глубокой военной почтительностью. Он регулярно навещал увечных, организовал здесь первые вручения ордена Почетного легиона, выделял внушительный бюджет.

В декабре 1840 года привезенное с острова Святой Елены тело Наполеона по вполне естественным причинам поместили в церкви Дома инвалидов. Похоже, что король Луи-Филипп долго сомневался, где же разместить столь известную усыпальницу. После двух лет проволочек его величество приказал Луи Висконти, архитектору фонтана Сен-Сюльпис, разработать надгробный памятник бывшему императору. Под куполом вырыли огромное углубление. Тело императора поместили в усыпальницу в зеленой униформе императорской гвардии.

Надгробие, сделанное из пурпурного порфира, камня императоров, установили на пьедестал зеленого гранита из Вогез. На надгробии высечен лавровый венок и надписи, напоминающие об основных победах великого полководца. Вокруг него расположены усыпальницы некоторых членов его семьи, в частности Орленка – единственного законного сына императора, полное имя его Наполеон Франсуа Жозеф Карл Бонапарт. Здесь также покоятся знаменитые военные мужи, с доблестью служившие Франции: маркиз де Вобан, маршал Франции виконт де Тюренн, Фердинанд Фош, Шарль Леклерк.

Снаружи церкви, за углом с западной стороны, быть может, вы заметили скромный камень, скрытый в тени дерева. Это могильный камень с первого захоронения Наполеона, привезенный с острова Святой Елены!

На первом этаже главного здания находится статуя императора, ее хорошо видно с парадного двора. Она выполнена по заказу Луи-Филиппа скульптором Шарлем Эмилем Серром в 1833 году. Король заказал ее для Вандомской колонны, где она и находилась какое-то время, но в 1863 году Наполеон III приказал водрузить на колонну другую статую – императора, облаченного в римскую тогу. Статую императора в двууголке, с рукой, характерно спрятанной в жилет, поместили на перекрестке пригорода Парижа Курбевуа (Courbevoie), но с крушением Второй империи бронзовую статую бросили в Сену. Там она «пережила» осаду Парижа прусскими войсками в 1870 году и установление Коммуны в 1871 году. В 1876 году ее выловили из реки и забыли начисто на тридцать пять лет. В 1911 году статуя благополучно нашла свое место в Доме инвалидов.

XVIII век. Бастий

Гнев окраин

Станция метро «Бастий» («Bastille») делает все возможное, чтобы напомнить о революции и выставить напоказ всеобщий парижский загул того времени: красочные фрески на стенах рассказывают об основных великих перипетиях триколора, а старинные образы вызывают к памяти крепость, что когда-то здесь находилась. Но самое главное, на платформе линии № 5 кое-где проглядывают желтоватые камни… это самый настоящий фундамент стен Бастилии! Их достали на поверхность в 1905 году, когда прокладывали туннель метрополитена. Затем, если выйти из метро на угол бульвара Бурдон (boulevard Bourdon), то там заметен еще один кусок стены укрепления.

Хорошо, что у нас остались хотя бы эти скромные свидетельства истории, поскольку, как только мы выходим на поверхность, от Великой революции не найти ни единого следа. Сегодня Бастилия – это оперный дом! Этот тяжелый бункер из стекла и бетона, который преждевременно состарился, доминирует на площади своей докучливой массивностью. Оперу построили к двухсотлетию взятия Бастилии, но здание уже разваливается, и для его полного исчезновения революция уж точно будет не нужна.

Для того чтобы раскопать хоть какие-то следы прошлого, бесполезно смотреть в сторону оперы или вверх – на золотую фигуру Гения свободы, венчающую зеленую колонну посередине площади. Необходимо дойти до угла, где бульвар Генриха IV (boulevard Henri-IV) встречается с улицей Сен-Антуан (rue Saint-Antoine), и посмотреть себе под ноги – выложенный темной плиткой контур с абсолютной точностью показывает, где располагалось древнее укрепление. На фасаде дома № 3 расположен план-схема, дающий некое представление о бывшем внушительном сооружении. По направлению к Сене порт Арсенал хранит память о рве, окружавшем крепость, а некоторые его старые камни – действительные остатки этого военного сооружения. И наконец, в конце бульвара Генриха IV, у самой Сены в сквере Анри-Галли (square Henri-Galli), находятся остатки фундамента башни Свободы, одной из восьми башен Бастилии. Их обнаружили при прокладке линии метрополитена и перенесли на эту площадку.

Но вернемся в Бастилию. Задолго до 1789 года укрепление становится катализатором народной ненависти, буржуазного противостояния оппозиции и амбиций принцев против королевского абсолютизма. Мы знаем, что в 1413 году (восстание кабошьенов) парижане поднялись на борьбу и с готовностью отстаивали свои убеждения.

Позже, в 1652 году, в то время как принцы фрондируют и пытаются украсть власть у молодого Людовика XIV, Бастилия вновь появляется на страницах истории. 2 июля принц Конде, предводитель аристократического мятежа, направляется в Париж во главе своей армии. Первые часы рассвета, грубое нападение – и ворота Сен-Антуан (porte Saint-Antoine) разбиваются в щепки. Войскам великого Конде оказывают сопротивление ружья королевской пехоты, улицы наполняются телами убитых. Повсюду слышны мушкетные выстрелы, горят дома. Очень скоро создается впечатление, что войска роялистов, солдаты Фронды и буржуазное ополчение вовлечены в какую-то странную запутанную игру в догонялки. Анна-Мария-Луиза Орлеанская, «великая мадемуазель», кузина короля, предстает перед Бастилией, ворота открываются, и ей отдают честь. Она поднимается по лестнице, ведущей в башню, и наблюдает за происходящим на улицах в подзорную трубу.

Вдалеке, по направлению к Баньоле (Bagnolet), Анна-Мария-Луиза видит красно-синюю униформу королевских войск, освещенных солнцем. Она отдает приказ, пушки на Бастилии разворачивают в сторону деревни, и тотчас же из них извергается пламя. Чудовищный шум сотрясает стены крепости. На какое-то время зубцы башен исчезают в едком дыму. Ядра свистят и через мгновение врезаются в ряды королевских войск, скашивая без разбора всадников и солдат. Пушки Бастилии, стреляющие по людям короля, возымели эффект: сбитые с толку преданные Людовику XIV маршалы временно отказываются от штурма. Пока Париж находится в руках мятежных принцев…

Задолго до 14 июля Бастилия стала символом города, который надо либо захватить, либо разрушить. Быть может, не все знают, что в ней происходит, но крепость представляет собой место, где вершится произвол, и его боятся.

Как правило, к заключенным – а их было всегда не больше сорока, а чаще значительно меньше – относились с уважением. Еще бы! Зачастую это молодые дворяне, по каким-то причинам нарушившие закон. Они имеют право на снисходительный режим заключения: для большего комфорта могут привезти свою мебель, давать обеды, а иногда даже получать разрешение выйти на день в город при условии, что на ночь вернутся в тюрьму.

В 1717 году одиннадцать месяцев там проводит Вольтер, автор неугодных власти памфлетов. Когда срок его заключения подошел к концу, герцог Орлеанский, регент королевства, пожаловал ему пенсион в тысячу экю…

– Благодарю вас, ваше королевское высочество, за то, что вы позаботились о моем пропитании, но умоляю вас больше не затруднять себя заботами о моем жилье.

Между тем так снисходительно относились не ко всем… Архивы раскрывают истории мерзостных преступлений. «Направляю к вам заключенного под именем Ф. Вредный тип. Держите его восемь дней, после чего – расчлените», – пишет в 1760 году Антуан де Сартин, генерал-лейтенант полиции, коменданту Бастилии Бернару Лоне. На этом же документе дисциплинированный комендант пишет: «Разместить Ф. По истечении указанного срока запросить месье де Сартина, под каким именем он желал бы его похоронить».

Такие бесчинства предполагались, угадывались, а иногда придумывались населением пригорода Сен-Антуан. На его улицах, в тени огромных серых стен тюрьмы, в основном жили ремесленники, всегда готовые выразить свое недовольство…

Даже несмотря на то что сама крепость давно исчезла, по бывшему пригороду Сен-Антуан можно прогуляться и сейчас; обследовать задние дворы до сих пор функционирующих мастерских, почувствовать запах лака и отполированного дерева – красивые изделия мастера до сих пор обрабатывают по устоявшейся веками традиции… Пройдите по дворику Дамуа (cour Damoye), на уровне дома № 2 вы увидите проход, весьма типичный для этого уголка Парижа. Угловой дом в самом начале улицы Шарантон (rue de Charenton) – также прекрасный экземпляр того кипящего страстями квартала: во время революции 1848 года здесь возвышалась огромная баррикада, блокировавшая проход к предместью.

Однако все меняется очень быстро. Старые мебельные мастерские превращаются в пивные и модные закусочные, так как этот квартал в XXI веке становится чрезвычайно модным! Жить в старых, немного покосившихся домах с ветхими деревянными перекрытиями приходят уже не рабочие и ремесленники, а молодая богемная буржуазия, которая делает городскую аутентичность своим образом жизни.

* * *

В XVIII веке пригород Сен-Антуан, однако, чуть отличается от остальных. Начиная со времен Людовика XIV место закреплено за бедными ремесленниками. Они имеют право здесь жить и свободно работать вдали от профессиональных цехов. Краснодеревщики, столяры, сапожники, слесари, шляпники – все живут бок о бок. Их мастерские, и одновременно магазинчики, следуют извилистой географии здешних улиц – Рокет (rue de la Roquette), Шарон (rue de Charonne), Шарантон…

В течение всего дня по кварталу проходит невероятное количество людей и транспорта: тянутся телеги и нагруженные ослики, на которых крестьяне из соседних деревень везут на продажу яйца, молоко, овощи и фрукты, выращенные на своих фермах; женщины идут с передвижными кухнями на набережную, чтобы устроить там столовые на открытом воздухе; проходят группы торговцев рыбой, в основном сельдью, известные своей грубостью и пошлыми выходками… Все это нищее население, извне заполняющее дневной пейзаж квартала, готово в любую минуту выразить свои негодование и ярость! Это оно после сильной эпидемии, плохого урожая или установления очередного налога заставляет ремесленников вставать на опасный путь протестов и восстания.

27 апреля 1789 года предместье кипит. Объект разногласий – мануфактурщик Жан-Батист Ревельон, владелец королевской шпалерной мануфактуры, располагавшейся на огромной территории по улице Монтрей (rue de Montreuil). За несколько дней до этого Ревельон, который всегда довольно хорошо относился к своим тремстам пятидесяти рабочим, сделал несколько предложений в городской муниципалитет по борьбе с бедностью и нищетой. Этот импровизированный экономист думает, что понимает судьбу нации и участь бедняков и разбирается в этом, именно поэтому его программа должна изменить будущее общества! Наш добрый Ревельон, больше лучезарный утопист, нежели просвещенный мудрец, предлагает отменить налог, взимаемый с продуктов на въезде в город, тем самым сделав их менее дорогими. Это очень хорошо, но он также предлагает уменьшить заработную плату – ведь продукты станут дешевле! Таким образом, при реформе Ревельона рабочие, получавшие двадцать су, должны будут выживать на пятнадцать су в день…

В предместье Сен-Марсель, на левом берегу, вспыхивает волна ярости против «спекулянта Ревельона».

– Смерть богачам! – кричит толпа, направляясь на Гревскую площадь.

Перед Отель-де-Виль они бросают в огонь тряпичную куклу – это горит чучело Ревельона! И толпа идет дальше, в предместье Сен-Антуан. Власти мобилизуют триста пятьдесят гвардейцев, им удается сдержать волнения и сохранить относительное спокойствие ночью, но рано утром кожевники Сен-Марселя и ремесленники Сен-Антуана выходят на улицу Монтрей. Ревельон и вся его семья уже давно сбежала, но его фабрику методично грабят, мародерствуют в доме, забирают все бутылки, хранящиеся в винном погребе.

Наконец по прошествии нескольких часов к гвардейцам подходит подкрепление, и они пытаются выдворить грабителей. С крыш в солдат летят камни, вспыхивает пожар… Скоро появляются первые жертвы – убито двенадцать гвардейцев и около ста мятежников. Трупы павших рабочих несут с процессией по пригородам, плач и стенания смешиваются с призывами к народному восстанию. Еще никто ничего не подозревает, но в эту самую минуту мир переворачивается: революция запущена. Этот день останется самым смертоносным в ее истории, несмотря на все последующие кровопролития.

Напротив дома № 184 по улице Фобур-Сен-Антуан (rue du Faubourg-Saint-Antoine) есть небольшой фонтан XVII века. Он находится примерно на уровне мануфактуры Ревельона, выражаясь языком старого порядка – в центре «эмоции». Эмоции, сотворившей более ста жертв!

Во время последующих недель с шестого этажа одной из башен Бастилии находящийся там маркиз де Сад призывает людей к восстанию… Он заключен в тюрьму lettre de cachet, то есть без суда и следствия, на основании только особого письма с королевской печатью, по наущению своей тещи; она обвиняет его в распутном поведении. В тюрьме дивный маркиз пишет произведение «Сто дней Содома» – рукопись, в которой он подробно описывает все мерзости, переполняющие его беспокойную душу. Когда ему надоедает строчить пером по бумаге, он берет длинную трубку белого металла с воронкой на конце. Она используется в качестве переносного мусоропровода – все отбросы сразу катились по ней вниз, в ров. В его руках этот инструмент превращается в гигантский громкоговоритель, через него маркиз обращается к толпе, собравшейся в предместье…

– Нас убивают, заключенным Бастилии режут горло! Добрые люди, на помощь! Придите нам на помощь!

Эти отчаянные вопли серьезно воспринимаются теми, кто идет мимо стен тюрьмы. Так вот, оказывается, какие ужасы творятся за ее толстыми стенами… Однако милейший маркиз лукавит, он притащил с собой довольно много вещей и с комфортом устроен в двух комнатах, обставленных его мебелью, он перевозит туда личную библиотеку; он так хорошо питается, что даже отрастил себе небольшой живот.

Что означает слово «Бастилия»?

В восточной части города для защиты ворот Сен-Антуан в 1370 году строится бастион – bastille. Эти укрепленные ворота в то время можно было бы назвать близнецами Лувра. Иногда там укрывался король Карл V, который обычно проживал недалеко, в особняке Сен-Поль. Этот «бастион Сен-Антуан» имел восемь башен, соединенных между собой стеной толщиной примерно в три метра. Все строение окружал ров в двадцать пять метров шириной и восемь глубиной.

С XVII века Бастилия давно не несет никаких военных функций, и кардинал Ришелье устраивает в крепости тюрьму. Там содержатся те, кого он считает опасными для власти. Если очень нужно, они там просто испаряются. Зачастую не нужно никакого суда, чтобы стать обитателем этих толстых стен! Достаточно письма короля с печатью – и человек лишается свободы.

В 1788 году шевалье дю Пюже, лейтенант короля при Бастилии, выступил с предложением закрыть тюрьму, что принесло бы в государственную казну сразу сорок тысяч ливров. Такая значительная сумма шла на содержание обслуживающего персонала крепости: коменданта, офицеров, солдат, медика, священника… Слишком раздутый штат для имеющегося количества заключенных. Тем более что количество последних сокращалось год от года: девятнадцать в 1774 году, девять в начале 1789 года и только семь всего несколько месяцев спустя…

14 июля 1789 года, рано утром, штурм Бастилии начался… в Доме инвалидов! Почти три месяца прошло с момента нападения на мануфактуру Ревельона, но народное возмущение не стихает, кажется, что над предместьем Сен-Антуан еще чувствуется запах пороха. Ходят разные слухи, но никто не знает – правдивые они или лживые? Например, говорят, что готовится заговор, но заговор против кого? Против чего? Говорят, что вокруг Парижа собираются войска для восстановления порядка. Говорят, что урожай в этом году плохой и столице угрожает голод.

Накануне разграблены все пекарни и булочные. Мобилизовано буржуазное ополчение, всю ночь звонят в набат… Население хочет защищаться от наемников, которые вот-вот окажутся в городе, удается быстро выковать несколько пик, но этого недостаточно. Требуется много больше, необходимо огнестрельное оружие. Но ведь в Доме инвалидов целый арсенал! Вперед, к инвалидам! Двери склада выломаны, и через несколько минут толпа вооружена: захвачены тридцать две тысячи винтовок и несколько старых пушек, но где же взять боеприпасы…

– В Бастилии есть порох! – слышится чей-то крик.

– В Бастилию, в Бастилию!

Как морской прилив, волна парижан отступает от Дома инвалидов и направляется на правый берег, пересекает мосты и подходит к мощным стенам крепости. Взять Бастилию? Никто, в общем-то, этого не замышляет, но нужны боеприпасы, патроны и порох.

Когда маркиз де Лоне, комендант Бастилии, видит перед собой эту людскую толпу, он не теряет головы и остается упрям: он не сдастся и не откроет арсенал. Из Отель-де-Виль направляется делегация с требованием выдать патроны буржуазному ополчению. Высшие чины муниципалитета уж слишком учтиво приняты маркизом, который удерживает их до обеда, вне всякого сомнения, с целью потянуть время в надежде на подмогу королевских войск. Учтивый прием, конечно, но безрезультатный: Лоне не собирается отказываться от своего решения. Более того, он обещает не стрелять в мятежников, но лишь в том случае, если они не собираются штурмовать его крепость. За первой делегацией следует вторая, затем через несколько минут третья – но их ждет то же самое решение.

В тринадцать часов тридцать минут огромная толпа собирается около стен Бастилии. Чувствуется, как в ней нарастает угроза и нервозность. Комендант знает, что осаду крепости ему не выдержать: грозная цитадель охраняется горсткой из восьмидесяти двух старых солдат-калек под командованием тридцати швейцарских гвардейцев.

Все же пока сила должна оставаться на стороне закона. Лоне, этот суровый человек с хорошо очерченным лицом и упрямым лбом, оказывается несчастной пешкой, помещенной судьбой в заведомо проигрышную позицию. Однако при попытке восставших прорваться через висячий мост он отдает приказ стрелять по непрошеным гостям… Скоро около ста трупов лежат на мостовой.

К обеду два отряда гвардейцев, ответственных за порядок в столице, меняют лагерь и переходят на сторону мятежников. Эти закаленные солдаты знают, как обращаться с пушками, взятыми утром из Дома инвалидов. Они нацеливают их на ворота Бастилии… В крепости начинается пожар, достаточный, чтобы свести с ума старых ветеранов, которые ее охраняют. Почти сразу же солдаты требуют у несгибаемого Лоне поднять белый флаг капитуляции. Подъемный мост опускается, и толпа бросается внутрь. В полном беспамятстве от радости она освобождает заключенных и очень удивляется, что их всего-навсего семь. Семь несчастных, не имеющих ничего общего с образом освобожденных героев. Это просто какие-то мелкие жулики и пара фальшивомонетчиков, но значение символа в данном случае играет заглавную роль… Мы несем триумф свободы!

№Маркиза де Лоне волокут по улице, а затем мальчик-повар отрезает ему голову кухонным ножом. Голову сажают на пику и с триумфом носят по улицам предместья. Этот ритуал, признак злобы и отвращения, создает непоправимое. Начиная с этого момента обратного пути нет…

В Версале Людовик XVI разбужен среди ночи герцогом де Ларошфуко-Лианкуром. Между ними состоялся диалог, достойный пера драматурга Саша Гитри:

– Сир, Бастилия пала, комендант убит, и его голова посажена на кол.

– Но это же просто какой-то бунт?

– Нет, сир, это какая-то революция.

Начиная с 16 июля Бастилию приказано разобрать по камням. В этом процессе занято восемьсот рабочих, каждый получает двадцать пять су в день. Они разрушают до основания то, что навсегда останется «оплотом тирании». Камни затем используются для строительства моста Конкорд (pont de la Concorde) – моста Согласия. Предприимчивый ремесленник по имени Паллой делает из битых камней стены небольшие героические сувениры в форме крепости, которые продаются затем во всех провинциях страны.

Хотите попасть в последнюю темницу Бастилии?

Есть единодушное мнение, и каждый его подтвердит, что за исключением нескольких камней, заметных в метро, от Бастилии ничего не осталось… Ну что же, это неправда! Существует одна бывшая камера, мерзкое место, что находилось в подвале крепости, куда власть помещала наиболее непослушные и упрямые головы.

Как-то раз я беседовал с другом недалеко от площади Бастий (la place de la Bastille), и один из владельцев кафе меня узнал: он разделяет мою страсть к Парижу и хочет показать мне подвал в своем заведении «Ла-Тур де ла Бастий» (La Tour de la Bastille). По его словам, там находится старая камера тюрьмы, каким-то чудесным образом избежавшая революционного негодования. Позже я проверил его слова, и у него действительно были причины сделать такое утверждение… Все сошлось: расположение и форма стен. Меня переполняли эмоции, как это всегда происходит, когда я нахожусь в подобном историческом месте. Между бутылок, аккуратно уложенных ресторатором, я моментально услышал крики заключенных и выстрелы пушек 14 июля.

Сейчас ресторан переехал в другое место, а помещение занято корейским рестораном гриль. Но подвал никуда не делся и спокойно хранит свои секреты по адресу бульвар Генриха IV (boulevard Henri-IV), дом № 47.

Через год после взятия Бастилии, 14 июля 1790 года, для того чтобы отметить такую славную годовщину и примирить все стороны, командующий национальной гвардии Жильбер Лафайет организует на Марсовом поле (Champ-de-Mars) праздник Федерации. В присутствии шестидесяти тысяч депутатов, собравшихся из восьмидесяти трех департаментов отпраздновать единство всех французов, король Людовик XVI, находясь на алтаре отечества, клянется в своей верности нации перед лицом парижан, гроздьями свисающих с насыпи.

В 1880 году, когда возникла необходимость выбрать дату республиканского Национального праздника, то подумали прежде всего о 14 июля 1790 года. Этот день вспоминался как день мира и консолидации людей, тогда как 14 июля 1789 года ассоциировалось с началом гражданской войны, насилием и вооруженными столкновениями.

* * *

После сноса крепости история этой площади в плане архитектуры постоянно упускает свои возможности и дает сплошные осечки. 16 июня 1792 года Законодательное собрание Франции выносит решение, что на месте бывшей тюрьмы должна быть площадь, а посередине – колонна с венчающей ее статуей Свободы. Месяц спустя закладывается первый камень, но затем все действия быстро прекращаются из-за эстетических разногласий. На следующий год в том месте, где должна была находиться колонна, устанавливают фонтан, воспевающий волшебство природы.

В 1810 году Наполеон хочет построить фонтан, на сей раз переплавив все бронзовые пушки, захваченные им у испанских повстанцев… На этот раз монумент-фонтан должен изображать гигантского слона высотой двадцать четыре метра. Как ни странно, предполагалось, что вода польется из хобота животного!

Для фонтана успели соорудить постамент, а в 1813 году возвести гипсовый каркас… После падения империи эта импозантная фигура – вне всякого сомнения, самая уродливая и самая нелепая за всю историю существования Парижа – оставалась там в течение многих лет. Гипс постепенно крошился, но старый бродяга-смотритель продолжал жить в одной из ног животного. В романе «Отверженные» Виктор Гюго поселяет туда Гавроша, мальчишку парижских баррикад.

Гипсовый каркас, к счастью, разрушили в 1846 году. Из руин толстокожего наружу бросились полчища крыс: мерзкие животные терроризировали предместье Сен-Антуан в течение нескольких недель.

В 1833 году король Луи-Филипп выпустил декрет о том, что в центре площади необходимо возвести колонну в честь героев, павших в «три славных дня» – 27, 28 и 29 июля 1830 года. В те дни король Карл X был низложен и провозглашена конституционная монархия. Инаугурация памятника высотой в пятьдесят четыре метра прошла 28 апреля 1840 года. Вершину зеленой колонны венчает золотой Гений свободы, воплощающий собой обещание, данное депутатами в 1792 году: он представляет «Свободу, которая, разбив кандалы, летит и сеет свет».

Выстрелами пушек с высот Монмартра Парижская коммуна 1871 года пытается разрушить колонну. Для этих республиканцев-экстремистов она представляет символ альянса между монархом и его народом. Однако колонна, как и республика, пока стоит.

Что можно найти под колонной?

История иногда ведет нас очень запутанными и странными путями. Под колонной похоронено пятьсот четыре мученика революции 1830 года вперемешку с несколькими египетскими мумиями, которым более двух или трех тысяч лет!

Их привезли из египетской кампании Бонапарта и похоронили в саду, рядом с Национальной библиотекой на улице Ришелье (rue de Richelieu). В этом же самом месте погребли тела революционеров после июльских событий. Когда героев революции решили перезахоронить под колонной, никто не стал заниматься сортировкой, все останки без разбора просто взяли и перенесли на новое место. Так и получается, что какой-нибудь фараон, погребенный на площади Бастий, вполне может лежать перед протекающим там каналом Сен-Мартен. Лодка Осириса, египетского царя загробного мира, вероятно, воспользовалась именно этим каналом, соединяющим Сену и реку Урк, чтобы забрать принцев и простых рабочих в царство мертвых.

XIX век. Републик

Спектакль в пяти актах с неожиданной развязкой

При выходе из метро «Републик» («République») сразу же оказываешься у ног высоченной фигуры Мадам ла Републик. На голове – фригийская шапка, в руках – ветка оливы, сбоку – декларация прав человека. Своим бронзовым взглядом она спокойно наблюдает за народными манифестациями, эмблемой которых она является уже более века… Появились красно-черные флаги? Протестные баннеры бастующих? Она всегда поддержит своих детей в борьбе. На пьедестале у ее ног поместились три добродетели, они держат в руках символы, представляющие девиз Республики: свобода – это факел, равенство – трехцветный флаг, братство – рог изобилия.

Без этого монумента нельзя представить себе политический пейзаж Парижа. Его поместили на площадь 14 июля 1884 года. Такой светский образ божества, прославляющий молодую Третью республику, выглядит победившим. Однако на самом деле новая республика еще дрожит от мысли о предстоящих рисках… Память о Парижской коммуне находится совсем рядом. Ее можно освежить по адресу дом № 14 по улице Кордери (rue de la Corderie): именно отсюда 16 февраля 1871 года Международная ассоциация трудящихся отдает приказ о восстании в Париже.

В прошлом площадь Републик[20] называлась площадью Шато-До (place du Château-d’Eau – площадь Замка-на-Воде) и представляла собой огромный перекресток в самом конце бульвара Тампль (boulevard du Temple). После революции две огромные ярмарки – Сен-Лоренская на правом берегу реки и Сен-Жерменская на левом – постепенно приходят в упадок. Именно в то время бульвар Тампль становится местом неизменных праздников и уличных спектаклей. Тем более что с этого времени разрешения властей на открытие театра больше не требуется… Залы, таким образом, развернулись по всей дуге бульвара, и это место превращается в центр развлечений, который объединяет все слои населения: тут перемешиваются аристократы с запада и рабочие с востока.

Эпицентр булей (boul’ – так сокращенно называли бульвары) находился внутри периметра, ограниченного триумфальными арками Сен-Дени и Сен-Мартен и древней улицей Ангулем (rue d’Angoulême), сейчас это улица Жан-Пьер Тимбо (rue Jean-Pierre-Timbaud), и вплоть до Зимнего цирка (Cirque d’hiver).

Это область действующей границы между западом и востоком. Поэтому остальная часть булей – по направлению к Бастилии в одну сторону и к площади Мадлен в другую – не могла похвастаться столь праздничным духом. Франты и буржуа боялись углубляться в народные районы Парижа, где властвовала шпана; рабочие, в свою очередь, не отваживались разгуливать по изысканным улицам Старого режима. Это разделение на два мира настолько разительно бросалось в глаза, что Альфред де Мюссе, оказавшись как-то в восточной части и бросив взгляд на другой конец бульваров, сравнил его с атмосферой в «ост-индских владениях» Франции.

Перекресток Шато-До быстро застроили жилыми зданиями, а в центре водрузили фонтан. Его спроектировал инженер Пьер Симон Жирар (Pierre-Simon Girard), чье имя сейчас носит площадь и прилегающая к ней улица. Вполне естественно, что по бульвару Тампль, к всеобщей радости и удовольствию, в 1828 году пустили первую линию омнибусов. Пассажирские конные экипажи ходили по маршруту от Бастилии до Мадлен и обратно.

Фонтан, вскоре ставший слишком маленьким для преобразовавшейся площади, в 1867 году демонтировали и перенесли в Ла Виллет (La Villette). Там он служил поилкой для скота, привезенного на убой. Сейчас в несколько измененном виде он располагается в парке Ла Вилетт, но называется Фонтан нубийских львов.

* * *

В тридцатые годы девятнадцатого века театральная жизнь Парижа – это бесконечно бурлящий мир, на его сцене постоянно изобретают что-то новое. У этой вселенной иллюзий есть свой живой, популярный и неугомонный центр – бульвар Тампль. Жители шутя переименовали эту суетливую артерию в бульвар Преступлений, так как каждый вечер на многочисленных подмостках, которые располагаются вдоль него, кого-то закалывают ножом, травят, душат – и все на потеху публике! На бульваре действуют полтора десятка театров. Есть просто огромные, вмещающие более трех тысяч человек, такие как Амбигю, Порт Сен-Мартен, Исторический театр, Цирк-Олимпик. Другие, более мелкие, предлагают не более пятисот мест, среди них Фюнамбюль или Деласман Комик.

Перед билетными кассами зазывалы пытаются привлечь к себе побольше зрителей. Они выкрикивают программу и анонсируют мелодрамы, и, когда на деревья, чуть скрывающие здания, опускается вечер, у входов в театры выстраиваются очереди. Люди покупают билеты в тот или иной зал. До спектакля еще есть время, надо дождаться ночи. Кафе приветливо зажигают огни. Вдоль всех театров тянутся небольшие магазинчики, где продают вафли, кокосовые орехи, пряники, булочки с яблоками или мороженое. Из-за разноцветных фонариков продавцов мостовая мерцает красноватым светом, иногда они так неистово звонят в свои колокольчики, что их звук на мгновения перекрывает громкие возгласы крикунов. Внезапно бульвар пустеет – все устремляются в театры. Но через некоторое время – антракт, и бульвар Преступлений оживает вновь.

В залах поднимается занавес. Публика шумная, чуть что – сразу начинает выражать свое недовольство. Если ей не нравится сцена, то актер будет освистан без стеснения.

Безусловная звезда бульвара того времени – Фредерик Леметр – комедийный актер, с триумфом выступающий на подмостках театра Амбигю-Комик. Он играет в пьесе «Постоялый двор в Адре»: изначально печальную мелодраму в сопровождении музыки и балетного действия актер своей ироничной спонтанностью, непредсказуемостью, импровизацией превращает в удивительное зрелище. Сначала публика относится к пьесе прохладно. Но все меняется с появлением этого комедианта высоченного роста, с густым красивым голосом, который создает из своего персонажа, бандита Робера Макера, образ смешного злодея с большим сердцем.

– Прикончить всех шпиков и жандармов, это не заденет наши благородные чувства! – выкрикивает он под шум аплодисментов восторженной толпы.

В 1841 году совершенно очевидно, что актеров-мужчин, равных Фредерику Леметру, на бульваре Преступлений нет. Что же касается актрис, то бесспорная звезда сцены – Кларис Мирой. Эти двое просто созданы для встречи, но все же… Кларис блистает в драме «Божья милость». Постановка чуть «сдобрена» водевилем, что чрезвычайно нравится зрителям театра Гетэ, расположенного на бульваре. Каждый вечер один и тот же человек занимает одно и то же место в первом ряду перед оркестром. И каждый вечер он ждет выхода мадемуазель Кларис, чтобы с шумом уронить свою трость. Неизменно публика бросает на этого неловкого человека свой укоризненный взгляд и узнает в нем Фредерика Леметра, который бесстрастно смотрит на сцену, пряча поджатые губы под небольшими черными усами. Но вот однажды вечером трость не падает. Начавшаяся любовная связь Фредерика и Кларис продлится тринадцать лет.

Их любовь в конце концов развивается по сценарию, достойному двух мелодраматических звезд. После того как Кларис бросила своего именитого любовника, она пытается вновь вернуться к нему, но безуспешно. Тогда вне себя от боли и ревности она подсыпает в стакан комедианта большую дозу лауданума – настойки опиума на спирту, популярного в ту эпоху яда. Актер остается в живых. Хотя это безумие и не стало причиной убийства на любовной почве и Фредерик прощает Кларис, он отказывается видеть ее под любым предлогом до конца жизни.

* * *

В 1848 году мир бульваров, такой счастливый и безмятежный, вмиг вспыхивает, как, собственно, и весь Париж. Луи-Филипп правит королевством почти восемнадцать лет. Монархия порядком «поизносилась» и все больше втягивает страну в череду экономических трудностей и скандалов. Кажется, что все складывается против короля: плохой урожай зерновых, цена на хлеб подскакивает на шестьдесят процентов, и, чтобы окончательно завершить эту мрачную картину скорой гибели королевства, из Ирландии приходит какая-то болезнь, уничтожившая весь собранный картофель. Париж в ужасе ожидает голода.

Помещики нищают, мануфактурщики разорены биржей, интеллигенция грезит о республиканцах и, в ностальгии вспоминая бонапартистов, обращает свое негодование на выборную систему, при которой меньшинство не имеет права быть представленным в парламенте. Одинокий и упрямый Луи-Филипп отказывается пересматривать реформу избирательного права.

Общественные собрания, где присутствует больше двадцати человек, запрещены. Независимо от этого закон можно обойти. А что если собраться не на митинг, а на банкет? Правительство не в состоянии противостоять этим встречам. На них, прикрываясь более чем скромной едой, обсуждаются революционные идеи.

Самый важный из таких реформистских банкетов организован 22 февраля 1848 года в Париже. Разношерстная толпа студентов, рабочих и ремесленников должна прошествовать от площади Конкорд (place de la Concorde, по сложившейся традиции – площадь Согласия) до Елисейских Полей, туда, где предполагалась какая-то еда, а затем, по установленной традиции, выступления сторонников реформ. Восток встречается с западом. Утром в Париже уже наблюдались небольшие шествия, поэтому полиция и армия ждут дальнейшего развития событий затаив дыхание…

В итоге день заканчивается довольно спокойно, но следующим вечером под звуки Марсельезы мятежные толпы направляются к зданию Министерства иностранных дел, тогда располагавшемуся на бульваре Капуцинок (boulevard des Capucines). Толпа приближается к солдатам, охраняющим здание. Вскоре отряд военных окружен, а бородатый предводитель мятежников пытается ударить офицера горящим факелом, который он держит в руке вместо оружия. В ночи раздается одиночный выстрел, факел качается и через секунду катится по мостовой. Начинается паника. Солдаты хаотично стреляют по толпе… шестнадцать убитых. Их тела выкладывают на телегу и провозят по всему городу. Толпа следует за этим дьявольским экипажем со словами:

– Отомстим! К оружию! Мы требуем мести!

Монархия пала. 24 февраля на город обрушивается ледяной дождь. Все главные бульвары забаррикадированы, и люди пытаются согреться вокруг наспех сооруженных жаровен. Но напрасно они пытаются бороться с холодом, моросью, что проникает под одежду и вымораживает до костей, с этим низким серым небом – все это тусклая обстановка победившей революции.

Живущий в уединении во дворце Тюильри Луи-Филипп ищет утешения у неких генералов. Он взывает:

– Что же, быть может, еще есть надежда как-то защититься?

Никто не отвечает монарху. Он все понимает. Медленно садится за свой рабочий стол и подписывает акт отречения от престола.

Создается республика. Временное правительство просит театры продолжать представления, оно заинтересовано в том, чтобы жизнь в Париже нормализовалась как можно скорее.

Но спектакли проходят не только на сцене. В полном разгаре республиканского брожения в столице входят в моду клубы, или «клюбы», как тогда произносят это слово. Во всех кварталах Парижа анархисты, социалисты и бабувисты поочередно сначала нападают друг на друга, потом мирятся – все это происходит на фоне длинных обличительных антибуржуазных речей.

Один из таких клубов, самый важный и поэтому наиболее экстремистский, собирается в здании Консерватории на улице Бержер (rue Bergère), формальное руководство в нем осуществляет грозный Огюст Бланки, профессиональный заговорщик. Однажды вечером там слышны долгие речи о том, как буржуазия кормится исключительно за счет народного пота. Представьте на минуту, что вы находитесь в зале, похожем на театр. На трибуну поднимается молодой драматург, автор водевилей Эжен Лабиш. Рядом стоит стол, покрытый зеленым сукном, за ним сидят строгие члены комитета собрания, над ними – триколор и вечный девиз: «Свобода. Равенство. Братство». Лабиш обращается с речью к рабочим:

– Граждане, по факту моего рождения, и поэтому я не виновен, я принадлежу к той позорной касте, которую сколько бы ни проклинал – все мало. Я думаю, однако, что есть некоторое преувеличение в том, чтобы считать, что она пьет с пристрастием и удовольствием пот наших братьев пролетариев. Позвольте мне привести вам мой собственный пример, я надеюсь, он скорректирует ваше мнение. Потому как, если вы любите справедливость, о, дорогие граждане, вы не менее высоко цените и правду. Я проживаю в квартире на четвертом этаже и недавно заказал себе дрова. Добродетельный гражданин для обсуждения оплаты соизволил подняться ко мне на этаж и затащить поленья. Ему было очень жарко, пот заливал его приятные и, я бы даже сказал, мужественные черты лица; иными словами, он обливался потом. Ну что же, я попробовал каплю, и должен вам сказать, что капля эта имела отвратительный вкус!

Этот бурлеск вызывает волну укоризненного шепота. В то время как Лабиш гордо и с достоинством спускается по лестнице с трибуны, самые неистовые готовы броситься на этого лукавого реакционера – ох, они покажут ему, что в этом сезоне юмор совсем не в моде. По чистой случайности в зале находится писатель Максим Дюкам. Он вмешивается и с большим трудом помогает своему молодому коллеге выйти почти целым и невредимым.

Несколько месяцев спустя, в декабре 1848 года, на пост президента республики избран Луи-Наполеон. Это несколько успокаивает мятежные души. Устроившись в Елисейском дворце, новый глава исполнительной власти не разочаровывает тех, кто желает возвращения гражданского мира: он закрывает все клубы и опирается на армию для предотвращения любых революционных поползновений.

Мандат, данный принцу на четыре года, нельзя продлить. В результате государственного переворота он остается у власти. Утром 3 декабря 1851 года в городе видят расклеенные афиши. В них содержится обращение Луи-Наполеона к народу: «Если вы мне доверяете, дайте же ресурсы, чтобы завершить ту великую миссию, которую мне поручили…»

Средства принц уже выбрал: армия в столице, Ассамблея распущена, часть депутатов арестована. Скорость этих действий предотвращает любую немедленную реакцию.

На следующий день, как только город стряхнул оцепенение, на улицах возводятся баррикады. Семьдесят баррикад! Армия дает отпор, начинается кошмар… На бульварах пьяные солдаты, запаниковавшие при виде угрожающей толпы, открывают огонь. Жертвами десятиминутной интенсивной стрельбы помимо бунтовщиков становятся случайные прохожие, старики и дети. Тела валяются на земле, раненые пытаются отползти в сторону, толпа вопит… Насчитывается двести пятнадцать убитых. Хватило нескольких мгновений, чтобы ужас охватил эту часть города, затем волна за волной этот ужас несется с невероятной скоростью по всей Франции.

Проходит год. Став императором, Наполеоном III, бывший президент республики задумывает переделать Париж. Он хочет, чтобы столица стала современным городом, в котором есть воздух и чистота, но отсутствуют жуткие нищенские и бандитские районы, так как в любой момент они могут превратиться в рассадник революционной заразы. Исполнению его планов способствует барон Жорж Эжен Осман, префект департамента Сена. Создав широкие бульвары, он несколько затруднил строительство баррикад, но облегчил тем самым проход имперских войск в случае восстания.

В связи с таким духом порядка и дисциплины бульвар Преступлений беспокоит императора. Он хочет уничтожить царящие там постоянно оживление и суету. Бульвар сровняют с землей. В 1854 году Наполеон III приказывает выстроить здесь военные казармы принца Эжена. Сейчас это казармы республиканской гвардии, они носят имя подполковника Верина, который погиб от немецкой пули во время Второй мировой войны.

Мощные удары барона Османа превратили столицу в огромную строительную площадку. В Париже появляются широкие проспекты. Специальный декрет расширяет границы города до укреплений в предместьях Отей (Auteuil), Пасси (Passy), Монмартр (Montmartre), Бельвиль (Belleville), таким образом количество округов увеличивается до двадцати. Площадь Шато-До еще не переименована в площадь Республики (place de la République), зато размеры ее в 1862 году значительно увеличились. В результате такой масштабной операции большинство театральных залов исчезает с бульвара Преступлений…

Самые заметные театры отказываются умирать и находят себе другие места. Исторический театр становится театром Шатле (théâtre du Châtelet), Цирк-Олимпик трансформируется в театр де ла Виль (théâtre de la Ville), он также разместился на площади Шатле (place du Châtelet). Театр Гетэ переезжает на улицу Папен (rue Papin) и превращается в театр Гетэ-Лирик. Театр Фоли-Драматик перемещается на улицу Рене-Буланже (rue René-Boulanger), в тридцатых годах там открывается кинотеатр. Амбигю выстоял, но в 1966 году здание все-таки разрушили, чтобы построить там банк… Разрешение на снос подписал Андре Мальро!

А если все-таки пройтись по бульвару Преступлений?

Во-первых, у нас есть фильм Марселя Карне «Дети райка» («Les Enfants du paradis»), он снял его в 1945 году. Этот неоспоримый кинематографический шедевр очень реалистично воспроизводит атмосферу бульвара Преступлений, его лиричное настроение, комедиантов, публику, влюбленных…

Но можно также отыскать и более осязаемые следы. В доме № 41 на бульваре Тампль (boulevard du Temple) располагается театр Дежазе (Déjazet), построенный в 1851 году. Он избежал сноса бароном Османом. Его последовательно переименовывали: сначала Фоли-Маер, затем Фоли-Консертант, потом Фоли-Нувель, пока в 1859 году этот зал не приобрела Вирджини Дежазе, знаменитая актриса той эпохи. В 1939 году его закрыли, переделали в кинотеатр, и в 1976-м он мог бы превратиться в супермаркет, если бы в дело активно не вмешались деятели искусства и шоу-бизнеса.

К востоку есть еще один выживший – Цирк д’Ивер (Зимний цирк – Cirque d’hiver) на улице Амло (rue Amelot). Его построили в 1852 году в самом конце бульвара Преступлений. Он также был преобразован в кинотеатр, когда кино как седьмой вид искусства начало активно развиваться, но в 1923 году опять стал цирком, и с тех пор на его арене выступают лучшие артисты: Буглион, Фрателлини, Заватта…

На западе обращает на себя внимание театр Порт Сен-Мартен (théâtre de la Porte Saint-Martin) – еще один редкий потомок бульвара Преступлений. Изначально его построили по воле Марии-Антуанетты, затем публика рукоплескала там во времена Коммуны! Современный облик здание приобрело после реконструкции в 1873 году.

В течение восемнадцати лет своего правления Вторая империя превратила Париж в сплошной буржуазный праздник. Войны идут далеко от столицы, в Крыму и в Мексике, выгодные спекуляции и здоровая биржа вселяют уверенность в бесстрашных инвесторов, сколачиваются состояния, развивается промышленность. Веселый пригород Сен-Жермен становится главной артерией роскошной жизни города.

Великий момент прогрессивной Франции того времени – Всемирная выставка 1867 года. Специально для этого события на Марсовом поле возводятся гигантские круглые павильоны из железа, стекла и кирпичей. Этот эфемерный ансамбль дерзких, модерновых форм становится сердцем нового Парижа. 1 апреля император торжественно открывает эту огромную коммерческую фантасмагорию. Через тучи проглядывает солнце, лучи его весело играют с витражами и стеклянными искрящимися крышами. Еще раннее утро, но перед входом уже стоит огромная нетерпеливая толпа. На выставке представлены предметы искусства и удивительные технические вещи со всех уголков света: самые последние локомотивы, вигвамы индейцев, неожиданные примеры использования электричества, японские домики из бумаги. Сорок две тысячи участников представляют свои достижения и произведения искусства. Каждая страна захотела как-то обозначить свою изобретательную мощь: Англия представлена огромной золотой пирамидой, чтобы показать объем золота, добываемого на месторождениях в Австралии; более тревожный экспонат у Пруссии – это прочная стальная пушка Круппа, но никто не хочет даже задумываться об угрозе или каких-то серьезных проблемах, настроение у всех праздничное.

В Париже больше нет темных переулков и жутких грязных тупиков. Сейчас через город проходят широкие проспекты, полные воздуха и света, а вдоль этих славных дорог высятся жилые дома с каменными фасадами и купольными шиферными крышами. Ночью в Париже зажигаются газовые фонари. Это освещение превращает город в непрекращающийся дивертисмент. Новое модное место для полуночников – большой бульвар, который змейкой тянется от площади Мадлен до Шато-До и проходит через живописный район, где находится парижская опера, – самый значительный символ амбиций барона Османа для Парижа. Бульвар просто усеян кафе и комфортабельными приглушенными залами, где собираются знаменитости и царят изыск и элегантность.

Веселье переполняет город. Балы, приемы, обеды – это беспрерывный круговорот, где все соперничают друг с другом, где проходит грандиозное и великолепное действие. Спать некогда. Жизнь при Второй империи подчинена некой дурманящей пунктуальности, о которой с иронией пишет светский хроникер Анри де Пен: «Итак, ужин назначен на 7.30 вечера, затем спектакль в 9.00, балы начинаются в полночь, затем поздний ужин в 3 или 4 утра, а потом можно и поспать, если, конечно, найдется для этого время».

Императоры, цари, принцы, промышленники – всех привлекает эта бешеная парижская жизнь. Неизвестно, к какому величеству обращаться: русский царь встречается с турецким султаном, королева Голландии беседует с королем Италии, король Пруссии замечен с хедивом Египта. Можно сделать вид, что, примирившись, вселенная бодрым шагом идет по пути всеобщего мира.

Три года спустя, в 1870 году, беззаботности Второй империи приходит конец. Режим рушится с началом Франко-прусской войны, порожденной мыслями Бисмарка о создании великой Германии. В июле столица с энтузиазмом готовится к войне. На широких бульварах неистово радуются мобилизованным солдатам, женщины приветствуют завтрашних героев, а трактирщики-патриоты бесплатно поят вином этих мужественных людей в форме.

Увы, фиаско предопределено. Французская армия побеждена, император заключен в плен в Седане (Sedan). 4 сентября, утром, теплое солнце уходящего лета придает Парижу особый свет, который будто заставляет город вибрировать под безграничным голубым небом. После новостей о случившейся катастрофе на площади Согласия собирается недовольная толпа, готовая разрушить символы режима.

Императрица вынуждена бежать вместе с последними верными ей послами Италии и Австрии. Небольшая группа пересекает галерею Дианы до павильона Флер, входит в Лувр и углубляется по главной галерее музея. Вскоре императрица останавливается перед картиной Теодора Жерико «Плот “Медузы”», пристально смотрит на изогнутые, перевитые между собой тела и со слезами на глазах произносит:

– Как это странно…

Императрица выходит через небольшую дверь на площадь Сен-Жермен-л’Осеруа. Она делает знак извозчику, садится в подъехавший фиакр и неспешно удаляется от дворца… Через некоторое время Евгения находит убежище у своего американского дантиста, проживающего в Булонском лесу. Затем она переезжает в Англию.

Провозглашается республика, однако она не может остановить войну. Столицу бомбят. Много случайных смертей, иногда снаряды попадают в жилые дома, и целые семьи оказываются погребенными под обломками. Разрушены крыши Дома инвалидов, пантеона, Сорбонны. Везде путаница, прусские войска сжимают тиски вокруг города. Очень скоро столицу окружают, и начинается осада. Однако Париж есть Париж. Устраиваются мнимые званые обеды, где подают хорошую жирную крысу – тушеную, и потому красную – на небольшом специальном блюде. Хвост у крысы стоит торчком, а мордочка – ах, какой изящный штрих! – украшена свежей петрушкой.

В феврале прусские войска вступают на опустевшие Елисейские Поля. Париж погружается в печаль, и на балконах мэрий округов вывешиваются черные флаги. Победители проделывают небольшой круг по городу и стараются поскорее уйти из столицы, оставляя город на милость народной ярости и злости.

Уже в марте восстанием Коммуны охвачены все кварталы. Красные флаги развеваются на фоне серого неба. Уставшие солдаты, павшие духом и сбитые с толку, поднимают дула винтовок вверх – они не желают больше стрелять, они присоединяются к бастующим. Военные и гражданские братаются во время этого веселого гуляния.

Но войска, остающиеся преданными властям, начинают в столице череду страшных убийств. На Монмартре, в Люксембургском саду (jardin du Luxembourg) они устраивают засады и затем расстреливают пленных, иногда из пулемета, чтобы побыстрее закончить дело. Перед пантеоном скапливаются тела убитых, их выкладывают слоями. Вечером 28 мая последних мятежников удалось заманить на кладбище Пер-Лашез (cimetière du Père-Lachaise): там, у дальней стены, их расстреливают одного за другим. К концу мая порядок, безусловно, восстановлен, но ценой двадцати тысяч жертв! Уцелевшие коммунары эшелонами депортируются из города.

Адольф Тьер говорит: «Республика будет консервативной, или ее не будет вовсе». Таким образом, 30 января 1875 года, во время президентского правления маршала Патриса де Мак-Магона, Национальная ассамблея принимает фундаментальные законы Третьей республики с перевесом в один голос: триста пятьдесят три против трехсот пятидесяти двух!

* * *

В течение всего этого периода, несмотря на исчезновение бульвара Преступлений, театр продолжает жить. В Порт-Сен-Мартен в моде грандиозные феерии. В 1875 году огромный успех имеет постановка драматурга Адольфа д’Эннери «Вокруг света за восемьдесят дней» по роману Жюля Верна. Публика восторгается настоящим слоном, шагающим по подмосткам, говорящим удавом, сделанным очень натурально картонным локомотивом, который пускает из трубы пар. В спектакле также плавает по воде корабль, нападают индейцы, проходят индуистские религиозные церемонии, танцуют яванские танцы и появляется еще множество других персонажей, чтобы «нарисовать» для зрителей картину экзотического путешествия.

Другие кварталы города привлекают новую публику. На Монмартре, на улице Виктора Массе (rue Victor-Massé), в 1886 году открывается кабаре «Ша Нуар» («Черный кот»). Этот театр теней заставит побегать весь Париж…

Спектакль «Элефант» навсегда останется самым популярным и знаменитым в репертуаре «Ша Нуар»: освещается белый экран и на нем появляется карикатурная фигурка черного кота, он тянет за собой веревку. Он тянет ее, тянет через весь экран и в какой-то момент исчезает. Вот на веревке виден узел, но она все равно не заканчивается, и наконец появляется слон. Он оставляет на сцене, как мягко выражается антрепренер, «благоухающую жемчужину». Но тут из этой самой жемчужины вырастает и распускается на глазах зрителей чудный цветок. Занавес!

Этот театр в миниатюре ждет неожиданный успех. Проявляется стиль ар-нуво, и зал вскоре резервируется исключительно под этот уникальный аттракцион. Изобретатель жанра, художник Анри Ривьер, придумывает целый мир силуэтов и всевозможные способы анимации этой удивительной труппы теней. Отныне вечер в кабаре «Черный кот» входит в обязательную программу пребывания в Париже. Балканские короли, английские аристократы, провинциальные мануфактурщики и купцы – все они один за одним становятся жертвами этого удивительного действа. Не в силах справиться со своими чувствами, после спектакля самые известные зрители просят показать им кулисы небольшого театра теней. Все это страшно раздражает Ривьера, поэтому, договорившись с техниками, он дает отпор непрошеным гостям, придумывая для них какую-нибудь кару: одно неловкое движение – и с вешалки на незваного посетителя опускается облако белой пыли и пачкает ему пальто, то кусок декорации, направляемый умелой рукой, сбивает головной убор любознательного театрала прямиком в кучу мусора… Как правило, даже самые любопытные больше не настаивают и стараются как можно скорее покинуть кулисы.

* * *

Бульвар Преступлений буквально испаряется под кирками застройщиков, творящих во имя прогресса и модернизации жизни. Но в то же время в окрестностях будущей площади Республики (place de la République) появляется другой жанр преступления, на этот раз более реальный. С конца XIX века эта сторона реки становится местом убийств. Здесь много танцевальных залов, где разрумянившиеся молодые девушки отплясывают кадриль. Какой это странный мир – разношерстный, сомнительный, перемешанный с очаровательной музыкой, звуки которой моментально обращают на себя внимание. Здесь встречаются рабочие, надевшие свои воскресные костюмы, не очень честные буржуа, ошеломительные кокотки, наивные провинциалы и дерзкие уличные девки.

Именно здесь находится царство нелегальной проституции. Одетые в грязные лохмотья, вульгарные, уставшие прятаться где-то по аллеям и кустам, дешевые уличные путаны выходят на тротуар и продают себя за несколько франков. Но осторожно! Опасность подстерегает даже самого добродушного клиента: под видом проститутки может скрываться женщина из банды «апашей». В этом случае она его как минимум ограбит, а если он посмеет сопротивляться, то, не задумываясь, ткнет кинжалом в живот.

Апаши… так называют в Париже небольшие банды хулиганов, грубых, разнузданных мошенников, грабителей и сутенеров. Фуражки набекрень, особые татуировки на руках, окурок в уголке рта – вот страшный образ, который терроризирует почтенных буржуа. Они также дерутся между собой, бесконечно выясняя щекотливые вопросы чести. Все эти банды хорошо организованы и структурированы, ненавидят друг друга и завидуют друг другу, ведут себя вызывающе и ничего не боятся.

«Мы имеем честь наблюдать племена апачей, только вместо Скалистых гор, места их обитания – высоты Менильмонтан и Бельвиль», – пишет в 1900 году журналист в газете «Матэн» («Le Matin»). Более ясно выразиться сложно. Молодые столичные хулиганы приравниваются к дикарям, варварам, которые отказываются, как в свое время индейцы Америки, от преимуществ индустриальной революции и прогресса.

На самом деле на востоке, на знаменитых высотах Менильмонтан и Бельвиль, ютятся и громоздятся друг на друге дома бедных кварталов, поэтому площадь Республики – это их естественный выход в центр города.

Быть может, эти несчастные не желают вписываться в новый социальный порядок, потому что знают: новый режим тоже сделает их козлами отпущения, станет их эксплуатировать, использовать, а потом вышвырнет за ненадобностью.

Мир апашей очень скоро обзаводится собственными легендами и героями. В 1902 году парижская пресса взрывается статьями об одном случае, который будоражит город. Главное действующее лицо развернувшихся страстей – одна проститутка с чувственным ртом, миндалевидными глазами, круглым лицом, обрамленным крупными темно-русыми локонами. За такую прическу девицу красноречиво прозвали Золотая каска.

Амели Эли – таково настоящее имя красотки. В 1900 году ей исполняется двадцать два года. На одном из дансингов недалеко от площади Республики, лихо отплясывая танец джава под слаженные звуки аккордеона и мюзет, Амели первый раз встречается с молодым рабочим Мариусом Пленьером. Ах, какая страсть разгорается между двумя молодыми людьми! Их связывает особая симпатия брошенных детей, рожденных и забытых где-то в грязных трущобах. Очень скоро Мариус начинает ревновать, показывать свое эксклюзивное право на владение этой женщиной. Чтобы сохранить Золотую каску, ему надо стать частью ее мира: так ради любви к ненаглядной блондинке клиент становится сутенером. Мариус отказывается от роли кропотливого работника, который трудится за гроши, и превращается в бандита по прозвищу Манда, грозу всех окрестных бульваров! Отныне он главарь банды Орто. Увы, непостоянство Золотой каски приводит ее тайного любовника в полное отчаяние: Амели бросается в объятия красавца корсиканца Доминика Лека, главаря банды Попинкур. О, какое подлое предательство! На внешних бульварах города объявлена война. Как в античных трагедиях, события разворачиваются очень быстро: 9 января 1902 года Лека побежден, он сражен двумя револьверными пулями, однако искусные врачи спасают ему жизнь. Несколько дней спустя он выходит из больницы Тенон, расположенной в XX округе. За руки его поддерживает Золотая каска. Но Манда подкарауливает его в засаде. С ножом в руке он бросается на обидчика и ранит его еще раз. В бредовой горячке корсиканец выдает имя злоумышленника… Жертва и нападавший отправляются на каторгу.

Апаши исчезают в крови Первой мировой войны. Вместе с рабочими и крестьянами они составляют основной контингент армии.

А что стало с Золотой каской?

Амели Эли позировала для пикантных фото, популярных у любителей, искала любовников среди миллиардеров, стала укротительницей тигров в цирке, но закончила свою жизнь довольно безвестно: продавщицей трикотажных изделий в Баньоле (Bagnolet). Между тем она успела выйти замуж за простого рабочего. Несомненно, он был счастлив послушать на вечерних посиделках захватывающие истории из прошлого своей дорогой женушки. Она умерла в бедности, всеми забытая, в 1933 году в возрасте пятидесяти пяти лет.

Ни Манда, ли Лека из Гвианы не вернулись. Манда умер в тюрьме, а Лека, отбыв свой срок, работал до самой смерти каменщиком в Кайенне.

Золотая каска сделала апашей легендарными: мелодрама, основанная на событиях из ее жизни, довольно долго с триумфом шла на сценах театров. Что касается кинематографа, то стоит вспомнить фильм 1952 года, который снял режиссер Жак Беккер: Золотая каска навечно осталась в памяти в исполнении актрисы Симоны Синьоре, роль Манды исполнил Серж Реджани.

Любовные страсти между Золотой каской, Мандой и Лекой разворачивались вокруг площади Республики. Более того, в 1879 году республика одержала окончательную триумфальную победу над роялистами и бонапартистами на муниципальных и парламентских выборах. Площадь Шато-До переименовали, а в центре установили знакомую нам импозантную статую.

Республику, конечно, еще немного потряхивает, но, без сомнения, она прочно укоренилась на французской земле. Очень скоро появятся уже ее учреждения, и они изменят географию Парижа…

XX век. Шанз-Элизе – Клемансо

Коридоры власти

Станция «Шанз-Элизе – Клемансо» («Champs-Élysées – Clemenceau»)… Сюда же можно добавить де Голля и Черчилля, чьи статуи присоединились к уже существующему памятнику Тигра, почти аллегоричному персонажу Первой мировой войны (премьер-министр Франции Жорж Клемансо за жесткий характер и непримиримость к политическим противникам получил прозвище Тигр – le Tigre). Принято думать, что перекресток в нижней части Елисейских Полей посвящен кровавым конфликтам, тогда как он достоин в равной степени считаться местом согласия и примирения… Подтверждение этому – Большой и Малый дворцы (Le Grand, le Petit Palais). Возвели же их для Всемирной выставки 1900 года как символы сближения народов и обмена достижениями между ними!

Верхняя часть Елисейских Полей, если не считать Триумфальную арку Наполеона, вошла в историю XX века посредством большой войны 1914 года.

В 1920 году, когда встает вопрос о том, чтобы отдать дань уважения солдатам, павшим на полях сражений, то нижняя палата парламента предлагает поместить Могилу Неизвестного Солдата в пантеоне… Правительство и президент республики Александр Мильеран резко выступают против такого решения. Более того, они предлагают другой план: отпраздновать в этом году 11 ноября, День перемирия в Первой мировой войне, тем, чтобы торжественно перенести забальзамированное сердце Леона Гамбетты в пантеон. Гамбетта, помимо прочих заслуг, признается создателем структуры и самой идеи национальной обороны Франции после падения Второй империи. Таким образом, предлагается отметить сразу два праздника: вторую годовщину провозглашения перемирия и пятьдесят лет со дня рождения революции в 1870 году.

Эти два проекта, предложенные исполнительной властью и сенатом, привели к политическому расколу: левые хотели прославить Гамбетту, правые – отдать дань уважения «пуалю»[21]. Чтобы избежать открытого конфликта, президент Мильеран предлагает компромиссное решение: захоронить сердце Гамбетты в пантеоне, а Могилу Неизвестного Солдата соорудить под сводами Триумфальной арки (тогда еще на площади Этуаль). Но и это решение никого не устроило. Левые еще жестче отказываются принимать участие в этом «военном празднестве», а реакционные правые выступают против того, чтобы воздавать почести «секуляристу» Гамбетте.

Восемь тел неопознанных французских солдат эксгумировали на разных фронтах великой войны и доставили в крепость города Верден. Город выбрали случайно. Останки неизвестного солдата затем перевезли в Париж, где их оставили ждать своего часа похорон в погребальном месте на площади Данфер-Рошро (place Denfert-Rochereau).

Утром 11 ноября 1920 года торжественная колонна из инвалидов и калек, вдов, матерей и сирот, всех жертв военного конфликта, сопровождает по улице гроб, который везут на лафете пушки. Символически процессия останавливается перед пантеоном, где в это же самое время хоронят сердце Гамбетты. Затем ход продолжается до Триумфальной арки, и гроб с останками находит свое последнее пристанище.

Настоящая и знаковая Могила Неизвестного Солдата примирила французов в общем трауре по погибшим. Она позволила семьям скорбеть об исчезновении тела и души их отца, сына или брата, бесследно исчезнувших в безумии траншей, газа и обстрелов.

Метания и отдельные высказывания политиков имеют тенденцию навязывать мнение, что Триумфальная арка – это лишь место захоронения. Однако можно задуматься о более значительном символе: Могила Неизвестного Солдата навсегда «закрыла» Триумфальную арку. Ни один парад больше не пройдет под этим монументом. В ту эпоху хотели думать, что эта война случилась ради того, чтобы остановить все войны раз и навсегда.

В сентябре 1940 года немецкие войска, марширующие по Елисейским Полям, самым грубым образом опровергли эту надежду, которую все слишком лелеяли в своем сердце.

Затем 26 августа 1944 года парижане могли наблюдать здесь генерала де Голля. Опьяненный радостью, с сияющим лицом, он твердой походкой прошел по Елисейским Полям до площади Согласия.

– Ах, какое море людей! – бормотал генерал при виде толпы, собравшейся на парадные шествия в честь победы.

Люди выглядывают из окон и балконов, с крыш, висят гроздьями на лестницах и фонарях: парижане хотят принять участие в этом историческом моменте, под лучами солнца плывут три цвета вновь обретенного флага. Перестрелка, как эхо последних баталий, возникшая на площади Согласия, сеет временную панику, но очень скоро все берут себя в руки и направляются в собор Парижской Богоматери, где произвели последний выстрел.

В 1970 году, добавив к названию площади Звезды (place de l’Étoile) имя почившего Шарля де Голля, правительство перемешало память о неизвестном солдате Первой мировой войны с основателем свободной Франции.

Сегодня, когда последние «пуалю» давно ушли в иной мир, вечный огонь каждый вечер загорается в память о жертвах всех войн, чтобы никогда не погаснуть в нашей памяти.

Каждое 14 июля, во время торжественного дефиле по Елисейским Полям, встречаются республика и отечество, честь и армия. Не потому ли здесь собираются народные массы в самые важные моменты в истории Франции? Одна бесконечная толпа встречала де Голля и освобождение Парижа в 1944 году. Другая выражала приверженность генералу 30 мая 1968 года, еще одна приветствовала Зидана и его команду после победы на чемпионате мира по футболу в 1998 году. Эпохи меняются, но величие места остается.

Но Елисейские Поля, обрамленные с одной стороны площадью Звезды, а с другой – местом памяти о войнах, вызывают и другие воспоминания, где перемешиваются большая республиканская политика и крупные торговые компании класса люкс. Давайте последуем за Сашей Гитри и, как сделал он в своем знаменитом фильме, пройдемся по Елисейским Полям…

* * *

Напротив площади Согласия, на другом берегу Сены, располагается Бурбонский дворец (le Palais-Bourbon) – место заседаний Национальной ассамблеи Франции. Перед дворцом возведен портик из двенадцати коринфских колонн, перекликающихся с фронтоном церкви Мадлен (l’église de la Madeleine), расположенной фасадом к дворцу на некотором отдалении.

Дворец построен в 1722 году для Луизы де Бурбон, законной дочери Людовика XIV, и его фаворитки маркизы де Монтеспан. Примерно полвека спустя принц Конде расширяет этот роскошный особняк и придает ему стиль Большого Трианона в Версале.

В 1795 году революция конфискует дворец. Затем там располагается Совет пятисот, так называемая законодательная ассамблея. От революционного периода остался лишь «насест» – небольшое возвышение, где восседал президент пленарной сессии. Что касается всего остального, то интерьеры Бурбонского дворца претерпели многочисленные изменения и перестановки, перед тем как в них разместились нынешние пятьсот семьдесят семь депутатов нижней палаты парламента Франции.

Фасад здания в стиле неоклассицизма датируется правлением Наполеона I. В эту эпоху только зародившиеся государственные учреждения пользуются безраздельной властью. Водворившись во дворце Тюильри, сады которого выходили прямо на площадь Согласия, Наполеон «подгоняет» Париж под образ своих славы и величия. Чтобы превознести победы великой армии, на площади Звезды появляется Триумфальная арка. Церковь Мадлен строится в честь памяти солдат, павших на полях сражений. Наконец, для создания архитектурного баланса на правом берегу реки переделывают Бурбонский дворец.

Факты и события в истории порой переплетаются самым любопытным образом: это здание, которое сейчас является эмблемой республиканских властных учреждений, носит имя древнейшего монархического дома в Европе. В качестве символа республики дворец давно стал благоприятной мишенью для манифестантов, особенно в те времена, когда парламентский режим еще подвергался нападкам со стороны тех, кто мечтал о сильной власти…

6 февраля 1934 года на площади Согласия напротив палаты депутатов собирается тридцатитысячная толпа. Собравшиеся угрожают штурмом Бурбонского дворца с тем, чтобы положить конец республике, погрязшей в скандалах. «Долой воров!», «Мы против грязного режима!» – вот основные лозунги выступающих на площади активистов крайне правых взглядов – роялистов, националистов или фашистов. Монархическая организация «Аксьон Франсез», его боевое подразделение «Камело дю Руа»[22], «Молодые патриоты», «Солидарите Франсез» – все они однозначно желают свергнуть режим «разврата». Объединение бывших фронтовиков «Огненные кресты» («Les Croix de Feu»), без сомнения, самое многочисленное, не имеет четкой политической цели. Кстати, под руководством полковника Франсуа де ля Рока эта организация очень быстро исчезнет, уступив место более воинственно настроенным элементам.

После наступления темноты большая группа протестующих предпринимает попытку наступления на Бурбонский дворец. Это одновременно и проявление народного гнева, и желание совершить государственный переворот. Силы правопорядка реагируют незамедлительно. Слышатся выстрелы, столкновения продолжаются всю ночь. Шестнадцать манифестантов и один полицейский убиты, многие ранены.

С высокой трибуны палаты депутатов Морис Торез, генеральный секретарь коммунистической партии, обращается к своим соратникам:

– Я призывают всех пролетариев и наших братьев, рабочих-социалистов, объединиться и выдворить вон банды фашистов с наших улиц!

Три дня спустя, 9 февраля, на площадь Республики выходит контрдемонстрация коммунистов, которая также не обходится без столкновений с полицией. Среди активистов, выступающих против всех правых сил, насчитывается шесть убитых и шестьдесят раненых.

Как перейти от революции к согласию?

В 1934 году площадь иронично называли «площадью Разногласия», но официально она носила другие названия… В 1789 году – это площадь Революции, посередине высится зловещий силуэт гильотины. Ведется тщательный подсчет: на мостовую упало тысяча сто девятнадцать голов, в том числе Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Статую Людовика XV, находившуюся там с середины XVIII века, заменили на воссозданную в гипсе статую Свободы во фригийской шапочке. В 1795 году, после Террора, правительство, озабоченное восстановлением гражданского мира, дает месту новое имя – площадь Согласия.

В 1800 году статую Свободы убирают. Четверть века спустя Людовик XVIII пожелает возвести монумент в память о своем брате-монархе, погибшем на гильотине. Заложен первый камень, площадь переименована вновь, на этот раз – в площадь Людовика XVI. Но работы останавливает начавшаяся в 1830 году революция. Площадь окончательно отвоевывает свое право называться площадью Согласия.

Но посмотрите на «Отель Крийон»… прямо напротив посольства Соединенных Штатов Америки находится темная табличка, оставшаяся здесь со времен Людовика XVIII. На ней значится «Площадь Людовика XVI». В нескольких шагах от этого места, между обелиском и статуей, символизирующей город Брест, короля обезглавили.

В 1836 году по решению короля Луи-Филиппа в центре площади устанавливают Луксорский обелиск, подаренный Франции вице-королем Египта Мехметом Али.

Оставим позади площадь Согласия и пройдем вперед по Елисейским Полям. Очень скоро справа, немного в отдалении, появится кованая решетка ворот, украшенная золотым петухом. Перед нами вход в сады Елисейского дворца. Это бывший фешенебельный особняк прекрасной фаворитки короля Людовика XV маркизы де Помпадур. В 1848 году, после избрания Луи-Наполеона президентом Второй республики, дворец становится официальной резиденцией главы государства.

Де Голль искренне ненавидел эту резиденцию, считая ее слишком «деликатной» для такого солдата, как он. К тому же в то время внутреннее устройство и организация жизни особняка оставляла желать лучшего. Например, еду подавали холодной, поскольку кухня находилась далеко от столовой залы и блюда остывали, пока их несли. К тому же сама идея находиться в доме фаворитки бывшего короля чрезвычайно раздражала сурового генерала.

Однако не все его последователи разделяли такую точку зрения. Жорж Помпиду всегда показывал нарочитый интерес к современному искусству, поэтому украсил личные апартаменты дворца переливающейся всеми цветами радуги кинетической инсталляцией израильского художника Агама. Но его жена Клод испытывала ужас в этом бездушном особняке, утверждая, что это настоящий «дом несчастий». После смерти мужа она ни разу не ступила на порог здания, даже ради короткого визита к последующим его обитателям.

Валери Жискар д’Эстен поселился на Елисейских Полях один. Его жена Анн-Аймон отказалась переезжать, считая частные апартаменты слишком тесными и плохо приспособленными для их четырех детей. Это развязало руки молодому президенту, он устроил себе веселую жизнь… Утром 2 октября 1974 года, к большой радости журналистов того времени, «Феррари», в котором президент ехал с молодой актрисой, врезался в молочный фургон.

Для Франсуа Миттерана Елисейский дворец стал только официальным местом работы. Президент разрывался между «официальной» жизнью в квартире на улице Бьевр (rue de Bièvre) с супругой Даниэль и жизнью «неофициальной» – с матерью его дочки Мазарин, которая родилась за шесть лет до его президентства. По вполне понятным причинам времени обживать дворец у политика не было.

Жаку Шираку, без сомнения, официальная резиденция нравилась больше, чем остальным его предшественникам. В любом случае он с наслаждением вкладывал деньги в частные апартаменты. «Ширак всегда живет там, где работает, и работает там, где живет», – подчеркивал один из его бывших советников. Это правило действительно работало и когда политик стал мэром Парижа, и когда он переехал в Елисейский дворец. Бернадетт Ширак никогда не скрывала ностальгии по тем годам, когда она обустраивала на свой вкус сады дворца.

Что касается Николя Саркози, то ему настолько понравилось великолепие дворца, что он устроил в его стенах церемонию бракосочетания с Карлой Бруни 2 февраля 2008 года. Закрытая церемония прошла на первом этаже дворца в присутствии двух десятков гостей, близких друзей и родственников.

– Я ничего не просчитывала, ничего не планировала заранее. Я никогда не была замужем. У меня итальянские корни, и я никогда не разведусь… Поэтому меня можно считать первой леди до конца президентского мандата моего мужа и его женой до конца жизни… Моим свадебным путешествием стала двадцатиминутная прогулка по парку Версальского замка. Но тем не менее это было восхитительное свадебное путешествие! – заявила ошарашенной прессе новая обитательница дворца.

Однако Саркози – не первый президент, женившийся во дворце. 1 июня 1931 года там прошла церемония бракосочетания Гастона Думерга. Последний оставался холостым на протяжении всего своего правления и женился за двенадцать дней до окончания срока своих полномочий.

* * *

Продолжая прогуливаться по самому красивому проспекту в мире, велик соблазн отойти на шаг в сторону: невозможно пройти мимо театра Елисейских Полей (théâtre des Champs-Élysées), фасад которого выполнен в стиле ар-деко. Здание располагается на авеню Монтень (avenue Montaigne).

В 1920 году под руководством Жака Эберто театр становится в авангарде творческой выразительной мысли: на его сцене ставятся оперы, балеты, театральные постановки, проходят концерты. Шведский балет покоряет парижскую публику представлениями на музыку Дебюсси, Равеля, Мийо, Сати… XX век, век интеллекта и открытий, проявляется здесь в полную силу…

Пабло Пикассо создает для театра декорации. Художник, родом из Малаги, к тому времени уже добивается определенного признания и женится на русской балерине Ольге Хохловой, с которой познакомился в Риме. Влюбленные поселяются недалеко от Елисейских Полей в доме № 23 на улице Ла Боети (rue La Boétie) в роскошных буржуазных апартаментах, которые действуют на мастера очень успокаивающе…

За пятнадцать лет до этого, когда в 1905 году художник решил переселиться в Париж, все, что он мог себе позволить, было жалкой покосившейся лачугой на Монмартре, получившей название «Ле Бато-Лавуар» («Le Bateau-Lavoir»). За скромную плату в пятнадцать франков в месяц в его распоряжении находилась студия на втором этаже окнами во двор…

Однажды во время ливня молодая женщина спешит к себе домой, одежда ее промокла насквозь. Она живет на холме совсем недавно и пытается сделать карьеру художницы и модели, позируя самым известным художникам того времени. Фернанда Оливье из всех выделяет Пикассо, ей симпатичен этот коренастый, весьма застенчивый испанец с горящими глазами и черной прядью волос поперек широкого лба. Они часто встречаются у общественного умывальника, недалеко от входа в общежитие, куда приходят с ведрами, обмениваются несколькими незначительными словами, но без особых последствий.

В этот вечер Пикассо встречает Фернанду в узком проходе. Ему на тот момент исполнилось двадцать четыре года, она на несколько месяцев старше. Девушка обладает высокой чувственной грудью, она чуть выше его и совершенно очаровательна в шляпке с оборками, из-под которых выбиваются светлые волосы… Рядом с такой привлекательной особой молодой испанец выглядит незначительным, если бы не черный испепеляющий взгляд. Иногда кажется, что его сжирает изнутри пламя. Пабло преграждает ей путь и, смеясь, предлагает купить котенка, которого он нашел неподалеку. Фернанда сначала ведет себя несколько жеманно и пытается вырваться, но потом довольно быстро соглашается посетить студию своего предприимчивого соседа.

Вот она впервые заходит во владения Пикассо… Она удивлена – на полотнах художника столько боли и страданий. Фернанда живет на холме с беззаботностью маленькой птички, она потрясена такой выставленной напоказ безнадежностью; в картинах она видит лишь болезненную тягостную сторону. Но привлекает ее совсем не это. Ей нравятся разбросанные в беспорядке полотна, тюбики с краской и забытые на полу кисточки, и – о ужас! – даже белая ручная мышь, которая живет в ящике стола.

Фернанда обладает бойким нравом, веселыми глазами и выразительным лицом. Став неотъемлемой частью странного мира Пикассо, она оживляет это грустное логово. Испанец влюблен, и с этого момента в его картинах появляются оттенки розового, цвета надежды и счастья.

Весной 1906 году в Лувре проходит выставка иберийской бронзы IV и V веков, найденной при раскопках в Андалусии. Пикассо обнаруживает там целый раздел, посвященный прошлому его родины: он потрясен строгостью форм и выразительной мощью статуй. Восприимчивый к смешению различных эффектов и стилей, несколько месяцев спустя художник делает еще одно решающее открытие… В тот вечер Пабло ужинает на набережной Сен-Мишель (quai Saint-Michel) у лидера фовистов Анри Матисса. Разговор, конечно же, крутится вокруг искусства. Неожиданно Матисс встает, берет с комода какую-то статуэтку и отдает ее Пикассо. Она из черного дерева – вот что в первую очередь замечает испанец. Пабло ничего не говорит, но в течение всего вечера не выпускает статуэтку из рук. Его черные глаза пристально всматриваются в темное дерево, пальцы скользят по совершенным формам. Он вновь переживает невероятные эмоции, подобно тем, которые так взбудоражили его воображение после увиденных в Лувре иберийских древностей.

На следующее утро весь пол в его мастерской в Бато-Лавуар усеян листами бумаги. На каждом из них – крупный выразительный рисунок углем с одним и тем же сюжетом: лицо женщины с единственным глазом и носом, плавно переходящим в рот.

Более шести месяцев Пикассо работает над созданием картины. Работа идет в борьбе. Несметное количество черновиков, эскизов и проб, кажется, не закончится никогда. Африканское искусство, иберийские скульптуры, творчество Сезанна – все это смешивается, и создается шедевр – неожиданный, потрясающий, авангардный.

В 1907 году к Пикассо, в Бато-Лавуар, поднимаются друзья. Они приходят посмотреть на экстравагантное и непропорциональное полотно, получившее название «Авиньонские девицы» («Les Demoiselles d’Avignon»). Пришедшие качают головой: что это за ломаные формы, какая-то изуродованная красота, эти розовато-грязные оттенки цвета… Никто еще не знает, но именно с этим полотном искусство вступит в XX век. Пока художественная революция запускается на Монмартре, позже она проникнет в театр Елисейских Полей и очень скоро распространится по всему миру…

Какова судьба Бато-Лавуар?

12 мая 1970 года в 14:30 на центральную пожарную часть обрушился шквал телефонных звонков. Загорелось помещение Бато-Лавуар…

Когда рассеялось облако дыма, на месте общежития осталась кучка пепла, тлеющая вокруг обгоревшего каркаса. Драма произошла мгновенно. Потрясенный Андре Патюро, один их проживающих там художников, в отчаянии, как молитву, повторял слова:

– Какой ужас, я потерял все… мои картины, вся моя работа, моя жизнь… Я работал над полотном на первом этаже, когда из всех щелей повалил черный дым…

Спустя пять лет после пожара здание Бато-Лавуар восстановили, оставив прежним лишь фасад, который не пострадал. Двадцать пять удобных студий и элегантные апартаменты заменили теперь бывшие комнаты. Со стороны улицы Равиньян (rue Ravignan) дверь всегда закрыта. Безжизненный домофон встречает здесь посетителя в его меланхоличном путешествии в прошлое, когда эта лачуга была открыта всем четырем ветрам.

* * *

Вернемся на Елисейские Поля. Если пересечь автомобильный круг в направлении Триумфальной арки, то на тротуаре слева находится дом № 25 – старый особняк маркизы Паива (hôtel de la marquise de Païva), русской авантюристки высокого полета. Перед вами один из немногих пережитков Второй империи на Елисейских Полях – фешенебельный район, чьи рестораны и зеленые аллеи привлекали элегантную публику. В начале XX века, если человек приезжал с Елисейских Полей, все равно на чем – верхом на дорогой лошади, в карете, фиакре, а затем и в первом автомобиле, – это значило, что он достиг высот роскоши и знатных преимуществ!

Без сомнения, справедливо и вполне ожидаемо, что этот великолепный дворец, возведенный в 1865 году, принадлежит в наши дни миру финансов. Когда идешь вверх по Елисейским Полям, голова идет кругом от количества известных имен, красующихся на старинных феодальных гербах. Государственные деятели, о которых мы упоминали, артисты, которыми мы восхищались, блекнут в здешних краях в тени финансистов. Власть в наши дни, быть может, в большей степени находится на этой линии дорогих бутиков, чем в Елисейском или Бурбонском дворце… Власть в наши дни – это крупные группы компаний индустрии товаров класса люкс, в чьих руках сосредоточены основные финансы. Что касается архитектуры XX века, то ее можно найти по адресам: дом № 74–76, фасад ар-нуво фешенебельного отеля «Ле Кларидж» (Le Claridge); в бывшем отеле «Елисейский дворец» (Élysée-Palace hôtel) сейчас банк – это дом № 103; еще одно здание в стиле ар-нуво принадлежит магазину «Верджин Мегастор» (Virgin Mégastore) – дом за номером 56–60.

Надо отметить, что в 1970 году здесь открылась станция RER[23], однако это событие мало изменило Елисейские Поля. Просто в течение последних сорока лет добираться сюда из пригородов стало намного легче. Результатом стало лишь то, что гламурный шик проспекта несколько поблек, а его изысканная душа опустилась до фаст-фуда и распродаж одежды.

Но наконец все они перед нами: Lancel, Lacoste, Hugo Boss, Omega, Cartier, Guerlain, Montblanc… Они сияют на небосклоне Елисейских Полей как свидетельство триумфа новых властителей.

Магазин французского дома моды «Луи Вюиттон» («Louis Vuitton») располагается на проспекте в доме № 101. Когда в 2006 году он открылся после переделки, то вызвал волну критики за безумно оформленные витрины. Есть в стране кризис или нет, в этом фешенебельном магазине всегда демонстрируются оригиналы чемоданов и сумок самой имитируемой и подделываемой марки мира. Что нового можно сказать о Publicis? Роскошный торговый центр Publicis drugstore расположен в доме № 133 и имеет за плечами полувековую историю. Новая прозрачная архитектура здания с искривленными линиями, типичная для конца XX века и начала нового тысячелетия, как минимум озадачивает…

Из всех этих могущественных компаний первенство принадлежит тем, которые сделают себя более заметными и произведут впечатление на новый Версаль, чей двор представлен прямо перед вами в Ля-Дефанс, вокруг Большой арки – этой триумфальной арки современного мира, тщеславного эха побед Наполеона…

XXI век. Ля-Дефанс

Возвращение к истоку

Если выйти на «Ля-Дефанс» («La Défense»), последней станции линии метро № 1, то Большая арка Дефанс сразу же бросается в глаза – это частичка космоса, заключенного в рамку. Ее безупречная форма несколько навязчива и претенциозна. Я знаю, XX век обошелся с Парижем жестко: башня Монпарнас, «Форум де Аль», пешеходные дорожки вдоль Сены, огромный жилой комплекс на берегу реки «Фронт Сены» («Front-de-Seine»), Центр Помпиду, Опера Бастий, библиотека Франсуа Миттерана… Бородавки, выросшие на облике города, многочисленны и поражают любое воображение. Большая арка, возведенная в 1989 году в перспективе Триумфальной арки, явилась кульминацией безвкусицы.

Мое суждение, вне всякого сомнения, крайне резкое. Кто знает, не придет ли сюда через сто лет делегация, чтобы полюбоваться стилем ар-нуво и ар-деко, этими символами архитектуры XXI века? Быть может, перед Триумфальной аркой станут решаться дела и распределяться финансы… Действительно, пятьдесят лет назад района Ля-Дефанс не существовало, здесь находились пригороды Парижа – Пюто (Puteaux), Курбевуа и Нантер. Застройка и развитие этих коммун начинает генерал де Голль в 1958 году с целью создать экономический и финансовый центр Франции «славного тридцатилетия» (1946–1975). Если смотреть по направлению к Триумфальной арке, то в самом конце площади, чуть в стороне справа, вы увидите старинную, затерявшуюся между современных зданий статую La Défense («Оборона Парижа»). Она создана в 1883 году в честь обороны Парижа во время прусского вторжения в 1870 году. Памятник затем дал имя всему кварталу.

В принципе я не сторонник консерватизма, я предпочитаю принимать не строительный произвол, но удачные архитектурные решения эпохи. К тому же время все равно покажет, история рассудит всех лучше, чем я! Поэтому, без всякого сомнения, наследие текущего столетия незаменимо для Парижа. Например, великолепное здание музея на набережной Бранли (quai Branly) архитектора Жана Нувеля, недалеко от Эйфелевой башни, на мой взгляд, уже обеспечило себе место в истории.

Сегодня обозначается более фундаментальная проблема: какое наследие XXI века останется будущим поколениям?

Сейчас мне кажется, и это стыдно уже само по себе, что все новые суперструктуры возводятся из каких-то одноразовых, временных материалов, которые разваливаются очень быстро. Многие археологи и архитекторы открыто говорят о возможно очень короткой жизни наших современных зданий…

В случае Парижа наш век совершенно точно станет знаковым для его колоссального разрастания. Это будет век Большого Парижа, триумф увеличивающейся с каждым днем агломерации. Она переступит через окружную дорогу, чтобы поглотить частично или все пригороды, уничтожит на своем пути несколько департаментов.

Направления, которые подвергнутся изменениям, проявляются довольно четко: проспект Шарля де Голля (l’avenue Charles-de-Gaulle), ведущий от площади Этуаль до Ля-Дефанс и пересекающий Нейи-сюр-Сен (Neuilly) подобно шоссе, будет в какой-то момент переделан. Проекты существуют. Этот путь станет рекой зелени и естественным образом добавит цвета эспланаде Ля-Дефанс, что сгладит некий беспорядок зданий, выстроенных в спешке и небрежности.

Развиваясь на запад, Париж, Большой Париж завтрашнего дня, сделает этот деловой квартал вокруг агрессивных башен неотъемлемой частью самого себя, свидетельством прошлого и открытого окна в будущее. Столица продолжит развиваться на запад, в какой-то момент захватит Нантер, прямо за Ля-Дефанс.

Город медленно тянется к своему истоку… Мы помним, что галльская Лютеция располагалась на берегу Сены, в том месте, где сейчас находится Нантер. Возможно, в XXI веке Париж вновь вернется в Лютецию, и часть его снова, только две тысячи лет спустя, расположится в излучине реки, где родился когда-то галльский город.

Примечания

1

Периферик, Парижская окружная дорога (фр. Boulevard périphérique de Paris) – автомобильная трасса в Париже, кольцевая автомобильная дорога длиной 35 километров 40 метров. – Здесь и далее – прим. перевод.

2

La porte d’Italie – «воротами» назывались пути для пешеходов, или сейчас – дороги для машин; по ним желающие попадали в столицу. – Здесь и далее примеч. пер.

3

Приводится по изданию: Священник Н. Гроссу, профессор Императорской Киевской духовной Академии. 1600-летие «Миланскаго эдикта» св. равноапостольнаго Константина Великаго о свободе христианской веры (313–1913). – Издание Киевскаго Православнаго Религиозно-Просветительнаго Общества. – Киев: Типография акц. о-ва «Петр Барский в Киеве», 1913. С. 5–6.

4

Ранович А. Б. Первоисточники по истории раннего христианства. Античные критики христианства. – Политиздат, 1990.

5

Фр. pré – «лужайка, луг».

6

Унция = 29,8 г.

7

Французское название города Aix-la-Chapelle – Экс-ла-Шапель.

8

RATP – государственная структура, управляющая общественным транспортом Парижа и его пригородов.

9

На территории Нидерландов река носит название Шельда.

10

Текст по изданию: S. Prudentii annales sive Annalium Bertinianorum pars secunda. Ab anno 835 usque ad 861 PL. T. CXV. P. 1852 Col. 1375–1420 (перевод А. Волынец, 2005).

11

По аналогии: слово «дворец» – это уменьшительное от «двор», точно так же слово «châtelet» во французском образовано от слова «château»; в русском употребляется слово «шатле».

12

Perdue – фр. «потерянный».

13

Hôtel de Ville – буквально «городской особняк», общее название зданий городских властей.

14

С фр. – «перекладина, брус».

15

Сaboche с фр. «голова, башка».

16

Пале-Руаяль – «королевский дворец», в русской традиции больше употребляется название Пале-Рояль.

17

Louis d’or – дословно «золотой Людовик».

18

Фр. «Affaire des placards» – дело об афишах, плакатах, от французского глагола placarder – «развешивать» (объявления).

19

Фамилия маркиза и надпись – омонимы, то есть звучат они одинаково: [Лувуа] Louvois – Le loup voit [Лё лу вуа].

20

По сложившейся в России традиции – площадь Республики.

21

Poilus с фр. – «волосатый», прозвище французских солдат-фронтовиков в Первую мировую войну.

22

Фр. Camelots du roi – «Королевские молодчики».

23

RER – система скоростного городского транспорта Парижа и пригородов.

Content

Лоран Дойч
Метроном: история Франции, рассказанная под стук колес парижского метро

Введение ДО ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

I век. Сите Колыбель Цезаря

II век. Площадь Италии Все дороги ведут в Рим…

III век. Нотр-Дам-де-Шам Мученичество святого Дионисия

IV век. Сен-Мартен Париж – имперская резиденция

V век. Лувр – Риволи Париж – столица франков

VI век. Сен-Мишель – Нотр-Дам Меровинги, старшие сыны Церкви

VII век. Сен-Жерменде-Пре От аббатства к аббатству…

VIII век. Базилика Сен-Дени Последняя роскошь королей…

IX век. Шатле – Ле-Аль Время графов

X век. Ла-Шапель Триумф Капетингов

XI век. Ар-э-Метье Миф о тысячелетии

XII век. Филипп Огюст Париж, столица Франции

XIII век. Мобер-Мютюалите Взлет университета

XIV век. Отель-де-Виль Рождение третьего сословия

XV век. Шато-де-Венсен Париж в опасности

XVI век. Пале-Руаяль – Мюзе дю Лувр Тени и огни Ренессанса

XVII век. Энвалид Цена Великого века

XVIII век. Бастий Гнев окраин

XIX век. Републик Спектакль в пяти актах с неожиданной развязкой

XX век. Шанз-Элизе – Клемансо Коридоры власти

XXI век. Ля-Дефанс Возвращение к истоку

Примечания