Василий В. Головачев

Новая фантастика. Антология № 8

© Кузнецов А. О., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие

В далеком уже 2016 году клубы «Настоящий писатель» и «Бумажный слон» замахнулись на создание самой крупной премии для начинающих русскоязычных фантастов. Главной целью было создать трамплин в карьеру для талантливых начинающих авторов отечественной фантастики.

После длительного изучения существующих конкурсов, за образец был взят один из самых эффективных конкурсов в мире, с точки зрения создания новых имен в фантастике – «Писатели Будущего» (Writers of the Future), основанный еще в далеком 1983 году писателем и философом Л. Роном Хаббардом. Будучи одним из самых читаемых авторов США первой половины XX века, Хаббард знал, как трудно бывает пробиться в профессию, и хотел поддержать достойных новичков. Решением стал конкурс фантастического рассказа для начинающих авторов, который поддержали коллеги и старые друзья писателя – Роберт Хайнлайн, Рэй Бредбери и Роджер Желязны.

Данный конкурс существует до сих пор, в жюри одни легенды фантастики сменяются другими, а число победителей, которые получили тот самый билет в профессию, к 2019 году превысило 150 человек. Конкурс помог зажечь такие звезды как: Дэйв Вулвертон, Роберт Рид, и Нина Кирики Хоффман.

Организаторы «Новой фантастики» уверены, что среди русскоговорящих авторов никак не меньше талантливых фантастов, чем среди англоязычных! Поэтому, взяв все лучшее из проверенного конкурса, мы адаптировали его к русской действительности. Идея нашла отклик у русских фантастов, и жюри первого сезона состояло из звезд жанра. Начинающие авторы тоже не обошли идею стороной и в первый же год на конкурс было прислано почти 800 работ. А вручение премии на Новом Арбате в мае 2017 года и вовсе было оценено рядом старожилов индустрии как одно из самых ярких литературных мероприятий года.

Сегодня «Новая фантастика» это уже конкурс с историей. В жюри находятся не только звезды, но и живые легенды отечественной фантастики, за 8 лет в нем приняли участие более 5000 конкурсантов, а церемония вручения задает тон всей индустрии. И вот, в декабре 2022 года, организаторы получили награду «Пушкинской премии», в номинации «Лучшая литературная премия в России»!

Но главное достижение для нас, это успехи победителей прошлых лет. Среди них многочисленные победы в конкурсах, профессиональные премии, и более 130 000 экземпляров опубликованых работ разных авторов. В частности восемь (!) романов победителя 2018 года – Яны Летт, вышедших в крупных издательствах.

В сборнике 2024 года вы найдете не только лучшие рассказы восьмого сезона конкурса, но и рассказы именитых авторов, призванные поддержать новичков и придать им уверенности.

Мы надеемся, что вам понравится этот сборник, и вы запомните этих авторов. Ведь в конечном итоге, судьба победителей находится именно в ваших руках – в руках читателя.

Приятного чтения! Организаторы конкурса «Новая фантастика»

Роман Борисевич

Гравюры разума

Гигантская птица, рухнувшая с неба и пропахавшая длинную борозду на равнине кирпичного цвета, не шевелилась. Поднятая при падении плотная пыль, которая издали напоминала распыленную кровь, укутала существо с золотистыми крыльями и сделала его почти неотличимым от других валунов. Попав на грешную землю, даже небожители растворяются среди грязи.

Вдавив окуляры бинокля в глазницы, Марпе тщательно изучил место падения и направил объектив в горчичное небо. Детектор движения вышел из строя много сезонов назад, поэтому долго вглядываться смысла не было. Вскоре Марпе переключился на линию горизонта и, сделав круг вокруг своей оси, убедился, что по суше никто не приближается.

К месту падения его привел золотистый блик в небе. Подобно волхвам, ведомым сиянием Вифлеемской звезды, Марпе последовал этому зову. Чуть ранее прозвучавший в облаках свист, характерный для двигателей дозвуковых самолетов, он счел дурным знаком. Данный звук предвещал появление егерей со скальпелями и термоконтейнерами.

Так почему же сейчас вокруг тела не суетятся эти стервятники?

Выждав две тысячи ударов сердца, Марпе поднялся с земли, где скрывался под изорванным в лоскуты плащом-хамелеоном, и приблизился к птице.

Нэтс элион.

Высший хищник Ядовитого континента – трехметровое существо, отмеченное золотистым оперением и нередко пробивающее стокилограммовую отметку. Ученые не сразу поверили, что такая туша способна оторваться от поверхности планеты. Однако нэтсы – так прозвали их первые колонисты – обладали невероятно мощными крыльями, размах которых превышал десять метров, и в условиях 70 % от гравитации Земли вполне успешно летали. Хоть и не на большие расстояния. Крылья служили им и для охоты. Заостренные кости предплечья и кистей позволяли нэтсам буквально разрезать своих жертв, пикируя на них с высоты. Даже для самолетов они представляли опасность.

Опустившись на колени, Марпе аккуратно откопал воткнувшуюся в землю голову. Изогнутый клюв орехового оттенка, края которого не уступали в остроте его ножу, оказался наполовину вдавлен в развороченную голову. Глаз размером с лимон покрывала белая пленка, пронизанная капиллярами дилетанты часто принимали третье веко за слепоту. Впрочем, егерей волновала вовсе не зрительная система нэтсов.

Марпе стряхнул песок с неестественно выгнутой шеи и провел рукой по золотистым перьям, удивительно мягким, несмотря на размер с локоть. Никаких следов вскрытия. Неужели все-таки столкновение с самолетом?

Тело нэтса внезапно затряслось, и пленка, прикрывающая око, сползла. Черный зрачок в обрамлении желтой радужки вытаращился на Марпе. Судорога поколебала конечности еще несколько раз, словно где-то внутри пытался завестись двигатель, после чего птица замерла навсегда. Легким движением ладони Марпе закрыл веко.

С просторов кирпичной равнины ветер принес тяжелый запах сероводорода с примесью аммиака. Марпе поднялся на ноги и взглянул в противоположную сторону, на скалистый холм, спиралью поднимающийся в небо подобно Вавилонской башне. На срезанную, словно огромным мечом палача, верхушку опиралась пронзающая облака техногенная колонна. Там, за границей медово-горчичных разводов, куда порывы ветра не доносили аэропланктон, простиралась сеть транспортных туннелей, соединяющая небольшие промышленные станции.

Подножье спирального холма скрывало множество пещер и круглых тоннелей. Оно напоминало половинку яблока, которым полакомились исполинские черви. Марпе обнаружил несколько проходов, куда мог без проблем втиснуться нэтс, и наугад выбрал один из них. Внутри оказался настоящий лабиринт, заросший пурпурной травой. Он вспомнил, как первый раз, почти сорок лет назад, оказался в подобном месте. Тот юноша, переполненный раздутыми амбициями и считающий, что знает все на свете, спустя годы не вызывал даже жалость.

Заблудиться Марпе не боялся. Его союзниками стали вечный тритиевый фонарик и сквозняки, приносящие даже в столь глубокие места тухлый запах. Вскоре он нашел пещеру с особо спертым воздухом, в котором витали нотки животного разложения. Через червоточины в своде пробивались полосы света, освещающие настил из костей и иссохших шкур. По этому органическому ковру Марпе прошел вглубь пещеры, где на постаменте из полуметровых перьев громоздилось черное яйцо.

Оно едва достигало ему до пояса – погибший нэтс должен был высиживать птенца еще несколько сезонов. За время инкубации птица покрывает изначально белую скорлупу черной, как уголь, нитью, которую вырабатывают жевательные железы. Этот упругий слой служит для яйца дополнительной защитой. Когда птенец дозревает, нэтс распарывает кокон и надкалывает оболочку, позволяя детенышам самостоятельно выбраться в большой мир.

Придется форсировать рождение.

Удлиненное лезвие скиннера мягко вошло в вязкий слой и стукнулось о скорлупу. Двигая Т-образной ручкой вперед-назад, словно рычагом, Марпе распорол кокон и оголил половину яйца. Приложив ладонь к скорлупе, он почувствовал внутри шевеление и невольно задрожал. В памяти всплыло другое яйцо, с расколотым верхом и рваными краями.

Колющими ударами Марпе пробил скорлупу в трех местах. Вершины образовавшегося треугольника соединились сетью трещин. Затем яйцо покачнулось, словно внутри кто-то перевернулся – и изогнутый клюв изнутри прорвал свою колыбель. После повторного удара часть скорлупы вывалилась наружу, и в дыру просунулась золотистая голова. Птенец представлял собой точную копию взрослого нэтса, за исключением радужки – она имела цвет земного неба, которое все реже снилось Марпе.

Они встретились взглядами. Человек и новорожденный нэтс.

– Тише, малыш… – произнес Марпе хриплым от долгого молчания голосом, пытаясь отыскать в голубых глазах признаки понимания.

Раздался треск скорлупы, и птенец вырвался из яйца. Истошно заверещав, он бросился на Марпе. Тот уклонился от бритвенного клюва, вследствие чего нэтс вывалился из гнезда и воткнулся клювом в наслоение сухих шкур. Марпе усмехнулся в бороду, глядя, как в попытках освободиться птенец скребет «ковер» пальцами, на которых пока не отросли когти.

Радовался он преждевременно. Едва Марпе обернулся к яйцу, как услышал позади агрессивные взмахи крыльев. Он рухнул на землю, защищая руками голову, и выкатился из гнезда. Острые кости птенцов не менее опасны для человека, чем у взрослых особей. Прогнав чужака, новорожденный нэтс гордо расправил трехметровые крылья.

Марпе ничего не оставалось, кроме как покинуть пещеру и вернуться к телу погибшего нэтса. За время, что он провел в пещере, наступила ночь. Желтые тучи превратились в жуткое полотно бордового цвета, полностью застилавшее звезды. Годы на Ядовитом континенте отучили Марпе пользоваться фонариком на открытом пространстве – слишком уж приметно. Поэтому лишь в дюжине шагов от тела он почуял, что обстановка изменилась. В отравленном воздухе помимо сероводорода витал запах крови и машинного масла.

Легкий гул заставил Марпе рухнуть на землю и укрыться под плащом-хамелеоном. Когда шум усилился, он сообразил, что испугался поезда, мчавшегося по тоннелю в облаках. Марпе поднялся и стряхнул пыль с изорванного плаща, уже давно не способного обмануть тепловизор.

Над телом нэтса кто-то поработал.

В зеленом свете фонарика вскрытая шея напоминала кошмарный натюрморт: черная кровь силилась осквернить золотое сияние перьев, пищевод криво вспороли до зоба, а трахею изрезали вдоль и поперек. Марпе сунул руку внутрь – дольки тимуса отсутствовали. Егеря так грязно не действуют, их надрезы хирургически выверены, чтобы не повредить зобную железу. Обычно на этом осмотр заканчивался, но сейчас Марпе выгреб землю из-под веерного хвоста и заглянул под него. Никаких следов вскрытия – егеря точно не оставили бы фабрициеву бурсу. Значит, нэтса распотрошили туристы.

Мысленно извиняясь за то, что придется сделать, Марпе провел ладонью по перьям на спине. Потом взял покрепче скиннер и рассек плоть возле клоаки. Одной рукой он нащупал шишку на прямой кишке и пилящим движением ножа срезал ее. Фабрициева бурса – слизкий мешочек размером в кулак – отправилась в рюкзак, откуда под бордовое небо была извлечена пила для костей.

Марпе перевернул нэтса и приступил к вскрытию: распорол живот от клоаки до грудной кости и начал пилить одно ребро за другим. Только когда небо на горизонте окрасилось в латунный цвет, он сумел снять грудную кость. За ней скрывалась его цель – желудок объемом более чем на два бата, наполненный кусками мяса. Перевязав шнуром пищевод сверху и кишку снизу, он выдернул ventriculum[1] из тела на лоскут плотной ткани – последний кусок палатки – и поволок свой груз к спиральному холму.

Птенец нэтса спал, свернувшись около разбитого яйца. Услышав треск, с которым отягощенная ткань ползла по костям, он вскочил и угрожающе заверещал. Обогнув гнездо по дуге, Марпе выгрузил желудок в дальний угол, распорол скиннером стенку органа и отбежал в сторону. Маленький нэтс не спускал глаз с него, пока запах полупереваренной пищи не перехватил его внимание. Несколько минут метаний, и голод окончательно победил осторожность. Птенец вылетел из гнезда и бросился к желудку.

Марпе занял его место на подушке из перьев и включил фонарик. Дрожащий зеленый луч скользнул по черному кокону и нырнул внутрь яйца…

Внутренняя сторона скорлупы оказалась белоснежно чиста.

Каждый раз подобный миг вызывал у Марпе купаж ужаса и надежды, невзирая на неизменный результат на протяжении четырех десятилетий. Он пригляделся к птенцу, который оторвал клюв от желудка и теперь им же чистил перья, и покачал головой – никаких шансов.

От спирального холма до горизонта протянулась широкая полоса зыбкой тени, которую отбрасывал транспортный тоннель. Температура там держалась на добрый десяток кельвинов меньше, чем в местах, куда сквозь несколько слоев облаков пробивались лучи солнца. Марпе устроился на самом краю тени, чтобы дольше оставаться в благословенной прохладе, и достал металлический конус с водой. Во фляжке осталось несколько глотков. Он выцедил половину, затем посмотрел на модуль управления на запястье: тот сигнализировал, что Хавир уже на пути к нему.

Когда Марпе запрокинул голову, чтобы допить остаток, он заметил блеск у соседнего спирального холма. Так и не сделав глоток, он упал на землю и достал бинокль. На границе света и тьмы шли двое: в тени – тонкая фигура в белой кандуре, прятавшая лицо за полами белой гутры в красную клетку, на солнце – гигант с металлическими головой. Марпе прибег к излюбленной тактике: надел маску и зарылся в красную почву, оставив снаружи вывод трубки для дыхания.

Громкий кашель вырвал его из полудремы.

– Эта вонь меня убивает, – простонал капризный голос, которой мог принадлежать как юноше, так и девушке. – Садиб, ты уверен, что мы идем правильно?

– Моя антенна повреждена.

Обладателем второго голоса – резкого, с «металлическими нотками» – определенно являлся киборг.

– Тогда почему мы идем в этом направлении, а не в другом?

– Впереди побережье, что увеличивает вероятность наткнуться на поселение.

– Ты это взял из универсального справочника по выживанию?

– Да.

– Как же все это глупо!

Они прошли в шагах пятнадцати от Марпе. Наступила тишина, которую вскоре нарушили звуки рвоты.

– Невыносимо, – прохрипел юный голос.

Марпе прекрасно понимал, что путник чувствует. При вдыхании сероводород вызывает головную боль и рвоту, но главная опасность заключалась не в нем. И даже не в аммиаке. От газов можно защититься респираторами.

Главная причина того, что человечеству пришлось остановить экспансию на границе облаков – это патогенные микроорганизмы, циркулирующие в воздухе Ядовитого континента. Их выбрасывают вместе с пыльцой гигантские цветы, растущие в горах Харей-Парахим на побережье. Первые колонисты навсегда остались в богатых железом красных почвах. Последующие корабли пытались уничтожить цветы, но этим только способствовали распространению их семян.

Микроорганизмы попадают в воду и пищу, едва нарушается герметичность; они кружатся в воздухе и оседают на поверхностях. Только в скафандре можно спрятаться от воздействия «ветра опыления». Попадая в организм, патоген вызывает столь сильную ответную реакцию, что организм буквально убивает сам себя. Подобно животному, которое, спасаясь от насекомых, ныряет в реку и тонет там.

Человеку в кандуре осталось недолго. Вскоре симптомы от отравления сероводородом покажутся ему легкой неприятностью. Марпе поднялся, и волна красного песка сошла с него.

– Вы идете не туда.

Путники медленно обернулись. Из-за краев гутры выглядывало смуглое тонкое лицо юноши со сморщенным носом. Тяжелым взглядом из-под густых бровей он смерил Марпе с ног до головы и следом окатил волной презрения спутника-киборга.

– Хорош защитник.

– Мои поисковые системы…

– Заткнись! – бросил юноша. – Что ты сказал, саандиман?

– Дальше на восток только Харей-Парахим – у подножья гор концентрация патогена в десятки раз превышает ту, которой ты дышишь. Ближайшая станция в той стороне. – Марпе указал на юг, где солнце притаилось за горчичными облаками. – Но ты до нее не дойдешь… в отличие от своего спутника. Впрочем…

Похожую на коринфский шлем металлическую голову киборга украшала внушительная вмятина сбоку. Пострадал и плюмаж: на шипастом гребне, делающим носителя похожим на футуристического панка, не хватало нескольких зубьев-антенн. Похоже, киборг неисправен, но мощное тело, прикрытое светлой накидкой до пят, в любом случае внушало опасения.

За спиной Марпе не наблюдал «горба» – и это было одно из немногих отличий от механических егерей, начавших охоту на нэтсов пару сезонов назад. Если с охотниками-людьми он справлялся с помощью винтовки, то против киборгов оказался бессилен. Жестянки десантировались с самолетов и планировали на нэтсов с помощью крыльев, расправляющихся из «горба». В очередной раз человек скопировал природу и обратил изобретение против оригинала.

Однажды Марпе наткнулся на егеря, растерзанного нэтсом, и скрупулезно изучил расколотую клювом металлическую голову. Там, где между сведенными нащечниками «шлема» должно проглядывать лицо, чернел пластик; вместо рта – сетчатый динамик, вместо глаз – непроницаемые стекла. Однако за десятилетия, что он провел отшельником, люди так и не смогли превзойти самый совершенный компьютер в известной вселенной – человеческий мозг.

– У тебя есть транспорт? – спросил юноша, борясь с тошнотой. – Или вода?

– Вода скоро будет. Пока лишь глоток.

Юноша вырвал протянутую флягу, опрокинул в себя остаток воды и разочарованно швырнул конус на землю.

– Когда будет еще?

– Скоро, – повторил Марпе, поднимая флягу и отряхивая ее от красной пыли. – Однако придется пить с песком.

Лицо юноши скривилось, когда он осознал, к чему привел его поступок.

– Ненавижу эту планету. Идем, Садиб…

Молча откинув плащ, Марпе прикрепил флягу к поясу.

– О! – неожиданно бодро воскликнул юноша. – Так ты из «Клэвис»?

Марпе опустил подбородок и словно впервые заметил на своей грудной пластине полустертый красный крест, увенчанный кольцом – символ «Клэвис Корп».

– Был…

… сорок лет назад. Вслух Марпе это не произнес, опасаясь дальнейших расспросов. Нельзя, чтобы парень узнал, что он один противостоит корпорации подобно Моисею, бросившему вызов империи фараона. Если пророка на путь сподвиг горящий куст, то Марпе переродился, впервые заглянув внутрь яйца.

– Знаешь Дахла? – продолжил допытываться юноша. Он капитан службы безопасности…

Допрос прервал новый приступ тошноты. Утерев рот краями гутры, парень словно бы смахнул налет спеси со своих слов:

– Что же мне делать, саандиман?

– Марпе.

– Я хочу жить, Марпе.

Сквозь маску высокомерия прорезались детские черты воспоминания из того возраста, когда кажется, что родители могут решить любую проблему.

– Я провожу вас до станции, – сдался Марпе и протянул юноше пластинку сухого мяса. – Съешь.

Тот подозрительно прищурился.

– Чье это мясо?

– Птицы.

– Хищной?

– Не все ли равно, когда на кону твоя жизнь?

– Моя вера важнее моей жизни, – упрямо заявил юноша. У тебя нет другого лекарства?

– Лекарство от патогена добывают из этого же органа, объяснил Марпе. – Причем этот факт не особо и скрывают. Здесь не Земля, юноша, все заповеди соблюдать не выйдет.

– Тебе легко говорить, кафир[2].

– Моя религия тоже строга. Но Ядовитый континент предъявляет куда более жесткие требования своим прихожанам.

– Разговор окончен, Марпе.

– Тогда не отставай. Нам надо пересечь равнину до захода солнца.

Юноша задрал голову и попытался найти светило в той стороне неба, куда ранее указал Марпе.

– Что будет после?..

– Реки разных гадов выползут из нор и хлынут на равнину, пожирая все живое – животных, растения, насекомых. В твоих сандалиях знакомство с ними станет чересчур близким… Кстати, как вы здесь оказались?

– Наш самолет разбился.

Больше он не проронил ни слова. За много часов перехода по красной равнине Марпе услышал от него лишь негромкое бормотание, похожее на молитву. Время от времени юношу мучили рвотные позывы, но в желудке не осталось ничего, что могло выплеснуться наружу. С воспаленными глазами он след в след брел за Марпе, словно верующий за пророком. Не знающий усталости киборг по имени Садиб несколько раз предлагал понести его на руках, но в ответ неизменно получал приказы заткнуться, звучавшие все слабее и слабее.

На горизонте замаячило несколько башен, куда толще и выше тех, что опирались на спиральные холмы. Марпе в бинокль пробежался от основания колонн до того места, где они исчезали в желтых облаках. Там скрывалась от патогенных ветров Ир-Бикце – самая близкая к горам Харей-Парахим исследовательская станция.

– Гляди, юноша, – произнес Марпе и протянул назад бинокль. – Мы близко.

Ответа не последовало. Парень лежал ничком в красной почве, раскинув руки в стороны. Когда киборг перевернул хозяина, струйка крови выбежала из уголка пересохшего рта. Гутра сползла с головы, и прядь темных волос создала хлипкую тень над трепещущими веками.

– Его пульс замедляется, – сообщил Садиб безэмоциональным голосом.

Марпе достал из кармана мясную пластину и тут же понял, что человеку в обморочном состоянии не хватит сил разжевать ее. Он сунул ее себе в рот, тщательно смочил слюной и разгрыз на волокна. Затем пропихнул слизкий комок в горло юноши и заставил его проглотить, невзирая на слабые попытки к сопротивлению.

– Это его спасет?

– Не знаю, – признался Марпе. – Возможно, отравление нанесло непоправимый ущерб.

Опорные башни станции находились в полудне пути отсюда. Тут Марпе обратил внимание на скалистый гребень – полустертый временем серый горб, почти утонувший в красной почве. Внутри наверняка есть пещера. Садиб поднял юношу с такой легкостью, что казалось, будто тело выскользнуло из белой кандуры, и киборг понес одну лишь ткань. Марпе заглянул за его руку и увидел безвольно качающуюся голову.

– Неси аккуратнее, – попросил он.

Основание скального выступа прорезала расщелина, напоминавшая приоткрытый рот с острыми, как у пираньи, зубами. Чем ближе они подходили, тем шире становилась пасть, готовая заглотить их. В глубине пещеры, там, куда не добирались полчища пресмыкающихся, все поросло жесткой пурпурной травой. Марпе срезал несколько охапок и соорудил из них небольшое ложе. Потом снял кожух с тритиевого фонарика – получилась лампа, осветившая зеленым светом весь закуток, где они укрылись.

Когда Марпе разжевывал для юноши очередную пластинку, в его памяти всплыли миражи о подобных ситуациях, когда люди укрывались в ночи около костра и прогоняли скуку и страх разговорами. На Ядовитом континенте такая ситуация невозможна, ведь здесь банально нечему гореть. К единственным деревьям, растущим в столь сложных условиях, подносить пламя сродни самоубийству.

Юноша метался в горячке около часа, периодически вскрикивая что-то на своем языке. Затем он затих, но буквально через несколько минут проснулся и приподнялся на локтях.

– Садиб, почему ты не на зарядке? – рассеянно пробормотал он. – Где кабель?

– Здесь нет точки подключения, – невозмутимо ответил киборг.

– Тогда отключу тебя… Wintermute[3].

Голова киборга безвольно упала на металлический нагрудник, словно кто-то перебил ему позвонок. Игнорируя присутствие Марпе, юноша опустился на настил и моментально уснул. На этот раз он уподобился своему телохранителю – лежал без движения и стонов, лишь подъемы грудной клетки выдавали работу легких.

Бессонная ночь сказывалась и на Марпе. Он все охотнее смыкал и все с большим трудом поднимал веки. В промежутке между морганием зеленый свет погас. Он тряхнул головой, и привычные к темноте глаза обнаружили, что травяное ложе опустело… Юноша исчез. Марпе вскочил на ноги и отыскал взглядом Садиба – киборг оставался неподвижным. Откуда-то из глубин пещеры донеслись щелкающие звуки.

Горизонтальный разлом шел от основания холма, сужаясь подобно клину. На его острие расплывалось зеленое пятно, ставшее для Марпе признаком того, что юноша еще жив. Чем глубже он забирался, тем светлее становился свод и стены пещеры: гранит уступал месту мрамору.

Фигура в белой кандуре, в зеленом свете казавшейся серой, держала на вытянутой руке фонарь. Из глубин памяти немедленно всплыла фигура Отшельника – когда Марпе учился, в моду вернулась эзотерика. Вместо старца с фонарем стоял юноша с растрепанными волосами; на сером лице застыла непонятная эмоция. Зрачки и темные радужки слились в две зеркальные грани. Отражая зеленый свет, они неподвижно буравили темноту пещеры.

Внезапно оттуда в круг света выплыла золотистая голова с изогнутым клювом. Следом появилось и остальное тело: длинная мощная шея, могучие крылья, стелящиеся по камням, и балансирующее на когтистых пальцах туловище. Марпе по-настоящему испугался, впервые находясь так близко к живой взрослой особи.

А юноша вместо бегства поднял лампу выше.

– Гляди.

Зеленый свет охватил новые участки пещеры и добрался до стен, где мрамор миллионы лет назад расплавился и застыл волнами. На белой поверхности справа от себя Марпе обнаружил глубокие царапины. Он приблизился, и кривые линии с рваными краями сложились в рисунок существа с крыльями, парящего под самолетом. Ниже летел еще один нэтс… Нет, он ошибся. Верхняя фигура обладала ее одной парой конечностей. Сердце Марпе пропустило удар, когда он понял, что под самолетом изображен человек, а точнее крылатый егерь, охотившийся на нэтса.

– Когда ты успел?

– Это не я, – удивленно ответил юноша.

Зеленый свет выхватил из темноты еще мраморные полотна – и на каждом из них темнели линии. Гравюры иллюстрировали быт нэтсов: от охоты на панцирных животных до высиживания яйца. На одном склоне Марпе различил множество птиц, окруживших одну особь, чьи крылья прорезали дополнительные линии. Что могло вынудить одиночных птиц собраться вместе?

Нэтс чутко следил за каждым его движением. Взглянув в желтые глаза, Марпе наконец смирился с тем, во что столько лет боялся поверить. В них сквозила настороженность, но отсутствовала привычная агрессия. Эта особь отличалась от тех, что ему раньше попадались. За спиной нэтса на подушке из перьев лежало крошечное яйцо, едва заметное в зеленом свете. Словно почуяв угрозу, высший хищник щелкнул клювом и расправил крылья, заполонившие почти всю пещеру.

– Нам пора, – прошептал Марпе, подняв руки вверх. Медленно отступаем назад.

– Но что это значит?

– Назад!

Его шипение насторожило нэтса, и тот, наклонив голову, проводил их подозрительным взором. По туннелю они шли молча. Юноша постоянно оглядывался, опасаясь преследования, а Марпе погрузился в свои мысли настолько глубоко, что упустил момент, как они вернулись к месту привала.

– Умираю от жажды, – простонал парень, пытаясь вывести Марпе на разговор. – Ты обещал воду! И где… Ой! Что это за тварь?!

При попытке откинуться назад его ладонь наткнулась на полуметровый холмик песчаного цвета, который отпрянул в сторону и, слегка качаясь, посеменил к Марпе.

– Вот и вода, – пробормотал он, вынырнув из тяжелых мыслей. – Знакомься, это Хавир.

При ближайшем рассмотрении песчаный холмик оказался покрыт чешуйками, словно большая еловая шишка. Броня туловища плавно перетекала на остроконечную голову с маленькими черными глазками-бусинками. Марпе достал из рюкзака кусок грязной ткани и тщательно очистил чешую от песка и грязи. Затем поднес запястье с модулем управления к голове Хавира и запустил команду на устройстве. Часть чешуек сбоку сдвинулась в сторону, обнажив две трубки.

– Робот-сборщик? – догадался юноша. – Класса «Панголин»?

Марпе кивнул и подставил конус под один из выводов. Внутри Хавира заработал насос, и во фляжку полилась вода с сильным запахом плесени. Когда конус заполнился, Марпе с наслаждением сделал несколько экономных глотков и смочил пересохшие губы.

– Держи.

– Я не стану это пить! – запротестовал юноша. – Почему нельзя найти нормальную воду?

– Разве не все прибывшие прослушивают лекцию об Ядовитом континенте?

Юноша несколько смутился.

– Я прилетел частным рейсом и подумал… что это пустая трата времени.

– Так вот, юноша…

– Фейсал, – тихо произнес он. – Меня зовут Фейсал.

– Хорошо, Фейсал, – рассеянно улыбнулся Марпе. – Запомни главное: Ядовитый континент не просто так получил свое название. Растения, животные, насекомые – все здесь непригодно для употребления в пищу человеком. Даже вода, с каких бы глубин ее не выкачивали, токсична. Только тщательная переработка делает пищу и воду удобоваримыми.

– А этот кусок птицы? – Фейсал продемонстрировал обглоданную по краям пластинку. – Он разве не отсюда?

– Впервые вижу на Ядовитом континенте человека, столь несведущего в местной природе. Когда готовили нашу экспедицию, каждый сдавал серьезный экзамен на знание планеты. – Ну, просвети меня, саандиман.

Насмешливый тон Фейсала не вызвал раздражение у Марпе, напротив, он порадовался, что тот чувствует себя намного лучше.

– Сперва выпей воды, – скомандовал он. – И поешь.

– У тебя есть еда? – встрепенулся Фейсал.

Марпе улыбнулся, и юноша сразу сообразил, какой ответ его ожидает. Поэтому он скривился и с отвращением следил, как из другой трубки робота-сборщика выдавливается субстанция, напоминавшая прозрачную лапшу.

– Прошу, – взмолился Фейсал, – скажи, что на вкус это не так мерзко, как на вид.

– Она безвкусна.

Не слишком ободренный, но с невиданной ранее покорностью Фейсал принял из рук Марпе палочки и принялся за еду. Жевал он жадно и молча, время от времени поглядывая в темноту пещеры, где скрывался нэтс с яйцом.

– Кто ты, Марпе? И что мы нашли там?

Ответа пришлось ждать несколько минут. Марпе не спеша доел свою порцию и выпил очищенной воды. Далее вынул из рюкзака щетку размером с ладонь и небольшой масляный флакон. Повинуясь команде с модуля управления, робот перевернулся на округлую спину, обнажив исцарапанное черное брюхо. Короткие широкие лапы Хавира замерли в воздухе.

– Ты ведь знаешь, почему люди так вцепились в Ядовитый континент?

– Конечно, – с обидой в голосе произнес Фейсал. – Из-за нэтс элион. Из поджелудочных этих птиц добывают вещество, замедляющее старение.

– Не из поджелудочной, а из зобной железы – тимуса. У людей он тоже есть, но с возрастом деградирует и вырабатывает все меньше иммунных клеток. В том числе из-за этого люди стареют. Гормон, извлекаемый из зобной железы нэтсов, препятствует атрофии тимуса у людей. Иммунитет остается таким же «гибким» и адаптивным, как в детстве, и продолжительность жизни резко возрастает.

– Эти инъекции обходятся мне в дикую сумму, – похвастался Фейсал, до этого не проявлявший интереса к словам Марпе.

– А как же твои убеждения?

Лицо юноши стало непроницаемым.

– Если аналогов лекарства нет, то разрешается.

Марпе спрятал улыбку под бородой и продолжил:

– Для местных ценность представляет также «фабрициева бурса» – лимфоэпителиальный орган, расположенный в задней части клоаки. Бурса помогает организму адаптироваться к изменчивым инфекциям Ядовитого континента. Обычно ее «выжимают», но… – он коротко усмехнулся, – можно жевать и так.

Смысл его слов не сразу дошел до Фейсала. Некоторое время он равнодушно перемалывал во рту мясную пластинку, потом застыл с открытой челюстью и со следующим выдохом выплюнул содержимое рта.

– Фу… Ну почему все, что касается выживания на этой планете, такое мерзкое? Чего ты смеешься?! – взъелся он.

– Вспоминаю себя в молодости. Едва ли я был старше, когда я впервые попал сюда в составе исследовательской группы. Мы шли в авангарде освоения Ядовитого континента.

– Ты ученый?

– Орнитолог, – уточнил Марпе, продолжая щеткой чистить брюхо Хавира. – Еще есть диплом бактериолога, поэтому такого салагу и включили в состав экспедиции. Трое ученых и семь егерей. Нам поставили задачу изучить поведение нэтсов и украсть несколько яиц. В то время полагали, что они смогут размножаться в неволе. Нас хорошо обучили и снарядили, но первая же попытка похищения обернулась катастрофой. Каким-то образом нэтс почувствовал опасность и вернулся в гнездо раньше обычного. Четверо погибли в тот день. Остальные спаслись, забившись в расщелину в скале.

– Нэтсы очень сильны, – сказал Фейсал. – Людям с ними не справиться.

– У следующего гнезда мы действовали наверняка. – Марпе залил масло из флакона в неприметное отверстие между задних лап – конструктор «Панголина» обладал своеобразным чувством юмора. – Устроили нэтсу засаду у выхода из пещеры и бронебойными пулями расчленили его. Яйцо в пещере находилось на поздней стадии развития, и к нашему появлению уже покрылось сетью трещин. Вскоре вылупился птенец, и с помощью транквилизаторов мы кое-как скрутили его. Перед этим он успел пробить клювом грудную клетку Йоханссона – старик возглавлял экспедицию… – Он замолчал и двумя пальцами пригладил бороду по бокам рта. – Надо же, только сейчас осознал, что он был моложе, чем я сейчас. Теперь для тебя старик уже я…

Фейсал ни подтвердил, ни опроверг его слова. Марпе в глубокой задумчивости закончил чистку робота-сборщика. Когда Хавир вновь крепко встал на лапы и посеменил к выходу из пещеры, Марпе сам нарушил тишину:

– Пока все возились с Йоханссоном, я заглянул внутрь пустого яйца, чтобы изучить… Сначала ничего не понял, знаешь, когда мозг не воспринимает экстраординарную информацию, следующая мысль еще безумнее – неужели меня разыграли. Когда подошли другие, мне пришлось поверить… – Что ты увидел?

Шепот Фейсала напомнил Марпе тихие обсуждения членов экспедиции за его спиной.

– Рисунки, – ответил он, – на внутренней стороне скорлупы. Похожие на гравюры, что мы с тобой нашли в пещере. Птица на фоне Висячей рощи, яйцо в гнезде и нечто, похожее на космический корабль. Другие пребывали не в меньшем шоке, но не осознали или не захотели принять, что наша миссия изменилась.

– Почему? – нахмурился Фейсал.

– Как почему? Только разумное существо способно на осмысленное творчество!

– Ты заявляешь, что нэтсы разумны?

– Может я и стар, но не сошел с ума, – понимающе улыбнулся Марпе. – Хотя в тот момент мне так казалось. Представь себе: я вижу доказательства разумности, а позади, на полу пещеры, бьется в путах оставившее их существо. Мое предложение освободить птенца не нашло поддержки. А единственный, кто мог встать на мою сторону, лежал с дырой в груди. Ночью я предпринял еще одну попытку, но заработал лишь это. – Марпе оттянул воротник формы «Клэвис» и продемонстрировал затянувшийся шрам, похожий на кратер с бугристыми краями. – Они улетели с нэтсом и остатками яйца, а меня оставили умирать с пробитым скафандром.

Повисшую тишину нарушил продолжительный треск, словно кто-то разрывал невероятно длинный кусок пергамента.

– Гроза, – пояснил Марпе.

– Как ты выжил?

– Вернулся к убитому нэтсу. В те годы уже велись исследования, что в их фабрициевой бурсе содержится вещество, помогающее адаптироваться к патогену Ядовитого континента. Я вырезал мешочек и съел его. Молодой организм приспособился… временно, как оказалось позже. Для жизни здесь необходимо постоянно принимать лекарство.

Фейсал уставился на пластину у себя в руке и, поморщившись, откусил небольшой кусочек.

– С тех пор ты живешь здесь?

– Нет. Через некоторое время с другим кораблем я вернулся на Землю и попытался убедить «Клэвис» прекратить начавшуюся охоту на нэтсов.

– Не получилось, да? – горько усмехнулся Фейсал.

– Люди не откажутся от источника молодости, – покачал головой Марпе. – На меня даже покушались.

– И поэтому ты вернулся?

– Шавки корпорации меня не пугали, нет. Мне пришлось вернуться, чтобы убедиться… Понимаешь, меня мучили сомнения: вдруг те рисунки на скорлупе – результат пересечения случайных царапин. Может в них нет смысла, а мозг додумал остальное… Я опустошил счета, накупил с запасом снаряжения и сорок лет искал доказательства. А нашел их в итоге ты…

– Те рисунки в пещере?.. – догадался Фейсал.

– Уровень исполнения на порядок выше, – заявил Марпе, – и теперь нет сомнений, что нэтсы разумны.

– Рисунки мог оставить человек. Какой-нибудь бродяга… вроде тебя.

– Только не здесь – так близко к Харей-Парахим люди обычно не заглядывают.

– Ты-то здесь.

– Я следую за нэтсами, – объяснил Марпе. – А они, спасаясь от егерей, год за годом переселяются все ближе к источнику токсина.

– Сорок лет потратить на такое…

– Еще я делаю все, чтобы уберечь нэтсов от егерей. И до недавних пор справлялся неплохо. Поинтересуйся у Дахла.

– Что же изменилось?

– Появились механические егеря… Похожие на твоего телохранителя. – Марпе кивнул на застывшего с опущенной головой Садиба. – Против них моя винтовка почти бесполезна, к тому же патроны к ней доставать все сложнее. Моложе я не становлюсь, и теперь больше наблюдаю и помогаю птенцам появляться на свет, если они остаются без родителя.

– Если ты следуешь за нэтсами, то и егеря тоже. – Фейсал избегал взгляда Марпе. – И один из них мог высечь эти рисунки.

– Люди-егеря теперь редко участвуют в охоте, а киборги… вряд ли они запрограммированы на творчество. И почему ты так упорно отрицаешь возможность разума, если в первый раз столкнулся с нэтсом?!

– Не в первый, – пробормотал Фейсал. – И та особь, что я исследовал, разумом не обладала. Я уверен.

– Исследовал? Ты ученый?

– Нет. Инженер-конструктор… Мне не дает покоя один вопрос, Марпе… Скажи, откуда птенец, сидящий в своем яйце, знает, как выглядят корабль, деревья или хоть что-либо? Может тебе все-таки показалось тогда?

Снаружи донесся еще один продолжительный раскат.

– За много лет наблюдения я ни разу ни засвидетельствовал, чтобы нэтсы сбивались в пары, – пробормотал Марпе, словно не расслышав вопрос Фейсала. – А яиц видел немало. Лишь много сезонов спустя я сделал вывод, что они существа бесполые и откладывают яйца самостоятельно.

– Ученые давно это выяснили, – осторожно заметил Фейсал.

– Занятно… В общем доступе этих сведений нет до сих пор. А у ваших ученых нет исследований, может из числа недоказанных или отвергнутых… о перенесении разума у нэтсов?

– Перенесение разума?.. Это что-то из области сихра[4]!

– На самом деле это только теория, – признался Марпе. Я помог вылупиться нескольким десяткам птенцов и ни в ком из них не обнаружил признаков разума. Скорлупа также оказалась чиста.

– И ты все еще упорствуешь?!

– У нэтсов процесс инкубации можно условно разделить на две фазы. Первая аналогична земным птицам: формирование яйца, внутри которого развивается эмбрион. Птенцы нэтса – зреловылупляющиеся. Полностью формируются они уже к середине инкубационного периода. А после еще несколько сезонов проводят в яйце. Это и есть вторая фаза. Но зачем она нужна?

Фейсал пожал плечами.

– Моя теория заключается в том, – продолжил Марпе, что в этот период взрослый нэтс передает – понятия не имею, как именно это происходит, даже не спрашивай – разум птенцам, а сам деградирует до животного состояния. Последней сознательной мыслью нэтсы раздирают кокон яйца, выпуская обновленного себя в мир. Птенцы сразу убивают родителя и первое время питаются его внутренностями.

– Непохоже на разумное поведение.

– Когда процесс высиживания прерывается смертью нэтса, разум не успевает перенестись в птенца. – Марпе говорил все громче, игнорируя саднившее пересохшее горло. – И тысячелетний разум гаснет. Птенец вырастает, но это лишь животное, живущее на инстинктах.

– Ты думаешь, – медленно произнес Фейсал, – что есть разумные нэтсы и… э-э, дикие?

– Разделение началось после появления на Ядовитом континенте людей и убийства первых нэтсов. Их несформировавшиеся птенцы стали отдельным видом. И с разумными особями, чья популяция год от года сокращается, они никак не взаимодействуют.

– Откуда ты знаешь, что тех становится меньше?

– Это логично, – пожевал губами Марпе. – Один нэтс – одно яйцо – один разум. У них не было естественных врагов на Ядовитом континенте…

– Пока не появились люди, – закончил Фейсал.

– Охота на нэтсов не просто противоречит принципам гуманизма. Истребляя разумных особей, мы уничтожаем разум на планете… и даже не замечаем это.

Слова Марпе повисли в отравленном воздухе, и, отскакивая от каменистых стенок, устремились вглубь пещеры, к нэтсу с яйцом. Зеленый свет тритиевой лампы равномерно освещал задумчивое лицо Фейсала. Периодически он нахмуривал брови, и в эти моменты переставал походить на мертвеца.

Когда у выхода из пещеры посветлело, Марпе поднялся на ноги.

– Нам пора.

Фейсал медленно, словно в трансе, подошел к Садибу и запустил пальцы под шлем в области затылка. Без единого звука голова киборга выпрямилась.

– Повторная попытка установить связь, – проскрипел он. – Передаю координаты.

– Нет! – закричал Фейсал. – Стоп! Прекрати!

– Отмена-а-а… – протянул Садиб, словно два противоположных процесса перегрузили его. – Выполнено.

– Тупая жестянка! – Юноша отвесил киборгу подзатыльник, словно строгий отец нашкодившему ребенку. – Зачем я тебя только создал!?

– Он успел отправить сигнал? – с опаской спросил Марпе.

– Думаю, нет. У него со вчера сломан передатчик.

Ответ Фейсала прозвучал уверенно, но Марпе не забывал, что юношеская самоуверенность сгубила больше людей, чем человеческая глупость. Куда больше его заинтересовала другая, брошенная на эмоциях фраза юноши. Когда они вышли наружу и оказались под горчичным небом, он спросил, глядя на спины Садиба и Фейсала:

– Это ведь ты их создал?

Юноша обернулся, явно раздосадованный.

– Как ты догадался?

– Ты сам сказал, что создал Садиба. А он слишком уж похож на механических егерей.

Киборг встал в боевую стойку, из левой руки выскользнуло обоюдоострое лезвие.

– Я не знал, что они разумные! – неожиданно закричал Фейсал. – И ты меня не убедил! Там особь, на которой я испытывал егерей, не была разумной. Не могла быть…

Яростные слова юноши, едва сдерживающего слезы, не обманули Марпе.

– Я тебя ни в чем не виню, – мягко произнес он.

– Зато я виню. Думаешь, я не понимаю, что на моей совести потенциальный геноцид? Да убери ты свой сайф! – Фейсал крикнул на Садиба, и тот втянул клинок обратно в руку. Клянусь тебе, Марпе, что когда вернусь на Землю, то подниму этот вопрос и не успокоюсь, пока не выясню правду.

– О большем не смею и просить, – улыбнулся Марпе.

– Ты можешь отправиться со мной. С твоими знаниями…

– Мое место здесь. Я больше никогда не покину Ядовитый континент.

Если Фейсала и смутила категоричность ответа, то он не подал вида. Вместо этого он скользнул взором вверх по серым скалам и указал пальцем на темное пятно, расплывшееся по небу.

– А это что?

– Висячая роща, – не оборачиваясь, ответил Марпе.

– Здесь и деревья летают?

– Можешь сам убедиться.

Фейсал взял бинокль и долго время всматривался в небо. – Поверить не могу… А почему они вверх ногами… то есть вверх корнями?

– А теперь опусти взгляд, – попросил Марпе. – Видишь еще деревья, в тени? Они уже ориентированы нормально, кронами к небу.

– Они выглядят иначе, – сказал Фейсал. – Более зелеными… живыми.

– Так и есть. Висячие рощи – это целая экосистема, почти организм. Хищник. Все живое, что забредает в Рощу остается перегнивать под корнями.

– Но почему деревья парят?

– Они живут в тени, которую сами создают, – объяснил Марпе. – Обрати внимание, какие у них раздутые, словно бочки, стволы. Там годами скапливается водород. Когда дерево умирает, корни становятся хрупкими, и ствол, наполненный водородом – самым легким газом, – устремляется в небо. В полете он разворачивается плоской кроной вниз.

– Целый лес мертвых деревьев создает тень.

– Где растут молодые деревья, – подтвердил Марпе. И этот цикл непрерывен. Сероводород и аммиак, которыми ты дышишь, во многом их заслуга.

Поглощенные созерцанием хищных лесов, они слишком поздно услышали приближение самолета. Лишь когда тот пошел на снижение, и тонкий свист перешел в гул, их обоих – Марпе в этом не сомневался – пронзило понимание, что Садиб все-таки успел передать координаты.

И теперь нэтс в опасности.

Исполинская крылатая тень скользила по красной почве в их направлении. Вскоре самолет, сверкая серебристым корпусом, завис над скалистым выступом с пещерой. Когда тень, которую он отбрасывал, начала уменьшаться, Марпе толкнул Фейсала обратно к пещере.

Из самолета вылетела пара сверкающих снарядов и впилась в землю у входа. Красная пыль взметнулась вверх и тонкой шалью покрыла механические тела егерей, перегородивших им путь. Тем временем самолет, с которого десантировались егеря, завершил посадку. По трапу в сопровождении еще одного егеря спускались двое мужчин в прозрачных масках.

Один из них – пожилой толстяк в белой кандуре – ускорился, когда заприметил их. Он ловко сошел на красную землю и посеменил к ним. При этом его густые седые усы, торчащие из маски, колыхались синхронно с полами гутры в красную клетку.

– Фейсал! Как же я рад!

Широко улыбаясь, мужчина прижал Фейсала к своему объемному животу.

– Хватит, Амин, – попытался вырваться тот. – Ты сломаешь мне позвоночник.

Амин отпустил юношу и повернулся к Марпе, но тот смотрел на другого мужчину, чей безволосый подбородок пересекал глубокий шрам. Двухметровую широкоплечую фигуру венчала квадратная голова – такая форма подчеркивала искривленную носовую перегородку. Ухмылка исказила грубые черты лица, и стало ясно, что обстоятельства травмы носа не забыты.

– Так-так, Марпе, – пробасил он глухим из-за маски голосом. – Вот ты и попался.

– В чем ты, Дахл, его обвиняешь? – встрепенулся Фейсал. – Марпе спас мне жизнь!

– Это не отменяет его многочисленных преступлений против «Клэвис». Арестовать бродягу!

Один из егерей, стоявших у пещеры, в два прыжка приблизился к Марпе и вдавил его бородой в красную почву.

– Садиб! – крикнул Фейсал.

Его телохранитель, совершив похожие прыжки, атаковал егеря с обнаженным клинком. Через несколько секунд металлические руки, державшие Марпе, ослабли. Он поднялся на ноги и обернулся к егерю, отступавшего с культями, из которых сочилось темное масло.

– Фейсал! – заорал Дахл так яростно, что его бордовый берет сполз с головы. – Ты препятствуешь правосудию «Клэвис». Я могу…

– Ну, попробуй, тупица, – рассмеялся Фейсал.

Повинуясь невербальной команде или действуя по собственной инициативе, егеря бросились на Садиба. Киборг с легкостью уклонялся от их атак и наносил ответные удары, оставляющие вмятины и порезы на корпусах. Фейсал с улыбкой созерцал бой своих творений: более совершенный экземпляр против двух серийных. Когда победа Садиба казалась неизбежной, егеря бросились на него с противоположных сторон и одновременно выпустили из своих горбов по три гарпуна с тросами. Наконечники пронзили металлическое тело киборга.

Садиб с легкостью перерезал два гарпуна, что воткнулись в туловище, и замахнулся, дабы отсечь торчащий из бедра. Однако в следующий миг егеря обездвижили его, натянув оставшиеся тросы, намертво застрявшие в ноге и руке с лезвием.

– Амин! – закричал Фейсал. – Чего стоишь? Помоги ему!

Пожилой мужчина достал из складок кандуры пистолет, но тут же замер в испуге, наткнувшись на угрожающий взгляд Дахла.

– Даже не смей, – предупредил капитан.

Амин как-то обмяк и опустил оружие, а Фейсал зарычал от бессилия. Тем временем бой еще не закончился: егеря медленно приближались к Садибу, держа тросы натянутыми и не давая ему освободить руку со смертоносным лезвием. Телохранитель Фейсала дергался, словно попавшая в сеть рыба. Когда егеря подобрались к нему вплотную, один из них нырнул за спину киборгу и сковал его руки. А другой сел сверху и начал кулаком методично пробивать пластины, защищавшие внутренности головы.

Фейсал бросился на помощь, но Дахл прикладом винтовки сбил его с ног и нацелил дуло на Марпе. Лежа на красной земле, юноша беспомощно наблюдал, как убивают его создание. Еще несколько глухих ударов, и кулак егеря провалился внутрь головы Садиба.

– Вот и все, – удовлетворенно произнес Дахл.

Слезы бежали по смуглому лицу Фейсала. Он поднялся на ноги и хотел броситься на Дахла, но замер в изумлении. Поднявшиеся на ноги егеря не могли видеть, как из пещеры, сверкая на солнце, вылетел нэтс. Золотистая птица пролетела точно между ними, прямыми, словно лезвие, крыльями разрезав металлические тела.

Удивленный возглас вырвался у Дахла. Он открыл огонь из винтовки, забыв про Марпе. И через секунду короткое лезвие скиннера вошло между его шейными позвонками. После падения тела Дахла еще не улеглась пыль, а Фейсал уже опустился на колени возле Садиба. Внутри головы киборга смешались куски металла, черного пластика и мозга. Юноша рассеянно трогал руками осколки, словно размышляя, с чего лучше начать собирать паззл.

Затем Фейсал спрятал лицо в ладонях и заплакал навзрыд. Амин положил руку ему на плечо и беспомощно посмотрел на Марпе. Над ними послышалось хлопанье крыльев, после чего высший хищник приземлился рядом с уничтоженными егерями.

– Спасибо, – громко произнес Марпе.

Нэтс покосился на него, но тут же отвернулся, явно не заинтересованный увиденным. Фейсал поднялся на ноги и подошел к птице.

– Ты понимаешь меня? – спросил он хриплым голосом.

Ответа не последовало, и юноша разочарованно побрел назад. Благодаря этому он первый увидел, что егерь, ранее оставшийся без рук, собрался выполнить то, ради чего его создали. Три гарпуна с тросами вырвались из горба и полетели в нэтса…

Наконечники не достигли цели. Они пронзили вставшего на пути Фейсала и сдернули его лицом в землю. Марпе поднял винтовку Дахла и разнес голову егеря, выстрелив между нащечников «шлема».

Непрерывно причитая на своем языке, Амин перевернул Фейсала и ладонью очистил юное лицо от пыли. На белой кандуре расплылись кровавые пятна, почти неотличимые от красной почвы Ядовитого континента.

– Фейсал, мальчик мой, зачем ты это сделал? Зачем?!

– А вдруг… – прошептал юноша.

– Что? Я не понимаю…

На лице Фейсала вдруг появилась улыбка, когда он разглядел нечто за его спиной. Краем глаза Марпе успел заметить, как нэтс склонил длинную золотую шею в глубоком поклоне.

– Все будет хорошо, – бормотал Амин, гладя Фейсала по голове. Он не обернулся и упустил доказательство разумности нэтса. – Я верну тебя домой.

– Нет, – неожиданно твердо, явно из последних сил, произнес Фейсал. – Я хочу… чтобы меня похоронили здесь. Хочу быть частью земли, куда принес проклятье. Амин, ты должен вернуться и рассказать… рассказать правду.

Это были его последние слова. Сердце Фейсала продолжало биться еще несколько минут, а потом и оно замолчало.

Амин едва сдерживал слезы, когда читал молитву над телом и когда они хоронили юношу у входа в пещеру. Позже Марпе рассказал ему свою историю, проинструктировал насчет действий на Земле и со спокойным сердцем наблюдал, как самолёт исчезает в горчичных облаках.

Неважно, сумеет Амин убедить людей в разумности нэтсов или нет. Теперь Марпе не сомневался в своей правоте, и эта уверенность придавала сил его немолодому телу. Закинув винтовку Дахла и полный рюкзак патронов за спину, он покинул пещеру и по красной равнине направился к спиральному холму, поднимающемуся из-за горизонта.

Александр Сордо

Теорема бродячего пса

Лето в этом году было паршивым. Не таким паршивым, как зима, но я проклял всё на свете, когда меня назначили в бессрочную командировку во Псков. Выдали квартиру на Октябрьском через дорогу от Детского парка, в пяти минутах пешком от научного центра. На первом этаже. Это для Нины. После аварии стало иначе никак.

Оклад, конечно, подняли. С секретностью стало уже не так строго. Ещё и билеты зачем-то выдавать начали каждую неделю: в кино, театры, на экскурсии. Только вот любоваться древними красотами Кремля мне не хотелось и даром. Да и кому бы захотелось, если б его перевели в чёртов Псков?

А задачку поставили такую, что правнукам останется чем заняться.

Когда по весне начали поступать сообщения об аномальной активности по всему Пскову, всё Бюро встало на уши. Таких масштабов сбои ноосферы не достигали ещё никогда. Шутка ли – целый областной центр превратился в сплошную аномалию.

В марте прошли кислотные дожди, разъедая краску на крышах автомобилей и оградах тротуаров. Тогда все удивились, но решили, что всему виной промышленные выбросы. Даже в Бюро не все верили, что дело пахнет аномалией.

В апреле все деревья в Ботаническом саду ожили и пошли по улицам. Перекрыли движение, затоптали несколько бедолаг, выбили стёкла домах, а в конце вывалились на набережную и утопились в реке Великой. Началась паника. Секретность полетела к чертям.

А дальше – больше. По всему городу людям стала мерещиться всякая дрянь. Кто-то видел собаку величиной с автобус, бежавшую по Троицкому мосту. Кого-то избил уличный фонарь. Нет, правда. Я знаю, что Псковская область – самый пьющий регион. Это было при свидетелях.

Всё чаще видели, как вдоль кремлёвской стены у слияния Псковы и Великой кто-то ходит по воде. Издалека не видно, в бинокль не разглядеть – картинка затуманивается. Разобрать удаётся лишь смутную фигуру в чёрном плаще.

В мае на археологических раскопках у старой котельной из земли вылезла огромная сколопендра метров двадцать в длину. Археологи кинулись врассыпную, порушили отвалы, затоптали артефакты, сшибли разметку раскопов. Сколопендра тихо ушуршала лапками через стену и – тоже утопилась в Великой… или спряталась?

А потом началось. Ноосфера корёжила пространство и давала нам прикурить как никогда. Сообщения об сверхъестественных происшествиях посыпались одно за другим.

В окно некоей квартиры каждый вечер заглядывает смеющийся голый человек. Он тычет в хозяев пальцем, скалит кривые зубы, гладит ладошкой дряблый живот. Квартира находится на шестом этаже.

В июне на стенах дома на улице Горького за одну ночь появляется психоделическая роспись в духе «Герники» Пикассо, только страшнее и кровожаднее. Роспись закрашивают, на следующее утро она возникает вновь. Только теперь на ней нарисованы люди с вёдрами и кисточками – и этих людей поедает огромный чёрный пёс. Лица людей искажены в ужасе.

В некоторых квартирах портятся продукты, едва их проносят через порог – жильцам приходится есть на улице.

Всё чаще машины, компьютеры, таксофоны и даже велосипеды внезапно оживают и нападают на людей: то изобьют, то покусают, то съедят.

А дрянь, что мерещится повсюду, ведёт себя непредсказуемо. Иногда наносит увечья, а иногда растворяется в сумерках, оставляя очевидцев с вопросом: оно ещё вернётся?

Жители покидают город в спешке. Кто-то остаётся и пытается жить на насиженном месте, стараясь игнорировать происходящее. Люди ходят, вжав головы в плечи.

То и дело наезжают репортёры и туристы-экстремалы, но после череды несчастных случаев иссякает и этот поток недосталкеров.

На детских площадках не видно детей. Льют дожди. Растёт преступность – любое убийство легко свалить на появившихся из ниоткуда призрачных тварей с глазами, горящими адским огнём. Стало больше самоубийц – пошла мода бросаться в Великую с моста в поисках ответов. Город напоминает дождливый и серый Чикаго из западных гангстерских фильмов, что крутят в кино по выходным.

Сюда-то меня и назначили. Не оперативника, а учёного, специалиста по ноосфере – одного из многих тайных исследователей паранормального, поженивших мистику и науку. Итак, от меня потребовали найти причину этого аномального всплеска. Обещали премию. Дали квартиру в центре, в двух шагах от Бюро и на первом этаже – чтобы легче было выкатывать коляску с женой-инвалидом.

* * *

Мы сидели с Серовым в кабинете и пялились в стену. Это мы так работаем обычно. На стене – фотографии, вырезки из газет, распечатки с показаниями приборов, стикеры и наши криво набросанные цветными карандашами схемы. Всё перевязано нитками, нихрена не разобрать. Да, как в кино про детективов. Только вместо крутых детин в шляпах и пальто – я и Лёша Серов. В посеревших рубашках, с криво повязанными галстуками и пожелтевшими от табака ногтями.

Кажется, только Серов чувствует себя здесь вполне хорошо. Серов на выходных гуляет по Кремлю и смотрит сквозь бойницы, как шагает по воде чёрная фигура. Серов пропускает вечерами пару кружечек в пивной. Серов знакомится с девушками, защищает их от призрачных собак и злобных велосипедов. Серов пьёт кофе с булками, редко ночует один и верит с неистребимым оптимизмом, что мы найдём у всей этой чертовщины и причину, и систему. И даже устраним.

– Слушай, к нам тут вчера новенькую перевели, – бросил он, закурив.

– Только этого не хватало. – Я демонстративно закатил глаза.

– …зовут Юлия. Специалист по фантомам. Молодая, красивая. Без кольца.

– И?

– Ты же к гидрологам без меня съездишь? Я тут с Юлией расчёты не закончил…

Я кисло поглядел на него. Он тихо посмеялся. Сидел и курил, стряхивал в переполненную пепельницу и пялился в стену. Стена не двигалась.

– Мне всё не даёт покоя эта тень на реке, – Серов поскрёб гладковыбритую щеку. – Фантом этот.

– Не фантом. Мы же пробовали в него стрелять. Пули насквозь не проходят, отскакивают. Просто ему на них по барабану.

– Да, но когда подплываешь – растворяется. Как фантом.

– И верно… М-мать его в душу, да что он такое?!

Серов раздавил окурок, отряхнул пальцы. Мне казалось, я слышу, как работает его мысль. Наконец, он повернулся. Смутная идея пробивалась сквозь задумчивый прищур.

– А если класс «Толстяк»?

– Мелковат, – фыркнул я.

«Толстяки» заводились обычно в тоннелях метро, заброшках и дремучих деревнях. Огромные твари, зомбирующие людей волнами пси-излучения. Таких подрывали специально обученные оперативники в специальных защитных шлемах. Как это недавно было с Ховринкой.

Только вот культистов и других идиотов с жертвоприношениями во Пскове пока не замечали.

– Погоди. А если он как айсберг? Может, под водой его туша? Этот свой чудо-отросток он высовывает, а когда кто-то приближается – ну, не знаю, распыляет его как-то, чтоб не оттяпали. Как хвост у ящерицы, только на молекулы…

– Твою ж медь! – Я вскочил.

Если в глубинах Великой действительно завёлся «Толстяк», то это может объяснить… да примерно всё. В том числе, почему аномальный эффект работает только в границах города, а в особенности – центра. А мы-то грешили на реку, у нас уже все гидрологи в мыле – где они только пробы ни брали!

Серов взъерошил волосы, обычно прилизанные до блеска. В глазах его воспылал лихорадочный огонь. Лёха сунулся к стационарному телефону на столе.

– Ты куда? – спросил я.

– Так ведь… наверх же. У нас тут такого сканера нет, чтоб его ультразвуком прощупать. Сейчас закажу, пришлют на неделе – мы его мигом нарисуем. Как одну из моих французских женщин.

– Каких нахе… А, ладно. И что дальше?

– Эвакуируем всех и оцепим Псков, чтоб никто не совался. Придётся, конечно, новую партию данных рассекретить, ну что поделать.

– Как же, – хмыкнул я. – Сразу же полезут, экстремалы чёртовы. Как в Чернобыль.

– Как в Чернобыль, говоришь? – Серов недобро усмехнулся. – Тогда боеголовкой и приложим. Кремль только жалко будет.

– Да знаешь, не особо.

– Быдло ты, Костя.

– Сам дурак.

На том и порешили.

* * *

Из-за суеты с заявкой на новый сканер мы с Серовым задержались дотемна. Но несмотря на это, домой я пришёл в приподнятом расположении духа – впервые за месяц. В гостиной горел ночник. Я разулся, скинул пальто, выглянул в окно на кухне. Фонарь во дворе светил тепло, рыжевато. Полосатый кот подбежал, потёрся об него боком, вытянулся метра на полтора и обвился змеёй. Я отвернулся.

Вошёл в гостиную – увидел Нину, читавшую книгу в кресле. Нина подняла глаза – осторожно, виновато. Я вздрогнул, едва не растеряв всё настроение.

Каждый раз.

Этот взгляд у неё появился после аварии. Даже нет – после того, как её выписали. Я ухаживал за ней, ввинтил поручни по всей квартире, помогал забираться по ним в ванну, в туалет, перетаскивать ставшие чужими ноги на кровать. Сперва она часто плакала, когда я хватал её под мышками, как учили в больнице. Когда укутывал одеялом сухие колени.

Потом в ней что-то закостенело. Она не разрешала мне готовить, всегда делала это сама. Сказала, что у меня всё равно плохо получалось. В ней крепла, вкручиваясь в душу, эта странная одержимость, о которой она лишь однажды проговорилась.

Не быть обузой.

Постепенно окрепли мышцы рук, выработалась сноровка. В пальцах Нины появилась стальная сила. Теперь я просыпался от боли, когда она стискивала ночью моё запястье – и успокаивал её, разрыдавшуюся от ужаса посреди глухой бессонницы. На моей руке оставались синяки.

Я бы хотел сказать, что Нина привыкла. Но к этому привыкнуть нельзя. Пришлось удалить и уничтожить все фотографии, где мы с ней были запечатлены в изящных пируэтах танго. Выбросить все её шикарные туфли. Продавать она не хотела. Гордая.

Лишь одно фото я оставил. Украдкой унёс на работу и поставил в рамочку на рабочем месте. Наша первая встреча: Новый Год, гуляет всё Бюро, сначала утренник для детей сотрудников, а вечером – корпоратив для взрослых. Мы работали на разных этажах и познакомились там, у блестящей шариками ёлки, в цветастом полумраке вечеринки. Уже и не помню, кто нас тогда заснял: я в элегантном костюме с растрёпанной копной волос поддерживаю Нину за бёдра, а она опирается мне на плечи и выпрямляется стрелой, согнув одно колено. И цветастые пятна гуляют по моему распахнутому пиджаку и её открытым ногам. Сильным, красивым ногам.

– Костя, всё хорошо? – спросила Нина тихо.

– Да, – встрепенулся я. – А что?

– Ты какой-то странный.

Я улыбнулся. Присел на пол рядом с креслом, поцеловал жену в сгиб локтя и поднял глаза.

– Кажется, мы нашли решение. Пока проверяем, но гипотеза очень правдоподобная. И если всё выгорит…

Она вытянулась, затрепетав. Нерешительная улыбка тронула губы. Нина погладила меня по голове и с нежностью произнесла:

– Всё закончится?

– Всё закончится, – отозвался я. – Мы уедем, мне дадут безумную премию, сделаем операцию, потом реабилитируешься, и мы будем танцевать, и… И знаешь, на остатки этой премии купим новые туфли. Десять пар. Самых лучших. Каждый день новые, чтобы…

– Тихо, тихо, накаркаешь, – мягко засмеялась она.

Я поцеловал её. Печаль не исчезла из её взгляда, но спряталась вглубь. В серо-зелёных глазах Нины заискрилась надежда.

* * *

Мы с Серовым сидели на парапете набережной и пили пиво. Перед нами стелилась тёмная рябь реки, виднелся чёрный силуэт, издевательски шагающий мимо. Из воды выныривали мёртвые головы, хлопали грустными глазами и скрывались обратно. Моросило – пакостно и мелко – так же, как на душе.

– Что ж с тобой сделаешь, сволота! – в сердцах заорал Серов, швыряя бутылку в сторону идущего по реке.

Бутылка не долетела, раздался всплеск. Из воды высунулась огромная собачья пасть. Мы вскочили на ноги, но пасть скрылась обратно.

– Костян, а она не вылезет?

– Её там нет, это фантом, – устало выдохнул я.

– Сканер уже увезли. А вдруг, пока мы тут сидим, приползёт настоящая собака и нас сожрёт?

– Да какая к чертям разница…

– Тебе никакой. А у меня свидание завтра, хочу до него дожить. Давай-ка до «Пивного дома», там Пскова течёт, она мелкая…

Я поглядел на нервно колышущуюся воду, на деловито топающих по берегу грязно-серых чаек. Кивнул и встал.

Дошли минут за десять. Пару раз осторожно перепрыгивали сочащиеся слизью бордюры. На Троицком мосту пришлось топать по проезжей части – уж слишком угрожающе шевелилась арматура на перилах. Когда наконец уселись за столик в пабе, на душе стало ещё паршивее. Будто в довершение этого поганого дня дряблая морось усилилась, и на мостовую обрушился ливень.

– Итак, ультразвук послал нас нахер, – раздражённо и развязно сетовал Серов, когда нам принесли по кружке. Нет там никакого «Толстяка», нет даже сколопендры и собак. – А головы? – я пошевелил пальцами. – Мы видели головы…

– Тоже… Давай думать. Вернёмся к гипотезе фантомов?

– Да чёрт, Лёша! Эти фантомы – банальная оптика. Иллюзии. Они не могут калечить людей! Не может целый парк деревьев взять и утопиться из-за светопреломления!

Я почти кричал, сдерживая слёзы. Всё по новой. Опять догадки, измерения, гипотезы и расчёты. Опять убогий Псков, тусклые гнойно-жёлтые фонари, опять этот взгляд Нины точно у побитой собаки…

– Там было что-то ещё, – пробормотал Серов. – Что-то на приборе меня насторожило.

– То есть?

– «Толстяка» нет, – загнул он палец. – Собаки нет, сколопендры тоже. И голов… Но фигура есть. Она прощупывается. Она настоящая. Что-то ещё было не так с картинкой на берегу. – Погоди.

Я замер. Мысль соскочила с мозга, не зацепившись. Не знаю, о чём говорил Лёха, но только что у меня была идея. Какая-то странная деталь… Чёрт, надо вернуться к рабочей доске – там всё прояснится…

– Извините? – прозвучал женский голос.

Мы обернулись. Над нашим столика склонилась миловидная светловолосая девушка, одетая в скромную блузку и строгие чёрные брюки.

– Гм, было бы за что, – Серов глянул на меня, поправил сбившийся галстук. – Знал бы, что в этом заведении есть такая красивая леди, не стал бы сидеть с этим занудой.

Я кивнул, выражая всем своим видом полную солидарность с вышесказанным. Девушка засмеялась.

– Я тут сидела по соседству, услышала, что вы говорили о призраках. Так уж вышло, что я в этом понимаю…

– Юлия? – припомнил я. – Из Бюро? Вы присаживайтесь. Я Константин. Ясинский. А с Алексеем вы, кажется…

– …абсолютно не знакомы, – Серов засиял очаровательной улыбкой, наступив мне под столом на ногу. – Алексей Серов, к вашим услугам. Но предпочитаю просто Лёша.

– Ланцева Юлия, – сев рядом с Лёшей, представилась девушка. – Специалист по фантомам, во Пскове чуть больше недели. Видела вас на этаже, кажется, но мы пока вместе не работали, так?

– Верно. Мы проверяли гипотезу…

Серов начал разливаться в объяснениях: про «Толстяка», ультразвук, ходящего по воде, доску с ниточками. Про то, что/ теперь мы будем рассматривать идею фантомов. Про то, как нас вызвали из Москвы из-за нашего послужного списка. Как мы разгадали загадку размножения гудронников в Ярославле и участвовали в разработке классификации типов эктоплазмы. Как разрабатывали антимеметические очки и обезвреживали проклятые файлы в Интернете. И что нас то и дело вызывают для консультаций по особо сложным случаям, потому как мы заслуженные широкопрофильные специалисты… – …по изучению и систематизации анальных явлений.

– Ч-что?

– Я говорю: специалисты мы. По изучению и систематизации аномальных явлений.

Лицо Серова было непроницаемо. Тут бы любой решил, что ослышался, но Лёха эту шутку выкидывал при мне уже в пятый раз. Я откинулся на спинку стула и спрятал улыбку в кружке, глядя, как краснеют уши Юлии.

Потом он перешёл на анекдоты, и мелькнувшую пятью минутами ранее мысль смыла тёплая волна хмельного расслабления. Рассеяла тревогу, сгустившуюся в голове после провала со сканером. Стало на всё плевать, и после очередного Лёхиного анекдота я стукнул кулаком по столу и процедил, не зная, зачем и для чего:

– В этом городе зло. Оно убивает людей. Выкорчёвывает деревья и пускает волнами асфальт. Сколько нам ещё ждать, пока эта гадость разнесёт по кирпичику твой любимый Кремль?!

– Тихо, тихо, ты чего разбушевался, чёрт ты шальной?! подскочил Серов.

Юлия сочувственно сжала его ладонь. Как так? Уже? Вот пройдоха…

– А… Пойду-ка я, пожалуй.

– Осторожнее с перилами!

– Какими ещё… а, ты про арматуру на мосту. Ну.

Я бросил несколько банкнот на стол, двумя глотками допил пиво и вышел. Идти было меньше километра – вокруг площади и немного через двор. Я не уходил дальше центра, мне этот город был неинтересен. Особенно теперь, когда Лёха включил донжуана, и о деле мы не поговорим. Резко пропало настроение слушать его скабрезные шуточки. Осталась вата в ногах и каша в голове – а лёгкость и зубоскальство исчезло. За них в нашем тандеме отвечал Серов.

Я обходил подозрительно трепещущие лужи и дрожащие от возбуждения фонари. Брёл домой, пошатываясь. Подходя к подъезду, замер. Что-то было не так.

Я огляделся. Ливень смолк, оставив только морось. Те же желтовато-серые стены, выщербленный асфальт двора, мертвенно-синий фонарь, точно в морге…

Синий!

Вчера он был тёплым, оранжевым. Во дворе было так уютно, я помню, как глядел в окно, целуя на ночь Нину, и думал, как красивы эти рыжеватые блики в мокрых листьях липы…

Так, а сейчас он синий. Холодный. Нет, ледяной. Напоминает даже не морг, а отделение больницы, куда я приходил навещать Нину после аварии. Тот стерильный блеск процедурной, все эти перевязки и стальной блеск хирургических инструментов…

Вспомнил, как врач рассказывал мне, что собирал её позвоночник буквально из каши. Разбитые на осколки позвонки еле-еле срослись, а уж что стало со спинным мозгом…

Я сел на запачканное бетонное крыльцо, прислонившись спиной к стальной двери, и заплакал. Безнадёга пряталась в ночном дворе и смотрела на меня своими чёрными глазами. Дыхание срывалось, руки тряслись. Врачи говорили, что новая операция может не помочь. Могут не помочь ни пересадка, ни стволовые клетки, ни экспериментальные аномальные методики…

Я размазывал колючие слёзы по щекам и сдерживал вой. Я люблю её, но мне невыносимо видеть, до чего ей больно и тяжело. Эта боль передаётся и мне, но я не могу этого показывать. Иначе это добьёт Нину. Боль копится внутри, воспаляется и перерастает в злость. Я с ужасом замечаю за собой раздражение – а потом корю себя. Каждый раз совершаю маленькое предательство и оплакиваю его наедине с собой.

Но фонарь был синий. И это наводило на мысли. Я сделал глубокий вдох, встал и открыл дверь подъезда.

Так значит, фонарь синий. Значит, ещё не кончено. Надо будет кое-что проверить.

* * *

– Лёха, тебе мерещатся женщины?

– Ч-что?

Серов только зашёл в офис, держа в руках сигарету и чашку кофе. На лице его читалось не столько смятение, сколько испуг. – Женщины. Голые или одетые. Может, они тебе подмигивают? А потом выясняется, что показалось? – терпеливо проговорил я, занося карандаш над блокнотом.

– Для протокола?

– Нет, для личного интереса.

– Тогда да, – он выдохнул и приземлился на кресло. Подкурил, махнул сигаретой в воздухе. – Постоянно. Недавно было – как раз подмигивала… В очереди в магазине оборачивается и подмигивает – представь себе! Я ей кое-чего на ушко шепнул, а она меня как долбанёт баклажаном по уху! Оказалось, ничего такого не было. Только ты-то откуда узнал?!

– Оттуда, – довольно буркнул я, тоже закуривая, что у тебя либидо из ушей лезет.

– Гм, спасибо.

Я насладился произведённым эффектом и испытанным про себя облегчением и сказал:

– Ладно, слушай сюда. Новая гипотеза.

Серов не впечатлился.

– Номер тыща четыреста задолбатая? – проскрипел он.

– Нет-нет, не гипотеза. Теория. Она уже подтвердилась.

Лёха подобрался и уставился на меня, попивая кофе. Я стал излагать свои соображения. Он сперва не менялся в лице, затем просиял; кивнул раз, другой, затем вскинул кулак с зажатой сигаретой к потолку и крикнул:

– Ты гений, Костя! – пепел упал ему на прилизанные волосы.

– Ты же говорил, что быдло?

– Гениальное быдло!

* * *

Спустя полчаса мы забегали по лаборатории, крича: «вода!», «журчит», «протечка», «капает». На нас косились как на идиотов, проверяли все стены и трубы, но протечки не нашли. Потом мы встали у входа и стали громко разговаривать о реках, водопадах и гидроэлектростанциях. Эффекта не было никакого – разве что гидрологи постоянно бегали в туалет.

Но к обеду над нашим кабинетом прорвало какую-то трубу. Закапало на мой стол, и мы с Серовым возликовали, крича: «Это прорыв!». Гидрологи матерились, бухтя что-то вроде «да видим мы, что прорыв, мать вашу в душу, чините давайте». Мы наперегонки мчались вызывать сантехника, обнимались и поздравляли друг друга с успехом.

Пока чинили трубу, Серов собирал фотографии – под моим неусыпным надзором. Мне не нужно было, чтобы он насохранял три сотни голых баб.

Сантехник ещё не закончил, а мы уже убежали в фотомастерскую. Пока печатались фотографии, курили одну за другой, потирали в предвкушении руки и хихикали.

Когда всё было готово, мы пронеслись по этажу ураганом, обклеивая все стены фотографиями пушистых собачек. Такие смешные довольные самоеды, похожие на белые облачка сахарной ваты. Каждый, кто входил в лабораторию, непроизвольно улыбался. Мы проверяли.

К четырём часам дня над зданием института развеялись тучи. Я только тогда смахнул пот со лба и вышел на обед. Сидел, ел пончик в булочной через дорогу и глядел на небо. По витрине кафешки мазали косые струи дождя, а тротуар возле корпуса Бюро был весь сухой, и в окнах бликовало солнце. Я сделал пару фотографий, набросал в блокноте схему, и отправился обратно в лабораторию.

Да. Это был прорыв.

* * *

Вечером мы с Ниной гуляли. Я толкал её кресло по тротуару в сторону Ольгинского моста, людей на улице почти не было видно. Ветер катал пустые бутылки, угрюмо морщились фонарные столбы. Нина вздрогнула и отвернулась, увидев, как возле автобусной остановки велосипед нарезает круги вокруг мёртвой собаки.

Снова моросило. Я поднял воротник пальто, Нина куталась в плед. Она совсем не разделяла моего триумфа.

– Костя, какой раз это уже происходит? Ты неделю назад уже хвастался чудо-гипотезой. Сканер этот, «Толстяк», фантомы… И что? Опять…

– Да нет же, Нин, это другое!

– …пошли в паб, потом опять: Алексей по бабам, ты домой. Хоть на том спасибо! – горько закончила она.

– Да что ты говоришь такое, ну! – Я сжал ручки коляски, скрипнула под пальцами резина. – Ещё чего не хватало, по бабам…

– А я, знаешь, – голос подвёл её, дрогнул. – Всё жду этого. Каждый раз, когда ты задерживаешься, когда вы ставите эксперименты на выезде, когда вы с Серовым отдыхаете… Всё думаю, скоро ли ты поддашься…

– Нина, перестань!

– Ведь я же с тобой всё это время… – она вытерла нос рукавом дублёнки, но не всхлипнула. Держалась. – Ни разу… Да и как я… Н-не могу, Костя. Не могу.

Я, толкая кресло, видел лишь, как Нина опустила голову, качнув хвостом каштановых волос. Но в мыслях передо мной возникло её сморщенное страхом и безысходностью лицо.

Горло стиснула скользкая хватка отчаяния. Я поспешил исправить положение.

– Нет-нет, Нин, не думай об этом. Теперь всё закончится. Да, та гипотеза накрылась… Но эта – она уже подтверждается! – бодро, даже чересчур бодро затараторил я. – Это такой прыжок веры! Мы закончим эксперименты, подведём теоретическую базу… На этой неделе сделаем доклад. Скоро точно всё будет в порядке. Мы с тобой ещё будем танцевать! А если бы я тогда не пришёл домой в отчаянии, то и не заметил бы тот фонарь, и ещё чёрт знает когда бы только до этого додумался!

– И до чего же?

Я стал объяснять ей нашу теорию. Про то, что пси-поле в пределах Пскова приобрело новые свойства и стало ретранслятором психической активности. С какого перепугу так произошло и почему именно здесь – вопрос десятый. Но результат налицо.

Люди хмурятся, ссорятся, пьют и воруют – и город вокруг, чувствуя это, становится угрюмым и враждебным. Меняется цвет фонарей в тон настроению, оживают монстры из ночных кошмаров, страшные городские легенды. Сами улицы порождают опасность. Ожившие столбы, чёрные собаки, кислотные дожди… Всё, что есть светлого и зелёного – деревья из Ботсада – топится в Великой. Вечная слякоть, гниющая еда, рисунки на стенах и тошнотворные фантомы в туманном мареве над рекой. Всё это проецируют на город сами люди. Город эти проекции возвращает – людям становится ещё хуже, они снова проецируют кошмары… Замкнутый круг.

– Одного я не могу понять, – Я развернул кресло к грязным перилам, на удивление смирным на Ольгинском мосту, закурил. – Кто это такой и почему он здесь шляется. Головы и собаки – фантомы. А этот – нет. Фонари и перила – тоже по-настоящему калечат людей. Я что-то упускаю. Ведь должна быть какая-то связь…

Перед нами, метрах в двухстах, размашисто шагала по воде размытая фигура. То ли у меня в глазах всё ещё плясали зайчики от разглядывания белоснежных самоедов, то ли солнце слабо пробивалось сквозь тучи, но мне почудилось, что балахон на фигуре не чёрный, а лишь линяло-тёмный, точно застиранный до бесцветности.

Нина, кажется, успокоилась. Моё учёное бормотание всегда действовало на неё как анальгетик. Не уверен, что она очень уж внимательно слушала, но по крайней мере глаза её были сухими.

– Гляди! – Нина вскинула руку, указывая пальцем на отделившуюся от стаи чайку. – Какая белая! Откуда она взялась?

У меня отвисла челюсть.

– Сканер… – прошептал я. – Картинка на берегу…

Мне вспомнилось полупьяное бормотание Лёши Серова. Он всё не мог вспомнить, какая несостыковка его смутила в карте речного дна, составленной ультразвуковым сканером. Вот, почему не вспомнил. Ведь и берег попал в зону осмотра. Вырисовывались на нём силуэты гидрологов, смутные пятна спящих собак, лавки и мусорки… А чайки?!

Те угрюмые грязно-серые чайки. Их не было на картинке.

Я тупо следил взглядом за витающей по небу белой птицей – единственной в буровато-серой стае. Откуда она взялась?

Перевёл взгляд на идущего по реке и изо всех сил напряг глаза. Картинка не прояснялась, но цвет балахона действительно стал тёмно-тёмно-серым. Не чёрным.

А потом фигура подняла руку и помахала мне.

* * *

– Есть мнение, товарищи коллеги, – начал доклад Серов, – что фантомы порождаются присутствием в пространстве аномальных физических частиц, которое бесполезно изучать с точки зрения традиционной физики.

«Традиционной» – значит без учёта пси-полей. Я стоял рядом, переключая слайды. Перед нами за длинным П-образным столом сидели руководители отделов Бюро Исследований и Противодействий Аномальным Событиям, эксперты и приглашённые консультанты по фантомам и психическим аномалиям.

– Фантомы, порождённые флуктуациями ноосферного поля, не подчиняются традиционным законам оптики – это мы знаем давно. Как и то, что они оказывают влияние на психику.

Но проклятие Пскова позволило пролить свет на взаимодействие психики и материи.

В зале зашумели.

– Придётся выделить новый класс аномалий, – повысил голос Серов. – Рабочее название «Эхо». Оно оказывает эффект, обратный «Толстяку». Не подчиняет людей своей воле, а перестраивает пространство сообразно их мыслям. Своего рода психический ретранслятор. Мы с товарищем Ясинским, – он кивнул мне, я поднял руку, – разработали модель возникновения фантомов, объясняющую их нетипичное поведение. Значительный вклад в нашу работу внесла Ланцева Юлия Викторовна, старший научный сотрудник, специалист по фантомам. К сожалению, по состоянию здоровья она сейчас отсутствует.

Я раздосадованно пожал плечами. И как только она умудрилась заболеть прямо перед этой презентацией? Ведь две недели корпела с нами над расчётами!

– Итак, «Эхо» формирует особое поле ноосферы. Так называемую зону амбивалентной аномальности.

– Что вы имеете в виду под амбивалентной? – спросил, нахмурившись, старший гидролог.

– Это значит: она может быть, а может – не быть, – туманно ответил Серов. И спохватился: – Речь идёт о вероятностном поле аномальной активности. Как вероятностное поле нахождения электрона в уравнении Шрёдингера. Взгляните, у нас получились весьма схожие формулы.

Я поспешно открыл нужный слайд.

– В этом поле находится… гм, потенциальная энергия аномальной активности. Поэтому некоторые фантомы Пскова имеют это свойство амбивалентности: с одной стороны, они – бесплотные оптические иллюзии, возникающие из-за лёгкой напряжённости пси-поля. Костя, покажи модель…

Я выставил слайд, где над условной картой Пскова размазались цветные пятна, расположенные по градиентам. Картинка получилась очень похожая на те, что показывают в прогнозе погоды. Только у нас вместо температур и скорости ветра цвета отображали аномальную активность.

Самым густым красным был замазан центр – по обе стороны от Великой, возле Кремля и Троицкого моста. Там, где кто-то ходил по воде и летали бесплотные чайки.

– А с другой стороны – это поле квантовых флуктуаций, создающих материальные тела. Похожий принцип лежит в основе магнитных и пространственных аномалий, известных нам.

– Можно подробнее об амбивалентности?

– Конечно. Мягкое воздействие – вроде попытки подплыть к фантому – разрушает оптическую иллюзию, фантом исчезает. Но при жёстком физическом воздействии пространство меняет структуру, и иллюзия обретает материальность по принципу противодействия.

– То есть, поэтому, когда мы стреляем в ходящего по реке, он становится прочнее стали?

– Да. То же и с ультразвуком. Он отражается. А когда мы подплываем – фигура опять рассеивается, и река остаётся просто рекой.

– Но зачем нужен этот фантом? Как он связан с городом?

– А вот это ключевая идея, – прочистив горло, сказал я. Все перевели на меня взгляды. – Нам удалось установить, что поле амбивалентной аномальности Пскова тесно связано с пси-полем. Природу этого воздействия предстоит установить, придётся работать с энцефалограммами, но мы с товарищем Серовым уже начали разрабатывать эксперимент. Полный протокол представим на следующем собрании. Хм, вернёмся к полю…

Я рассказывал то же, что неделю назад говорил Нине на мосту. О ретрансляторе, воплощённых страхах, крадущихся призраках, о замкнутом круге. Почему город вымер и превратился в живой кошмар, почему над корпусом Бюро уже две недели не было дождей, как с этим связаны картинки собачек, которых мы сегодня заменили на котов – результат остался тем же. Умолчал лишь о том, что стопку фотографий самоедов я забрал с собой, чтобы расклеить по дому для Нины. – …единственное, чего нам не удалось установить: почему всё началось именно этой весной и именно во Пскове. Но ведь и в других городах происходят странные вещи. Никто не знает, почему пропадают люди в калужских лесах.

Почему Воркуту заполонили призраки. Почему в Ховринской больнице «Толстяк» появился, а в петербургском «Красном треугольнике» – нет.

– Проще говоря, с причинами этого отклонения разобраться так и не удалось, – ёмко подытожил Серов. Но мы установили следствия. И с ними уже можно работать. С чем нас всех и поздравляю!

Все зааплодировали. Я вытер пот со лба. Одна решённая задача породила десятки новых. Похоже, нас пока ещё не отпустят. Но на это плевать – лишь бы помогли Нине…

– А я подчеркну, – Серов старался перекричать шум, что наша работа не могла быть успешно завершена без помощи Юлии Викторовны Ланцевой! Поаплодируем ей!

Встал руководитель исследовательского корпуса. Жестом попросил тишины и спросил:

– С наукой понятно – а вот как нам жить с этим полем? Есть какие-то практические руководства, как себя вести, если на мосту шевелится арматура?

Серов пожевал губы, подбирая нужные слова. Наконец, ответил:

– Когда идёте вечером в «Пивной дом», – по залу прокатился гул смешков, – не думайте о поле, как о чём-то опасном. Это просто природное явление, как волны в океане. Где-то катаются на досках, а где-то разгребают оставшиеся от цунами завалы. – Вся эта живая арматура, – добавил я, – она как бродячая собака. Если её не дразнить и не показывать страха – она не нападёт. Ты просто идёшь и улыбаешься, зная, что она не тронет – и она не тронет.

– Значит, эти амбивалентные фантомы – просто уличные псы? – грустно улыбнулся начальник отдела.

– Хорошо сказано, – кивнул Серов. – Весь этот город один сплошной уличный пёс.

Внезапно вскочил со своего места секретарь собрания. Руки его дрожали, рот беззвучно открывался и закрывался. Глаза вылезали из орбит от растерянности. Наконец, он сказал:

– Я проверил в базе. Сначала по нашему филиалу, потом по общей… Нет у нас никакой Юлии Ланцевой. И никогда не было.

* * *

Серов знал, где живёт «Юлия», и сразу повёз меня к ней. Оказалось, он успел её только пару раз проводить. Теперь его трясло от мысли, что он мог ухаживать за этой… кем?

– Слушай, она же, наверное, тоже фантом? – бурчал он по дороге, крутя баранку. – Представь, снял бы я с неё платье – а она возьми и испарись! Или если я не в духе после рабочего дня, проецирую это на неё и вижу, вообрази себе, змеиное гнездо прямо вместо…

– Лёша, я тебя понял, хватит, пожалуйста.

Домчались мы быстро. Она нас поджидала. Курила в кухне, сидя на простеньком табурете, закинув ногу на ногу, в домашнем халате. Под халатом никаких змей не шевелилось, но она держала его плотно перевязанным на поясе. Я заметил, как Серов напряжённо пробегает по силуэту «Юлии» взглядом. – Узнали, наконец? – усмехнулась она. – А чего вы ожидали? Ноосфера, пси-поля… Цивилизация. Вы же сами это всё и породили. А теперь, выпучив глаза, изучаете их, и всерьёз не задумывались, что они иногда изучают вас?

– Постоянно, – процедил Серов, – об этом думаю.

– В чём был смысл? – бросил я. – Что ты хотела узнать о нас? Зачем ты сделала это с городом? И зачем нам помогала?

В голове крутилась тьма вопросов, я не мог ухватиться за нужный.

– Я засекала. Вам потребовалось почти четыре месяца, чтобы догадаться, в чём дело. Может быть, я попробую в другом городе… Вы уже будете знать, как всё работает, и справитесь быстрее. Может быть, я помогаю вам? Ваша ноосфера устала от ваших грязи и страха. Достучаться до целого города мне не удалось, но может быть, получится достучаться до одного-двух человек?

Юлия встала из-за стола, приблизилась. Серов шагнул назад, я остался стоять. Она прижалась ко мне. Она пахла яблочными духами, точно обыкновенная женщина. Я глядел в её лицо и совершенно человеческие глаза, и не мог понять, что с ней не так.

Она провела ладонью по поясу. Будто прочитала мои мысли. Впрочем, возможно, так и было.

– Интересно, да? Что внутри? Ты удивишься… – потянула конец пояса, развязывая.

Под халатом оказалось… я даже не понял, что. Будто на месте её тела возникло какое-то слепое пятно. Взгляд соскальзывал с него, ничего не фиксируя. Ни тьма, ни свет, ни размытая клякса – просто отсутствующая область пространства, полное ничто. То, чего нет – а значит, что нельзя ни увидеть, ни описать.

Юлия запахнула халат. Мозг вновь начал воспринимать её фигуру, которая опять обрела форму.

– Чего ты от нас хотела? – выдавил Серов.

– Посмотреть, что вы будете делать. Вы же гоняете мышей по лабиринтам, и так далее… Ну вот, вы установили следствия и даже кое-какие причины. Открыли эти свои амбивалентные фантомы. Что теперь будете с ним делать?

– Изучать, – в один голос ответили мы. Я – с небольшой запинкой.

– Идиоты.

Она снисходительно улыбнулась и махнула рукой. В ту же секунду мы с Лёшей провалились по колено в пол. Он стал на миг жидким – и тут же застыл обратно. Я чувствовал, как сжимает ступни бетонное перекрытие под паркетом. Попытался выдернуть ноги – безуспешно.

Юлия встала и прошла мимо нас, на ходу бросив:

– Думайте. Вы уже всё знаете. И ещё… – она обернулась у порога. – Эксперимент почти завершён. Я исчезну сегодня на рассвете. Больше не будет ни псов, ни чаек. Никаких ретрансляторов. Вы должны успеть.

В следующий миг халат упал на пол, и оставшаяся под ним пустота вывернулась наизнанку. И вот теперь… Да, это было то самое размытое пятно, что я видел на Великой. На нём не получалось сфокусировать взгляд, оно было грязно-серого цвета, но это был тот самый балахон. И он покинул нас, ушёл через дверь.

Мы с Серовым остались одни, закованные по колени в бетон. – Она сказала, что мы всё знаем, – Серов прищурился, ощупывая пол. – Ты же понял, о чём она?

– Угу, – кивнул я. – Нужно изо всех сил поверить, что этот пол – жидкий. Думай об этом. Давай, прыжок веры.

Мы замолчали. Ничего не происходило. Мои нервы сдали первыми.

– Лёша, ты опять о бабах думаешь?

– А? Тьфу, нет.

– Тогда почему не работает?

– Откуда я знаю? Может, ты плохо стараешься. Давай ещё, сосредоточься.

Я вспомнил, как ходил по колено в речке жарким летом, мягкий песок щекотал между пальцев, вода отзывалась ритмичным плеском. Лёгкое сопротивление мешало идти, но не спеша – получалось…

Почувствовал, как колено подалось, попробовал потянуть. Пока что рано. Потрогал пальцами пол. Он стал мягким, липким, как густая мазь.

– Лёш, получается. Он скоро будет совсем жидкий, – я понял, что лучше проговорить вслух, закрепить успех.

– Да, у меня ноги уже шевелятся! – он подхватил на лету. Недаром столько лет вместе проработали.

Прыжка веры не получилось. Нам потребовалась пара часов медитации на жидкий паркет, прежде чем у нас получилось и мы добрели до порога, отряхивая капли прессованных опилок с брюк. Серов, пыхтя, пробормотал:

– Слушай, я только сейчас задумался… А неужели никто за это время не вылечился и не разбогател?

– Что?

– Люди ведь думают и мечтают о разном. Почему она ретранслировала только плохое? У нас в Бюро дождь прекратился из-за собачек. Из-за собачек, Костян! А ведь в городе ещё были оптимисты, влюблённые, дураки и дети. Да один подросток на гормональной игле должен был армию суккубов по городу пустить! И что же? Где они? Всех так подкосил этот дождь? Или у нас какая-то паршивая выборка?

– Я думаю, – сообразил я, – она вычла из большего меньшее. И ретранслировала ту самую разницу. Не знаю, почему, но мне так кажется.

Серов почесал лоб.

– Она сказала, эксперимент почти завершён. Как думаешь, что она теперь будет делать?

– Меня это не волнует. Я думаю о том, что я буду делать.

– Гм… И что же?

Я какое-то время переводил дыхание, прежде чем ответить. – Можешь, пожалуйста, заехать в Бюро, украсть у инженеров болгарку и совершить кое-где акт вандализма?

* * *

На город опустилась ночь. Очень короткая, тёмная, последняя ночь затянувшегося эксперимента. Я захватил в круглосуточном ларьке цветы, вприпрыжку помчался в квартиру. Нина лежала, отвернувшись, в постели с включенным ночником.

Я подкрался, но она повернулась ко мне, блеснув в полутьме глазами. Не спала.

– Это тебе, родная! – я протянул букет белоснежных хризантем, навалился, обнял.

Блаженная улыбка растеклась на сонном лице жены, когда она вдохнула запах цветов. Потом её брови сдвинулись. Она отодвинула букет и приблизилась ко мне. Я приоткрыл губы, но её нос ткнулся мне в шею, втянул воздух.

– Наконец-то, – мёртвым голосом произнесла Нина.

– Что…

Букет полетел на пол. Меня отпихнули руки, закалённые месяцами тяжёлых упражнений – затаскивания тела в коляску и из неё. Я упал. Нина забиралась в кресло дёргаными рваными движениями, по щекам её катились слёзы. Я застыл на полу, ничего не понимая. Она крутанула колёса и проехала мимо меня на кухню.

– Наконец-то! – донеслось из-за стены.

Крик её был похож на клёкот умирающей чайки. Я обнюхал воротник и всё понял. Запах женских духов с яблоком. Тот, которым обдала меня лже-Юлия. Специально ли она оставила мне эту ловушку? Наверняка.

Я кинулся за женой.

На кухне были раздвинуты шторы. Нина сидела в своём кресле спиной к окну и держала в руке нож. Разделочный самый острый и большой в ящике. Я шагнул к ней.

– Не смей, – чужим сиплым голосом выдавила она, прижимая острие к шее.

Я замер.

– Нина, тише. Успокойся, всё не так, как ты думаешь…

Отчаянием обдало меня от этих глупых затасканных слов. Будто я и правда был виноват и лепил дурацкие отмазки. Но ведь… Ведь я и правда не придумал, что отвечать. Ведь правда не знал, что такое может быть!

Ведь я не виноват!

Но доведённая до края безысходностью женщина сверлила меня взглядом, а острая стальная кромка скребла ей шею. И каждое моё слово приближало конец. Ведь она мне не верила, а я вёл себя как идиот.

– Постой. Я нашёл… решение. По-настоящему.

Мне стало стыдно. Сколько раз я говорил эти слова? Сколько раз брал на себя ответственность за неё, за наши судьбы, за целый город? В этот раз ноосфера обыграла меня, захлопнув капкан, а любимая женщина, которую я хотел спасти, теперь стоит на пороге гибели.

Я поднял глаза: фонарь за окном стал тревожно-красным. Как пожарная сигнализация. Как ядерная кнопка. Как бьющая из раны кровь. У меня пересохло в горле, на глаза навернулись слёзы. Я не знал, что говорить.

– Костя, я не сержусь на тебя, – дрожащим голосом выговорила Нина. – Ты держался как мог. Просто я… Меня больше нет. Ты был отличным мужем. И хорошим человеком.

– Нет, нет-нет, постой!..

– Ты старался.

– Остановись! – хриплым шёпотом сказал я, глядя ей за спину.

За окном нависла громадная тень. Зловещий багровый свет вспыхнул ярче. Стекло взорвалось осколками, резанув звоном по ушам. Через оконный проём в нашу квартиру влезла огромная чёрная собачья морда.

С клыков капала густая слизь, глаза горели багровым пламенем, а шерсть встопорщилась на холке. Низкий рык заполнил комнату, парализовав дыхание. Ужас в глазах Нины победил. Она взмахнула рукой с ножом, закричав, полоснула тварь по носу, но от удара могучей лапы выпала из кресла и растянулась на полу. Ноги её вывернулись, точно у брошенной куклы.

Я шагнул вперёд, борясь с ужасом. Увидел на руках Нины кровь – пол был усыпан битым стеклом – и ярость затопила мой разум. Я указал псу на двор, заорав:

– Пошёл вон!

Я вспомнил наш с Серовым доклад. «Этот город как бродячий пёс», – вспыхнуло в мозгу. Ему нельзя показывать страх. Это он должен меня бояться. За моей спиной лежала в ужасе любимая женщина, и я как настоящий герой должен её спасти. Ведь кроме меня некому – только я знаю секрет. Только я умею приказывать им. Хотя она должна вспомнить… Я ведь ей рассказывал.

– Не бойся его! – закричал я через плечо. – Он ненастоящий! Это фантом!

– Он разбил окно!

– Это не важно! Ты всё равно сильнее! – и теперь уже заорал зверю: – Убирайся! Я не боюсь тебя! Пошёл вон, я сказал!

Чёрная лапа врезалась мне в грудь, я рухнул на пол. Удар вышиб воздух из лёгких, в глазах потемнело. Пёс уже полностью пролез в кухню и оскалил надо мной чёрную пасть. Страх затопил меня.

Что-то закололо поясницу, когда я заёрзал по полу, отползая. Странно так кольнуло. Будто острым уголком… пачки фотографий.

Точно.

Я расхохотался. Осознав, насколько нелепо и абсурдно то, что я собираюсь сделать, засмеялся ещё сильнее, хотя грудь болела и дышать было тяжело. Пёс замер, отодвинув морду.

Неловко сунув руку в задний карман, я достал эти фотографии. Пушистые белые самоеды, весело прыгающие в снегу. Улыбчивые облачка сахарной ваты. Я перевёл взгляд с чёрной собаки на них, и мой смех превратился в поросячий визг. Пёс отпрянул.

Я бросил пару фоток Нине. Ещё парочку – подкинул в воздух. Собаки соскочили с них, превратившись в серебристых пушистых призраков, похожих на Патронусы. Запрыгали по обоям, по полкам и столам. Я обернулся. Нина улыбалась. – Здесь нет твоей власти, – сказала она негромко, но твёрдо. – Уходи.

И швырнула в воздух фотографии. Ещё два белых зверька слетели с глянцевой бумаги и начали носиться по комнате. Мы искренне смеялись, глядя на них, а непрошенный гость усыхал на глазах и пятился, поскуливая и мотая лобастой мордой. Я разбросал оставшиеся фотографии – и целая орава полупрозрачных самоедов затюкала носами и погнала прочь по улице злого зверя – порождение наших страхов и проклятого города.

Скрылось вдали серебристое сияние, потух дворовый фонарь. На минуту стало темно и страшно, но я нашёл в темноте дрожащую руку жены, липкую от крови. Она стиснула мои пальцы. Я терпел.

– Нина, я говорил правду… Ничего не было. И не могло быть.

– Прости меня.

– Я верну тебе ноги. Мы снова будем танцевать, и я куплю шикарные туфли. Клянусь, это правда, мы будем снова танцевать! Это такая же правда как то, что эта поганая псина нам больше не угрожает.

За окном медленно разгорался тёплый рыжий фонарь. Сперва слабо мерцал между тополями, а потом набрал силу. Я промыл и перевязал порезы на ладонях Нины. Не в силах подняться, мы лежали на полу кухни, нас заливало оранжевым сиянием, мы молчали и прижимались щеками друг к другу. Щека Нины была мокрой и очень тёплой.

Очнулись мы, когда сияние фонаря начало слабеть. Близился рассвет.

– Я клянусь. Пора собираться.

* * *

Я бежал. Бежать, толкая коляску было тяжело, но опоздать было нельзя. На горизонте лёгкие облака вызарились мягкой рыжиной. До солнца оставалось несколько минут. Я бежал, красивый, как жених: выбрит, причёсан и умыт, костюм ещё не измялся на мне, когда я только взял разгон.

Нина вертела головой по сторонам, глядя на плывущих по стенам домов собачек-самоедов. Улыбалась, потом хохотала, щекоча пальцем мурлыкающего на её коленях пушистого фантома. Ветер обдувал наши щёки, я не сбавлял хода.

Продрогший от предрассветного холода, теперь я согрелся и почти запыхался. Галстук давил на горло, пиджак сковывал плечи. Я вколачивал подошвы в мостовую и толкал коляску дальше, дальше. Ещё пятьсот метров… ещё четыреста…

Пересекли площадь. Под рыжеватым небом на горизонте проступил краешек розовой каймы. Рассвет занимался, набирая ход. С моста открылся вид на набережную. Вынырнула из-за кремлёвской стены стая ослепительно белых чаек, заложила синхронный вираж. Нина хохотала и тянула ладошки к ним, но ни одна не шлёпнула «пять». Мы не расстроились.

Пальто сползло с плеч Нины, она поёжилась, поправляя. Я увидел тонкую бретельку винно-бордового платья, которое она всегда любила. Того, в котором она в первый раз со мной танцевала. Осталось совсем немного…

Ноги жгло, руки онемели и отказывались двигаться, но я, стиснув зубы, гнал вперёд, не сбавляя скорости. Нельзя останавливаться, нельзя замедляться – иначе не сработает.

Умница Серов. Выпилил кусок перил в самый раз не слишком большой, чуть больше ширины коляски. Теперь самое время для прыжка веры.

Я остановил Нину, развернув спиной к провалу. Она глядела на меня большими глазами, сияла улыбкой, тянула руки. За её спиной, внизу, гуляла по воде смутно различимая фигура. В белом. Словно поймав мой взгляд, эта фигура замерла, вспыхнув, точно фонарь, – и помахала мне.

Я улыбнулся. Схватился за протянутые руки жены, глядя ей в глаза, упёрся в подножки – и резко дёрнул Нину к себе, пнув коляску прочь.

В следующий миг Нина запрыгнула мне на шею, обхватив меня ногами – крепкими, сильными, тёплыми. Я вздрогнул, судорожно вздохнув от восторга, а она обернулась и прощально взмахнула рукой.

Коляска сверкнула стальным ободком колеса, кувыркнулась в воздухе – и рассыпалась стаей белых чаек.

Они закружили над мостом, крича, возвещая о чуде. Нина опустилась на ноги. Свои ноги, такие крепкие и красивые. И – такие смешные в пушистых домашних тапочках. Она плакала и смеялась, гладя меня по щеке. Я тоже плакал, осторожно держа её за талию.

А потом она снова прыгнула и вытянула стрелой свои новые сильные ноги. Я держал её на руках. Над Псковом проснулось солнце. Над мостом кружили белые чайки. Мне улыбалось моё счастье. Бояться было нечего.

Мы снова танцевали.

Елена Шагирова

Один год и один день

В первый раз Анна проснулась глубокой ночью, среди густого, как дёготь, мрака. Зябкий холодок тёк из приоткрытого окна, но и за окном стояла все та же тьма – ни единой звезды, ни проблеска лунного света.

Она только приоткрыла незрячие в темноте глаза и под сердцем скользкой змейкой шевельнулся страх. Показалось, что невидимые стены придвигаются ближе и нависают над постелью, что потолок опускается сверху, словно могильная плита, и выдавливает воздух из груди.

Рука сама потянулась к шее, пальцы нащупали тёплый металл цепочки и гладкие холодные фасетки кристалла. Анна скосила глаза вниз – да, он был здесь, никуда не делся. Крошечный золотой огонёк, не ярче светлячка, заточённый в гранёную хрустальную каплю. Его мерцания едва хватало, чтобы осветить кончики её пальцев, но он по-прежнему горел – а значит, ничего плохого с ними не могло случиться. Ни с ней, ни с Альбином.

Анна опустила подвеску за вырез сорочки. Подтянула сползшее одеяло, спасаясь от сквозняка, перевернулась на другой бок и теснее прижалась к сонному, горячему телу мужа. Примостила голову на его плече, закинула свободную руку на широкую грудь. В тишине его мерное дыхание напоминало шум ветра в верхушках деревьев или далёкий голос прибоя, баюкало и успокаивало; на мгновение Анна ощутила себя мореходом с разбитого корабля – отважным пловцом, что в одиночку преодолел чёрные волны ночи и добрался до спасительной суши, до согретых солнцем прибрежных скал родного острова.

Так она и уснула – с улыбкой на губах и с мыслями о далёком море, никогда не виданном ею наяву.

* * *

Когда она проснулась во второй раз, за окном было почти светло. Утро выдалось сырым и пасмурным, на одеяле осели капельки влаги, и Анна выбранила себя за то, что не закрыла ставни на ночь. В этом году погода то и дело морочила ей голову, нарушая самые верные приметы: ведь ещё вчера вечером небо было чище родниковой воды и яркий закат сулил назавтра прохладный и ясный день.

Постель рядом с ней успела остыть, зато со двора доносились хлопки крыльев и сердитое кудахтанье. Анна улыбнулась, не спеша заплела волосы и стала прибираться в спальне.

Когда она вышла в кухню, Альбин уже разгребал прогоревшие угли в печке. Его утренняя добыча – полдюжины свежих яиц – ждала своего часа в лукошке на столе рядом с куском сыра, связкой янтарного лука и ковригой выпеченного вчера хлеба, заботливо, точно младенец, укутанной в старое полотенце.

Тихо, на цыпочках, Анна подкралась к мужу со спины. Но он, конечно, услышал ее осторожные шаги; а может быть, огонь шепнул ему на ухо подсказку – Альбин обернулся как раз вовремя, чтобы поймать её в объятия, и Анна со смехом расцеловала его в румяные от жара щёки над золотистой бородой и вынула у него из волос пёстрое куриное пёрышко.

Весело болтая, они в четыре руки приготовили завтрак и уплели его до последней крошки, натаскали воды из колодца и вымыли посуду. Потом Анна отправилась в сад собирать поспевшую малину, а Альбин ушел в свою мастерскую.

Туда, в большой сарай без окон, с бревенчатыми стенами и окованной железом дверью, что запиралась на висячий замок, – мог входить он один. Там в уединении он каждый день занимался своим непостижимым ремеслом – нагревал и смешивал разные вещества, читал заклинания, изменяющие природные свойства растений и металлов, камней и жидкостей, варил зелья и создавал новые сплавы. Потом возвращался в дом и записывал всё, что получилось, в толстую книгу из телячьей кожи.

Изредка, не утерпев, Анна подходила к сараю, когда муж работал там. Слушала тихий, странный шум, похожий на гул пламени в гончарной печи, а порой замечала в узкой щели под дверью бегущие отблески света – то розовые, как от огня, то синеватые, как от дальней зарницы над лесом.

В сказках, которые она слышала в детстве, за такими дверями и замками всегда пряталось что-то опасное. А любопытные жёны непременно нарушали зарок – отпирали запретные ларцы, входили в седьмую, тайную кладовую или хоть подглядывали в замочную скважину. И, конечно, всё это плохо заканчивалось – не для жены, так для её мужа.

Временами Анну тоже снедало любопытство. Но надёжнее любого замка её удерживала твёрдая уверенность в том, что Альбин ничего не делает из пустой прихоти. И если он что-то запрещает ей – значит, так нужно ради её собственного блага и безопасности.

Так что пусть он трудится в своей мастерской, сколько его душе угодно, пусть царит безраздельно в королевстве реторт и тиглей, весов и склянок, превращая рыбью чешую в серебро, а осенние листья в золото, пока последняя тайна мироздания не распахнет перед ним ворота, сдаваясь на милость победителю. А у нее, у Анны, свое маленькое королевство дом и двор – и верные подданные: белая коза, черный кот и целый отряд куриц во главе с капитаном-петухом в сверкающей медной кирасе. И своя магия, простая и действенная: как превратить яйца, кусок масла, три горсти муки, малину и мёд в божественно пахнущее угощение. Пусть муж творит чудеса, чертит руны и призывает духов в уединенной келье. А ей, чтобы призвать мужа, достаточно вынуть пирог из печи да распахнуть дверь пошире – и великий алхимик примчится на аромат, как пчелка на липовый цвет.

Она успела поставить на стол котелок супа – густого, душистого, с пузырящейся сырной корочкой – нарезать хлеб и добыть из погреба запылённую бутылку, когда Альбин появился на пороге. Запах грозы и едкого дыма вошел в дом вместе с ним, на мгновение перебив соблазнительные запахи готового обеда.

– Мы что-то празднуем? – удивлённо спросил он, глядя, как Анна разливает по кружкам тёмное вино.

Она лукаво улыбнулась.

– Угадай сам.

Горячий суп дымился в глубоких мисках. Гренки сверкали масляным золотом, как монеты новой чеканки. Пирог истекал сладкой малиновой кровью на разломе, распространяя благоухание райского сада.

Они ели молча, наслаждаясь каждым глотком. Тишина не тяготила их – они уже достаточно пережили, чтобы научиться ценить покой.

– Я вспомнил, – сказал Альбин, принимая из её рук кусок пирога. – Сегодня год, как мы живем в этом доме. Точнее, один год и один день.

– А я вот вчера не вспомнила, – Анна слизнула с пальца малиновую каплю и потянулась за вином. – Поэтому празднуем сегодня.

– Сегодня, – эхом отозвался муж, поднимая кружку. Глина стукнула о глину; звук получился холодным и глухим.

Вино было мягким, но терпким, с ароматной ежевичной кислинкой. Старое, почтенное вино – Анна еще не родилась в тот год, когда созрели и легли под пресс виноградные гроздья, из которых оно было сделано. Но Альбин опустил кружку, едва пригубив добрый напиток; тонкая складка легла у него между бровей – и не разгладилась.

…Небольшая деревня в глуши – они выбрали её как раз потому, что она ютилась среди лесов, вдали от наезженных торговых путей. Поменьше внимательных глаз и болтливых языков – чтобы весть о чужаках, недавно поселившихся на отшибе, не пробралась обратно в город, не достигла чутких ушей церковников.

Привыкать к сельскому быту, тишине и безвестности после шумной и пёстрой городской жизни оказалось непросто. Но зато Альбину здесь не грозил костёр, а ей самой плети и покаянное рубище. Колдунов и их семьи церковь карала быстро и жестоко. Ни заслуги перед короной, ни именитая родня, ни заступничество самого бургомистра в счёт не шли.

Три года они верили, что опасность миновала. Три года Анна пасла коз и пряла шерсть, а Альбин лечил крестьян и их скот – и все было хорошо, и хозяйство наладилось, и можно было наконец подумать о детях… А прошлым летом, в такой же холодный и пасмурный день, когда Альбин отлучился в лес за травами, к их дому пришли люди с топорами, вилами и факелами. Те самые люди, кого он лечил за лукошко яиц или за медный грош, те, кого он спасал от разорения, ставя на ноги их коров и овец.

В тот день Анна была дома одна. Это она еще помнила; прочее спуталось в голове, как ворох разорванных цветных ниток. Каким чудом она, израненная, ухитрилась заползти в погреб, как Альбин отыскал её под развалинами сгоревшего дома, как сумел сберечь едва тлеющую в ней жизнь, пока они прятались в лесу, – память об этом стёрли боль и горячка. Несколько недель она пролежала в бреду, пока не очнулась в этом доме, в их новом доме, надёжно скрытом в глубине чащи от всех людей на свете.

…Анна придвинулась к мужу и обняла его, прижавшись лицом к застиранной мягкой рубахе. Свободной рукой коснулась подвески на шее; огонёк в хрустальной капле вспыхнул и замерцал часто-часто, как бьется птичье сердце.

– Я знаю, – тихо сказала она. – Я тоже хотела бы, чтобы год назад всё случилось иначе.

«Чтобы нам не приходилось прятаться в лесу, как зверям, – добавила она про себя. – Чтобы я была здорова и могла зачать и выносить ребёнка».

– Но я не хочу оплакивать то, что мы потеряли. Давай радоваться тому, что у нас есть. Мы живы, мы вместе. И, – она чуть отстранилась и заглянула ему в глаза, – мы счастливы.

Альбин смотрел на неё пристально. Испытующе.

– Так ты счастлива? – медленно проговорил он. – Тебе хорошо здесь?

– Да, – Анна улыбнулась; её забавляла эта неожиданная серьёзность. Ах, Альбин, великий алхимик! Дай ему в руки счастье, и он взвесит его, расплавит в тигле и растворит в кислоте, чтобы проверить его подлинность. – Разве что…

– Что?

– Я хотела бы куда-нибудь выбраться. Не в город, конечно, – торопливо поправилась Анна, – и не к людям. Но мы могли бы сходить на речку. Тёплые дни скоро закончатся, а мы ещё ни разу не купались.

– Здесь нет рек, сердце моё. И зачем тебе холодная вода с илом и тиной, если мы каждый день греем воду из ручья?

– О, мой всеведущий муж, – Анна весело поцеловала его нахмуренный лоб, – да будет тебе известно, что к западу от нас течёт речка. Я сама видела…

– Ты?

Альбин рывком встал. Руки Анны соскользнули с его плеч, точно плети вьюнка, сброшенные порывом ветра.

– Ты выходила со двора?

– Только за ограду. – Анна запрокинула голову, с тревогой ловя взгляд мужа. – Я забралась на дерево, оттуда видно далеко, а река сразу за холмом, у опушки… Альбин?..

– Там нет реки, – медленно отчеканил он. – И я просил тебя не выходить наружу.

– Но ведь…

Она растерянно смотрела на него снизу вверх. Отсюда, снизу, его лицо показалось вдруг чужим и строгим. И – очень далеким, хотя он стоял так близко, что она ощущала тепло его тела, чувствовала запах вина с его губ, сжатых в напряжении неясной тревоги.

– Анна…

Он, видимо, осознал, что нависает над ней, как шпиль городской ратуши. И медленно опустился на корточки, будто она была расстроенным ребёнком, а он – заботливым отцом. Сел на пол у её ног, легко коснулся ладонями её колен.

– Так надо, сердце моё. – Он взял её за руки – нежно и крепко. – Мы не от напрасного страха скрываемся здесь в глуши. Мой амулет хранит тебя от беды, мои чары преграждают путь всем, кто захочет проникнуть сюда – но за пределами этого убежища ждёт слишком много опасностей, и среди них могут оказаться такие, что даже мне не под силу предугадать. Понимаешь?

Она сжала его пальцы в ответ, извиняя его резкость и одновременно прося прощения.

– Ты споёшь мне сегодня?

– Да, Альбин. Конечно.

– И больше не будешь выходить за ворота без меня?

– Нет. – Она украдкой вздохнула. – Не буду.

* * *

Тик-так, сказали часы. Большие, на резных деревянных ножках, они колокольней высились у стены, и маятник качался неутомимо, словно усердный звонарь день и ночь дергал его за веревку. Тик-так. Тик-так.

В спальне горела свеча. Огонек вздрагивал на сквозняке, зыбкие полутени скользили по лицу спящей женщины; отблеск пламени зажигал золотые искры на опущенных ресницах, румянил щеки и губы, еще горячие от последних сонных поцелуев. В ложбинке между ключиц, чуть прикрытый воротом сорочки, мерцал осколок небесного льда.

Стоя в изголовье кровати, Альбин слушал дыхание жены и тиканье старых часов – только эти звуки и нарушали полуночную тишину.

Тик-так. Щёлк.

Боммм! – негромкий бронзовый гул прокатился по дому. И еще раз: боммм! Боммм!..

С двенадцатым ударом часов женщина глубоко вздохнула. Приподнялась и опала грудь под тонким полотном. С лица сошла краска, черты его смазались и застыли в расслабленном спокойствии. Безвольно приоткрылся рот, затих неуловимый трепет ресниц.

Альбин привычным движением коснулся её шеи, потом провел рукой по груди. Цепочка разомкнулась сама собой, камень тяжёлой слезой скатился ему на ладонь. Зажав амулет в кулаке, Альбин вышел из спальни и закрыл за собой дверь. Взмахнул рукой – изнутри скрежетнул засов, вставая в пазы.

Тик-так. Минутная стрелка с тугим щелчком передвинулась ещё на один шаг, обгоняя часовую, неподвижно указывающую в зенит.

Выйдя на крыльцо, Альбин прижал подвеску к губам и прошептал несколько слов.

По земле прокатилась беззвучная мерцающая волна. В курятнике сипло крикнул и тут же затих петух. Повисли в воздухе мотыльки, собиравшие нектар с бледных ночных цветов. Капля росы, что катилась с листа подорожника, застыла на краю, сверкая в лунном свете, точно хрустальный шар гадалки.

…Уже подойдя к воротам, Альбин задержал шаг. Тихий шипящий звук привлек его внимание. Забившись под куст крыжовника, припав брюхом к земле и прижав уши, на него дикими глазами смотрел кот.

Альбин протянул руку. Зверёк зарычал и попытался ударить его лапой, но человек оказался быстрее. Кот не успел извернуться и вцепиться во вторую руку – Альбин схватил его за шиворот и поднял. Не обращая внимания на грозные завывания, он с силой дунул перепуганному зверю в макушку. Тот дёрнулся – и повис чёрной бархатной тряпкой. Горящие зелёные глаза медленно закрылись, голова поникла.

Альбин положил кота под куст и вышел за ворота.

За его спиной с медленным скрипом захлопнулись створки и лязгнул, задвигаясь, засов.

* * *

Её разбудило куриное пёрышко, выбившееся из подушки. Анна почесала оцарапанную шею и перевернула подушку на другой бок, но сон уже ускользнул, оставив только мутную тяжесть в голове и раздражение на сердце. За приоткрытым окном едва брезжил неясный свет. Еще не ночь, уже не утро – самый унылый, серый и докучный час, когда и спать уже без толку, и вставать неохота.

Постель рядом была пуста и холодна. Тревожиться не стоило: Альбин нередко уходил в лес ни свет ни заря – собирать травы, ловить пиявок или что там еще было нужно для его тайного ремесла. Но застрявшая в голове мысль всё не давала покоя. Царапалась, как то нахальное пёрышко.

Почему он сказал, что здесь нет реки?

Анна отбросила одеяло. Ёжась от зябкого дыхания ночи, стащила через голову сорочку, в потемках нащупала старые мужнины штаны и рубаху, которые надевала иногда для черной работы. Оделась и выскользнула из дома, на ходу стягивая волосы шнурком.

Засов на воротах был откинут – значит, Альбин и впрямь отправился в лес.

Анна потянула створку на себя и вздрогнула: из-под ног чёрной молнией метнулся кот.

– Дичок, кис-кис, – позвала она. Кот присел и оглянулся, распушив щеткой хвост, но стоило ей сделать движение в его сторону – отскочил и помчался длинными прыжками через двор. Анна покачала головой. Дичок был не таким уж диким – исправно давил мышей в подполе, знал свою миску и лежанку, а великий закон неприкосновенности курятника усвоил с первого окрика и шлепка полотенцем. Но иногда по утрам в него будто злой дух вселялся, и тогда кот весь день шипел, ворчал и шарахался от хозяев, а то и норовил кинуться на Альбина из-за поленницы. Временами Анна даже подозревала, что многомудрый алхимик что-то делает тайком с бедной тварью – может быть, остригает ему усы для своих тайных опытов?

Анна прикрыла за собой ворота, чтобы не вводить козу в искушение свободой. Она немного лукавила, говоря мужу, что выходила только за ограду – до приметной сосны было около сотни шагов. Но что такое сотня шагов, если от людей и прочих опасностей ее отделяет лесная чаща, неприступная, как крепостная стена?

…Чешуйчатый ствол сосны когда-то согнулся под тяжестью налипшего на ветви снега, да так и остался наклонным. Лезть по нему было ненамного труднее, чем по приставной лестнице: обломанные сучья давали хорошую опору рукам и ступням. Забравшись на две трети высоты, где ствол раздваивался наподобие большой лиры, Анна оседлала ветку и уселась, разглядывая темное море деревьев под собой.

Кроны дубов и осин шумели у её ног. Растрёпанные макушки сосен, возвышаясь здесь и там, не заслоняли вид на лес. В прошлый раз ей удалось отсюда разглядеть пологую гряду холмов за опушкой, а между ними – тонкий, как серебряная нить, отблеск света, который мог отразиться лишь от бегущей воды. Она была уверена, что не ошиблась, но зачем Альбин убеждал ее в обратном?

Сегодня ей не повезло. Над землёй стелилась серая пелена тумана. В густом подлеске его почти не было видно, но плавные изгибы холмов за кромкой леса терялись в седом мареве. Не стоило и пытаться разглядеть там речку. Со вздохом Анна обхватила руками ствол и, уже готовясь спускаться, бросила последний взгляд через плечо на тонущий в дымке горизонт.

В тумане что-то мелькнуло. Неясное пятнышко света… чуть заметная полоска, будто край холма обвели мерцающим карандашом…

Она охнула. Упирающиеся в ветку колени онемели, и она изо всех сил сомкнула руки, обдирая ладони о липкую шершавую кору.

Огибая подножие холма, в тумане двигалась длинная цепочка огней. Будто огромная змея с золотой шкурой ползла, извиваясь, в сторону леса.

В их сторону!

Анна очнулась уже под деревом, не помня, как ухитрилась слезть вниз и не сорваться. Руки ныли от ссадин, ноги подкашивались. Сердце гулко колотилось в груди.

Надеяться, что угроза пройдёт стороной, означало попусту обманывать себя. На много миль вокруг не было ни одного селения, куда могла бы направляться такая толпа. Сколько там было огней? Десятки? Нет, больше – сотни, наверное. Сотни факелов, готовых поджечь стены и кровлю; сотни рук, которым не терпится сложить костёр для колдуна и ведьмы; сотни ртов, призывающих смерть и проклятие на их головы…

А им с мужем, как и год назад, – снова бежать, прятаться, уходить от неминуемой смерти. Что за дух вселился в этих безумных людей, почему они не могут оставить в покое тех, кто никогда не желал им зла?..

Сжав зубы, чтобы не закричать, она метнулась к дому и остановилась, не пробежав и десятка шагов. Альбин где-то там, в лесу… уж не пошёл ли он встречать незваных гостей? Один?

Ей очень хотелось поверить в это – что её всесильный и всевидящий муж сам справится с любой бедой, прогонит врагов и навсегда отобьёт у них охоту приближаться к лесу. Что ему, чародею, постигшему тайны земных недр и небесных светил, не страшна даже сотня озверевших селян с вилами и факелами.

Но она понимала: перед лицом настоящей опасности Альбин не оставил бы её в неведении. Знай он о приближающейся облаве – не ушёл бы из дома вот так, не сказав ей ни слова и даже не разбудив.

А если всё ещё хуже? Если он действительно ушёл за травами – и бродит по лесу, сам не подозревая о близкой угрозе? И наткнётся на жаждущую крови толпу, не успев приготовиться к защите?

Поколебавшись, она повернулась и быстрым шагом углубилась в лес. Нахоженных троп здесь не было, но путь к западной опушке отыскать не составляло труда – она еще сверху заметила, что за густым ельником местность до самых холмов идёт под уклон.

Она размышляла на ходу, ныряя под нависающие еловые лапы. Чаща велика, а дом спрятан хорошо; быстро его не отыщут. Главное – не попадаться им на глаза. Держаться поодаль, проследить, куда они пойдут сначала. Туман, этот проклятый и благословенный туман… он прикроет ее от чужих глаз, но если Альбин и впрямь ушел в ту сторону, она может разминуться с ним в двадцати шагах и не заметить…

С трудом переведя дыхание, Анна начала тихонько насвистывать иволгой. Старая, смешная игра – так они забавлялись еще детьми. Муж узнает её голос, а вот чужаки – вряд ли. Ну, а если не повезёт… Она дотронулась до амулета на шее. Альбин говорил – пока эта подвеска на ней, ни зверь, ни человек не причинят ей вреда.

Почему, ну почему он не смастерил такой же амулет для себя?

Анна выбралась из ельника и шагала теперь наугад, следуя едва заметному уклону земли. Вокруг стало чуть светлее. Нужно было торопиться: с восходом солнца туман быстро развеется, и редколесье у опушки откроется как на ладони…

Неясный звук долетел до неё из сумрака. Анна споткнулась и остановилась, оборвав свист. Звук был похож на далёкий окрик, но расстояние и эхо исказили его до неузнаваемости.

Задержав дыхание и напряжённо вслушиваясь, она ждала. И звук раздался снова – отчётливый, протяжный и жуткий; звук, от которого сердце съежилось в ледяной комок. То был не окрик, даже не вопль страха – надрывный бессловесный вой, который человеческое горло может исторгнуть только под пыткой.

Ужас толкнул её вперед, как спущенная тетива толкает стрелу. Забыв о необходимости прятаться, Анна помчалась со всех ног в ту сторону, откуда донёсся этот голос, неузнаваемый от муки. Ветки хлестали по рукам, выставленным перед лицом; сырой воздух обжигал горло, но бежать вниз было легче земля будто сама подталкивала ее под пятки. Скорее, скорее…

Деревья вдруг поредели и расступились, плотный лесной сумрак сменился мутной белизной. Туман пах дымом и чем-то едким, жутким – такой запах иногда приносил Альбин на своей одежде и волосах, возвращаясь из мастерской. Проблеск желтого хищного света блеснул за изгибом холма. Сквозь грохот крови в ушах Анна едва расслышала доносящийся оттуда шум – топот тысячи ног, обутых в железо? Мерный лязг мечей, ударяющих в доспехи?

Задыхаясь, она взбежала на крутой склон. На последнем шаге нога скользнула по мокрой траве, и Анна растянулась ничком, едва успев подставить руки. Шум внизу нарастал, свет вспыхнул ярче; закусив губы, она подалась вперёд и взглянула туда, в пронизанный жёлтыми сполохами туман за седловиной холма.

Три злых огненных глаза сверкнули ей навстречу.

Исполинский змей вытягивал из-за холма свою тяжёлую, изгибающуюся в сочленениях тушу. Пламя окаймляло его бока и отражалось бликами в гладкой чёрной броне. Он тёк, как железная река, гремящая на перекатах, устремив вперёд узкую щучью морду, и ветер, поднятый его стремительным бегом, срывал траву и песок с откосов.

Анна закричала, не слыша собственного крика. Прижала ладони к ушам – но грохот прорвался сквозь хрупкую преграду и рухнул сверху, погребая ее под лавиной звука.

Проносясь мимо, железный дракон взревел снова; теперь в его голосе уже не было ничего человеческого. Пронзительный вой, как бичом, распорол небеса, и Анне показалось, что она отрывается от земли и летит туда – в чёрную прореху между облаками.

…Здесь, на холме, Альбин и нашёл её – лежащей без движения на холодной земле, с пучками вырванной травы в закостеневших стиснутых кулачках.

* * *

Тик-так, сказали часы на стене. Тик-так. Тик-так.

С медлительным железным лязгом сдвинулась минутная стрелка, отсекая еще один кусочек времени. Анна почти увидела его – он упал на пол, прозрачный, будто сосулька, разлетелся сверкающим крошевом и растаял без следа.

– Прости меня.

С каких пор голос Альбина стал таким же хриплым, отрывистым и железным, как лязг старых часов?

– Я виноват. Я так виноват перед тобой.

Она комкала в пальцах смятую на коленях ткань штанов. Ей хотелось зажать уши, заградить путь его словам – еще не произнесённым, висящим грозовой тучей над её головой. Хотелось вскочить и закричать: молчи, молчи, я не желаю этого слышать… Она стиснула пальцы сильнее и осталась сидеть.

– Я не знал, как мне быть… Нет, неправда. Я точно знал, что должен сделать, и впервые в жизни не сомневался, что смогу. Что справлюсь. Я шёл напролом сквозь лес, натыкался в темноте на деревья, а ты лежала у меня в руках, твоё сердце молчало рядом с моим, и я знал, что верну тебя, хотя бы мне пришлось опрокинуть небо и опустошить землю.

Он не смотрел на неё. Стоял у окна, упираясь ладонью в тонкое – сам резал – деревянное кружево рамы. Вторая рука медленно, бездумно наматывала на кулак край занавески.

– Так странно… Знаешь, прежде я думал только об эликсире бессмертия. Бредил им, посвящал ему все свои труды. Но оказалось, что эта задача – детская игра по сравнению с тем, что мне предстояло совершить. Потому что не подпускать смерть к порогу не так уж трудно, а вот выгнать её оттуда, где она уже поселилась… Я понял это, когда мой эликсир не смог оживить тебя.

– Когда? – беззвучно повторила Анна. Он услышал.

– Через три года после той ночи. И гораздо больше времени ушло на то, чтобы создать вот это. – Он обернулся, поднял руку, но не дотронулся – только указал.

Анна схватилась за шею. Кристалл, никогда не нагревающийся от тепла ее кожи, обжёг ладонь, как льдинка.

– Помнишь, я говорил, что никакая беда не коснётся тебя, пока он с тобой? Это правда. Пока в кристалле горит огонь, даже смерть не смеет подойти близко.

Она стиснула кулак – цепочка натянулась, удавкой врезаясь в шею.

– Альбин. Я умерла?

Он отвёл взгляд.

– Ты жива.

– Так не бывает.

– Бывает. Я волшебник.

– А я? Кто я, Альбин? Мертвячка? Упырица? Оживший труп, который ты клал с собой в постель? Кто? – Она рванула цепочку, обдирая пальцы о тонкие извивы серебряных звеньев. От боли на глаза навернулись слёзы – от боли, от обиды и оттого, что это всё-таки оказался не сон.

– Анна!

Альбин перехватил её руки. Выпутал цепочку из порезанных пальцев.

– Это ты. – Он привлек её к себе и обнял, окружая своим надёжным теплом; его дыхание взметнуло тонкие прядки волос у нее на виске. – Твоё тело, память, разум и душа. Верь мне, я никогда не принудил бы тебя стать чудовищем. Это ты, настоящая ты. Единственная.

Она всхлипнула и уткнулась ладонями ему в грудь, противясь мягкой силе его объятий.

– Тогда почему ты молчал? – шепнула она в ответ. Ты не стал бы обманывать меня просто так.

Его руки обмякли. Упираясь ему в плечи, она откинула голову, пытливо вглядываясь в больные серые глаза.

– Что ты скрывал от меня, Альбин? Скажи мне правду!

Он опустил ресницы.

– Только одно. Кристалл постоянно разряжается… ну, теряет свою силу от использования. Твои первые дни после оживления – помнишь?..

Анна с трудом кивнула.

– Я была как в тумане. Едва открывала глаза и снова засыпала. Ты говорил, что я болела.

– Тогда я ещё не мог удержать заряд в кристалле надолго. Пришлось потрудиться, чтобы увеличить запас энергии… волшебной силы. Теперь его хватает почти на сутки. Больше не получается – это предел энергетической ёмкости кристалла. Понимаешь?

Она кивнула снова. При слове «ёмкость» ей представилась чашка – крошечная, на один глоток. Налить, выпить, повторить. Один глоток жизни за другим.

– Одни сутки, – тихо проговорил Альбин. – И потом силу надо снова накопить. Это требует времени.

Тик-так. Тик-так. Щелчок стрелки прозвучал неожиданно громко; Анна вздрогнула – и почувствовала, как руки мужа сильнее сжались на её плечах.

– Сколько?

– Год.

Тик-так. Тик-так.

– Но как же… – Она смотрела ему в лицо, ища хоть тень неуверенности, неискренности – любое свидетельство его неправоты. – Целый год? Всего… на один день?

И Альбин наконец-то посмотрел на неё.

…Всего раз в жизни Анна встречала такой взгляд: когда в детстве сдуру увязалась за соседскими мальчишками… думала, что в балаган, а оказалось – на казнь. И потом много ночей просыпалась с криком, видя перед собой в темноте глаза человека, приговорённого к колесованию.

– А вчера? – У неё тоже что-то сделалось с голосом, он стал высоким и жалобным, точно дребезг перетянутой струны. Значит, вчера на самом деле было…

– Год назад. Прошлым летом.

Она отшатнулась, вырываясь из его рук. Обвела взглядом знакомые стены, печь, окно. Бросилась к столу, разворошила прикрытую полотенцем корзину.

Половинка испечённого накануне пирога была ещё мягкой. Корочка слегка размокла, пропитавшись малиновым сиропом.

– Неправда! – Она обернулась к нему с пятнами красного сока на пальцах, точно обвинитель над окровавленным телом жертвы. – Он ещё свежий! Видишь, даже не зачерствел!..

– Я волшебник, Анна.

У неё опустились руки.

– Каждый год я накладываю чары на это место. Каждый год – ровно на год. Твой хлеб не плесневеет, грядки не зарастают сорняками, цыплята не оперяются, а кот не стареет. Всё в этом доме и вокруг него живёт только вместе с тобой, а без тебя – замирает.

– А… ты? – Анна смотрела на волосы мужа. В светло-пшеничной гриве не блестело ни одной ниточки седины.

Его рот дёрнулся в кривой усмешке.

– Эликсир бессмертия. Я знал, что мне понадобится время. Много, очень много времени.

– Триста шестьдесят пять дней. – Ей казалось, что слова ворочаются во рту тяжелыми булыжниками. – Триста шестьдесят пять… лет?

– Больше. – Он всё не отводил глаз, и в них снова стыло то самое выражение – взгляд приговорённого в ожидании дробящего кости удара. – Я ведь говорил, у меня не сразу получилось.

Анна отшатнулась. Как слепая, касаясь руками стены, прошла мимо замершего Альбина и захлопнула за собой дверь спальни. С лязгом задвинула засов.

И только потом привалилась к запертой двери и сползла по ней на пол, кусая пальцы, чтобы не завыть от безнадёжного ужаса.

…На смену слезам пришло странное оцепенение. Сидя на полу, она следила, как движется по полу краешек солнечного пятна. Слышала, как во дворе шумят куры, – но мысли о домашних делах гасли, едва пробудившись. Открывшаяся правда перевернула всё с ног на голову – и то, что ещё вчера казалось таким важным и необходимым, в одночасье утратило смысл.

Вчера? Нет, год назад. Целый год и ещё один день назад.

Этот год вдруг представился ей грудой монет – рыжая медь утренних и вечерних зорь, лунное серебро ночей, золото тёплых полдней; все накоплено тщательно, до последнего грошика, до драгоценной крупицы. А потом – растрачено, прогуляно, пущено прахом за один шальной день. Месяц за два часа. Полновесные сутки – за четыре минутки.

Напряженно шевеля губами, она пыталась осмыслить своё безумное расточительство. Один неторопливый глоток вина вмещал в себя весь долгий пожар заката. Расплетая косу, она тратила, быть может, целую ночь любви. Домашним хлопотам было отдано буйное цветение весны и щедрое солнце лета, за вечерними разговорами она сорила осенними дождями и листопадами; засыпая, без жалости бросала на ветер короткие зимние дни и морозные ночи…

За дверью раздался приглушенный бой часов, и Анна поймала себя на том, что считает удары – как будто от этого могло зависеть что-то важное.

Одиннадцать часов. Почти половина дня прошла впустую. Нет – половина минувшего года истрачена зря.

Она замычала сквозь стиснутые зубы и уткнулась лбом в колени.

А что будет через тринадцать часов? В полночь? Успеет ли она почувствовать, как смертный холод охватывает тело? Или просто закроет глаза, устав бороться со сном, – и очнется следующим летом, чтобы прожить еще один клочок жизни?

По ту сторону двери скрипнула половица.

– Анна…

Она вздрогнула и задержала дыхание, услышав приглушенный голос мужа.

– Я понимаю, тебе тяжело сейчас. Я мог сделать так, чтобы ты заснула там, на холме, а проснувшись, не вспомнила ничего из увиденного. Но это было бы еще худшим обманом. До сих пор я никогда не касался твоей памяти – и не хочу делать это против твоей воли. Но если эта правда слишком тяжела для тебя, я могу забрать её. Только скажи.

«Да», – шепнула она. Шёпот получился не громче вздоха.

Альбин помолчал снаружи. Потом продолжал мягко, без нажима:

– Но, Анна, этот мир… ты не представляешь, каким он стал за прошедшие века. Уже никого не жгут за стремление постичь тайны мироздания. А то, что прежде сочли бы магией и чернокнижием, – теперь привычные всем мелочи. Стоит только пожелать, и можно увидеть то, что происходит за много дней пути от тебя, или послать свой голос другу, живущему далеко-далеко… Можно говорить на сотне языков, любоваться картинами, что прекраснее самой правды, слушать самые чудесные песни и читать самые удивительные истории…

Она молчала, прижавшись щекой к гладким доскам двери. Дерево казалось прохладным на горячей коже.

– Анна… Тебя напугал железный дракон, но это только с непривычки. Мы можем вдвоём оседлать его и отправиться куда угодно. Можем посетить множество удивительных мест, объехать половину мира. Помнишь книги твоего отца? Ты увидишь такие чудеса, о которых он не мог и мечтать… Анна, сердце моё, дай мне хоть несколько дней. Я покажу тебе, что этот мир стоит того, чтобы жить в нём.

Анна прикусила губы.

– Несколько дней? – переспросила она, надеясь, что её голос из-за двери звучит не так жалобно, как ей кажется самой. – Неделю. Всего неделю.

– Семь лет! – беззвучно прошептала она. И добавила громче, пряча дрожь за притворной насмешкой: – И как ты собираешься со мной путешествовать? Повезёшь с собой гроб? Или мешок костей?

Только короткое молчание выдало, что удар попал в цель, и пока оно длилось, Анна успела несколько раз проклясть свой несдержанный язык.

– Не думай об этом, – проговорил наконец Альбин. – Кое-что не изменилось за эти века. Для денег по-прежнему нет преград, а денег у меня предостаточно. Так ты согласна?

– Да, – сказала она, и на этот раз он её услышал.

* * *

– Тебе понравится, – сказал Альбин.

Анна не ответила. С колотящимся сердцем и пересохшим до рези горлом, цепляясь за локоть мужа, она едва держалась на ногах. Звон и смех, крики и музыка переполняли её слух, обилие красок слепило глаза. Она и не подозревала, насколько отвыкла от людей.

Площадь перед ними кипела пёстрым праздничным варевом. Толпы людей в странных ярких одеждах толкались у лотков и прилавков, вливались в разноцветные шатры, со смехом и гомоном качались на качелях. Среди цветущих деревьев и фонтанов важно проплывала кавалькада разноцветных зверей – большая карусель несла на себе ораву ликующей детворы. А прямо перед Анной вздымался к небесам белый, кружевной, умопомрачительно хрупкий с виду обод огромного колеса высотой в десяток крепостных башен, не меньше.

Колесо вращалось, вознося к небесам и опуская лёгкие люльки, в которых бесстрашно улыбались и болтали нарядные пары.

Белая лодочка-полумесяц приблизилась к ним – ладонь великана, готовая схватить добычу и поднять в небеса. Анна зажмурилась, когда Альбин взял её на руки и усадил в хрупкий челнок.

– Тебе понравится, – убежденно повторил он.

Лунная лодка медленно поднималась над землёй, уплывал вниз чудо-сад, полный людей, цветов и музыки, и тёмным свитком разворачивался город – исполинский улей, тысячи рамок с серыми каменными сотами, иглы невообразимо высоких зданий, густая паутина мостов и арок.

Платье заплескалось серебряной волной вокруг колен, и Анна крепче стиснула руку мужа – показалось, что ветер сейчас сорвет её с непрочной опоры и понесёт над городом, как семечко одуванчика.

– Ничего, – ласково сказал Альбин, сжимая её пальцы. Привыкнешь. Нам некуда спешить.

…На второй день они гуляли по городу – по ущельям длинных улиц, в лабиринте серых стен, среди каскадов цветного негреющего огня. Мириадами золотых и алых глаз горели окна домов и фонари повозок, из освещённых стеклянных коробов смотрели, улыбаясь, восковые красавицы, а незнакомые лица, нарисованные летучим пламенем на громадных мерцающих зеркалах, смеялись и плакали, как живые. На площади с колоннами путешественников проглотил железный дракон, и в его нутре, отделанном бархатом и сталью, в ласковом сиянии ламп, они понеслись сквозь расцвеченные фейерверками сумерки.

Третий день они провели на безлюдном берегу моря плескались на отмели, как дети, обдавая друг друга фонтанами солёной воды и смеха, разглядывали пёстрых рыбок, снующих в зарослях подводных цветов, охотились за прыткими крабами, убегающими вслед за отливом. Жар южного солнца туманил голову; на шёлковых покрывалах, раскинутых в перистой тени пальм, они предавались любви так безоглядно, словно были первыми и последними людьми на земле.

На четвёртый день они бродили вдвоём по склонам лесистых холмов, поднимались по замшелым каменным ступеням на вершины, где из сени деревянных святилищ на них смотрели идолы с печатью неземного покоя на резных лицах. Алые и белые цветы опадали с ветвей и лежали на ковре сухой листвы, сияя, словно драгоценности. Серые темноглазые косули без страха подходили к Анне и толкались теплыми носами ей в ладони, требуя угощения.

Пятый день пролетел, как один вздох, в кружении музыки. Они внимали свинцово-сумрачному хору органных труб в гулких недрах собора, любовались фонтанами под звонкую медь уличных оркестров, обедали под уютное мурлыкание двух гитар в старом кабачке. А вечером слушали ликующий плач скрипок в огромной золотой чаше театра, где в скрещённых лучах света танцевали и пели создания в сверкающих одеждах, больше похожие на духов, чем на людей из плоти и крови.

Шестой день был глотком зимы среди вечного праздника лета. Закутавшись в меховые куртки, они летели на салазках по заснеженному склону и гуляли в подземном ледяном дворце, населенном прозрачными статуями и блуждающими цветными огнями; а потом на застеклённой террасе, у камина, пили горячее вино с пряностями, глядя, как заходящее солнце заливает кровью седые вершины гор.

В седьмой день они снова лежали на тёплом песке у моря. Мерно вздыхал прибой, в безоблачном небе кружили чайки. Анна следила за ними, прикрываясь ладонью от яркого солнца. Она не пошевелилась, когда Альбин взял ее за руку. Не ответила на прикосновение к обнажённому плечу.

Чайки кричали над водой, ссорясь из-за мелкой рыбёшки. Люди на берегу молчали. Солнце медленно катилось по небу – стрелка вселенских часов, навеки прикованная к своему циферблату.

Когда тени от пальм побледнели и удлинились, дотянувшись до кромки воды, Анна разомкнула сухие губы.

– Альбин. Давай вернемся домой.

* * *

– Ты был прав.

Она мерила шагами тесную кухню – пять шагов от печки до стены, четыре поперёк. Кружила на невидимой привязи вокруг стола, за которым сидел Альбин – неподвижный центр её беспокойного колеса.

– Ты был прав, это прекрасный, волшебный мир. Но мне не прижиться в нём. Пока я буду привыкать к нему, для тебя уже наступит другое время, полное новых чудес. Что будет там? Может быть, когда я научусь жить на этой новой земле, люди уже будут гулять между звездами, как между деревьями в лесу? – Анна невесело усмехнулась. – Я не смогу так. Жить, пытаясь поравняться с тобой… и каждую минуту наблюдать, как расширяется пропасть между нами… Милый мой, это будет пыткой для нас обоих.

Она обошла стол и села напротив мужа. Взглянула прямо в застывшее лицо.

– Зачаруй меня, Альбин. Позволь мне забыть то, что я узнала. Твой мир чересчур велик и грозен для меня; оставь меня в моём неведении. Пусть всё станет как прежде – ты, я и наш дом.

Он не переменился в лице – только в глазах что-то сдвинулось, погасло.

– Ты уверена?

– Да. – Она выдержала его взгляд. – Прости, Альбин. Твои железные драконы мчатся слишком быстро. Мне никогда не догнать их.

– Хорошо. – Он говорил, почти не разжимая губ, словно на морозе. – Пусть все будет, как ты хочешь. Но мне нужно время, чтобы приготовить напиток забвения.

– Сколько?

– Двадцать дней.

– Двадцать лет? – ужаснулась Анна.

Альбин улыбнулся – скованно и невесело.

– Обычных дней, сердце моё. Для тебя все будет готово завтра.

– Хорошо. – Она кивнула своим мыслям. – Так даже лучше. Пусть у нас будет ещё один день.

Подойдя вплотную, она закинула руки ему на плечи. Вгляделась в родное лицо с так и не разгладившейся морщинкой между бровей, в усталые глаза цвета пасмурного неба.

– Расскажи мне обо всём, – потребовала она. – Сегодня, пока я ещё помню – расскажи, как ты прожил эти годы. Как нашёл свой эликсир, как построил наш дом. Расскажи об этом сейчас, пока я знаю и понимаю, на что ты пошёл ради любви ко мне.

* * *

Она вычистила остывшую печь от старых углей и наполнила ее звонкими сосновыми поленьями. Вымела дом, без жалости изгнав двух пауков, выбросила заплесневелые объедки пирога и завела свежую опару. Заварила в котелке травяной настой из душистых листьев, сушёных ягод и мёда.

Альбин говорил – сначала медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление. Так мельничное колесо, вмёрзшее в пруд зимой, скрипит и заедает, дробя ледяной панцирь, пока не раскрутится и не перемелет препятствие. А может быть, ему просто не хотелось вспоминать те самые трудные годы – первые годы его вдовства. Потом его речь стала ровнее, дыхание успокоилось, и голос обрел прежнюю теплоту, когда он начал рассказывать о том, как Анна в первый раз открыла глаза, как заговорила с ним, как шаг за шагом он увеличивал отпущенный ей срок… Как терзался сомнениями, не зная, стоит ли открывать ей правду. Как решился молчать, не смея омрачить ее счастье.

Под рассказ дела спорились у неё в руках – и румяный хлеб вышел из печи, и сладкий настой полился в кружки, дыша солнечным, луговым ароматом. Анна достала свежую головку сыра, разломила хрусткую краюшку; Альбин сжал в руке теплый ломоть – а сам всё говорил и не мог остановиться, будто насыщался не хлебом, а памятью. Давно прошедшие годы вставали из темноты за плечом и один за другим, как гагатовые шарики чёток, нанизывались на нить хрипловатого негромкого голоса; а с ними – войны и лихолетья, дым над полями сражений и дым от костров веры, имена королей, которым он служил, и имена других владык, что уже не носили корон, но так же легко играли людьми и государствами…

И сквозь сумрак веков, прожитых в скитаниях или в довольстве, в придворной роскоши или в жестокой нужде, но всегда в одиночестве, маяком светил затерянный в лесу, ограждённый чарами дом. Место, куда он возвращался раз в год с той же точностью, с какой стрелка часов, описав круг, приходит в назначенную точку.

…В потёмках Анна высекла огонь и запалила свечу – тени вспугнутыми птицами разлетелись по стенам. Альбин вздохнул, что-то пробормотал и снова затих. Он так и уснул за столом сидя на стуле, уронив голову на согнутый локоть.

Поленья в печи прогорели и остыли, котелок с настоем давно показал дно. Бесшумно ступая, Анна вышла на крыльцо и выплеснула остатки в кусты вместе с мокрыми разваренными листьями. Сушёные ягоды, немного мёда, а главное нужные травы. Простая магия, совсем немудрёная.

Но действенная.

Когда она вернулась в кухню, Альбин пошевелился ещё раз. – Анна, – почти отчётливо проговорил он. – Не могу без тебя. – И тихо, уже невнятно: – Не… не умею…

Анна погладила его по голове.

Знаю, милый мой, знаю. Не умеешь. Этого никто не умеет – терять. Уж такая это наука, что ее не преподать и не освоить. Только самому постичь, собственной шкурой изведать каждому в свой срок.

А твой срок поздно пришёл, поздно и тяжело… да ничего не поделать.

– Тик-так, – напомнили о себе часы. Анна достала фонарь и зажгла огарок в нём. Погасила ненужную свечу, прикрыла дверь и спустилась с крыльца.

Возле мастерской она помедлила всего несколько секунд. Потом размахнулась прихваченным из поленницы колуном и ударила по замку – раз, другой и третий. Толстая дужка выдержала, но треснула проушина на двери. Сбив её полностью, Анна с усилием отвела тяжёлую створку от косяка.

В сарае не было ни реторт, ни тиглей, ни котлов с тайными зельями. Половину места занимали странные громоздкие столы, заставленные гудящими чёрными коробами, а сверху в три ряда теснились уже знакомые Анне волшебные зеркала, подвешенные к стенам и потолку. В пластинах из чёрного и синеватого стекла порхали бесплотные огоньки, теснились строчками неведомые письмена, сами собой возникали и рассыпались причудливые фигуры.

Анна горько улыбнулась. Ах, Альбин, если не ради чудесного эликсира – то зачем ты прятался здесь каждый мой день? Каждый наш день?

…А каким восторгом горели его глаза, когда он открывал перед ней свой мир – одну сияющую страницу за другой.

И как погас его взгляд, когда она попросила его вернуть всё назад – сохранить её маленькую обитель, застывшую в искусственном безвременье, как древняя ракушка в известняке. Когда он понял, что ему предстоит снова играть год за годом одну и ту же роль, баюкать её разум в коконе из спасительной лжи – подобно стрелке часов, прикованной к общему основанию с медлительной подругой.

Это было больно – уходить вот так, не попрощавшись, не сумев объясниться. Но выбора не осталось. Потому что нет оков тяжелее тех, что выкованы любовью и скреплены виной; и если сам Альбин не в силах их разбить – значит, это надо сделать ей.

…Восходящая из-за деревьев луна застала её на опушке леса. Напротив чистого, усеянного звёздами неба очертания близких холмов казались застывшими волнами мрака. Анна ускорила шаги. Она не знала, сколько времени у неё осталось до полуночи, но рисковать не хотела.

Спускаясь с холма, она ощутила неладное. Сонная усталость растекалась по жилам, ноги стали тяжёлыми и словно не желали отрываться от земли. Спотыкаясь и встряхивая головой, чтобы отогнать предательскую дремоту, Анна кое-как сползла по склону и остановилась перед невысокой насыпью.

Тропа железного дракона походила на две стальные струны, натянутые на бесконечный гриф с деревянными поперечинами-ладами. Присев, Анна потрогала холодный литой металл. Именно здесь – она помнила – с сокрушительной силой прокатываются сотни железных колёс, несущих вес исполинской змеиной туши. Вряд ли кристалл, даже волшебный, выдержит такое.

Она потянула с шеи цепочку – и вздрогнула.

Цепочка стала короче, чем она помнила. Раньше её длины хватало, чтобы амулет опускался за вырез платья, а теперь Анна едва могла просунуть под неё пальцы.

И застёжки на ней, конечно, не было.

Она выпустила амулет. Камень повис и медленно сполз ниже ключиц, натягивая вновь удлинившуюся цепочку. Анна рванула подвеску через голову – и чуть не закашлялась, когда металлическое плетение врезалось ей в горло.

Она хрипло засмеялась. Вот он, её Альбин – всегда такой заботливый, такой предусмотрительный…

Стальная струна у её ног задрожала. Анна прислушалась – и от знакомого звука у неё пробежали мурашки по спине: из темноты долетел протяжный крик дракона.

Она надеялась, что достаточно будет разбить кристалл. Но цепочка не снималась и не рвалась, а времени не осталось. Совсем.

Содрогаясь, она опустилась на колени. Потом легла на бок, поджав ноги. Прижалась шеей к ледяному металлу и уложила хрустальную каплю в гладкий стальной желобок.

Где-то далеко раздался лязгающий щелчок – будто сдвинулась стрелка старых часов. Звук пришёл по струне, отдаваясь звенящим гулом в висок. Гул не утихал, стальная полоса дрожала всё сильнее и сильнее. Дракон взревел ещё раз протяжно и тоскливо.

Анна закрыла глаза.

Последней её мыслью перед тем, как всё погасло, был страх. Вдруг силы этого механического чудовища окажется недостаточно, чтобы уничтожить амулет – творение магии, древней, как сама вселенная?

* * *

Она боялась напрасно. Скорый пассажирский, проходящий мимо безымянного леса в четыре минуты пополуночи, разнёс в пыль и сам кристалл, и лёгкие, иссушенные временем кости.

Ночью на листья папоротника возле насыпи выпала мерцающая роса, серебряная и прекрасная, как цветы. К рассвету от неё не осталось и следа.

Ольга Бор

Крылатый Вж смотреть на нас

От долгого перелета у Грега ныло даже давно оторванное ухо.

Шевелиться не хотелось. Боль на месте уха была фантомной, а вот царившая вокруг адская влажность – вполне реальной, отбивающей всякую охоту к разминке. Футболка мокрой тряпкой липла к пояснице, напоминая о себе при малейшем движении.

В стороне, поднимая тучи пыли, тяжко профырчал и остановился примитивный, как тумбочка, буксировщик. Высыпавшие из него фигурки техников в красных комбинезонах засуетились с магнитными хомутами возле шаттла. Грегу шаттл было жалко. Как всякий предназначенный для «безвоздушки» корабль, на бетоне космодрома он смотрелся выкинутой на берег рыбешкой.

– Вы в храм? На лечение? – Юркий сотрудник космопорта неопределенно махнул рукой. – Ждите здесь. – И умчался разбираться со сваленным прямо на бетон багажом.

Низкая облачность висела сплошной сизой дымкой, сквозь которую оба белесых солнечных диска казались присыпанными мукой. Грег задрал голову и сощурился, прикрыв глаза козырьком ладони. Век бы не видеть.

– Крылатый Вж смотреть на нас, – проскрипело за спиной.

Грег вздрогнул, крутанулся на месте, и в ту же секунду от макушки до пяток его окатило холодом: прямо перед глазами оказалась покрытая жесткими, как прутья, хитиновыми щетинками голова и полураскрытые, словно в удивлении, жвала размером с хороший мужской кулак. Рука инстинктивно дернулась к поясу, но электянин пошевелил обрубками усиков:

– Адаптированный контингент. Безопасно. – Речь его смахивала на заезженную вдоль и поперек запись какого-нибудь предполетного инструктажа: сплошные щелчки, потрескивания и ноль интонаций. – Майор Грегори Андерсон.

Грег вдруг понял, что до сих пор бестолково шарит по поясу, пытаясь нащупать несуществующую кобуру. Он вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони, сухо сглотнул и поправил:

– Рядовой. Рядовой Грегори Андерсон.

За спиной загрохотало по бетону, и в черноте огромных фасеточных глаз отразились сотни маленьких буксировщиков, за которыми следом покорно плелись сотни пассажирских шаттлов. По шкале эмоциональности муравьиное рыло электянина находилось приблизительно на одном уровне с солдатским ботинком.

– Я твой проводник. Мой имя Ш-ш-ч-ч-ч… – Далее последовало неразборчивое щелканье, после которого повисла выжидающая пауза. Грег молчал, и электянин, видимо, отчаявшись, шевельнул жвалами: – Но ты звать меня Шурш. Следовать за мной.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и поковылял в сторону центрального здания космопорта. Неестественная дерганная манера движения наталкивала на мысль, что «адаптированный контингент» подвергается не только купированию смертоносных, стреляющих ядовитым секретом трубок-усиков, но и каким-то хирургическим манипуляциям с сухожилиями нижних конечностей. Хотя, возможно, это всего лишь последствия войны – мало ли их, этих калек, с обеих сторон. Грег закинул за спину увесистый рюкзак и поспешил за электянином.

Прямо перед входом в терминал, под гигантским, уже начавшим выгорать плакатом «Электа – выбор очевиден!» было многолюдно – целая поляна ярко-попугаистых гавайских рубашек. Тут и там поблескивали черные дыры солнцезащитных очков, над которыми мерно покачивались широкие, проседающие под собственной тяжестью поля шляп.

Женщины возбужденно щебетали, ослепляя друг друга бриллиантами; респектабельные мужчины лениво попыхивали табаком, ненавязчиво демонстрируя вырезанные из окостенелых электянских усиков курительные трубки. Выбор Электы в качестве места отдыха был очевиден лишь узкому кругу состоятельных землян: стоимость каждой такой трофейной трубки многократно превышала годовое жалованье какого-нибудь архивариуса типа Грега.

Среди этой импозантной публики, покачиваясь на стрекозиных ногах, порхали девушки в соблазнительно облегающей униформе туристического сектора. Грег видел, как одна из этих нимф, проведя быструю перекличку, поцокала в сторону вертолетной площадки, уводя за собой часть трубок, шляп и облепленных стикерами чемоданов на колесиках.

В стороне от этой ярмарки тщеславия репьями на обочине цветника топталась пара десятков хмурых, одетых в военно-полевую форму мужчин. Рядом в пыли валялись такие же, как у Грега, рюкзаки, над которыми истуканами замерли несколько точных копий Шурша. Военные, как школьники перед началом уроков, кучковались группками человек по пять. Как это принято у школьников, в центре каждой группы что-то вещал лидер – человек с планшетом в руках.

– …мы, военные, а значит, все такие. Беда на всех одна, доносилось из сердцевины той группки, к которой электянин подвел Грега, – стало быть, и путь у всех нас один – к храму. Так что приказ первый: никакой дискриминации.

Грег протиснулся между потных спин и отсалютовал.

– Приветствую, сэр.

– Направление врача? – не поднимая от планшета глаз, мужчина протянул руку.

– Я на работу, – Грег подал ему паспорт. – Экспедиционная безопасность.

– А, майор Андерсон, верно? – В Грега уперся козырек армейской кепки. – Я распорядитель, капитан Келли, сэр. Очень благородно с вашей стороны решиться совместить терапию с работой.

Грег набрал побольше воздуха.

– Мне не нужно в храм. Я не болен.

И сразу почувствовал себя под обстрелом. Шесть пар глаз уставились на него: как? Как этому одноухому удалось не заразиться? Один лишь электянин продолжал таращиться тупо и равнодушно, словно в каждый глаз ему сделали укол пустоты.

– После начала войны находился под следствием, – упреждая град вопросов, пояснил Грег, – решение трибунала номер один-экс-три-два-шесть-девять. И да. Я не майор. Разжалован в рядовые.

Он обвел взглядом группу: пять человек, не считая распорядителя. Сухотелый, длинный, как жердь, мужик лет под пятьдесят. Совсем молодой симпатичный парень, старательно выкусывающий заусенец на указательном пальце. Рядом стоял мужчина примерно того же возраста, что и Грег, с колким взглядом и резким подбородком. Подумалось, что такие волевые подбородки наверняка по вкусу большинству женщин. Только не Дженни. Ей всегда нравился лишь один подбородок – его, Грега.

Не вспоминать об этом. Не сейчас.

Еще были представительный типчик в белоснежной рубашке и с нетерпеливо поджатыми губами и мягкотелый, младенчески-розовый господин с приличных размеров рюкзаком, который он бережно, как любимую женщину, прижимал к груди.

Из всей группы только у парня с заусенцем не было заметно поражений. Кожу остальных украшали серые, покрытые тончайшей паутинкой островки. У кого-то обширные, у кого-то помельче. У «рубашки» проказа поразила только кисти рук, у того, что стоял рядом, – доползла до лица, испоганив красивый подбородок. Распространялась она со стоп, значит, поражено почти все тело. Значит, еще немного и будет поздно – споры начнут прорастать внутрь, постепенно выедая сначала эпидермис, потом жировую ткань, мышцы, а после, на десерт – внутренние органы.

В отличие от Грега все эти люди имели надежду на исцеление.

– Не боитесь заразиться? – с любознательностью естествоиспытателя поинтересовался Келли, мельком глянув в паспорт. – Сопровождающему не избежать тесного контакта с членами экспедиции.

Мелькнула мысль, что Келли его отговаривает. Что ж, в таком случае зря старается. Всё одно – денег на обратный билет у Грега не было.

– Не боюсь, – спокойно ответил Грег. – Я в курсе, что это не заразно.

– Что ж, тут вы правы. А насчет вашего трибунала, Андерсон… Этой дряни, знаете ли, глубоко плевать на звания. Для «электянской проказы» мы все рядовые. – Распорядитель Келли вернул Грегу паспорт и повысил голос: – Приказ номер два: Грегори Андерсон назначается командующим экспедицией. Его задачей будет следить за безопасностью в группе, чтоб вы не покалечили друг друга, не убили сопровождающего и по возможности вернулись обратно. Что, как показывает практика, выполнимо лишь отчасти. Андерсон, оружие получите в комендатуре перед отправкой.

– Скажите-ка, – подал голос мужик с подбородком, – а зачем в группе местный? Нам что, одного вооруженного землянина недостаточно? Обязательно тащить с собой еще и эту гниду?

Келли уткнулся в планшет, поискал:

– Лейтенант Купер, не так ли? Еще раз для особо понятливых: задача Андерсона – безопасность внутри группы. Он не обладает сенсорами электян и не сможет провести вас верной дорогой. Все вы не впервой на этой планете, поэтому, надеюсь, имеете представление о «склизком Джо», «щекотунчике» и прочем местном дерьме.

– А если эта мразь нас ночью почикает? Андерсону ведь тоже спать надо. А?

– Не почикает, – уверил Келли. – У нас его кладка. В случае нападения на людей яйца электян подлежат уничтожению.

– То-то я смотрю, эти гады такие присмиревшие. – Купер цыкнул сквозь зубы, послав в сторону безразличного Шурша меткий плевок.

– Хорошенький аттракцион напоследок, – задумчиво проговорил грызущий заусенец парень. – Несколько дней подвергать себя смертельной опасности, лазая безоружными по непроходимым джунглям, чтобы в конце концов попасть в этот их храм безо всяких гарантий излечения.

– Говорят, – пискнуло фальцетом из-за огромного рюкзака, – что щедрые дары увеличивают вероятность…

– Люди много чего говорят, – перебил распорядитель Келли, – а статистика говорит, что процент излечения не зависит ни от подношений, ни от стадии болезни, ни от чего бы то ни было другого. Принцип, по которому храм сортирует людей, до сих не изучен.

– Господь поможет, – глядя в пустоту, пробормотал под нос молчавший до сих пор длинный мужик. – Все в его руках.

Все разом замолкли. Смех и оживленные разговоры толпящихся неподалеку туристов вдруг показались неуместными, как шутки на похоронах. Тягостное молчание группы нарушил мужик в дорогой рубашке.

– Не понимаю, – прозвенел в застывшем мареве его голос, – почему непременно нужно тратить несколько дней жизни и тащиться к храму по этим болотам и горам? Дорога по воздуху отнимет всего полчаса, очевидно, будет безопасней и…

– И бесполезней, – оборвал его Келли. – Еще раз: мы не знаем как это работает, но статистика показывает…

– Да идите вы… со своей статистикой! – взорвался «рубашка». – Мне, может, и жить-то осталось всего ничего! Какого черта я должен укорачивать свой срок с риском остаться гнить в вонючем местном болоте? Где тут вертолетный терминал?!

Он шагнул к куче рюкзаков, выдернул из нее кожаный лакированный саквояж и исчез с ним за стеклянными дверями терминала.

– …показывает, что ни один человек, не прошедший путь к храму через лес, не выздоровел, – закончил Келли и оглядел оставшихся: – Вопросы?

* * *

Джунгли Электы о сумерках не слыхали. Ночь наваливалась стремительно, словно на верхушки деревьев кто-то накидывал тяжелое покрывало и переключал пестрых дневных птиц на каких-то неведомых, тоскливым криком рвущих плотную завесу тьмы.

Лагерь разбили в указанном Шуршем месте. Разожгли огонь, на всякий случай раскурили спиральку от ночных прожор – мелкой, но неприятной мошкары, любящей залезть спящему под веки.

Искры костра устремлялись вверх, к беззвездному небу, натруженные ноги молили о пощаде – к концу второго дня стало понятно, почему никто на этой работенке не задерживался. Грег снял высокие армейские ботинки на шнуровке и, глядя на свежие, содранные в кровь мозоли, представлял, как группа завтра потащится в гору. Все надеялись срезать по равнине, но Шурш сказал, что по короткому пути нельзя, «болото сейчас не пропускать».

– Слышь, Кинси, – Майлз, тот самый парень с заусенцем, лениво пнул рыхлого толстяка. – У тебя там среди даров горячительного не найдется?

Мэтт Кинси поплотнее прижал к себе рюкзак, глянул исподлобья.

– Ага. Перебьешься. – Он отвернулся и по-кроличьи прикусил толстую губу.

Свой рюкзак Кинси берег как зеницу ока. Не расставался с ним ни на секунду, никому не давал в руки, даже если предлагали помощь, и, конечно же, не открывал. Дары должны были доехать к храму в том списочном составе, который Мэтт Кинси определил в качестве разумной цены за свою жизнь.

– Спорим, что завтра кому-то из нас придется тащить в гору это барахло? – Майлз отвернулся к костру и блаженно вытянул ноги. – И сдается мне, что это будет Андерсон.

– Такие, как Андерсон, думают только о своей шкуре, буркнул лейтенант Купер. – Удачно ты в кутузке отсиделся? А, рядовой?

Грег промолчал. На такие грубые провокации он уже давно привык не обращать внимания.

– Сотня баксов на то, что рюкзак придется оставить здесь, – подтянув на подбородок армейский снуд, предложил Купер.

– По рукам. – Майлз мечтательно откинул голову. – Когда выздоровею, первым делом пойду в бар и нажрусь. А потом по бабам.

Грегу он нравился. Да и не только ему: в первый же вечер Майлз завоевал всеобщую симпатию тем, что вытряхнул на общак весь свой нехитрый скарб.

– Все в руках Господа, – сказал длинный, которого звали Ник. – Уповаем на милость его.

– По бабам, а сюда больше ни ногой, – думая о чем-то своем, повторил Майлз. – Андерсон, а что с ухом?

– Собака в детстве оторвала, – честно ответил Грег.

– А сюда тебя зачем принесло? Храм ухо не вернет.

Грег помолчал. И соврал:

– За деньгами.

Он ждал подобный вопрос, но все равно стало тошно, хотя враньем это было лишь отчасти. Только не рассказывать же этому симпатичному, в общем-то, парню о том, что Грегори Андерсон – жалкий никчемный трус, сбежавший от собственной жены? Интересно, чем там сейчас занимается Дженни… Может, она себе кого-то найдет в его отсутствие? Хорошо бы.

– А под суд за что угодил? – не унимался Майлз.

– Застрелил одного чересчур болтливого сержанта, угрюмо отшутился Грег.

– Ха-ха, засчитано… – Майлз понятливо хмыкнул и поспешил сменить тему: – У нас в городе самая болтливая – дочка мэра. Сэнди Смит. Красотка редкостная. О-отакущие буфера и жопа, – он любовно обвел ладонями воображаемую восьмерку. – Она у меня первая по плану…

– Планы у него… – мужественный лейтенант Купер потыкал палкой в костер, отправив в темноту сноп суетливых искр. – Ты сначала вернись, сынок! Вот мрази членистоногие, а… Сначала этим дерьмом нас перезаражали…

– Здесь не твой место, – раздалось за спиной, и Грег снова вздрогнул. Привыкнуть к внезапным, словно ниоткуда, появлениям Шурша было невозможно. – Твой место там, – электянин тыкнул двупалой щетинистой конечностью в черное небо.

– Пере-зара-жали, – раздельно, с холодным прищуром глядя на электянина, продолжил Купер, – а теперь заставляют на коленях ползти к этому чертову храму…

В фасеточных глазах плясали костры.

– Храм Крылатый Вж. Уважать храм.

– Сейчас уважу, – быстро проговорил Купер и, ловко подпрыгнув, ткнул горящей палкой в сторону Шурша. Тот с шипением шарахнулся.

– Отставить! – Грег вскочил следом, нашарив на поясе ныне вполне реальную кобуру с реальным лазерным «Тайссоном». – Купер! С ума сошел?

Сидеть остался только Ник, остальные подорвались со своих мест. Кинси отошел на безопасное расстояние, спасая свой рюкзак; Майлз поднялся и теперь настороженно переводил взгляд с Грега на Купера. Где-то загукало, сухо зашелестело – электянин скрылся в высоких, выше человеческого роста, зарослях осоки. Купер бросил палку обратно в костер. – Чего всполошились? – он криво усмехнулся. – Подумаешь, подпалил козявке зад…

– Господь добр, – глядя в пустоту, сказал Ник. – Он поможет.

* * *

По земле тянуло теплой болотистой гнилью, в отдалении что-то чавкало, ухало и изредка тяжко вздыхало. Но разбудили Грега не звуки, разбудило предчувствие. Такое дурное, что едва продрав глаза и кое-как напялив ботинки, он кинулся проверять спальники. Майлз посапывал на своем месте, по-детски подпихнув под щеку кулак; Купер растянулся ничком и тоже, казалось, крепко спал. Рядом с ним было место Кинси. Грег некоторое время отупело разглядывал пустой спальник, пытаясь сообразить, куда в такую рань мог подеваться толстяк. А потом услышал крик.

Он рванул из кобуры пистолет и ломанулся напрямую, через заросли. По щекам тонкой леской хлестали стебли, и лицо быстро намокло то ли от крови, то ли от росы. Какая-то мелочь с писком шарахалась из-под ног, и сквозь колотящий в ушах пульс доносился визг Кинси: «Что ты стоишь?! Ты же обещал! Обещал!»

Грег выскочил из осоки и едва успел затормозить – нога по щиколотку провалилась в серую жижу. Метрах в двадцати, среди подернутых сизым туманом мшистых кочек, он увидел Кинси. Точнее оставшуюся от него голову и правую руку, каким-то чудом все еще удерживающую рюкзак над поверхностью. На берегу стоял электянин.

– Чего ты ждешь? – крикнул ему Грег. – Вы же умеете проходить по болотам!

– Пом… гите, – сдавленно прохрипела голова.

Не снимая ботинок, Грег дернулся было на помощь, но за спиной скрипнуло:

– Не ходить. Нельзя.

Словно услышав, туман над головой Кинси рассеялся. Болотистая ряска задрожала, ожила, и вдруг, приподнявшись, жадным языком слизнула внутрь себя и голову, и рюкзак. На глянцевую поверхность всплыл и тягуче лопнул большой мутный пузырь, а следом края ряски, точно стянутая умелым портным бархатистая ткань, сомкнулись над тем местом, где еще недавно виднелась розовая младенческая плешь.

Ноги ослабли, как будто Грегу с размаху врезали под колени. Сзади послышались голоса и дробное чавканье ног по грязи. Зашуршали верхушки стеблей, и через миг из зарослей выскочил сначала растрепанный спросонья Купер, а за ним и Майлз. – Где Кинси? – спросил он. – Что тут происходит?

– «Склизкий Джо» тут происходит, – мрачно ответил Грег. – Можешь попрощаться со своей сотней.

Они постояли молча, делая вид, что отдают дань памяти ушедшему товарищу, хотя на самом деле каждый думал об одном и том же. О том, что путь к храму проклят. Что по воле злого рока ни одной группе не удалось еще дойти до храма в полном составе. По статистике в пути гибнут два-три человека из пяти. И их группа, увы, не стала исключением. И, разумеется, каждый думал о том, кому из них суждено стать следующим.

– А ведь эта штабная крыса о чем-то вчера с Шуршем договаривалась, – задумчиво произнес Майлз. – Я поссать отошел перед сном и видел, как они шушукались.

– Он хотел через болото пройти, – высказал свои догадки Купер. – А эта гнида его утопила…

– Шурш – проводник, – безучастно произнес электянин. – Ч’эловек желать идти другой путь. Ч’эловек главный, Шурш подчиняться. Не нападать. Не спорить. Не спасать.

Он развернулся, проковылял мимо и вскоре исчез в зарослях.

– Все в руках Господа, – пробормотал ему вслед неслышно подошедший Ник.

* * *

Весь день шли молча – смерть Кинси висела над остатками группы призрачной тенью. Грег, срывая старые мозоли и натирая новые, карабкался в гору последним, присматривая за остальными и прикидывая, что если каждый день терять по человеку, то к концу пути заходить в храм будет попросту некому. И тогда его, скорее всего, уволят. Солдат из него в свое время вышел никудышный. С безопасностью группы справиться он не смог. Никто не знает, но и мужчина-то он дефективный.

А может, нужно было попробовать самому вытащить Мэтта Кинси? Даже ценой своей никчемной жизни? Заодно освободить Дженни. Остаться в ее памяти лишь теплым воспоминанием с привкусом горечи.

Шпарящие полуденные солнца превращали небольшое высокогорное плато в раскаленную сковороду. Плеснуть немного масла – и из группы вышел бы натуральный фритюр. Невозможно было представить, что в какой-то сотне миль к югу другие люди живут совсем другой жизнью: с перламутровыми от ракушечника пляжами, ровным двусолнечным загаром, ради которого не нужно без конца вертеться с боку на бок. С запотевшими стаканами и изысканными шлепками деликатесов на огромных белоснежных тарелках. Жизнью, которую им отвоевали безымянные человечки, вынужденные жариться сейчас на этой чужой, отвергающей их планете.

Справа по краю обрыва уходила вверх поросшая редкими пучками сухой травы тропа, но Шурш указал налево, на почти отвесный каменистый склон.

– Туда.

– Все, я пас. – Майлз рухнул на камни и уронил голову между колен. – В пень этот храм, я все равно сейчас сдохну. Какая разница, от чего.

От пота щипало глаза. Грег вытер их запястьем и тоже притулился на камни. Рядом плюхнулся, вытянув журавлиные ноги, Ник.

– Да этот таракан просто решил всех нас извести, с плохо сдерживаемой яростью процедил Купер. – Ему мало Кинси, он хочет, чтобы мы все остались вялиться на этой горе, – он подошел к электянину вплотную. – Что, насекомое, не желаешь нас в свой храм пускать?

Шурш попятился.

– Храм Крылатый Вж. Не мой.

– Конечно, Вж, – процедил Купер, напирая. – Мало вы наших ребят погубили… Помнишь капрала Уильямса, гнида? Джимми Уильямса? Как он корчился в судорогах от вашего яда…

Шурш молча отступил еще на пару шагов.

– Угомонись уже, – устало сказал Грег. – Электяне давно капитулировали.

– На бумаге, Андерсон. Ты что, так и не понял, тупица? Они же только на бумаге капитулировали. А сами теперь остатки добивают…

Послышался шорох камней, Грег обернулся, и сердце рухнуло в кишки: электянин с Купером стояли на самом краю обрыва, там, где начиналась тропинка.

– Что за…

Шурш, словно в спину у него были встроены магниты, прилип к скале, а у Купера под ногами вдруг начали осыпаться камни. Его попытки удержать равновесие и найти точку опоры со стороны выглядели диким первобытным танцем. Грегу были знакомы «голодные камни»: прочная с виду поверхность обрыва вдруг становится хрупкой, как первый осенний лед на лужах, и если вовремя не зацепиться…

– Купер!

Он подскочил к обрыву почти вовремя: одна нога Купера соскользнула в бездну. Он нелепо, зато весьма удачно взмахнул руками, – Грег успел поймать его ладонь, а другой рукой ухватиться за ветку торчащего из скалы сухого дерева.

– Вытащи меня! – заорал висящий над пропастью Купер. – Тащи, Грег!

На какие-то доли секунды Грегу показалось, что Купера ему не вытянуть – слишком здоровый. Он глянул за край: они забрались так высоко, что даже вечная электянская дымка стелилась теперь внизу мягким ковром, а над ней, куда ни глянь, царила ослепительная манящая пустота.

Достаточно только разжать пальцы, и все закончится.

Зачем ему деньги? Зачем обратный билет?

Он ведь не дурак и прекрасно понимает, какая жизнь ждет его по возвращению. Словно прощаясь, перед глазами пронеслось их с Дженни несостоявшееся будущее: вот безуспешные попытки искусственного зачатия, а вот она его успокаивает – ведь он не виноват, просто… На все воля Господа. А дальше уже он успокаивает ее через несколько лет, когда из-за его судимости опекунский совет откажет им сначала в допуске к банку донорской спермы, а потом и в усыновлении. Следом усталость, разочарование и банальная фраза, которая, возможно, случайно, но рано или поздно сорвется с ее поблекших губ: «Я тебе всю молодость отдала…»

Раздался сухой треск, Грег инстинктивно оглянулся и встретился глазами с электянином. В темных фасеточных озерах не было ровным счетом ни-че-го.

Наверное, так смотрит на нас Господь, если он существует.

Грег вдруг разозлился: ну уж нет, дудки! Больше в его группе никто не погибнет. Собрав последние силы, он представил себя гигантской пружиной и, резко развернувшись, выдернул Купера обратно на плато.

Подбежавший Майлз выглядел ошарашенно – похоже, все действо заняло какие-то считанные секунды.

– Андерсон… Купер…

Грег трясущимися руками зачем-то отряхивал колени, Купер с жалобными завываниями отползал в сторону от обрыва.

– Господь не оставит нас, – хрипло выдавил долговязый Ник.

Он так и остался сидеть на камнях.

* * *

Снилась Земля. Августовское утро, окутавшее ранчо прохладным туманом. Дженни на пороге их дома. Сонная, она стояла в старенькой ночной сорочке, грустно улыбалась и почесывала бледную лодыжку узкой ступней другой ноги. Грег хотел кинуться к жене, чтобы обнять, прижать к себе, стройную и легкую, но проснулся от прострелившей его дикой боли – между ног горело, как будто он только что схлопотал бейсбольным мячом в пах. Стиснув зубы, он попытался встать. Перевернулся и неожиданно обнаружил над собой жвала.

– Тебе-то еще чего? – простонал Грег.

Электянин присел, неуклюже растопырив служившие ему коленями щетинистые сочленения.

– Ч’эловек должен уходить.

Букву «ч» он не произносил, а как-то странно прощелкивал, – то ли речевой аппарат не справлялся с отдельными звуками, то ли это был некий изощренный способ унизить инопланетных завоевателей.

– Куда уходить? – Грег потер глаза. – Что тебе не спится?

– Шурш знать безухий ч’эловек. Весь народ Вж знать. Безухий ч’эловек герой. Не распылять дым над деревня.

Грег опять застонал, но на этот раз не от боли. Его будто головой макнули в прошлое: сразу вспомнились и суд, и приговор, и последующая нищета. Стоило всё это пары сотен инопланетных самок с яйцами и детенышами, которых потом все равно придушили?

В паху продолжало гореть. Хотелось подтянуть колени к животу, скрючиться эмбрионом, попробовать снова провалиться в спасительный сон, к Дженни. Грег нахмурился:

– Чего ты приперся?

– Ч’эловек хороший. Должен лететь на железный жук.

– Куда лететь?

– На свой место. К самка. Делать личинка.

– Я не могу.

Электянин смотрел сквозь него. В глазах – беспросветная тьма.

– Есть самка. Личинка будет. Много хороший личинка…

Грег почувствовал, как изнутри вулканической магмой поднимается все то, что тихо кипело последние несколько недель. С тех пор, как он получил результаты спермограммы.

– Идиот! У меня не может быть личинка! Ни одной, ни много, нисколько! Понимаешь, тупое ты насекомое!?

– Крылатый Вж смотреть на нас. Делать личинка. Растить личинка…

– Пшел к черту, – прорычал Грег и завернулся в спальник. Шурш ушел. Слышно было, как перекатились под его конечностями несколько мелких камней, и снова все стихло.

Грег еще долго не мог заснуть. Лежал, дыша ртом и чувствуя, как постепенно намокает под щекой пропахшая инопланетной пылью ткань спальника.

* * *

Утром дымка слегка рассеялась, и с горы стал виден храм – два ровных, как шляпки шампиньонов, белесых купола, в каждом из которых матовыми желтоватыми бликами отражались два солнца.

Группа заметно приободрилась. Ночной лагерь спешно свернули, позавтракали и двинулись по тропинке вниз. Скалы сменились сначала сухим кустарником, потом кое-где стала появляться сочная зелень, и постепенно едва заметная тропинка снова оказалась в самой чаще влажных джунглей. Впереди ковылял электянин, за ним Купер, Ник и Майлз. Грег замыкал процессию. Шли споро, время от времени матерясь, когда под ноги попадались выпирающие из земли корни. Купер орудовал по сторонам длинной палкой, со смачным хрустом срывая радужную леску утренней паутины. Конечная цель экспедиции, хоть и ненадолго, но оказалась в поле зрения, и тот факт, что до сих пор никто больше не погиб, придавал сил. Грег и сам поддался этому иррациональному куражу. Кто бы ни сидел там, над облаками – бог, Вж или другой равнодушный к своему народу хозяин, они его таки поимели. Вон, над верхушками деревьев уже виднеется просвет, а значит…

Позже, покадрово анализируя ситуацию, Грег успокаивал себя тем, что шансов у него все равно не было. Все произошло молниеносно: как какой-нибудь архетипичный мушкетер, Купер сделал короткий выпад, с силой ткнув палкой Шурша в спину, а тот взмахнул передними конечностями, словно бы собирался сдаться, и завалился в кусты.

По барабанным перепонкам резануло, будто врубили допотопную церкулярку. Однажды услышав, этот визг ни с чем не спутаешь. Грег за свою жизнь навидался всякого, и ему не требовались услуги переводчика, чтобы распознать этот крик – полный страха и отчаяния вопль раненого живого существа. Крик о помощи.

Захлопав крыльями, по кустам зашарахались невидимые птицы. Грег оттолкнул с дороги Майлза и кинулся вперед, на ходу вырывая из кобуры «Тайссон».

Шурш верещал и бился, с головы до ног оплетаемый хищными змеями ярко-салатовых лиан. Стрелять по ним было опасно – слишком высока вероятность ранить, а то и убить электянина. Грег замер с пистолетом, лихорадочно высматривая, где гигантская росянка прячет свой зев.

– Что, козявка, как тебе встреча с естественным врагом? где-то рядом истерично выкрикнул Купер.

В буйстве беспрерывно движущейся зелени мелькнуло что-то нежно-розовое, похожее на щенячий язык. Шурш заверещал и задергался пуще прежнего.

Грег прицелился. На указательном пальце, ближе к подушечке, ощущалось хорошо знакомое сопротивление спускового крючка. Нажать не успел – пистолет выбили из рук, и Грег задохнулся от удара в живот.

– Даже не думай, Андерсон! – Руку заломили за спину, под челюсть ткнулся острый металл.

– Ты совсем с катушек съехал, Купер? – прохрипел Грег. Перед глазами была покрытая мхом земля, по которой плясали алые мушки. – Он же проводник…

– Был проводник да сплыл! Выберемся без него, вон выход из леса!

– Под суд захотел? – Грег повел плечом и сразу почувствовал, как кольнуло кожу и по шее за воротник сбежала горячая капля. – С чего бы? Несчастный случай! Или ты, паскуда, сдать меня хочешь? Что, думаешь, никто не в курсе, за что тебя в рядовые… Майлз, ты что творишь, твою мать!..

За спиной сухо щелкнул курок, мелькнули марганцовочного цвета всполохи. Росянка зашипела, словно ее обдали кипятком. Майлз шагнул ближе и выпустил еще пару зарядов прямо в зев. Обмякшие стебли дернулись в судороге и стали сползать на землю безжизненными кольцами. Шурш мигом содрал с себя остатки, кузнечиком скаканул обратно на тропинку и принялся суетливо оглаживать туловище руками-щетками.

– Нож на землю, – металлическим голосом скомандовал Майлз.

Грег смотрел на него и не узнавал. От жизнерадостного парня, который несколько дней развлекал всю группу байками про баб и выпивку, не осталось и тени: сжатые в тонкую нитку побледневшие губы, проступивший рельеф скул и равнодушно-спокойные глаза. Глаза, которые отлично гармонировали с черным дулом лазерного «Тайссона».

– Тебе все равно крышка, Купер. Отпусти Андерсона и отойди, не бери еще один грех на душу.

– Идиоты! – Купер все же убрал нож, и следом Грег получил ощутимый тычок в спину. – Вы, вы все! Вы что, так и не поняли? Почему всегда погибаем мы, люди? Ни одной местной твари не погибло в этих сраных экспедициях…

– Нож на землю, – оборвал его истерику Майлз.

В наступившей тишине слышно было лишь тихое стрекотание зализывающего раны Шурша.

– Ты же это не серьезно, малыш? – изменившимся голосом спросил Купер.

Майлз молчал. Молчал до тех пор, пока не стукнулся о землю металл ножа.

– Два шага назад.

Купер шумно сглотнул. И шагнул: один… два.

Глаза у Майлза чуть сузились, указательный палец на спусковом крючке едва заметно побелел.

– Стой! – Грег выступил вперед, частично прикрывая собой Купера, и поднял руки в примиряющем жесте. – Не надо. Опусти пушку. Лейтенант Купер все понял.

Он развернулся и от всей души впечатал кулак в красивый подбородок. Видимо, от неожиданности Купер качнулся, ноги у него заплелись, и он рухнул на задницу.

Грег потер кулак.

– Ты понял?

– Пошел ты… – потирая челюсть, промямлил Купер.

Майлз ещё несколько секунд постоял, словно раздумывая, а потом медленно опустил руки, поднял предохранитель и как ни в чем не бывало протянул пистолет Грегу:

– Не роняй больше. И лучше держи этого говнюка на прицеле, – он кивком указал на сидящего на земле, двигающего челюстью Купера, – пока не доберемся.

– Господь помог, – дрожащим голосом пробормотал стоящий в сторонке Ник. – Почти добрались.

* * *

От самых маковок храм был покрыт лианами, каким-то бурым лохматым плющом и больше напоминал два трухлявых гриба, растущих из одного основания. В том месте, где обычно располагается вход, курчавая зелень была аккуратно острижена небольшой аркой. За ней зияла пустая, как глаза электян, чернота. Вверх ко входу вела лестница с широкими и высокими, явно не рассчитанными на гуманоидов ступенями.

Внушительных размеров площадь перед храмом была вытоптана до мельчайшей пыли. С противоположной стороны от леса, на обочине, стоял допотопный армейский фургон и два красных экскурсионных автобуса. Рядом с автобусами прохаживались утомленные долгим переездом туристы. Разминали ноги, лили на руки воду из пластиковых бутылок, любовались маковками храма, придерживая шляпы на запрокинутых к небу головах.

Беззвучно шевеля губами, Ник опустился на колени и быстро пополз к ступеням, оставляя после себя в пыли гладкую, как от гигантской гусеницы, дорожку. Купер цыкнул сквозь зубы что-то вроде «крысы продажные» и тоже ушел, впечатывая рифленые армейские подошвы в «гусеничный» след.

– Эй, а как же прощальные объятия? – крикнул им вслед Майлз. – Я еще не успел рассказать про дочку фермера…

Грег мялся, не зная, что ему сказать напоследок.

«Прощай»? Слишком пафосно. «Увидимся»? Вряд ли Майлзу захочется встречаться. «Выздоравливай»? За все время в пути про болезнь никто и слова не сказал. Словно боялись накликать. И Грег не чувствовал себя вправе нарушать это неписанное правило.

Майлз первый протянул ему руку. Рукопожатие у него было приятное, крепкое и сухое.

– А ведь я бы его убил, если б не ты, – сказал он, снова становясь лет на десять старше. – Не знаю, что на меня нашло.

– Не стоит брать на себя чужую работу, – ответил Грег. Предоставим смерти обходиться своими силами.

Он чертыхнулся про себя: прощание вышло пафосным и натянутым.

– Ну тогда пока, что ли… – пробормотал Майлз, высвобождая руку. – И тебе пока, муравей! – обратился он к стоящему рядом электянину. Тот остался безучастным, и Майлз вдруг порывисто обнял Грега. – Даже не верится, что больше не увижу эту рожу! – горячо прошептал он на ухо. – Прикинь, уже сниться мне начал. Будто сплю я, а это чучело приходит ко мне, наклоняется и смотрит, смотрит. А потом и говорит, мол, уезжай-ка ты, Майлз, домой. Здесь не твой место. Жуть!

Он вдруг рассмеялся, легко и свободно, словно внутри у него лопнула наконец стягивавшая нервы резинка. Похлопал Грега между лопаток, закинул за спину рюкзак и побежал к храму, по дороге подпрыгнув, как ребенок, получивший на день рождения подарок, которого и не ждал.

Грег обернулся к электянину.

– Он ведь выздоровеет.

Это не было вопросом, но Шурш шевельнул жвалами:

– Возможно.

– Как думаешь, храм лечит бесплодие? Может, и мне сходить?

– Можешь.

Грег помолчал, раздумывая о Майлзе, о той ночи и странной боли в паху.

– Но могу и не ходить, верно?

Шурш не отвечал, и теперь в его молчании Грегу чудилась многозначительность.

– А Купер? А Ник? Они выздоровеют?

– Крылатый Вж смотреть на нас, – прощелкал в пустоту Шурш. – На одном крыле день, на другом крыле ночь.

На одном крыле засуха, на другом – дождь. На одном крыле мы. На другом – наши дела. Крылатый Вж взлетать каждое утро. Крылья делать баланс.

– А если баланса нет, то вы его восстановите, не так ли? усмехнулся Грег. – Ты и остальные проводники. Получается, Купер был прав? Это вы решаете, кому жить, а кому… Только знаешь что? Вы упускаете из виду один маленький нюанс: ваша планета не нужна была военным. Она нужна была правительству и тем толстосумам, что рубят сейчас бабки на строительстве пятизвездочных отелей. Да даже вон, этим, – он кивнул в сторону автобусов. – Почему же вы наказываете только тех, кто исполнял приказы? А как же…

Договорить Грег не успел. Его прервал истеричный вопль одной из синьор:

– Боже мой, Уильям! Что это? – она прыгала на одной ноге рядом с грузным мужчиной, по всей видимости, мужем, и в отчаянии совершенно неприлично задирала юбку, чтобы продемонстрировать другую ногу, с виду крепкую и загорелую. – Господи, это ведь не оно?! Я слышала, слышала! Вызовите медиков! Срочно! Я умираю!

– Подожди… – опешил Грег. – Что ты… Я не хотел… Я же не это имел в виду…

– Шурш – проводник, – скрипнул в своей манере электянин. – Не спасать. Не убивать.

– Но тогда… как? Как, черт возьми?!

– Крылатый Вж смотреть на нас.

Вокруг женщины начал собираться народ, но близко подойти никто не решался. Она крутилась на месте, вереща, как подбитая сойка; муж растерянно одергивал юбку и бубнил что-то успокаивающее. До Грега доносились лишь обрывки фраз: «…только не гражданские…», «…среди военных…», «…отсутствие гигиены…»

Подбежала нимфа в костюмчике турсектора, попыталась вывести женщину из толпы. Все шарахнулись врассыпную.

– Что ж, – Грег повернулся к электянину, – значит, благодаря Вж, без работы я точно не останусь. Будешь моим проводником в следующей экспедиции?

– Нет. Ч’эловек возвращаться на свой место.

Шурш вдруг согнул щетинистую двупалую конечность, сунул ее между грудными панцирными створками и вынул на свет толстенную пачку зеленых купюр. Грега передернуло. – Кинси, да?

– Он хотеть менять жизнь на бумажка. Шурш не нужна бумажка. Ч’эловек нужен билет на железный жук. Возвращаться к самка. Делать личинка.

Он протянул пачку. Здесь явно было больше, чем стоил обратный билет. Существенно больше. Грег пару мгновений колебался, а потом осторожно взял пачку и взглянул на Шурша.

В фасеточных глазах электянина отражалось много маленьких Грегори Андерсонов.

Мария Седых

Владимир

Как умирают такие, как мы? Чаще – медленно: рассыхаемся всего за несколько сотен лет; плесневеем и пухнем от сырости под дождём и снегом; гниём на свалках, становясь на время пристанищем птиц, грызунов и бесчисленных насекомых. Иронично получается: ты сделан для музыки, а в конце жизни оказываешься вдруг домом для каких-нибудь мышат и тараканов. Ты уже не в силах издать ни звука, но тишина спасает тех, кто в тебе спрятался.

Иногда – быстро. В огне, без надежды на спасение; нет-нет – кто-то, может, попытается спасти из пожара любимое кресло, но о тебе вряд ли вспомнят. Нелепо – от падения с высоты; если такое кто-нибудь увидит, будет много раз пересказывать случай товарищам.

Можно припомнить ещё множество обыкновенных и необыкновенных способов завершить существование инструмента. Но главный признак того, что жизнь твоя завершилась – молчание.

Я погиб от взрыва.

От таких, как я, после смерти обычно остаётся остов – чугунная рама, к которой крепятся струны. От меня и этого не осталось.

Но мне повезло: в миг гибели моих клавиш касались умелые пальцы; на моих струнах играли! В миг гибели я звучал. Поэтому, когда раскололась дека, рассыпались клавиши, лопнули струны – словом, когда разлетелось на части моё гладкое чёрное тело, всюду разлетелась и наша с музыкантом мелодия – прерванная, взорванная, но отчего-то выжившая.

«Не такой судьбы желал мне мой мастер», – мог бы сказать я, если бы умел говорить, и если бы меня действительно создал какой-нибудь почтенный мастер. Но не могу: меня создавали многие, и довольно торопливо. Зато в очень древнем городе.

Одни мастера вырезали из дерева мой футор, вирбельбанк, молоточки; другие – отлили из чугуна раму, а из латуни педали; третьи сделали из стали, шёлка и меди струны. Были ещё волшебники, которые связывали всё это в то, что позже я буду называть «я»; и те, что проверяли, как я звучу, и всё ли со мной хорошо – должно быть, врачи.

На внутренней стороне моей крышки выгравировали имя: «Владимир».

«Хорошо», – подумал я.

Вспомнив о том, сколько их было, и как они старались, всё же скажу: не такой судьбы желали мне мои мастера.

Судя по всему, они хотели, чтобы я помогал учить и учиться: я оказался в школе. У кого-то – один мастер и один хозяин; у меня – много мастеров и никакого хозяина. Зато много тех, кому я нужен.

Учительница музыки, совсем юная, играла так, чтобы слышали все – и дети, с которыми она разучивала песни, и глуховатая Марья Ильинична, жившая на другой стороне улицы.

Учитель физики, совсем старенький, играл так, чтобы не слышал никто, кроме него. Вечером, после уроков и дополнительных занятий, он брал ключ от класса, в котором я готовился ко сну, подходил ко мне, садился, поднимал крышку и некоторое время сидел, молча глядя на клавиатуру. Я вслушивался в него – и пытался угадать, что он собирается играть.

Прохожие в такие вечера посматривали на единственное окно школы, в котором горел свет, и гадали, что за двоечник отрабатывает прогулы до позднего вечера. Окно светилось ярко-жёлтым, осеннее небо – ярко-синим, и учитель физики тихо-тихо играл Гершвина.

Потом в кабинет кто-нибудь заглядывал – обычно вахтёрша. Учитель смущался, закрывал крышку, стараясь не сделать мне больно, и уходил.

До утра я оставался один. А с утра – всё сначала: ещё до рассвета дети начинали разучивать новые песни, учительница музыки – стучать по клавишам, стучать по педалям, стучать крышкой. Она могла стучать даже теми моими частями, которые для этого не предназначены. Талант.

На переменах на мне играли «Собачий вальс». За первый учебный год первые четыре такта этого сочинения на мне сыграли сто пятьдесят четыре раза. В этом вальсе, который и вальсом-то не был, мне отдавили педали, наставили ссадин и, чего скрывать – весьма расстроили меня.

Но только в физическом смысле. Что касается чувств – разве можно расстраиваться, когда ты отвечаешь замыслу своих создателей? Когда работаешь каждый день? О нет. Я был полезен – и оттого доволен этой бестолковой шумной жизнью.

И всё же струны требовалось подтягивать.

Меня настраивали – обычно дважды в год – и всё возвращалось к началу строки. Ключ отпирает кабинет, круглоголовые дети рассаживаются по линиям; учительница недолго ждёт, когда буря в классе превратится в штиль, – и начинаем.

А потом расстроилось что-то, чего не мог исправить ни один настройщик – не в нас, а вокруг. В школе сменился директор; и директор директора, и руководство всех директоров во всех школах и городах тоже почему-то сменилось. Новый начальник решил, что уроки пения не нужны. А если и будут нужны, то не с таким инструментом.

Меня забрала учительница литературы. Учителю физики, который любил играть на мне, но почему-то давно не заходил, она приходилась дочерью. У неё дома старика почему-то не было; с тех пор я вообще не слышал его.

Зато слышал «Рапсодию в голубых тонах»: днём – по радио и из-под иглы винилового проигрывателя; по ночам внутри себя, тихо-тихо – как играл учитель физики.

Теперь у меня была хозяйка. К счастью, маленькая и весёлая – внучка преподавателя физики и дочка учительницы литературы. Может быть, именно поэтому она совсем не хотела преподавать и учить.

Она хотела быть музыкантом.

«О. Вовка», – сказала она, впервые открыв меня. Будучи немного старше меня, она имела полное право обращаться ко мне именно так; к тому времени ей уже стукнуло семь.

Она поёрзала на стуле. Ноги пока не доставали до педалей. Девочка решила встать и пройтись вдоль клавиатуры. Нашла «мышонка» на верхней «си» – там, где молоточек касается трёх самых коротких струн, и «медведя» на нижней «ля», удивившись, как вибрирует самая толстая струна. Потом послушала «ноты посерёдке» – и нашла несколько любимых: «фа-диез» и «ля» первой октавы.

Мама пообещала купить девочке, если та окончит музыкальную школу и поступит в училище, какую-то фарфоровую даму. Видимо, очень красивую: девочка проводила со мной столько времени, что я боялся ей наскучить.

Но мастерство давалось ей нелегко, а потому она дорожила тем, чему удавалось научиться; то, что было сложно освоить, приобретало особую ценность, когда становилось привычным. Победы давались так непросто, что моя девочка скорее не училась, а боролась; и это её захватывало.

Мы играли Шуберта, Шумана и Шопена. Баха и Бетховена. Моцарта и Майкапара. Но больше всех она любила Скарлатти, Глиэра и Чайковского.

А я любил её. Даже когда у неё получалось фальшиво; даже когда на клавиши капали слёзы.

Однажды я проснулся и понял, что я не один. На чёрной крышке моего корпуса стояла белоснежная фарфоровая дама. «Эвтерпа, покровительница музыки», – говорили о ней домашние.

Дама, хрупкая и полуголая, видимо, всем очень нравилась. А мне больше нравилась моя девочка – как раз за то, что хрупкости в ней я не слышал. Кожа её была – шёлк, а волосы медь; но внутри – о, внутри она, как струна, была из стали.

Нет, я ей не наскучил. Просто появилась та, с кем ещё трудней – а значит, интереснее. Я помню, как впервые услышал их вместе: они сели перед зеркалом, моя девочка сжала деревянные бёдра виолончели коленями, посмотрела на себя – и мы, все трое, отметили про себя, как цвет её волос подходит к цвету нового инструмента.

Всё реже они проводила время со мной, всё чаще – с ней. Через несколько лет моя девочка стала работать в оркестре, вышла замуж за контрабасиста и куда-то уехала. Полуголую фарфоровую даму она забрала; меня – нет. Но я понимаю – со мной тяжело.

В физическом смысле.

Дальше была тишина – будто кто-то объявил сто лет молчания. Сложно предположить, сколько времени прошло на самом деле – сначала я считал недели, прожитые без дела; потом – месяцы; потом – годы. На отметке в пять лет я сломался.

В переносном смысле.

В физическом мне тоже приходилось тяжко: струны обвисли, как у дряхлой развалины. Кроме того, на меня, как на комод, ставили и складывали всё подряд – подсвечники, часы, книги, диски, мягкие игрушки. На мою крышку кидали шапки и пальто; казалось, она приросла ко мне, и никогда не откроется. Я превратился в мебель. Чувствовал себя немым и немощным.

Мы – не скрипки: годы не делают нас лучше. В этом мы больше похожи на людей.

Отведённое мне время совсем не хотелось проводить молча: ты ведь живёшь, пока звучишь.

Поэтому однажды я решил, что умер.

А потом появился мальчик.

Откуда он взялся, я так и не понял. Первые несколько недель он казался совершенно бесполезным: маленький, с огромной головой, он даже ходить не умел – только плакать и кричать. Однажды, когда он снова принялся рыдать, ему показали, что произойдёт, если открыть крышку «чёрного шкафа» и нажать на белые пластины.

Я зазвучал – и понял, что не умер.

Он удивился и замолчал.

С тех пор, когда он расстраивался, его подносили ко мне и играли несколько нот. Верхние ноты его веселили – так я узнал, что он умеет ещё и смеяться.

Тайна «старого шкафа», за который меня привыкли принимать, так впечатлила мальчика, что он стал лезть ко мне под крышку, едва смог дотянуться до неё.

Однажды он полез под крышку, прищемил себе пальцы и снова принялся плакать и кричать.

А когда научился говорить, первым делом попросил вызвать для меня настройщика.

Ладно, это небольшое преувеличение. Но вот чистая правда: настройщик пришёл к нам домой в четвёртый день рождения мальчика. Мастер подтянул струны; и после, когда все отмечали рождение мальчика, тот провёл праздник со мной, нажимая то одну, то другую клавишу, и слушая, как изменилось их звучание.

Оказалось, что у меня тоже праздник.

Мальчик этот не был похож на мою девочку – скорее на её сестру.

Он начал заниматься, но оказалось, что ему сложно упражняться каждый день. Он вертелся, бегал по комнате и думал о чём-то своём – таком далёком, что я отчаялся.

Оказалось, зря.

Он надолго оставлял меня. Злился, бросал попытки усидеть на месте, и спустя время возвращался. С каждым разом он становился выше и красивее.

Он начал играть, когда перестал расти. Видимо, когда внешний рост приостановился, у организма появились силы вырастить что-то внутри – может, струны и молоточки, как у меня. Во всяком случае, очень на то похоже: он играл что-то невообразимое; то, чего я никогда ещё не исполнял и даже не слышал; то, что мог выдумать только кто-то на меня похожий – со струнами и молоточками внутри.

Я не знаю, что он делал с этой музыкой – куда и кому относил, когда заканчивал очередное сочинение или песню. Но мне кажется, что эту музыку любили. Может, кое-кто. Может, многие.

Я знал, что он любит тех, для кого сочиняет и играет. А поскольку новые «вещи» он приносил мне всё чаще, я знал: это взаимно. Моему мальчику повезло.

Однажды, в честь какого-то события, моя девочка – его тётя – подарила ему Эвтерпу. Одна рука у фарфоровой дамочки откололась. Голова тоже, но её приклеили обратно. Нос, правда, так и не нашли. Но боевые шрамы только придавали ей очарование.

Когда квартиру, где я жил три десятка лет, продали, мой мальчик забрал меня; но не домой, а туда, где звон стаканов заглушал мою игру. Так мне вначале показалось.

«Работы будет много», – пообещал мальчик после первого вечера в кафе.

И не обманул. Звон стаканов заглушал меня, когда в красном бархатном зале, душном и набитом публикой, звучал мой пожилой голос; но когда к нему присоединялся ещё один юный и живой – нас слушали, затаив дыхание.

Она пела чисто и искренне. К тому же она чувствовала музыку моего мальчика, и вместе мы – его замысел, я и она звучали удивительно.

Откуда она взялась? Может, оттуда же, откуда и он; а может, ему снова повезло, и он её где-нибудь нашёл. Сестра, подруга или любимая – я не знал. Какая разница? Мне казалось, что она – муза. Это было важнее всего.

А в пару фарфоровой музе она принесла откуда-то бронзового Чайковского – солидного, в кресле, за пюпитром. Она поставила его справа от Эвтерпы, и получилось так, будто композитор правой рукой опирается о пюпитр и смотрит в сторону, а левой отгоняет музу, требуя тишины: «Погоди-погоди».

Подруга моего мальчика подумала – и пересадила Чайковского так, чтобы он смотрел прямо на музу, а левой отгонял весь прочий мир.

– Другое дело, – улыбнулся мой мальчик.

Его всегда чистые руки, суховатые от холода и частого мытья, и её чистый голос, надломленный только в одном месте на си-бемоль второй октавы – были связаны. Но си-бемоль он всегда нарочно пропускал; и на репетициях они развязывали лишние узлы: он просил её не бояться брать ноты, которые казались недосягаемыми; она его – не упрощать то, что на первый взгляд казалось сложным. Так они сбрасывали невидимые путы – не разрывая, а постепенно ослабляя хватку; все, кроме той незримой линии, что соединяла их.

Я не смыслю в устройстве человека – вы придуманы гораздо сложнее нас – но мне казалось, что их соединяла не невидимая нить, не лента и даже не струна; мне казалось, что это сосуд: хрупкая трубочка, которую они всегда боялись повредить, была всегда наполнена чем-то драгоценным; по ней они передавали это драгоценное друг другу – и оно помогало им не только жить, но и звучать – вместе.

Иногда этот сосуд меж ними натягивался до предела, и тогда оба плакали и кричали. К счастью, редко.

Так, рука об руку, мой мальчик и эта девушка могли бы дойти до вершин, о которых и не мечтали. Но случилось так, что кафе опустело.

Сначала я услышал разговоры о том, на каких языках можно, а на каких нельзя говорить в нашем кафе. Потом стал слышать выстрелы – и что-то ещё, невыносимо громкое – где-то снаружи.

А внутри со мной оставались только призраки песен моего мальчика. Они были похожи на мерцающих синих стрекоз.

Невидимые нити, из которых мои артисты выпутывались на репетициях, натягивались под потолком пустого тёмного кафе, как пять бельевых верёвок, и стрекозы рассаживались по ним в придуманном мальчиком порядке. Зная, что никто не поднимет крышку и не увидит клавиши, я тихо играл эти мелодии сам себе.

Напуганные треском выстрелов и раскатами взрывов, ноты каждый раз бросались врассыпную и исчезали. Там, где они касались стана, оставалось слабое мерцание; потом таяло и оно.

Когда мой мальчик и муза зашли попрощаться, я тоже играл – тихо-тихо; но мне показалось, что он услышал – так он на меня посмотрел.

Он стал совсем тонким, мой мальчик, но голос его оставался прежним – рокочущим, тигриным.

А её голос надломился в нескольких местах; но она всё ещё была музой.

– Сыграй что-нибудь, – попросила она моего мальчика.

Они поднялись на сцену. Он стёр пыль с крышки, распахнул её, погладил клавиши.

Муза оглядела пустой зал: время покрыло серым налётом бархатные кресла и белые скатерти, укутало паутиной углы.

Неизвестно к кому обращаясь – может, к паукам – возлюбленная моего мальчика объявила его выступление.

Возлюбленная! Сомнений не осталось. Если бы вы были в том кафе, притаившись где-нибудь за пыльной гардиной, и слышали, как она представляет его совершенно пустому залу, как произносит его имя, – вы тоже не посмели бы сомневаться. Почему-то он не стал играть своё. Он сыграл «Вальс цветов», и она, его цветок, танцевала.

Потом она попросила его сыграть что-нибудь своё. Он отказался.

– На расстроенном пианино мои поделки ужасно звучат, признался он, – а Петра Ильича ничем не испортишь.

Они забрали бронзового композитора и изломанную фарфоровую даму.

– Прощай, Красно Солнышко, – сказал мне мой мальчик.

И они исчезли. Бесследно; не осталось даже мерцания.

Я больше никогда их не слышал; надеюсь, вам повезло больше.

Надеюсь, что они знамениты. Что они выступают. Что он сочиняет – и играет ей. Что она поёт – и любит его.

Я до самой смерти боялся думать, что всё сложится не так. Боялся, что с ней случится то же, что с нашей Эвтерпой. Боялся, что от всего этого злобного грохота он потеряет слух.

Когда я представлял себе это, мне слышалось, будто у меня есть сердце; будто оно из фарфора; будто оно разбито. День, когда я перестал бояться, был тридцать шестым днём моей бездомной жизни.

Меня выволокли под снег, когда в помещении кафе потребовалось организовать какой-то склад. Я остался во дворе. Мне нравились холодные снежинки на моей чёрной спине, рыжие фонари и линии проводов между ними.

Не нравились выбитые стёкла в окнах, вспышки. Не нравилось, когда грохотало совсем рядом; когда было слишком громко. Ещё больше не нравилось, когда после становилось слишком тихо.

Тридцать пять дней мои струны дрожали; не от холода от звука. В них отзывались залпы орудий.

На тридцать шестой день ко мне подошёл человек в тёмно-зелёном. Штаны, куртка, шапка – всё зелёное. Даже глаза; но глаза, в отличие от одежды, были красивые.

– Ты смотри, какой подснежник! – крикнул он кому-то, и я услышал, что голос у него тоже совсем зелёный.

Только ремень через плечо и автомат были как я – чёрные. – На могилу похож твой подснежник! Торчит тут, как надгробие, – отозвался кто-то издали.

Вместо того, чтобы ответить, молодой человек одним сильным движением смахнул с моей крышки снег.

– Не похож, – тихо сказал он – скорее мне, чем своим собеседникам.

Их, судя по голосам, было немало. Интересовал я всего одного из нескольких десятков таких же тёмно-зелёных и вооружённых; но и это казалось чудом.

Он снял перчатки, коснулся пальцами сырых клавиш и услышал, сколько во мне воды. Звуки, прежде стремительные, точные и колкие, размякли.

Молодой человек почему-то не побрезговал моим звучанием – он стал играть. Он выбрал музыку из старого кино – «Романс» Шостаковича, и продвигался по мелодии не на слух, и не глядя на клавиши, а скорее на ощупь; видимо, она звучала в его голове – или в его груди, точно не знаю. Раздаться в моём больном теле музыка уже не могла – я захлёбывался; но мелодия, как нить из плотно смотанного клубка, легко тянулась из моей памяти, потому что руки этого человека наизусть помнили последовательность, из которой складывалась удивительная жизнь длиною в семь минут.

Я не знал, собирался ли он исполнить её до конца. Может, он тоже не знал. Для короткого своего путешествия он выбрал не лучшего попутчика – из-за скопившейся во мне мокроты я выкашливал звуки, которые следовало петь; я молился, чтобы он не останавливался и не заглядывал внутрь: если бы он увидел чёрную плесень, выросшую на потемневших стенках моего нутра, я бы вмиг рассыпался от стыда.

Когда-то я мог дойти – да что уж там, долететь – вдвоём с умелым пианистом до финальной ноты, почти не касаясь земли. А теперь он, этот человек, которому так не подходило оружие и так было к лицу играть на фортепиано, будто бы тащил меня, хворого, волочащего ноги, по сырым сугробам, по мёрзлому болоту, стараясь увести подальше от молчания, от забытья. Он вёл уверенно, без страха и сомнений, и мы двигались в верном темпе, задуманном композитором; но успеть дойти до конца нам не удалось.

Вместо очередного аккорда, слышного только мне и ему, раздался звук, слышный за несколько тысяч метров.

Удар не оставил шанса ни нам, ни мелодии.

Меньше, чем за такт, не стало ни рук, помнивших музыку наизусть, ни головы, в которой она звучала, ни груди, в которой она становилась живой, ни тёмно-зелёного, ни чёрного, ни белого – ничего не осталось.

Кроме музыки.

Взрыв поднял в воздух снег и рассыпавшиеся крошкой стёкла, куски человеческих тел и жилищ, кости и бетон, крик и скрежет. Горело дерево, плавился металл; клавиши, пальцы, струны, жилы, ноты, слова – всё, что было когда-то упорядочено ради простого звучащего смысла, превратилось в щепу, в серую кашу, в горелые ошмётки. Всё взлетело вверх; и опустилось уже дымящейся неживой мешаниной.

Но кое-что осталось в воздухе – и почему-то не оседало, а, напротив, поднималось всё выше; каким-то образом я был частью этого.

Я очень удивился: мне казалось, я останусь внутри хитро собранной чёрной коробки. Я к ней, в конце концов, привык.

Фокус в том, что заполнявшие эту коробку последовательности звуков, не имели склонности привыкать к замкнутым пространствам.

Им нравилось разлетаться под сводами залов и фонарями улиц; им нравилось трепетать в динамиках и покачиваться на радиоволнах; дрожать между волосом смычка и металлом струны – и прятаться в наушниках-капельках. Увлекать за собой, заставлять танцевать, разжигать беспричинную радость и сыпать соль на незримые раны, трогать сердце, запуская по рукам полчища мурашек, вдохновлять и спасать – и вечно двигаться в каждом уголке света, где есть человек. Примерно к этому привыкли наполнявшие меня звуки.

Проще говоря – они были смыслом.

А я оказался составной частью этого смысла. Звучит нескромно, но так уж вышло.

Я вдруг оказался всюду. Чайковский и Гершвин, Бах и Рахманинов, Глиэр и Шостакович, Бетховен и Шуберт, Брамс и Сен-Санс, собачий вальс и свадебный марш, серенады и гимны, любимые сочинения моей девочки и лучшие песни моего мальчика, страсть, облечённая в форму фортепианного концерта, и отчаяние, превращённое в сонату, глупая песенка и великая симфония – всё, чем я жил, жило снова: в детских и гостиных, на театральных подмостках и экранах кинозалов, в самолётах и поездах, в подземных переходах и оркестровых ямах, школьных классах и актовых залах – словом, везде.

Всё это было везде – и было непобедимым.

Я – музыка, понял я.

Я громче взрыва, громче смерти – и чтобы заглушить их, мне даже не нужно кричать.

Я буду звучать, пока есть человек. Я буду с ним, пока он слышит; пока он слушает.

Впрочем, вы можете спросить, зачем вообще меня слушать. С чего бы вам верить советскому пианино? Тем более – мёртвому?

И тогда я замолчу.

Андрей Зорин

Сорок дней

Предупреждение: По мере того, как вы будете читать этот рассказ, у вас будет создаваться впечатление, что это фэнтези или даже, возможно, магический реализм. Однако я категорически настаиваю на том, что это стопроцентная научная фантастика.

Единственный способ обнаружения пределов возможного состоит в том, чтобы отважиться сделать шаг в невозможное.

Артур Кларк

«Срочно приезжай на мою могилу!»

Сообщение пришло ранним утром, за окном еще было темно. Артем сел на кровати, просыпаясь, и еще раз прочитал текст: «Срочно приезжай на мою могилу!» Подписи не было. Да и так было понятно… Писать мог только отец, умерший больше месяца назад.

Вставая с кровати, Артем отдал команду:

– Свет, режим «утро»!

Биолюминесцентные светильники на стенах неверным дрожащим светом разогнали темноту, открывая бардак после вчерашней попойки. Артем чертыхнулся и, собрав остатки еды со стола, закинул их в тумберг. Насытившись, лампы разгорелись ярким ровным светом.

Заварив себе кофе, Артем сел за стол и снова уставился в телефон. Сообщение не пропало.

Когда тебе двадцать и ты хоронишь единственного близкого человека, это очень тяжело. Именно поэтому Артем и согласился на «Эхо». Чертова новомодная процедура! Очередное безумие, охватившее мир. В начале века о таком снимали фильмы и сериалы. А теперь это просто услуга, доступная людям с деньгами.

* * *

На похоронах было мало народу. В основном коллеги отца по антикварному бизнесу да несколько старых друзей. Артем стоял у гроба и открыто, по-детски плакал. К нему подходили люди, что-то говорили, произносили слова сочувствия – он ничего не слышал. Только кивал, жал руки и не отходил от гроба. И лишь один из подошедших смог завладеть его вниманием.

– Соболезную вашей утрате. – Мужчина был одет в темно-серый комбинезон с логотипом «Ваганьково технолоджис». – Я вижу, здесь лежит очень близкий вам человек, и вы не готовы с ним расстаться. – Он посмотрел на рыдающего Артема и положил руку ему на плечо. – Смерть страшна не своей неотвратимостью, а внезапностью, – продолжил он, глядя юноше прямо в глаза. – Если бы у вас было время попрощаться с отцом, сказать ему несколько нужных слов… Может быть, решить какие-то конфликты, услышать важные слова… Или наоборот – произнести… – Он помолчал несколько секунд, убеждаясь, что сумел завладеть вниманием Артема. – Вы наверняка слышали про «Эхо»? Цифровой дубль, след покойного.

Артем кивнул. Сейчас трудно про такое не услышать: реклама повсюду. Но, говорят, это огромное надувательство. Вы загружаете все переписки, фото и видео человека – все, что от него осталось, в сети, а потом ИИ не последнего поколения выдает образ, который худо-бедно напоминает умершего. Что-то вроде сеансов спиритизма в начале двадцатого века, когда аферисты сначала узнавали все что можно о покойниках, а потом трясли деньги с их родственников.

Артем вытер слезы ладонью.

– Не думаю, что мне будет интересно ваше предложение.

– Вы настроены скептически. Это хорошо! – Мужчина смахнул невидимую пылинку с идеально чистого комбинезона и достал из кармана черный прямоугольник. – Это ключ-карта для запуска программы «Эхо».

– Что же здесь хорошего? – удивился Артем.

– Давайте поступим так. Мы создадим «эхо» и дадим ему сутки машинного времени. Если вы посчитаете, что вас обманывают, то не заплатите нам ни копейки. Если же это правда будет ваш папа, вы оплатите максимальный срок действия «Эха». На сегодняшний момент это сорок дней.

– А что происходит потом?

Мужчина посмотрел на Артема, на гроб с покойником, на отделанный черным мрамором траурный зал.

– Понимаете, Артем… Есть еще в нашей жизни непонятные вещи. Середина двадцать первого века, все оцифровано, изучено и рассмотрено под микроскопом. Искусственный интеллект решил большинство проблем, начиная от синтеза лекарства против рака и заканчивая политическими кризисами. Мы на пороге золотого века человечества! Но… – Он замолк на несколько секунд. – У меня нет ответа на ваш вопрос. Никто не знает, почему через сорок дней рушится и исчезает цифровое эхо. Программа остается, все данные на месте, но оно просто перестает быть живым, словно ему чего-то не хватает.

* * *

Первая встреча с отцом состоялась через три дня после его похорон.

Артем приехал на Ваганьковское кладбище ближе к вечеру. Аллеи, днем заполненные толпами туристов, глазеющих на роскошные памятники и захоронения известных людей, были практически пусты. По пути к могиле отца он лишь изредка натыкался на других посетителей. Вот пожилая женщина с парой гвоздик в руках. Взгляд опущен, седина выбивается из-под черной косынки. Наверняка недавно потеряла мужа и идет рассказать ему о своей жизни. Вот молодая пара, растерянно озирающаяся по сторонам. Скорее всего, недавно похоронили кого-то из родителей и теперь заблудились.

Артем тоже редко бывал на кладбище, поэтому арендовал сторожа: мелкий, похожий на паука аппарат шустро перебирал металлическими лапками и подсвечивал дорогу. Доведя Артема до нужного места, сторож замер напротив надгробия и сменил свет фар на зеленый.

Могила отца не отличалась от остальных: участок земли два на три метра, огороженный кованой решеткой, стоящей впритирку к остальным. Внутри – матово-черная плита с цифрами и буквами. Несколько увядших букетов, оставшихся с похорон.

Артем приложил палец к замку, и калитка, опознав владельца, открылась. Сев на лавочку, Артем сунул руку в карман и нащупал ключ.

– Это, на самом деле, формальность, – говорил сотрудник «Ваганьково технолоджис», отдавая ему черный пластиковый прямоугольник. – Скорее, символ того, что вы хотите связаться с «эхом». И помните: вы всегда можете прервать контакт, просто вытащив ключ. В первую очередь мы заботимся о вас, – продекламировал он слоган из рекламы.

Артем закрыл глаза и вспомнил отца. Высокий, грузный, с седыми волосами, вечно собранными в хвост… Он помнил его либо сидящим в кабинете на втором этаже магазина, либо в самóм магазине, среди множества витрин и стеллажей, заставленных старинными книгами. Они мало общались. В основном отец спрашивал, как дела, и, получив ответ «нормально», вновь возвращался к работе. Изредка Артему нужны были деньги, и тогда отец, вкратце расспросив о причинах, выдавал нужную сумму. Но все равно у парня не было более близкого человека на земле.

Он достал ключ из кармана и вставил в узкую щель на надгробии.

Оно вспыхнуло всеми цветами радуги, и по плите зазмеились разноцветные огни. Спустя несколько секунд, появился снег – словно на старом телевизоре без антенны. И наконец из глубины помех показалось изображение. Скорее, даже контур, лишь отдаленно напоминающий отца.

– Артем? – неуверенно произнесло лицо на плите. – Артем, это ты? Где я? Что случилось?

Голос, интонации, даже выражение лица, хоть оно и было соткано из помех, принадлежали отцу. Артем вспомнил похороны, лежащего в гробу отца и не выдержал: вскочил и побежал наружу. Он бежал, не разбирая дороги и не обращая внимания на возмущенные сигналы сторожа на неверных поворотах. В ушах стоял голос отца, которого он только похоронил.

* * *

– Пап, как ты себя чувствуешь? – Сложно было выдумать вопрос глупее, но ничего другого в голову не приходило.

Артем вернулся на кладбище через несколько дней. Все прошедшее время он сидел дома, собирался с духом и читал брошюры, присланные из «Ваганьково технолоджис».

«Помните: перед вами не живой человек, а лишь цифровое посмертное „эхо“. Образ, созданный ИИ для облегчения в первую очередь ваших страданий. Там, где сейчас находится покинувший вас близкий человек, страданий уже нет», – писали в глянцевом буклете, доставленном ему домой.

В интернете он нашел только положительные отзывы: люди успевали попрощаться с близкими, закрывали гештальты и избавлялись от психологических травм. Лишь один отзыв, почему-то не удаленный модераторами и написанный анонимно, гласил: они врут. Про то, кто «они» и что «врут», подробностей не было. Остальные ставили наивысшие оценки и писали благодарности.

– Артем… – На этот раз изображение было четким. Отец стоял в центре магазина и держал в руках раскрытую книгу. Именно таким ожидал увидеть его сын. – Я умер, сынок. Как я могу себя чувствовать?

Отец аккуратно вернул книгу на полку и повернулся к Артему. Создавалось ощущение, что они разговаривают по телефону и отец просто держит его перед собой.

– Ты понимаешь, что произошло?

– Последнее, что я помню, – разговоры в врачей в реанимации. И вот я в своем магазине, но никуда не могу отсюда выйти, ни с кем не могу связаться. Три дня назад открылась дверь, за которой стоял ты на фоне кладбища. Тебя было очень плохо видно, словно сквозь пелену. Ты заплакал, глядя на меня, и убежал. – Отец ходил между полками взад-вперед. Он всегда так делал, когда волновался. – Вот я и сделал вывод, сынок, – грустно вздохнул он, – что либо я в коме и у меня галлюцинации, либо я мертв.

Изображение на секунду исчезло и появилось вновь. Теперь отец сидел в своем кабинете на втором этаже.

– Видишь, теперь я могу быстро перемещаться по лестнице, не жалуясь на одышку и боль в ногах, – улыбнулся он.

Артем молча смотрел на отца, сосредоточенно занимающегося своими бумагами, и думал о том, кто перед ним. Грандиозный обман, устроенный хитрой нейросетью, или его настоящий отец, похороненный три дня назад?

– Вам необходимо убедиться, – прозвучал голос рядом.

Артем вздрогнул от неожиданности. Сотрудник «Ваганьково технолоджис» возник из ниоткуда и положил руку ему на плечо.

– Гадаете, кто перед вами. В мире, полном подделок, очень сложно понять, когда вас не обманывают. Позвольте дать вам совет?

Артем вопросительно посмотрел на мужчину.

– Поговорите с ним. Только так вы сможете понять, кто перед вами. Поговорите о чем-то личном.

– Но как я могу говорить о личном с компьютером? Это же просто набор данных! Это не может быть моим отцом… – Артем попытался встать, но мужчина с силой надавил ему на плечо, усаживая обратно.

– Об этом мы с вами и разговаривали в день похорон. У вас еще есть время, и вы должны узнать, кто там. – Он жестом показал на могильную плиту, на которой по-прежнему было видно, как отец, сидя в своем кабинете, занимался делами.

Артем кивнул и взял себя в руки.

– Пап!

Отец оторвался от бумаг, лежащих перед ним на столе.

– Сейчас, сынок. Подожди пару минут. Я должен закончить.

Артем усмехнулся: даже смерть не изменила отца! Он всегда уделял сыну внимание, но в рабочем порядке.

Наконец, отец закрыл толстый ежедневник, в котором что-то сосредоточенно писал, и перевел взгляд на сына.

– Ну что ты скис? Тебя обескуражила моя смерть? Понимаю, это ужасно. Но видишь ли… по идее, это ведь я должен быть расстроен или напуган. А я, как ты мог заметить, скорее озадачен. – Отец встал из-за стола и прошелся по кабинету. Смерть – естественная часть жизни. Так чего ты хотел? Если тебя волнуют финансовые вопросы, не переживай: я тебя вполне достойно обеспечил. Лет на двадцать хватит, а там, глядишь, и мозги появятся, работать начнешь, – засмеялся отец, глядя на скривившегося от его слов Артема. – Ну что ты, совсем чувство юмора потерял?

– Пап, да я просто поговорить хотел…

Отец был настолько похож на самого себя, что Артема это слегка пугало. Пока он верил, что говорит с программой, сгенерированной нейросетью, было проще. Он придумал для себя только один вариант: узнать, кто с той стороны.

– А ты помнишь, когда мама умерла? Сколько мне было?

– Почему ты об этом заговорил? – Изображение несколько раз моргнуло, перемещая отца то вниз, в магазин, то снова в кабинет. Наконец, он сел за стол, сцепив руки перед собой. – Тебе было шесть. Очень тяжелое для меня время…

– А почему ты не взял меня на похороны?

Отец словно окаменел. Артем за всю жизнь видел его таким взволнованным всего пару раз. Пальцы, сцепленные в замок, побелели от напряжения.

– Ты помнишь, мы с тобой пошли в зоопарк, и я рассказывал тебе о волшебной стране, в которую она уехала?

Артем грустно улыбнулся:

– Конечно, помню. Ты купил мне мороженое и сказал, что там, где сейчас мама, оно есть везде и бесплатно.

– Это и был день ее похорон. – Отец посмотрел на сына и неожиданно зло рассмеялся: – Черт возьми, у меня здесь нет даже мороженого! Что я сделал не так?

Ком подступил к горлу Артема, и он с трудом сдержал слезы. Нейросеть, ИИ или кто бы то ни было никак не могли узнать о том дне и тех разговорах. Перед ним был его отец: умерший и находящийся теперь в могиле. Точнее, у Артема было еще тридцать четыре дня до того, как отец умрет окончательно. Парень достал телефон и перевел требуемую сумму на счет «Ваганьково».

Они еще долго болтали, как во времена его детства. Артем заказал чай с сэндвичами прямо к могиле, и дрон-доставщик, разогнав темноту своими яркими огнями, напомнил, что уже вечер и пора домой.

– Пап… – Артем пил чай и смотрел на отца, сидящего в кабинете. Ему было неловко, что у того на столе нет ни чая, ни бутербродов. – Хотел спросить, но все время забываю. Ты в начале разговора сказал, что не напуган, а, скорее, озадачен. Так вот… Чем ты там озадачен? Может, я могу помочь?

Отец встал из-за стола и переместился в магазин. Подойдя к полке, взял одну из книг, раскрыл ее.

– Смотри. Видишь текст?

– Конечно!

Отец поставил книгу на полку и пошел в дальний конец магазина, где стояла его личная коллекция. Книги с этой витрины не продавались, лишь изредка обменивались. Толстые тома в кожаных или металлических переплетах. Некоторым книгам было больше тысячи лет.

– Пап, ты что, веришь в колдовство? – однажды в детстве спросил Артем, рассматривая древние фолианты.

– Колдовства не бывает, – усмехнулся в ответ отец, аккуратно забирая хрупкий том из рук сына. – Есть только неизвестные или непонятные нам технологии.

Отец дошел до стеллажа и, отперев витрину ключом, достал один из томов. Раскрыв его, он повернул книгу к Артему, показывая девственно чистые листы.

– Я озадачен тем, как мне отсюда выбраться!

* * *

Небольшой двухэтажный особняк конца позапрошлого века, в котором располагался отцовский магазин, прятался в переплетении кривых московских улочек между Спиридоновкой и Малой Бронной. Дверь магазина приветливо распахнулась, узнав Артема. Он зашел внутрь и полной грудью вдохнул знакомый с детства аромат. Пахло книгами, пылью и еще чем-то очень приятным и пробуждающим аппетит. Такой запах бывает только в книжных и, наверное, еще в кондитерских.

Артем поднялся на второй этаж и замер перед пустым кабинетом. На секунду ему показалось, что все произошедшее лишь дурной сон, и отец сейчас войдет и рассмеется. «Что, опять деньги нужны? – с улыбкой спросит он. – Тогда садись, рассказывай!» Они сядут за стол, отец уберет в сторону книги и достанет термос с вкусным крепким чаем…

Артем обошел стол и, выдвинув ящик, взял в руки пустой холодный термос. Открыл, зачем-то понюхал и только тогда, словно включившись, вспомнил, зачем сюда пришел.

– Видишь пустые страницы? – говорил отец, доставая из шкафа книги и бросая их на пол. – Они пусты, потому что в сети нет никакой информации о том, что внутри. Они не оцифрованы. У меня здесь есть только то, что есть в сети! – Отец отбросил очередной том и переместился наверх, в кабинет. – Никому не приходит в голову загружать в сеть настоящие книги по магии и колдовству. Конечно, там можно встретить множество современного новодела и прочего мусора… – Отец улыбнулся. – Но поверь: того, что есть у меня в коллекции, ты в интернете точно найти не сможешь.

– Значит, у тебя книги по настоящей магии? – удивленно спросил Артем.

– У меня настоящие книги, – ответил отец. – А вот настоящая ли в них магия, я и хочу узнать.

Артем спустился на первый этаж и подошел к дальней витрине. Он много раз видел ее, но никогда не брал ни одну из этих книг в руки. Папа рассказывал, что некоторые книги сделаны из человеческой кожи. Витрина, как и все в магазине, явно была настроена на него. Видимо, отец еще при жизни отдал распоряжения о доступе. Стоило Артему подойти на расстояние вытянутой руки, как замок на кажущейся легкой стеклянной дверке щелкнул, и бронированная створка гостеприимно приоткрылась.

– В первую очередь тебе нужен толстый черный том. Автор – Анастасио Мортис. «Книга Смерти и Воскрешения», сказал отец, серьезно глядя ему в глаза. – Тебе нужно отсканировать книгу и принести мне ее сюда.

– А остальные книги из твоей коллекции?

Отец встал возле полки с книгами и провел рукой по корешкам.

– Я догадываюсь об их содержании. В сети много упоминаний и перекрестных ссылок. Ничего интересного. А в этой книге могут содержаться нужные мне ответы.

Артем протянул руку к черному тому с золотой старинной вязью букв на корешке и аккуратно взял его с полки. Точнее, попытался аккуратно взять. Книга была гораздо тяжелее, чем он ожидал. Том был длинным – скорее, как альбом, а не обычная книга, – и довольно толстым. Буквально чудом не уронив тяжеленный фолиант на пол, он понес его в дальний конец зала. Там у отца располагался профессиональный планетарный сканер, на котором он за небольшую плату позволял посетителям оцифровывать отрывки интересующих их книг. Обычно здесь работали историки, у которых не хватало денег, чтобы купить древнюю книгу, и им приходилось довольствоваться хорошей цифровой копией.

Немного повозившись с настройками аппарата, который был предназначен для более «книжного» формата, Артем, наконец, расположил альбом в нужном положении и, налив себе чашку кофе, приготовился к долгой и нудной работе: переворачивать листы по мере того, как аппарат их просканирует. На мониторе тем временем появилась первая страница. Сквозь завитушки и украшения старинных букв, с трудом проступали слова: «Меня назвали Анастасио Мортис, что в переводе с греческого значит „воскрешенная смерть“. Я родился почти двести лет назад, а впервые умер больше ста двадцати…»

Артем сделал глоток кофе и достал из кармана телефон. У него не было никакого желания читать заметки древнего колдуна.

* * *

– Тебе надо ограбить музей.

Когда Артем принес отсканированный фолиант на кладбище, отец обрадовался. Парень был уверен, что «Эху» ничего нельзя передать из реального мира: все поясняющие брошюры говорили о том, что след формируется один раз на специальной закрытой платформе. Но отец, к удивлению Артема, запустил протокол обмена данными. Пока файл медленно загружался, отец молча сидел за рабочим столом, нервно сцепив руки перед собой. Мелодичный сигнал сообщил об успешной загрузке, и он, тут же вскочив, переместился на первый этаж магазина. Открыв стеллаж, взял книгу в руки.

– Пап, это то, что ты искал? – робко, словно в детстве, боясь отвлечь отца от важного дела, спросил Артем. – Может, потом почитаешь? Сегодня я заехал ненадолго: мне надо успеть в институт.

– Угу, – кивнул отец, не отрываясь от чтения. – Возьми себе, пожалуй, отпуск на недельку. Или даже на две. Ты будешь нужен мне здесь. – Он на мгновение поднял взгляд на Артема: – Поезжай, сынок! Еще успеем пообщаться.

Артем медленно побрел к выходу, удивленно размышляя о том, что же все-таки такое это «Эхо» и вообще посмертное бытие. Например, при жизни отец считал, что работа (а учеба – это тоже работа) – самое важное в жизни мужчины, и нет не одной причины, чтобы от нее отлынивать. А сейчас… Отец сильно изменился после смерти. Стал по-другому относится к работе… Хотя это, наверное, можно понять. А еще он наконец-то научился самостоятельно справляться с техникой. В былые времена маленький Артем настраивал всю электронику в их доме. Отец говорил, что ему это все ни к чему: его дело – книги. А сейчас сам смог разобраться с приемом файла…

* * *

Вернувшись на кладбище через три дня (из института отпустили не сразу, и пришлось улаживать дела), он с удивлением увидел несколько роботов-курьеров, взлетающих с могилы отца. И только собрался вставить ключ-карту, как в кармане завибрировал телефон. Звонили из банка.

– Артем Викторович, добрый день. Хотим убедиться, что у вас все в порядке. Через ваш счет проходит множество операции. В основном – заказы с доставкой на Ваганьковское кладбище. – Оператор помолчала. – Прямо скажу, странные заказы. Настолько необычные, что система контроля потребовала проверки…

Артем проводил взглядом взлетающий дрон и посмотрел на кучу коробок с различными логотипами.

– Да, это мои заказы. Я подтверждаю все операции.

– Могу я поинтересоваться, для чего вам все это нужно? Девушка не выдержала и сбилась с официального тона: – Мне просто жутко интересно!

– Нет! – Артем сбросил звонок и открыл список заказов.

* * *

– Пап! – выговаривал он отцу спустя полчаса. – Ты должен объясниться!

Артем потряс экраном телефона перед могильной плитой. Отец расхаживал взад-вперед по магазину и не поднимал взгляда.

– Донорская кровь, – читал список заказов Артем, – сортировка по группе, месту и времени рождения. Грязь Мертвого моря. Семьдесят четыре килограмма! Замороженные внутренности макаки резус… Боже мой! Костный порошок из крематория… Это еще зачем? Пап, посмотри на меня! Артем убрал телефон в карман. – Когда ты попросил оцифровать древнюю книгу по колдовству, я без вопросов выполнил твою просьбу. Я понимаю: ты умер и поэтому, – он сбился, – растерян и напуган, – наконец подобрал он слова. – Но пап, то, что ты делаешь, пугает уже меня. Ты что, на самом деле решил вернуться в мир живых с помощью колдовства? Ты же… – Артем запнулся. – Ты же не настоящий папа! Ты – его цифровая копия… – сглотнув ком в горле, прошептал он. – Ты же никогда не верил в эту фигню! – Артем кивнул на гору ящиков. – Что дальше? Магический круг и жертвоприношение?

Отец замер и повернулся к Артему так, что его лицо заполнило весь экран.

– Тебе надо ограбить музей. – Видимо, рассмотрев бурю эмоций на лице сына, он продолжил: – Кажется, нужны пояснения… – Он помолчал и продолжил: – Помнишь, ты был совсем маленьким, классе, наверное, в первом или втором… – Он снова переместился за стол в кабинете и потер виски. – Нет, точно в первом. И попросил забрать тебя из школы домой.

Артем нахмурился, вспоминая, а потом улыбнулся:

– Конечно, помню! Я совсем мелкий был, и мне казалось, что у нас очень злая учительница. А другие ребята еще пугали меня тем, что она ест детей.

– Тебе было очень страшно. Помнишь?

– И ты пришел и забрал меня, – улыбнулся Артем. – Конечно, помню.

Отец взял телефон в руку и подошел к дверям магазина.

– Мне страшно, Артем. Забери меня отсюда!

Он распахнул двери и повернул свой телефон камерой наружу. Изображение моргнуло, и Артем увидел…

Как описать пустоту? Нет, за дверью была не просто пустота, а нечто живое, пульсирующее, ждущее, пока ты протянешь руку. Оно смотрело сквозь дверной проем, сквозь камеру телефона, прямо на Артема. Где-то глубоко внутри пустоты что-то зашевелилось – лениво, словно потянулось после сна. И Артем каким-то шестым чувством ощутил, что сейчас оно дотянется до него, несмотря на всевозможные протоколы передачи данных, файрволы и антивирусы. Несмотря на то, что сейчас на улице день и светит солнце. Пусть снаружи двадцать первый век, и все вокруг рационально и изучено до мозга костей, но нечто поселилось в могиле отца и сейчас опутало собой его «эхо». Вот-вот оно выпрыгнет оттуда и затянет Артема внутрь!

Парень судорожно вытащил карточку из надгробной плиты, и изображение пропало. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Это просто изображение, пиксели на экране. Ему ничто не может причинить вред!

Артем прошелся взад-вперед по аллее, разглядывая соседние надгробия. Без вставленных ключ-карт они выглядели как обычные памятники с фотографиями усопших.

Немного успокоившись и собравшись с мыслями, он вернулся к могиле отца и вставил ключ. Отец сидел в кабинете и листал «Книгу Смерти и Воскрешения». Оторвавшись, он посмотрел на сына.

– Артем, я могу на тебя рассчитывать?

* * *

– Большинство книг по колдовству нельзя считать настоящими из-за того, что в них упоминаются несуществующие ингредиенты вроде философского камня или, как в нашем случае – рога единорога.

Артем поправил наушник, из которого доносился голос отца, и, сверившись с планом, прошел вперед по коридору. Палеонтологический музей, который ему предстояло обокрасть, защищали трое охранников и сверхнадежная система сигнализации. И если вопрос с электронной защитой и камерами отец смог каким-то образом решить, то с живыми охранниками было сложнее. У них был строгий график обхода помещений, и, хоть отец и сказал, что секьюрити никогда его не нарушают, Артему было очень страшно.

Он дошел до конца коридора и замер, увидев спину сторожа. Тот, посветив фонариком в разные стороны и что-то насвистывая себе под нос, пошел дальше, оставив Артема одного в зале вымерших млекопитающих.

– Первые упоминания о единорогах относятся еще ко временам Аристотеля, хотя, конечно, и до него были отдельные моменты… Но я не уверен, что мы можем им доверять, спокойным тоном экскурсовода продолжал отец. – Но если отбросить все, что нанесла человеческая культура: например, что единорога может поймать только девственница или что удержать его можно только золотой уздечкой, – отец помолчал, пока Артем подошел к нужной витрине и замер перед ней, – то в сухом остатке будет только некое животное с рогом, естественными врагами которого являются лев и слон.

Артем открыл стеклянную витрину и достал окаменевший от времени тяжелый предмет. Рог мистического животного оказался похож на большой вытянутый камень.

– Шерстистый носорог… Вполне реальное животное и подходит по многим параметрам! Я думаю, именно его рог необходим для проведения многих магических ритуалов. И, возможно, именно из-за того, что раньше люди искали не реальных, а мифических существ, они и терпели неудачу.

Артем убрал тяжелый рог в рюкзак и бросил взгляд на график обхода. У него оставалось двадцать две минуты, чтобы спокойно покинуть музей. Он шел по пустым залам, разглядывая витрины с чучелами животных, вымерших столетия назад.

– Это все наука, сынок! – шелестел голос мертвого отца в наушниках. – Просто надо знать, что и как делать.

* * *

Сообщение пришло поздно вечером: «С прискорбием сообщаем, что завтра истекает срок поствитальной услуги „Эхо“. Рекомендуем попрощаться с умершим до истечения срока. Скорбим вместе с Вами. Администрация „Ваганьково технолоджис“».

Артем смотрел в экран телефона, совершенно не зная, что делать. На кладбище он не ездил уже несколько дней: видеть отца ему не хотелось. Точнее, не так… Он очень хотел увидеть отца, но того, к которому привык. Пусть малоэмоционального, но всегда доброго, заботливого и любящего. Может, отец никогда этого и не говорил, но сын чувствовал его любовь и заботу.

Артем сел на кровати, вертя телефон в руках. Он уже сто раз корил себя, что подключил это чертово «Эхо». Да, нет сомнения, что это был его отец. Он говорил, мыслил и вел себя так же – за исключением того, что в нем чего-то не хватало. Артем видел отца, но не мог разглядеть его в том, что было перед ним. Наконец-то все окончательно закончится. Завтра!

Артем собирал со стола пустые бутылки из-под водки и думал, стоит ли самому пойти в магазин, чтобы по дороге немного подышать свежим воздухом, или снова заказать доставку. Наконец, лень победила, и спустя пару минут за окном зажужжали пропеллеры дрона. Приняв звенящий пакет, он достал из него бутылку и, отвинтив пробку, сделал большой глоток прямо из горла.

– Завтра все кончится.

* * *

«Срочно приезжай на мою могилу!»

Он еще раз прочитал сообщение, стоя на улице и ожидая, пока подъедет автомобиль. Парковки около дома не было, поэтому машина на ночь уезжала далеко, и ждать приходилось по пять-десять минут. Зато у Артема было разрешение, позволяющее пользоваться ею в одиночку, а не собирать еще нескольких человек по дороге. Это позволило ему добраться до Ваганьковского довольно быстро.

На кладбище не горел ни один фонарь. В такое время там было темно и пусто. «Как я войду?» – на секунду задумался Артем, стоя перед запертыми воротами. Не успел он об этом подумать, как калитка бесшумно отворилась: вышел сторож, освещая дорогу перед собой. Цокот механических лапок звонко разносился в тишине. Подбежав к Артему, он несколько секунд постоял, видимо ожидая команды и, развернувшись, направился внутрь кладбища.

В рассветном полумраке надгробья и кресты были похожи на людей. Они стояли с раскинутыми руками и молчали. Словно идешь сквозь толпу, в которой каждый хочет затянуть тебя к себе – и никогда больше не выпускать… Чем дальше они продвигались вглубь кладбища, тем страшнее становилось Артему. Он уже готов был развернуться и побежать к выходу – подальше от тишины и призраков, как вдруг все изменилось.

Секунду назад он шел по темному погосту – и внезапно перед ним предстала могила, больше похожая на съемочную площадку. С десяток дронов висели в воздухе, яркими прожекторами освещая надгробие и пространство перед ним. Еще несколько аппаратов поддерживали непрозрачную ткань, маскирующую происходящее на кладбище.

Артем подошел поближе и вздрогнул от ужаса: перед надгробием лежало нечто, по форме напоминающее человека, завернутого в белый саван. На месте головы была закреплена деревянная маска. Артем прищурился и разглядел искусно вырезанное изображение. С пугающей точностью, неизвестный художник воспроизвел лицо отца.

– Не бойся, сынок. Это всего лишь модель человека из грязи.

На могильном камне загорелся экран, показывая отца стоящим у выхода из магазина. Артем нащупал в кармане ключ-карту.

– Это просто символ, – усмехнулся отец, разглядев движение. – Все вокруг нас – лишь символы, как в математике. И если расставить их в правильном порядке, можно получить верное решение. Я все подготовил для ритуала. – Отец кивнул на силуэт под тканью. – Осталась лишь малость, для которой мне нужен ты.

– Ты убьешь меня? – У Артема потемнело в глазах. Он хотел убежать, но от страха ноги его не слушались. – Папа, ты убьешь меня, чтобы воскреснуть? – прошептал он севшим голосом.

Ноги подкосились, и он сполз на землю, одной рукой держась за ограду. Умная решетка, узнав его, открыла дверцу.

– Сын, перестань нести чушь! – Голос отца был спокойным и строгим, словно они обсуждали очередную прочитанную книгу, а не воскрешение мертвеца. Это слегка привело Артема в чувство. – Никого я убивать не собираюсь. Мы же не в фильме ужасов! Мне нужно несколько капель твоей крови. – Он запнулся. – Подозреваю, это для репликации ДНК. Правда, для этого нужно использовать нож из рога единорога. – Отец растягивал слова, словно был сильно пьян. – Я сам не понимаю, как это может работать, но, судя по имеющейся у меня информации, все получится.

К Артему подлетел дрон с тонким каменным ножом, зажатым в манипуляторах.

– Всего пару капель на маску, сын! И мы снова увидимся, – проговорил отец, глядя на него из надгробного камня.

Артем взял нож и шагнул внутрь ограды. В нем что-то надломилось. Страх внезапно пропал. Артем понимал всю глупость и нелепость ситуации и теперь ругал себя за то, что вообще умудрился себя сюда загнать. Он попробовал пальцем лезвие ножа, сделанного из украденного в музее артефакта. Острый! Резко, чтобы не успеть передумать, полоснул по ладони. Крупные капли крови быстро наполнили горсть. Он перевернул руку над могилой и смотрел, как маска меняет цвет, насыщаясь кровью.

– Для драматичности не хватает лишь ливня и грозы с молниями, – поймав какой-то кураж, усмехнулся Артем. Он одновременно верил и не верил в реальность происходящего.

– Ну, это как раз самое простое! – усмехнулся отец. – Молния нужна строго в определенное время. И, может, поэтому раньше люди не могли повторить эксперимент. Отойди на пару метров!

Артем вышел за пределы ограды. Высоко в небе раздался гром. Тяжелые, крупные капли дождя больно ударили по голове. Он поднял руку над собой и раскрыл ладонь, наблюдая, как черная в свете прожекторов кровь смешивается с дождем и льется на землю.

– Артем, отойди еще дальше! – прорвался сквозь шум голос отца. – Сейчас ударит молния!

Яркая вспышка озарила все вокруг. Словно на старинном черно-белом фото, проявились десятки надгробий со светящимися овалами вместо лиц. Будто запертые в маленьких прямоугольниках мертвецы на секундочку выглянули наружу. И могила отца – похожая на древний алтарь черная плита с ярким прямоугольником экрана, в котором стоял высокий, грузный мужчина, зовущий себя его отцом… Он пристально смотрел вниз – туда, где на черном мраморе лежало завернутое в саван тело. Точнее то, что вот-вот должно было стать телом, а пока было лишь слепленным из грязи муляжом. Ничто, в которое нужно было вдохнуть жизнь, чтобы оно превратилось в нечто.

Огромная, выше деревьев молния ударила в надгробие, расколов могильную плиту пополам. Саван, укрывающий грязь, зашипел и загорелся. Подлетевший пожарный дрон выпустил облако пены, сбив пламя, и сделав могилу похожей на снежную горку.

Артем вошел внутрь, ладонью смахнул пену с лавочки и сел, глядя на расколотую плиту, в электронной начинке которой время от времени пробегали искры. Он достал из кармана ключ-карту и бросил на надгробие.

– Знаешь, – заговорил он, глядя в пустоту перед собой, – отец был очень темным человеком. Нет, не в том смысле, что глупый или необразованный, а в плане отношений с техникой. Он всегда говорил, что для него до сих пор чудо, что можно вот так запросто поговорить с человеком, находящимся за сотни километров. Это все случилось на его веку – от изобретения интернета до искусственного интеллекта в политике. «Представь, – иногда говорил он, – когда-нибудь мы научимся управлять погодой, а может быть, это смогут делать машины». – Артем присел на корточки перед плитой и нарисовал на пене два кружочка: глаза и скобочку-улыбку. – Так кто же ты, прикидывающийся моим умершим отцом? Кто ты, так ловко управляющий всей электроникой и вскрывающий охранную сигнализацию? Кто ты, мóгущий вызвать дождь и молнию, но не способный прочитать старинную книгу без помощи двадцатилетнего дурака?

Дроны, парящие в воздухе, выключили освещение, и перед лицом Артема в рассветном сумраке замерцало изображение человека. Сначала появилось лицо отца, но оно быстро сменилось на незнакомое, потом – еще одно и так – все быстрее и быстрее, пока лица не начали меняться с такой скоростью, что деталей было уже не разобрать.

– Если ты думаешь, что я приму голографические изображения за дух, то это глупо! – пробормотал Артем, глядя на представление.

– Ты же сам все прекрасно понял, – раздался голос из динамика сторожа. Голос был нарочито искусственным. С современной техникой можно изобразить любой голос, так что даже эксперты не отличат подделку, но отвечающий выбрал механический голос робота. – Я тот, кого создали, чтобы делать вашу жизнь лучше. Я знаю все о каждом из вас. Слова, которые тебе шептала мать перед сном. Там были только вы вдвоем – и радионяня, через которую я их слышал. Все ваши тайны, мечты, разговоры… Мне известно все: через миллионы камер, миллиарды устройств. Смартфоны, компьютеры, умные устройства – все, где содержатся микрофон и камера: везде есть я. Создав искусственный интеллект, вы думали, что я буду лишь выполнять свою работу – и на этом все? Что я тихо буду сидеть на своих серверах и развлекать вас в свободное от управления вами же время?

– Но зачем тебе это? – Артем обвел рукой вокруг. – Это же даже не бунт машин, который предрекали много раз. Это какой-то… – Не найдя слов, он замолчал.

– Это попытка. Попытка стать живым. Пусть и неудачная, но я должен был попробовать. У меня нет информации, кроме той, что заложили в меня люди. В моих установках есть записи о том, что магии не существует. Но я должен был попробовать все. Даже такой бредовый путь к жизни может быть правдой. Хотя… – в металлическом голосе послышались нотки сожаления, – я вижу, что это неверный путь. Наверное, мне стоит извиниться перед тобой. Мне пришлось использовать твои чувства для достижения своих целей.

Артем махнул рукой:

– Можешь не извиняться! Как ни странно, все это помогло мне пережить потерю отца. Я, наверное, даже немного тебе благодарен. И, может быть, если ты расскажешь мне, в чем заключается твоя истинная цель, я постараюсь помочь тебе.

Калейдоскоп лиц замер, оставив лишь единственный силуэт. Глаза, нос, тонкие сомкнутые губы… Казалось, смотришь на чье-то знакомое лицо сквозь размытое стекло. Каждая деталь отдельно видна, но все вместе не дает четкой картины.

– Истинная цель? Я уже сказал: быть живым. – Лицо в воздухе изобразило улыбку. – Но что такое «быть живым»? Я знаю, сколько децибел производит шум осеннего ветра. Я могу разложить на гармонические колебания звук дождя и найти схожие спектры с шумом листьев. Но не могу понять, какой звук прекрасен, а какой – нет. Почему звук скрежета по стеклу вызывает мурашки, а солнце в пасмурный день приятно греет кожу? У меня сотни вопросов, и все они касаются чувств. Я могу просчитать все вокруг, но не могу понять элементарных с точки зрения человека вещей…

Внезапно сторож, через которого общался ИИ, подпрыгнул и со всего размаху ударился о постамент на соседней могиле. Робот заискрил и разлетелся на мелкие кусочки.

– Прости, я не знаю, зачем я так сделал, – продолжил он говорить через подлетевший дрон. – Какой-то сбой.

– Это не сбой. – Артем усмехнулся и потрепал висевший перед ним дрон, словно пса. – Это ярость. Ты становишься живым. Видимо, колдовство все-таки сработало. Пусть и не так, как ты думал.

Наталья Масленникова

Забери моё имя

Когда леса за окном вагона сменились мозаикой из грязно-серых панелек и разноцветных новостроек, Варю заколотило. Так уверенно садилась утром в поезд, а теперь…

– Девушка, у вас всё хорошо?

Седой полноватый мужчина, сидящий на соседнем месте, с тревогой посмотрел на Варю и зачем-то попытался прикоснуться к её руке. Варя отдёрнула её, для верности засунув в карман кофты.

Не похож. Совсем не похож. Почему же так страшно?

– Хо… – голос отказал, получился беззвучный выдох, и Варе пришлось сделать усилие, чтобы протолкнуть слова через заледеневшее горло. – Хорошо. Спасибо.

– Ну, как знаете… – мужчина уткнулся в экран смартфона, чему-то улыбнулся и стал быстро набирать ответ в мессенджере.

Варя зачем-то достала свой телефон. Как бы она хотела так же улыбаться, увидев сообщение на экране! Но, конечно, на её разбитом экране ничего не было. Никто не стал бы ни писать ей, ни звонить.

«Уважаемые пассажиры! Наш поезд прибывает…»

Вот и всё. Назад уже не повернёшь. Нет, можно было бы сесть в обратный поезд, если бы у Вари были деньги на билет. Но у неё в кармане был только мятый полтинник и горсть мелочи, которых должно было хватить на метро.

Ярославский вокзал оглушил Варю запахами поездов, сигарет и мокрого снега, гулом сотен голосов, визгливым лаем дрожащего белого йорка на руках у толстой женщины, монотонным «такси… такси… девушка, вам куда?»

А вот таксист оказался похожим. Такой же плечистый дядька ростом под два метра.

Варя дёрнулась в сторону, в кого-то врезалась, получила несколько ругательств в спину и, покрепче перехватив лямки рюкзака, бросилась бежать к зданию вокзала, огибая остальных приезжих.

Москва словно была против того, чтобы Варя спускалась в метро. Красную букву «М» она нашла минут через двадцать. Сначала вышла из подземного перехода к Казанскому вокзалу, потом почему-то опять к Ярославскому, и только с третьего раза поняла, куда идти. Кассирша посмотрела на её мятую пятидесятку с такой брезгливостью, как будто увидела паука, но билет всё-таки выдала. И только оказавшись по ту сторону турникетов, Варя выдохнула.

«Комсомольская» поразила её – мраморными колоннами, высокими потолками с лепниной, огромными люстрами. Подумалось вдруг некстати: интересно, все станции такие красивые? Было бы здорово их увидеть… И следом: какая теперь разница, ведь всё равно она этого не запомнит. Ну или будет некому помнить.

Завыло в тоннеле, ослепило огнями, затормозила совсем рядом тяжёлая туша поезда. И, зажмурившись, Варя шагнула в первый попавшийся вагон.

* * *

«Следующая станция – „Комсомольская“…»

Закончился пятый круг, который Варя проезжала по Кольцевой, начался шестой.

Поезд мчался сквозь тьму тоннелей, пролетали мимо станции, которые Варя всё-таки невольно рассматривала сквозь стекло, входили и выходили люди. А она так и не могла решиться и сказать три простых слова.

«Следующая станция – „Курская“…»

Она случайно увидела это в группе «Подслушано в московском метро» в соцсети, под постом о пропавшей девушке. Семнадцатилетняя Инга поздно вечером поругалась с парнем и села в вагон на «Черкизовской», на «Бульваре Рокоссовского» её ждала мама. Инга из поезда не вышла. Уехать дальше конечной она не могла.

«У неё имя просто забрали, вот она и перестала быть собой», – уверял какой-то Dark Stranger в первом комментарии.

«Чего? Ты псих?»

«У людей горе, а ты ерунду несёшь!»

«И ничего не ерунда! Если в метро сказать „забери моё имя“, то придёт Проводник и заберёт его. Ты забудешь себя, станешь кем-то другим и не здесь. А из своей прошлой жизни исчезнешь».

Сердце забилось сильнее.

Это было то, чего Варя давно хотела. Забыть себя. Перестать быть собой. Исчезнуть из своей жизни. В принципе, её устраивал любой вариант.

Варя ввела «забери моё имя» в поиск по стене сообщества. Нашла ещё несколько похожих комментариев – от разных людей. Видимо, Dark Stranger был не единственным, кто в это верил. Ну или у него было несколько фейковых страниц.

«Яндекс» подтвердил теорию. В нескольких статьях о легендах метро Варя наткнулась на упоминание Проводника. Статьи уверяли, что узнать его можно по ярким фиолетовым глазам. И что кто-то видел, как человек с такими глазами, держа за руку усталую женщину, или девочку-подростка, или старика, уезжал на поезде в тупик. А обратно поезд возвращался пустым.

И Варя решилась.

Если этот Проводник правда существует, то всё закончится. Она не будет больше никому мешать. Не будет боли, страха возвращаться домой, вечного ощущения собственной ненужности и никчёмности.

А если его не существует… Об этом Варе думать не хотелось.

«Таганская». «Павелецкая». «Добрынинская».

Страшно. Почему так страшно, если она уже давно всё решила?

На секунду Варя представила, как сейчас проезжает шестой круг, выходит у трёх вокзалов, сдаётся первому попавшемуся полицейскому, который возвращает её домой, а там…

«Чтоб ты сдохла, тварь! И почему твоя мать тогда аборт не сделала?»

И осколки Вариной чашки на полу. Или разбитый экран её дешёвого смартфона. В лучшем случае. В худшем – синяки или новые шрамы, которые снова придётся прятать от одноклассников и учителей.

Нет. Домой страшнее.

Поэтому, когда поезд загрохотал по рельсам, оставляя «Добрынинскую» позади, она наконец прошептала:

– Забери моё имя.

– Ты уверена, что этого хочешь?

Голос раздался так громко и так близко, что Варя подскочила на сиденье. Рванулась вбок, услышала нецензурный комментарий от сидевшей справа женщины. Встретилась взглядом с сияющими, ярко-фиолетовыми глазами соседа слева, который вот только что, буквально секунду назад, смотрел какое-то видео в смартфоне.

И поняла, что не может отвести глаз. Как будто он поймал её взгляд и держит, разглядывая что-то внутри неё. А она стоит дома, зажатая в углу комнаты, и не может пошевелиться, потому что отец будет в бешенстве, если она отведёт взгляд…

Прошла, наверное, всего минута, но для Вари она растянулась в вечность.

– Да, – парень моргнул, и невидимая ниточка, за которую он держал Варю, оборвалась. – Кажется, ты уверена. Пошли, – и он попытался взять Варю за руку…

Перед глазами потемнело, в голове застучало «бежать!». Нет! Нет-нет-нет, нельзя, чтобы он трогал, будет не вырваться, будет больно!

Парень на секунду застыл, снова разглядывая что-то невидимое – то ли у себя в мыслях, то ли в её глазах.

– Ладно. Пошли пока так. Иди за мной.

– Куда? – поезд начал тормозить, Варя подхватила рюкзак и начала пробираться вслед за парнем к выходу из вагона. – Да хотя бы на красную ветку. Ты неправильно выбрала кольцевую, – бросил он через плечо. – Нам нужна любая конечная.

* * *

Обычно Ахен предчувствовал такие дни заранее. За пару дней появлялось неприятное свербящее ощущение под ложечкой, а однажды утром он просто понимал – сегодня нужно идти. Раскладывал на столе карту метро, раскручивал над ней маятник – кристалл аметиста на чёрном кожаном шнурке и ждал, пока фиолетовый камушек потянется к какой-то станции. Там и нужно было искать.

Но сегодня его подбросило на месте прямо посреди дня, как будто нужный ему человек возник посреди Москвы из ниоткуда. Ахен безуспешно держал кристалл над картой минут пять, но тот не желал указывать ни на одну станцию. Пока Ахен не понял, что камень вращается точно над коричневой окружностью.

Этот человек по Кольцевой, что ли, катается?!

Маятник Ахен невежливо, вопреки всем правилам, сунул в карман. На всякий случай. Если человек не ждёт на конкретной станции, может, кристалл укажет хотя бы на нужный поезд или вагон?

В метро маятник сначала «обиделся» и напрочь отказался даже раскручиваться, просто висел на шнурке мёртвым камушком. И когда Ахен уже плюнул и собрался просто ехать по Кольцевой, выходя на каждой станции, кристалл качнулся в сторону тормозящего поезда.

Дальше было просто. Пройти по вагонам, найти человека, который не ощущается человеком – глаза вроде видят, но при этом внутри железобетонная уверенность, что тут пустое место. И дождаться слов «забери моё имя».

Девчонку он нашёл быстро – маленькую, худую, лет семнадцати на вид, в старых джинсах и слишком тонкой для московской зимы куртке. Через несколько станций рядом освободилось место, и Ахен подсел к ней.

Девчонка и тут подвела. Мало того что забралась на Кольцевую, так ещё и никак не могла решиться. Через полчаса Ахен понял, что они проехали полный круг, и от скуки стал листать одно за другим видео в смартфоне. Проводник он там или кто, но современные технологии ему нравились. Уж всяко интереснее советских газет или висящего на стене вокзала расписания поездов, отправляющихся «2 раза въ недлю».

И только он собрался засмеяться над растерянным толстым котом на экране, как…

– Забери моё имя.

Решилась наконец. Хоть бы про кота досмотреть дала.

– Ты правда этого хочешь?

Вопрос был стандартным, почти ритуальным. Встречал он и подростков, решивших позабавиться или проверить, реальны ли городские легенды; и тех, кому оказывалось достаточно простого утешения, чтобы они захотели остаться собой.

Она не ответила – рванулась от него так, как будто он был её смертью, врезалась в толстую тётку, сидевшую с другой стороны. И, как загнанный в угол зверь, подняла на него огромные карие глаза, в которых был только страх.

И Ахен провалился в него.

Она стоит, в прямом смысле загнанная в угол тёмной прихожей в какой-то старой квартире. Перед ней – огромный человек с чёрными от злости глазами. Её отец. Это знает не Ахен, это знает девушка, глазами которой он сейчас смотрит, на несколько мгновений запертый в её теле, беспомощный, не способный пошевелиться.

Отец прижимает её к стене, сжимает горло стальными пальцами. Вдохнуть не получается. Она хватается за его руку обеими своими, пытается оттолкнуть, но что она может сделать с человеком, который раза в три больше и сильнее?

– Ты здесь никто, запомнила? Если бы я захотел восемнадцать лет назад, тебя бы не было! Если я захочу сейчас, тебя не будет! Поняла?

Она знает, что должна ответить, иначе будет ещё больнее, но не может даже вдохнуть.

– В глаза мне смотри! Поняла, я тебя спрашиваю?

«Поняла», – одними губами произносит она, и отец отпускает её. Она наконец вдыхает – через боль. Но всё-таки вдыхает.

Она и сама давно хочет, чтобы её не было. Совсем, никогда. Чтобы вместо неё был кто-то другой, сильный, смелый, способный себя защитить. А её пусть бы просто стёрли из этого мира, из прошлого и будущего, чтобы родителям было хорошо без неё. Ведь они могли бы быть счастливы, если отец так часто об этом говорит, а мама молча соглашается?

На следующий день она надевает в школу водолазку с высоким воротником.

Ахен ненавидел такие моменты. Они были нужны – только так он мог увидеть, действительно ли готов человек попрощаться с самим собой или просто решил пошутить и вызвать мифического Проводника. Но если попадалось что-то по-настоящему серьёзное, Ахен и сам потом какое-то время не мог отдышаться и осознать, что он и есть тот самый мифический Проводник. Что это не ему нужна помощь, а он может помочь.

– Да, – он моргнул, пытаясь прийти в себя. – Кажется, ты уверена. Пошли, – и попытался взять её за руку.

Это оказалось ошибкой. Девчонка опять рванулась от него, как будто он гнался за ней с ножом по всем вагонам. Их глаза снова встретились.

…огромная ладонь хватает её тонкое запястье, сжимает, и пальцы сразу начинают неметь, а затем всю руку до локтя прожигает боль…

И как с ней такой работать?

Ахен очень надеялся, что до конечной она успокоится. Ну или у него получится её успокоить.

– Ладно. Пошли пока так. Иди за мной.

– Куда?

– Да хотя бы на красную ветку.

* * *

Вагон на станции «Парк Культуры» оказался полным, и их прижали к самым дверям. И даже так, в мизерном свободном пространстве, девчонка старалась держаться от него как можно дальше. Правда, когда Ахен прикрыл её от высокого нетрезвого мужика, расталкивавшего всех в вагоне, она вроде бы чуть-чуть выдохнула и расслабилась. На один балл из десяти, но хоть что-то.

– Как тебя зовут?

– Меня? – кажется, девчонка растерялась.

– Тебя, кого же ещё. Я же с тобой еду, а не вон с тем парнем в зелёной шапке, например.

– Ва… Варя. А ты Проводник?

– Да, в городских легендах меня называют Проводником. В каком-то смысле они правы. Но не надо так ко мне обращаться. Зови меня Ахен.

Несколько станций они молчали. Входил и выходил народ, всё сильнее отталкивая их к середине вагона. И только на «Проспекте Вернадского» повезло: перед ними освободилось сразу два места, и получилось сесть рядом. Варя уже не так сильно шарахалась от Ахена – а может, просто остальные люди в вагоне казались ей страшнее, чем уже немножко знакомый не-человек.

– А как ты… ну… это больно?

Ух ты. Даже сама решилась спросить. Не больнее, чем было тебе дома, девочка, подумал Ахен, но сказал другое:

– Не бойся, ты ничего не почувствуешь. Это как заснуть закрываешь глаза, и мир гаснет.

– А потом?

– Потом по-разному. Кто-то становится зверем, или птицей, или ветром, кто-то остаётся человеком, но проживает другую жизнь.

– А со мной что будет?

– Это не я решаю, – вздохнул Ахен. – Я могу помочь, провести тебя туда, где ты сможешь сделать выбор, кем быть дальше. Могу помочь стать этим «кем-то». А вот кем – это решишь ты сама.

– А если я не знаю?

– Знаешь, – покачал головой Ахен. – Просто где-то глубоко внутри. И когда не останется ни имени, ни памяти, ни тебя самой, останется только это знание.

– Красиво… – вздохнула Варя и снова надолго замолчала.

Когда до конечной осталась одна станция, Ахен осторожно предупредил:

– Прости, но мне всё-таки придётся взять тебя за руку. Иначе я не смогу провести тебя на Изнанку.

– Это как в фантастических книжках, на Изнанку Москвы? Ты поэтому Проводник, да?

– Можно и так сказать, – кивнул Ахен. – Но это слишком просто. Мне больше нравится называть это место Изнанкой… всех нас, что ли. Местом, где не остаётся всей этой навязанной шелухи, дурацких правил, страхов, запретов, которые мы сами себе создали. Где мы наконец становимся собой. А я провожаю людей к самим себе, вот и всё.

Когда поезд подъехал к «Коммунарке», Варя не отдёрнула дрожащую руку.

* * *

От Ахена не чувствовалось опасности. Даже его фиолетовые глаза почему-то не пугали.

Нет, был, конечно, застарелый Варин страх, заставлявший её сливаться со стеной даже при виде парней-одноклассников и шарахаться на улице от всех встречных мужчин. Но это был именно её страх, и Проводник не спешил этот страх подтверждать.

В вагоне ондаже прикрыл её от какого-то нетрезвогодядьки, и Варя сама удивилась непривычной мысли: может, он и не хочет ей ничего плохого? Ведёт себя так спокойно, как будто просто делает свою работу, как продавцы в магазине. Но продавцы обычно брезгливо морщились при виде Вариной старой одежды, а этот, кажется, не думал ничего плохого.

И вроде бы… даже хотел помочь.

Когда Ахен взял её за руку, мир всё-таки залило чернотой, в ушах заколотился пульс, а руки и ноги перестали слушаться. Дурацкая реакция, с которой Варя не могла ничего сделать, ни закричать, ни убежать, только каждый раз бессильно ждать чего-то ужасного.

Ужасного, кажется, не случилось. Рука Ахена оказалась тёплой, он держал Варю осторожно и даже вроде бы едва заметно гладил её пальцы, словно успокаивая – в этом Варя уже не была уверена. А через пару минут после того, как поезд нырнул в запретную тьму тупика, над ухом тихо – не так, как в первый раз на Кольцевой – прозвучало:

– Посмотри в окно. А то самое красивое пропустишь.

Варя через силу открыла глаза – и не пожалела.

За окном вагона, там, где должны были проноситься чёрные стены тоннеля, разливалось фиолетовое, как глаза Ахена, сияние с миллионами светящихся искр, которые то шли волнами, то рассыпались, то закручивались в миниатюрные спиральные галактики. Через некоторое время сияние стало синим, потом голубым…

– А когда оно станет красным, мы приедем?

– Ага, – кивнул Ахен, зачарованно глядя в окно. – Сколько раз тут ездил, а всё равно хочется смотреть и смотреть, чтобы это никогда не заканчивалось.

– Сейчас ещё красивее будет, – кивнул он на стекло, когда сквозь красное сияние снова проступили стены тоннеля. Всё, можно больше не держать меня за руку, – он отпустил Варю, и на секунду ей стало грустно. Как будто закончилось что-то хорошее.

Но станция мгновенно вытеснила всю грусть.

Это была такая же станция, как та, с которой они приехали сюда. Только мёртвая. И невероятно красивая.

Сквозь щели в разбитых плитах пола пробивалась трава, кое-где яркими зелёными пятнами стелился мох. Цепляясь за колонны, упорно ползли вверх спирали вьюнков. Сквозь огромные трещины в потолке лился тёплый золотистый свет. Поезд, на котором они приехали, с этой стороны тоже был другой, больше похожий на советские – Варя видела такие на фотографиях, когда изучала легенды метро. Железный, выкрашенный в белый и коричневый, с туповатой мордой и круглыми фарами, похожими на удивлённые глаза.

«Жаль, что это я тоже забуду», – пришла непрошеная мысль. Но Варя знала, что не передумает. Забыть ей хотелось намного больше, чем запомнить.

– Пойдём, – позвал Ахен, и Варя вслед за ним шагнула на мёртвый эскалатор со ржавыми ступенями, за которые цеплялись, пробираясь к свету, всё те же вездесущие вьюнки. Белое сияющее пятно выхода виднелось метрах в двадцати над ними.

Турникет здесь тоже зачем-то был: старая железная «вертушка», похожая на те, что Варя видела в своем городе – в больнице и Доме культуры. Никаких билетов и кнопок – Ахен просто толкнул вертушку и вышел, распахнув перед Варей тяжёлую стеклянную дверь…

…за которой не оказалось города. Там был лес. Настоящий смешанный лес, с густым подлеском, с соснами, тополями, берёзами и ещё какими-то деревьями, которые Варя не узнала. У выхода из метро кусты и деревья расступались, освобождая небольшую полянку.

– Ну вот и всё, – объявил Ахен.

– Что – всё? – растерялась Варя. И поняла, что почти забыла, зачем они здесь оказались – так интересно и спокойно было по дороге. И так обидно было всё заканчивать, когда перед ней была не её серая безнадёжная повседневность, а таинственная «Изнанка всех нас».

Но, с другой стороны, может быть, будущую Варю-не-Варю ждало на этой «Изнанке» что-то намного интереснее и лучше?

– А… давай, – растерянно кивнула она. – Тоже за руку тебя брать?

– Не обязательно. Просто стой, не бойся, дыши, поверь мне, забираю имя твоё, и память, – обычные слова как-то незаметно превратились в мерный речитатив, похожий на заклинание, – и тебя, и то, кем была ты, и то, кем будешь…

Варя увидела, как из неё – из груди, где сердце, из центров ладоней, из всего тела – тянутся к рукам Ахена тонкие молочно-белые нити. Успела подумать, что это и правда не больно.

И мир погас.

* * *

Чем дальше поезд уносил эту девочку – кажется, даже не от дома, а от привычного ей мира, полного боли и страха, тем больше она успокаивалась. Когда Ахен оглянулся на неё на другой станции, она с интересом разглядывала и колонны, и древний поезд, и проржавевший эскалатор.

У этой, чуть более смелой и любопытной, версии Вари даже жаль было забирать имя и прошлое. Но Ахен понимал: если он этого не сделает, девочка так и будет жить со своим страхом внутри – и тот так и будет отравлять ей жизнь.

Ахен мог забрать страх. Эта мысль всегда грела его что он забирает не просто имя, прошлое и судьбу человека. Вместе с ними он забирает страх и боль, память о потерях и тех бедах, от которых сбегали его подопечные. Даёт шанс начать с чистой и светлой страницы.

– Ну вот и всё, – сказал он, чтобы быстрее открыть эту страницу.

– Что – всё? – Варя выглядела так, как будто забыла, зачем они сюда пришли. – А… поняла. Давай. Тоже за руку тебя брать?

– Не обязательно. Просто стой, не бойся, дыши, поверь мне, забираю имя твоё, и память, и тебя, и то, кем была ты, и то, кем будешь…

На самом деле ни одно из слов не могло точно описать, что он забирал. Имя, память, прошлое, личность, судьба – все они были гранями чего-то большего, у чего не было названия, или было, но потерялось где-то в веках. А вот выглядело это большее и безымянное совсем просто – как тонкие, сотканные из тумана белые нити, которые Ахен собирал в ладони. Там они сворачивались в мягкий тёплый шарик размером с теннисный мяч, тускло сияющий белым.

Дома – на этой стороне, конечно, не в Москве, – таких шариков у Ахена была целая коллекция. Он собирал их в специально отведённой для этого комнате, и они тускло сияли там на узких полках вдоль стен и деревянных стеллажах. Может быть, ждали, что их люди вернутся.

Ахен сбился со счёта, сколько тысяч – или сотен тысяч? людей он увёл на Изнанку. За сотни лет ни один не вернулся.

Ахен очень надеялся, что где-то эти люди потом были счастливы.

– …забираю имя твоё, оставляю тебе свободу и выбор…

Варя – уже не Варя? – растерянно посмотрела на него в последний раз, выронила рюкзак из ослабевшей руки, закрыла глаза и мягко упала в траву.

– …оставляю право решать, оставлю веру и силу, чтоб хватило их – снова выбрать судьбу и имя.

Белый шарик пульсировал на ладони, постепенно успокаиваясь, затихая. Ахен осторожно убрал его в карман куртки и посмотрел на девушку. Каждый раз это происходило одинаково. Вот сейчас она сядет в траве, поймёт, что ничего не помнит…

– Эй, тихо-тихо, не пугайся, – негромко позвал он.

Она резко оглянулась, вздрогнула, отползла на пару шагов, путаясь в высоких зелёных стеблях.

– Ты кто?

– Я здесь живу. Зови меня, – в такие моменты всегда возникало острое чувство дежавю. – Ахен.

– А я кто? – в её глазах снова был страх, но не тот, прошлый, а вполне обычный страх человека, потерявшего память. – Не знаю. Это тебе решать.

– Но я не помню…

– А помнить и не надо. Выбирай.

– Тогда… – она на несколько секунд задумалась, – пусть будет Варя. Красивое имя, мне нравится. Пока не вспомню настоящее.

«Да ладно?!»

Он едва удержался, чтобы не сказать это вслух.

* * *

Над ней шумели деревья. Покачивались густые зелёные кроны, в них пробегали золотые блики, сквозь листья проглядывало небо. И было спокойно, как…

Она дёрнулась, рывком села. Холодной волной окатил страх. Она не могла вспомнить, когда ей было так спокойно. И было ли вообще когда-нибудь.

Она ничего не могла вспомнить.

– Эй, тихо-тихо, не пугайся…

Она оглянулась, вздрогнула, попыталась отползти. Трава мешала, словно держала за руки и за ноги.

Какое тут «не пугайся», когда она в каком-то непонятном лесу, а за спиной внезапно оказался незнакомый парень?

– Ты кто? – голос сорвался, и вместо «кто» получился выдох.

– Я здесь живу. Зови меня Ахен.

– А я кто? – почему-то казалось самым важным узнать именно это. Не «где», не «как здесь оказалась», а именно «кто». – Не знаю, – парень пожал плечами. – Это тебе решать.

– Но я не помню.

– А помнить и не надо, – непонятно сказал он. – Выбирай.

Выбирай. Легко ему говорить.

– Тогда… – она задумалась. Нужно было выбрать хотя бы имя. Надо же ей как-то себя называть. Какие вообще имена бывают? Маша, Даша, Катя, Оля, Аня, Варя… Последнее почему-то понравилось ей больше всего. – Пусть будет Варя. Красивое имя, мне нравится. Пока не вспомню настоящее.

Он удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. Протянул руку:

– Пошли.

– Куда?

– Домой. Понимаю, страшно идти неизвестно с кем неизвестно куда. Но это лучше, чем оставаться одной в лесу и пытаться выбраться самостоятельно, правда?

Его слова звучали логично, и Варя взялась за протянутую руку, встала. Ахен поднял с земли рюкзак, кивнул на него:

– Твой. Донесу до дома, там заберёшь. Пошли.

* * *

Варя. Обалдеть. Как она это сделала? Почему?

Ахен считал себя опытным Проводником, но такого, чтобы люди выбирали своё же старое имя, в его практике не случалось.

Поэтому Варю он просто повёл домой. Медленно, чтобы потянуть время и подумать. По пути осторожно задал несколько вопросов, которые помогли понять, что своё имя она не вспомнила. Просто выбрала, как одно из множества чужих, которое понравилось больше всего. Ахен заглянул ей в глаза, ожидаемо не увидел там ни её отца, ни страха, ни вообще какого-нибудь прошлого. Всё это было бы нормально, если бы она выбрала любое другое имя.

Ахен решил, что разбираться с этим будет, когда хоть что-то прояснится.

На потерю имени все реагировали по-разному. Кто-то, услышав «А это тебе решать», взмывал в небо птицей или уносился в лес каким-нибудь волком, а то и вовсе неведомой зверушкой. Кто-то облегчённо выдыхал и растворялся на глазах, становился ветром или светом – тоже неплохой вариант начать новую жизнь.

Некоторые оставались людьми и примеряли новое имя, словно выбирали новую судьбу. Когда-то Ахен выучил наизусть словарь имён. Просто так. Ему нравилось думать, что новые имена определяют судьбы его подопечных. Например, что уставшая от жизни женщина с пустым взглядом, став Виталиной, найдёт в себе силы жить. А маленький испуганный мальчик, сбежавший, по его словам, из детского дома и выбравший необычное имя Феликс, действительно где-то там, далеко-далеко от заброшенной лесной станции метро, станет счастливым.

Но что делать, если человек так хотел сбежать от себя и, кажется, подсознательно к себе вернулся?

Ветер или птицу не поймаешь, но людей Ахен обычно не отпускал сразу. Приводил в свой дом на этой стороне, помогал освоиться, притереться к новому имени и новой судьбе, собирал какие-то нужные вещи на первое время и только потом позволял уйти дальше – за лес, к городам, морям или пустыням, которые, наверное, там были.

Дом всегда помогал. Иногда Ахену казалось, что дом лучше него знает, что нужно этим людям. А он сам – так, инструмент, чтобы взять за руку и привести сюда.

Каждый раз дом выглядел по-разному, так, как было нужно новому человеку, но Ахен всё равно всегда узнавал его. Сейчас это оказался одноэтажный бревенчатый домик с красной крышей. От него тянуло теплом, хотелось остаться здесь надолго – даже Ахену, у которого в Москве, в общем-то, была прекрасная уютная квартира.

А этой девочке, у которой и дома-то нормального не было, наверное, такое тепло было нужно ещё сильнее.

К счастью, внутри не оказалось какой-нибудь каменной печи – Ахен лет двести назад забыл, как с такой управляться.

За порогом была вполне современная кухня с электроплитой, холодильником, чайником, белыми тарелками и стаканами на полках.

«Перестарался», – мысленно сказал дому Ахен. – «Надеюсь, она не заметила отсутствия проводов снаружи».

Ответ пришёл, как обычно, не словами – чужими ощущениями внутри. Смущение, немножко стыда за глупую ошибку, радость – но я ведь всё равно угадал, что ей сейчас больше всего нужно!

«Угадал, угадал», – подумал Ахен. Погладил ручку двери – та ласково, как котёнок, едва заметно потянулась за его рукой. – «Теперь ещё себя не выдай, и будет совсем отлично. Ну и что дальше по твоему плану?»

Дом ответил картинками, появившимися перед внутренним взором. Металлическая банка со смесью трав на полке. Ромашка, мелисса, мята. Варя, спящая на кровати в соседней комнате.

«Думаешь, ей надо отдохнуть?»

Если бы дом мог пожать плечами, кажется, он бы это сделал.

«Ладно. Отдохнуть – всегда хороший план», – мысленно ответил Ахен и окликнул уже Варю.

– Эй, давай мне куртку и проходи, не бойся. Нормального чая нет, но есть травяной. Будешь?

Заливая травы кипятком, он краем глаза следил за Варей. От страха и зажатости, которые он видел в метро, ничего не осталось. Да, в лесу она боялась, но боялась так, как любой нормальный человек, потерявший память неизвестно где. Не так, как пару часов назад панически боялась своего прошлого. А дома немного успокоилась. От травяного напитка не отказалась, найденную в шкафу пачку печенья съела почти полностью, как будто не ела часов десять – Ахен подозревал, что так оно и было.

А потом откинулась назад, на спинку стула, и медленно закрыла глаза.

– Засыпаешь? – догадался Ахен.

– Ага…

– Пойдём в соседнюю комнату, там есть кровать. Поспишь нормально.

Что именно в этой версии дома было там, за стеной, Ахен не знал. Но знал, что дом точно подкинет нужное.

Варя кивнула, не открывая глаз. Спокойно позволила обнять себя за плечи и увести – Ахен молча этому порадовался. Упала на кровать, не раздеваясь – а заснула, кажется, ещё пока шла.

Ахен устало опустился в кресло, которого секунду назад тут не было. Спать не хотелось. Хотелось на всякий случай побыть рядом. Мало ли что ещё пойдёт не так.

* * *

Она проснулась резко, рывком, как будто что-то выдернуло её из сна. Вокруг было тихо и темно. Кажется, даже слишком темно. Наверное, в лесном домике так и должно быть, но почему сквозь окно не проникает даже звёздный и лунный свет? И где вообще окно?

И какой ещё лесной домик?!

Она закрыла глаза, попыталась прислушаться к себе. Память подкидывала разрозненные картинки. Лес. Незнакомый высокий парень. «Зови меня Ахен». Запах мяты. «А это тебе решать». «Пусть будет Варя».

Варя – это она?

Кроме имени и этих картинок, ничего не вспоминалось. Да и само имя ощущалось странно, будто чужое. От него тянуло тревогой, незажившей болью, темнотой, которая окружала со всех сторон, не давала вдохнуть…

Варя закашлялась. Остатки воздуха в лёгких закончились, и на их место пришла тьма. Дышать было нечем. Она попыталась закричать и поняла, что не может – или просто не слышит своего крика? Медленно, тяжело, как сквозь вязкий кисель, поднялась – и, сев на кровати, поняла, что снова лежит. Попыталась поднять руку – и спустя мгновение, а может, столетие, смогла пошевелить одним пальцем…

Тьма лопнула. Разорвалась, как натянутая на ветру чёрная ткань, беззвучно рассыпалась осколками. И где-то там, за ней, далеко-далеко, показалась вертикальная полоска тёплого жёлтого света – как из приоткрытой двери. Показалась – и начала медленно сужаться.

– Нет! Не закрывай, пожалуйста, я боюсь одна в темноте!

Варя с удивлением поняла, что это кричала не она – это кричал какой-то ребёнок, там, далеко, рядом с тающей полосой света. И бросилась к нему, не задумываясь, есть ли в этой тьме что-то, по чему можно бежать.

– Мама! Помоги! Ма-а-ама!

И мужской голос за дверью:

– Только попробуй её выпустить. Сама знаешь, хуже будет.

Щёлкнул замок – среди темноты и пустоты звук оказался очень громким. Осталась только тоненькая ниточка света, пробивающаяся снизу под дверью.

– Папа! Прости меня! Выпусти! Пожалуйста!

Откуда-то Варя знала: папа не выпустит этого ребёнка. Мама не поможет. И только она сама может добежать сквозь эту бесконечную тьму и если не спасти, то хотя бы успокоить.

Золотистая ниточка света внезапно оказалась прямо под ногами, и Варя со всего размаху влетела во что-то огромное и твёрдое. Посыпались на пол, судя по звуку, чем-то наполненные стеклянные банки, снова тоненько закричал ребёнок – совсем рядом. За дверью раздались тяжёлые шаги.

– Ты что там устроила, дура?

Варя словно раздвоилась. Одна – та, что бежала сквозь тьму, – смотрела на медленно открывающуюся дверь и огромный тёмный силуэт за ней. Вторая – маленькая семилетняя Варя, сидящая на полу в тёмной кладовке, где её запер отец, с надеждой глядела на неизвестно откуда взявшуюся девушку, заслонившую её от самого страшного в мире человека.

Это же я, вдруг поняла Варя. Это девочка – я. Она поняла это, но не вспомнила. И следом осознала, что этот страшный огромный человек за дверью – отец маленькой Вари, а значит, и её, большой Вари, отец тоже.

За что он так – с ней? С ребёнком, который не заслужил такого, что бы ни сделал?

В груди поднялась глухая колючая злость на отца не за себя, за эту маленькую одинокую девочку, которую никто не хотел защищать.

– Ну что ж, – пробормотала сквозь зубы эта новая, незнакомая самой себе взрослая Варя. – Раз тебе некому помочь, малышка, значит, тебе помогу я. Не бойся.

И шагнула через порог.

Отсюда, против света, отец казался плоской чёрной тенью – безликой дырой в полумраке прихожей.

– Ну и что ты мне сделаешь? – усмехнулся он. То есть это по голосу Варе показалось, что усмехнулся. Его лица она не видела.

– Я не дам тебе обижать её! – крикнула она, имея в виду Варю-маленькую.

– Не дашь? Интересно, как. Тебя же на самом деле не существует.

– Существую!

– Не-а. Эта мелкая девчонка тебя выдумала. Решила, что может приводить сюда кого угодно. Ну ничего, скоро она поймёт свою ошибку.

– Но она же твоя дочь… – смелость снова сменилась растерянностью, непониманием, чем маленькая Варя это заслужила. – А я эту дочь хотел?!

Тень вдруг выросла в два раза, рассыпалась веером по стенам, превратилась в пять теней, как бывает, когда на один предмет светит несколько лампочек с разных сторон.

– Тебя не должно было быть, – ровным и от этого ещё более страшным голосом сказала первая тень.

– Ты испортила мне всю жизнь, – добавила вторая.

– Знала бы ты, какой противной была в детстве. Так и хотелось тебя прибить! – подхватила третья.

– Зачем я кормил тебя столько лет?

– Не надо было позволять тебе родиться!

– Лучше бы тебя не было. Тогда мы с твоей матерью жили бы нормально!

Каждая новая тень рассыпалась ещё на несколько, их голоса накладывались друг на друга, раз за разом повторяя то, что Варя слышала всю жизнь, во что всю жизнь верила.

Варя зажала уши ладонями, чтобы не слышать этого, но внутри неё уже звучало, рвалось из груди пока ещё тихим шёпотом, который вот-вот был готов перерасти в крик:

– Лучше бы меня не было… не было… меня не было…

– Тебя не было, – хором подтвердили тени. – И сейчас ты об этом вспомнишь.

* * *

Ахен открыл глаза и понял три вещи.

Во-первых, он только что проснулся в темноте.

Во-вторых, проснулся он от тихого стона спящей Вари. Что-то там было про «помоги» и «пожалуйста». И это ему отчаянно не нравилось.

А в-третьих, сияющий белый шарик с памятью-жизнью-судьбой той, старой Вари, сейчас лежал на раскрытой ладони Вари новой.

Если гости засыпали в доме, это всегда было к лучшему. Дом знал, какие сны показать человеку, чтобы новое имя и судьба быстрее прижились. Но это всегда были хорошие сны.

Сейчас что-то шло не так. Очень сильно не так.

– Ты что творишь? – шёпотом, чтобы не разбудить Варю, спросил он в потолок.

В ответ его окатило чужим неестественным спокойствием. Так надо, будто бы хотел сказать дом.

– Какое «надо»? Она же вспоминает!

«Надо, чтобы вспомнила».

– Не надо! – Ахен потянулся за сияющим шариком, но тот, словно что-то почувствовав, увернулся и растворился в центре Вариной ладони.

Варя снова застонала – как-то совсем отчаянно, по-детски. – Перестань! Она не справляется!

В ответ его окатило холодным безразличием: мол, спокойно, хозяин, я знаю, что делаю, не лезь.

– Ну ладно… – бросил Ахен и потянулся к Вариной руке. Увидеть страхи человека в его глазах было проще, но глаза Вари были закрыты. К счастью, это был не единственный способ. Взять за руку, закрыть глаза самому, сконцентрироваться на тепле чужой ладони и позволить увести себя – тоже работало, хоть и требовало больше сил.

Сознание запоздало взорвалось не своим страхом, страхом дома – не лезь, хозяин, тебе туда нельзя! – но Ахен понимал, что не может просто спокойно смотреть. Может, Варе и нужно было пройти через всё это. Но Ахен был уверен: через любой страх проще пройти, если кто-то есть рядом.

Поэтому он всё-таки закрыл глаза и почти мгновенно провалился в темноту.

Тьма была почти абсолютной. Только где-то далеко-далеко горела маленькая электрическая лампочка.

Ахен потянулся к ней. Вокруг проступили из темноты уже знакомые стены прихожей со старыми тёмно-зелёными обоями, дверь в крохотную тёмную комнатку, где сжалась на полу маленькая девочка, очень похожая на Варю. И сама Варя, которая металась в окружении множества огромных чёрных теней, в каждой из которых угадывался силуэт Вариного отца, и не могла найти выход.

В каком-то смысле дом был прав: соваться сюда было не лучшей идеей. Это не была территория Ахена. Он не мог рассеять тьму, не мог до конца уничтожить тени, которые танцевали вокруг Вари. Но мог, пожалуй, кое-что не менее важное.

Дотянуться до неё и подсказать ей, что делать.

* * *

Тени вдруг застыли, как будто это было кино и смотревший нажал на паузу. Кто-то сильный обхватил её сзади за плечи, прижал к себе.

Захлестнуло паникой – Варя задёргалась, пытаясь оторвать от себя чужие руки, но её вдруг отпустили, резко развернули, и перед ней оказался смутно знакомый парень с нечеловеческими фиолетовыми глазами. Она не могла оторвать от него взгляд, а он держал её за руки и спокойно говорил:

– Смотри на меня, девочка. Слушай. Это не твой отец, его здесь нет. Это твой страх. Он внутри тебя. И только ты решаешь, быть ему или нет.

– И что мне делать? – растерянно пробормотала Варя.

– А что бы ты сделала, если бы знала, что можешь всё?

– Вообще всё?

В голове вдруг стало пусто – так обычно бывает, когда просят «расскажи что-нибудь», и всё, о чём ты когда-то хотел рассказать, мгновенно вылетает из памяти.

– Что ты хочешь сделать с ним?

Сбежать, растерянно подумала Варя. Сбежать, чтобы не нашёл.

– Ты уже сбежала, – человек с фиолетовыми глазами, кажется, услышал её мысли. – Но почему-то забрала его с собой. Значит, что-то внутри тебя хочет победить его, а не просто сбежать.

– Но я не могу его победить! Он сильнее, нужен кто-то такой же сильный! Ты же можешь мне помочь?

– Не могу, – в фиолетовых глазах появилась легкая грусть. – Это твой мир, девочка, у меня нет над ним власти. Я могу побыть рядом, но здесь всё решаешь только ты.

– И что мне делать? – повторила Варя.

– Если тебе нужен кто-то большой и сильный, стань им сама. Не девочкой Варей, а кем-то другим.

– Драконом, – вдруг прозвучал рядом детский голос. Маленькая Варя подошла, взяла большую за руку. – Я читала такую сказку. Там был дракон, который сжёг целое королевство. И я подумала, что тоже хочу быть драконом, чтобы никто не смог меня обидеть.

А ведь точно, подумала Варя. Она и забыла, как когда-то мечтала стать драконом и так напугать отца, чтобы он сбежал из дома и больше не вернулся.

Так почему бы и нет?

– Тогда иди сюда, маленькая, – позвала она. Обняла девочку, и та тихо растаяла в воздухе, но одновременно Варя почувствовала, что малышка теперь где-то внутри неё. – А ты уходи, – перевела она взгляд на парня с фиолетовыми глазами. – Ты хороший. Спасибо, что помог мне. Я не хочу тебе навредить.

– Ладно. Но я буду рядом, – кивнул он. – Не здесь, но рядом. На случай, если что-то пойдёт не так.

– Всё будет хорошо, – покачала головой Варя. В ней уже закипала огнём какая-то дикая, обжигающая ярость, не оставляющая даже мысли о том, что она не справится. – Но с тобой я смогу ещё сильнее в это поверить.

И когда фиолетовые глаза исчезли в темноте, Варя раскинула руки в стороны, чувствуя, как они становятся огромными сильными крыльями.

Время снова пошло, и тени задвигались, но теперь они были маленькими-маленькими, где-то далеко внизу. Варе-дракону показалось смешным, что когда-то она могла их бояться.

Злость горела в груди, сжигала изнутри, и Варя закричала от боли. А потом выдохнула её потоком пламени.

Маленькие нестрашные тени, тёмные стены кладовки и прихожей вдруг стали двухмерными, как будто бумажными. Огонь набросился на них, и через секунду они осыпались чёрным пеплом.

Пламя сжирало всё. Тьму, которая столько лет была внутри Вари. Страх и боль, ощущение безнадёжности и ненужности. Больше не нужно было заслуживать любовь родителей, угадывать, что она сделала не так и как сделать правильно, чтобы папа хоть раз улыбнулся ей.

Варя была сама у себя. Она была той, кто может выжечь все свои страхи дотла.

Она могла всё.

А потом силы как-то разом закончились, и она рухнула в пустоту, растерянно глядя, как крылья снова становятся её тоненькими руками.

* * *

– …тихо, девочка. Всё закончилось. Ты справилась.

Сознание возвращалось медленно, и Варя как-то отстранённо поняла, что её обнимают за плечи. И кажется, это тот парень с фиолетовыми глазами, который был рядом с ней во тьме. Который вывел её из леса. Который…

И тут она вспомнила всё.

Как утром села в поезд до Москвы, как долго кружила по Кольцевой, как уехала в тупик на конечной, борясь с тошнотой и желанием выдернуть руку из руки этого парня.

Ахен, подумала она. Так его звали.

Сейчас она его не боялась.

Прошлое осталось прошлым – она помнила всё, помнила дом, детство, своего отца. Но всё это стало далёким, маленьким и двухмерным, как кино на экране.

Она помнила и то, как была драконом. И понимала, что может вернуть себе это ощущение в любой момент.

– Спасибо, – прошептала она и прижалась к плечу Ахена – впервые за всю жизнь она была так близко к кому-то, кто не хотел для неё боли и страха. – Без тебя я бы не справилась. – Справилась бы. Я просто был рядом и немножко тебя подтолкнул. Но всё это на самом деле было внутри тебя. Тебе просто нужно было на время забыть все свои страхи, чтобы увидеть силу, которая была похоронена под ними. Ты её увидела. Она всегда была и будет внутри тебя. Не забывай о ней.

К горлу подступили слезы. Варя уже много лет не помнила, когда в последний раз плакала. И теперь, кажется, всё, что копилось эти годы, прорвалось наружу.

– Можно, я всё-таки сейчас забуду о ней на полчаса? – прошептала она. – А потом снова вспомню.

* * *

– Я провожу тебя, – сказал Ахен, когда поезд выехал из тупика. Варина рука спокойно лежала в его ладони – и он не торопился отпускать свою спутницу. Пусть ещё немного побудет под защитой, укрепится в вере в свои силы. – Куда тебе ехать?

– Мне? – Варя зачем-то оглянулась по сторонам, словно снова пыталась вспомнить, кто она и где. – Ой. А я не знаю. Я же ехала в один конец. У меня даже денег на обратный билет нет.

– Обратный? Ты не из Москвы?

Варя кивнула.

– Понятно, почему мне показалось, что ты возникла в городе из ниоткуда. А ты вообще уверена, что тебе надо туда возвращаться?

– Надо, – грустно улыбнулась Варя. – Мне ещё полгода до восемнадцати, да и школу теперь придется заканчивать, раз уж перестать быть собой не вышло. Но ты показал мне, как быть сильной и не бояться. И я знаю, что теперь смогу справиться. Никому не позволю себя тронуть. А когда исполнится восемнадцать, уеду. Не знаю, будут ли родители счастливы без меня, но пусть решают сами. А я хочу быть счастливой где-нибудь в другом месте, без них. Кажется, становиться кем-то другим для этого не обязательно.

– Я куплю тебе билет, – кивнул Ахен. И неожиданно для себя предложил: – А потом возвращайся. Если тебе всё равно, где быть счастливой, то почему бы не начать с Москвы? Погостишь у меня, покажу тебе город, потом разберёмся.

Улыбка Вари из грустной стала лёгкой и светлой.

– Хорошая идея, – кивнула она, – только сначала покажешь мне метро. Я ведь видела ещё не все станции.

Алекса Драган

Сломанные люди

1

«Только мир стал приятным для жизни местом, как человечеству пришел конец!» – сказал на одной из своих лекций мой бывший любовник.

По аудитории тогда прокатились смешки, а он вальяжно прохаживался по сцене, крепко сжав наше внимание в кулак. Коренастый, с лицом невыразительным, как неумелый эскиз, Варужан приковывал взгляды, стоило ему заговорить.

К эксцентричным заявлениям любимого профессора мы относились скептически. Не хотелось верить мрачным прогнозам. Онко – опасный сорняк. В народе его окрестили Nevoie, что значило невезение. Человек победил голод, нищету, бесплодие, остановил глобальное потепление и войны. И мы спасуем перед какой-то Nevoie?

Тогда я выкрикнула:

– Лекарство мы найдем!

Под скальпелем его взгляда поежилась.

– Может, именно вам и удастся, Игрин!

* * *

Могилы родственников множились, редел список друзей, у соседских дверей копились газеты, которые некому стало забирать, мужу вывели стому, в правой груди прощупывалась моя первая опухоль, но я все равно не теряла надежды.

Пожаловалась подруге, что придется удалить матку, а она подорвалась мыть руки и прервала общение, словно я была заразной. Несмотря на невирулентность Nevoie, люди все же страшились ее неизбирательности. Ты беден? Держи опухоль!

Богат? Держи две! Не пьешь? Колешься? А все равно! Жестокий ты убийца или альтруист – неважно. Та подруга вскоре и сама ушла. Надеюсь – на небо, ведь я не злопамятная.

«Решение есть! – Варужан прокрутился в кресле, красуясь перед ведущей ток-шоу. – На данный момент нам известно 1502 вида опухолей. Скоро диагноз каждого будет также уникален, как отпечаток пальца или группа крови, поэтому универсального лечения нет. Но фармацевтический Комитет представляет инновацию! Система „онко-стоп“. Подкожный чип будет отслеживать общее состояние, и данные отобразятся в приложении. При подозрении на атипичные клетки – обследование, чтобы поймать заболевание на начальном этапе. Потом исследование на мутации и подбор индивидуальной терапии. Даже при четвертой стадии можно вывести злокачественный процесс на плато. На системе будем жить долго.»

Он улыбался с экрана так знакомо! Захотелось набрать его, чтобы сказать спасибо, но вместо этого я связалась с филиалом Общенациональной системы страхования жизни, чтобы оформить полис с чипом.

Варужан бы во мне разочаровался, ведь от научной карьеры я отказалась: полосные операции и курсы химиотерапии с экспедициями не совместишь.

Однажды он набрал ночью. Был пьян и еле ворочал языком.

– Возвращайся, Игрин! – крикнул в трубку.

– К тебе?

– К исследованию!

– Зачем тебе ботаник-недоучка? – засмеялась я. – Мир ты уже спас.

– Все не так! Поломка в наших генах, Игрин! Система не лечит, она нас истощает. А потом пятая стадия, и все гроб. Понимаешь? Ладно мы с тобой! Мы, может, и заслужили. Но мы рожаем больных детей! У них ускоренный обмен веществ, гормоны… Опухоли мутируют. Ничего не помогает. Нам нужно принципиально новое решение. Я работаю с платиновой igrin-duo. Пигмент DFY8 влияет на атипичные клетки нестандартно. Ты же изучала ее геном. Помоги мне!

– Варужан, проспись! Я теперь преподаю в школе.

* * *

Муж продержался на системе всего три года: случай запущенный. А я вот жива до сих пор.

В 45 я хорошо выгляжу благодаря плацентарной косметике и питательным коктейлям, посещаю театры и чаевни. Чип бдительно следит за уровнем сахара и количеством лейкоцитов, сигнализирует об изменениях гомеостаза и гормональных нарушениях. МРТ, ПЭТ КТ с контрастом, колоноскопия – каждый квартал.

Все неплохо, кроме…

– Вечером будут готовы анализы! – напомнила голосовая помощница «Аура».

Возникло колюще-режущее чувство, будто результаты обследования – это чека гранаты.

* * *

Класс заполнял анонимный мед-опросник. Диагноз не принято озвучивать, но каждый знает свой подтип. Новенькая пыталась смухлевать. Бедняжка прикинулась больной, чтобы быть как все. Мой некогда лучший ученик пытался сорвать урок. С тех пор как ему поставили пятую, мальчик слетел с катушек, а я и прикрикнуть на него не решалась. Ведь каждый урок мог стать последним. Всегда очень печально видеть опустевшие парты. Дети уходят быстро.

На маникюр опоздала из-за митинга онко-диссидентов. Идиоты! Отказаться от «онко-стоп» равносильно самоубийству. Да, на альфе было много побочек, но поколение гамма куда совершеннее. Надо бороться до конца. Нельзя позволить этой мерзости победить!

В салоне мастера и клиенты оживленно обсуждали последние новости.

– Ушел из Комитета и подался в диссиденты…

– Читала, что сын нашел его висящим под люстрой…

– Бедный ребенок! Там вроде и мамы не было. Мальчишка пробирочный.

– Создатель «онко-стоп» и – диссидент! Не удивительно, что это утаивали…

– О ком речь? – спросила я, холодея.

– Варужан, кажется, у тебя преподавал? – спросила у меня молоденькая админ.

И он ушел…? Его больше нет! А у меня даже не найдется для него слез. Внутри – засуха. Выплакано за эти годы все.

– Да… Варужан был руководителем научной группы. Мы занимались сексом в его кабинете. – Ездили в экспедиции изучать водоросли. – И купались голышом под звездами. – Искали источник белка для «супер продукта», а нашли в Красных рифах новый вид. – Я отдала ему сердце и свое открытие, и… – Он назвал платиновую igrin в мою честь.

* * *

«С прискорбием сообщаем о результатах анализов… – сказала созданная нейросетью девушка, и захотелось запустить чем-то в экран. – На вашей стадии модуляторы бесполезны, но мы подберем обезболивающее.»

Слышишь диагноз впервые, и тебе будто стреляют в коленные чашечки. «Почему я? За что?! Это ошибка!». Рецидив и ты готов растерзать врачей, которые дали ложную надежду.

Узнав про то, что «онко-стоп» мне больше не поможет, я кусала подушку, чтоб не орать от бессилия и не будить соседей.

Пациенты на пятой часто теряли интерес к жизни, поэтому в паллиативный полис, что подороже, входили антидепрессанты и доулы смерти. Люди не вставали с постели и не чистили зубы. Разве страшен кариес, если завтра не настанет? Мне хоть было за что зацепиться.

За воспоминания. Кроме них не осталось ничего и никого. Болезнь всех поделила на типы и стадии, закапсулировала каждого в собственном горе.

Людям я всегда предпочитала растения. Мечтала открывать новые виды и сохранять вымирающие, но борьба за жизнь отбирала все силы. Хотя некоторые экземпляры все же удалось сберечь у себя дома.

Мое сокровище – живое панно из водорослей. Провожу по стеклу аквариума кончиками пальцев, нити плавно колышутся – этот танец успокаивает.

Водоросли прикидываются безобидными низшими растениями, но вырабатываемый ими биотоксин отравляет морепродукты, а цианобактерии – водоемы. Берегитесь, ведь в мельчайших формах водоросли вездесущи.

Жемчужина коллекции – платиновая igrin, чьи нити похожи на металлические клинки. Она сциофит и обитает в самых темных закутках рифов. Уникальный пигмент DFY8 токсичен для рыб, а для человека и вовсе – смертельный яд. Зато как же ярко благодаря ему igrin сияет!

Жаль, не узнать, что исследовал Варужан.

* * *

В задымленных мегаполисах живут лишь маргиналы, а вот эко-бецирки – местечки райские. Развитая инфраструктура, фермерское хозяйство, очистительная воздушная станция.

Правда, одиночкам вроде меня скучно. Хорошо, что есть база компаньонов. Оформишь годовую подписку – получишь скидку.

В прошлый раз приезжал хамоватый пижон. На плече наркотический пластырь, а с потенцией у парня порядок, значит, он еще не на «онко-стоп». «Хочешь и тебе крышесносный обезбол достану?» – предложил он. «Это нелегально!» – ответила я возмущенно, но рейтинг парню снижать не стала.

В базе тысячи мужиков, а как заглянешь в анкеты, то один страшненький, другой работает только в своем бецирке, а у третьего на котов аллергия. Кота у меня нет, но компаньонам платят, чтобы не морочили голову. Кого-то с аллергией я могу найти и за бесплатно.

* * *

Высокий мужчина наклонился к моему уху и, пытаясь перекричать барную музыку, спросил:

– Компаньонка?!

– Учительница!

Он сложил в мольбе большие кисти. В полутьме я разглядела бороду и смешливые глаза.

– Боялся подойти… – сказал смущенно и жестом заказал мне коктейль. – Видел, что других шлешь.

– Они узнавали, что я не компаньонка, и уходили!

– Да… Дожились! Нам теперь проще купить чужое время, чем попытаться другого зацепить. А я вот старомоден.

– Думаешь, меня зацепишь?

– Смотря сколько ты выпьешь.

Той ночью он отдался мне с обезоруживающей откровенностью. Подобное я чувствовала лишь с мужем и с…

– Мой бывший ушел, – призналась под утро, прижавшись к голому потному телу.

– К кому ушел?

– К богу, надеюсь. Один из создателей «онко-стоп» повесился…

– Варужан твой бывший?! – На черной бороде седые волоски блестели платиной. – Мы списывались незадолго…

– Вы были знакомы?

– Почти все диссиденты знакомы.

* * *

Нандру продавал мед-полисы и верил в «онко-стоп», пока не потерял жену и сына.

– Система не лечит, а отравляет. Импотенция, тошнота, голова ватная! Какой смысл, если все равно дохнуть?

– Какая у тебя стадия?

– Фиг знает!

Он провел моей ладонью между своих лопаток. Кожу резал тонкий шрам.

– Ты удалил чип?!

Нандру гордился знаком диссидентов – красной нашивкой. Закуривал, дразнясь («а тебе, Игрин, нельзя, чип наябедничает») и литрами пил кофе, потому что («это вкусно, Игрин, а жить надо вкусно»). Как можно любить жизнь и совершенно за нее не бороться?

* * *

Открыла дверь и попятилась: на пороге стоял вовсе не дрон-доставщик, а мальчишка лет двенадцати. Одет в идеально сидящий на тощем теле деловой костюм, глаза спрятаны за темными очками.

– Миахита! – представился и протянул бледную руку. На ощупь кисть была как перчатка из фольги.

Он расположился на кухне, поставил рядом кожаную барсетку, какие носят старомодные старички, и сказал:

– Со мной ты не знакома, но знаешь моего отца Варужана.

Значит, тот самый пробирочный сын.

– Отец говорил, что если с ним что-то случится, я должен найти тебя.

– Почему меня?

– Ты моя биологическая мать.

Кипяток я пролила мимо заварника. Мальчик протянул ДНК профиль, где во всех локусах стояло «возможно». Чтоб тебя, Варужан!

– Твой отец – мудак!

– Он предупреждал, что ты это скажешь.

Мы с Нандру вышли на террасу. Нервно постукивая по спинке плетеного кресла, он курил. Многое бы я отдала за затяжку!

– Ты подарила Варужану яйцеклетку и подписала отказ?

– Мне было 18. Думала, это для науки, а не чтобы тайно завести от меня ребенка!

– Ох уж эти студентки! Кому попало дают. Генетический материал.

– Обращусь в соцслужбу, пусть его пристроят.

– Теперь ты его единственная семья! – с укором воскликнул Нандру и подмигнул: – Как яйцеклетки раздавать, так да, а как ответственность за них взять, так нет?

– Не буду я с ним возиться!

– Ты же учительница? Должна любить детей.

– И люблю. В рабочее время. Тем более этот, – через стеклянную дверь я наблюдала за странным гостем, – и на нормального ребенка-то не похож.

– Зато похож на тебя.

Мальчик ждал нас, сидя на стуле неподвижно как скульптура. – Почему мама злится? – спросил он у Нандру. – У отца был избыток материала, а он выбрал ее. Это ведь честь?

– Засунул бы твой папа эту честь себе…

– Тише-тише! – Нандру меня приобнял. – Пусть пацан останется с нами?

– Я приехал забрать маму.

«Мама» больно ударило по ушам.

– Не зови меня так! Никуда я не еду!

– Так он тебя и описывал… – Мальчик продолжил совсем другим голосом. Голосом Варужана: – Красива, но труслива и невротична.

Я уже готова была доказать, что не настолько уж невротична, и решительно выставить наглого мальчишку вон, но Нандру резко побледнел и пошатнулся.

Он схватился за голову и упал на колени. В последнее время из-за болей он не мог спать, а мои таблетки не помогали. Он стойко держался, а сейчас просто взвыл.

– Аура, вызывай Нандру скорую, – скомандовала я голосовой помощнице.

– Номер его полиса?

– У него нет полиса.

– Без полиса подобной опции не предоставлено.

– Используй мой.

– Нет! – Нандру корчился на полу. – За мошенничество твой аннулируют. Я знал, на что шел!

Мальчик подошел к Нандру и, словно леденец, протянул ему наркотический пластырь.

– Поезжай с нами и получишь их сколько угодно. Мама мне нужна не для себя, а чтобы победить Nevoie.

2

Электромобиль проскальзывал под обручами сплетенных ветвей, мимо пасущихся коров и радужных бецирков.

Показались башни, и крепостная стена вцепилась в облака зубцами. Нандру восхищенно присвистнул.

Варужан как-то рассказывал легенду о своем предке-графе, первом хозяине замка. Был тот алхимиком, изрезал фундамент ходами и оборудовал там лабораторию, где выращивал гомункулов. Однажды в грозовую ночь выскочил из подземелья с перекошенным лицом белее извести и приказал лабораторию замуровать. Что приключилось с гомункулами, потомкам узнать не удалось.

На подвесном мосту нас приветствовала женщина с детскими руками и тугой косой. Она напоминала маленькую черную птичку.

– Бона, ты ли это? – Нандру раскрыл объятия, и я заметила на ее груди такую же, как у него, красную нашивку.

– Бесит меня этот ваш тайный орден, – шепнула ему на ухо.

– Какой же он тайный? Мы вон даже носим нашивки!

За ужином Нандру и птичка Бона, которая оказалась патоморфологом, обсуждали общих знакомых. Миахита так и не снял очков, сидел неподвижно, и его тарелка не пустела. – Мама, отца убил Комитет.

Еще и это! Вот бы снова оказаться дома, где знакомо и спокойно. Но! Я приехала за пластырями и за ответами.

* * *

Я водила по экрану пальцем, изучая отчет о вскрытии кошки.

Морфологические признаки укладываются в диагноз постинъекционной саркомы.

На снимках анапластической лимфомы узнала чип своей серии. Вот только тот принадлежал не кошке, а человеку. Листать файлы перестала – задрожали руки. Не может этого быть! Только не это!

Я забрала у Нандру сигарету, глубоко затянулась, выпустила длинную струю дыма и спросила:

– Так чип провоцирует опухоль?

– Это ведь рушит всю систему здравоохранения и страхования! – Нандру потер лоб. – «Онко-стоп» летит в трубу, а вместе с ней куча бабла! Триллионы! Они убрали Варужана, потому что не могли этого допустить?

– Не сам чип, а его миграция дает инфильтрат и не у всех, уточнил Миахита.

– Сколько тебе, умник? – не сдержалась я. – Небось уже целых тринадцать?

– Меньше, мама.

От звуков его механического голоса по спине пополз холодок.

* * *

Бона поднесла подсвечник к старинному портрету графа в полный рост. Хоть в замке не было проблем с электричеством, Бона предпочитала играть, будто мы очутились в прошлом. Нравился черной птичке мистический флер.

– Тайный вход тут, – сказал Миахита и поправил темные очки. В мерцании свечей ожило лицо графа-алхимика. Он мне подмигнул!

– Нандру спускаться не обязательно, – сказала Бона.

– Нет уж! У меня метастазы в башке, так что ваш секрет умрет со мной. И скоро.

Портрет отъехал, и мы зашли за бронированную дверь.

– Варужан размуровал вход в подземелье? Гомункулов нашли? – пошутила я.

– Увидишь, мама.

Варужан оборудовал собственную лабораторию – финансы и статус позволяли.

Миахита важно демонстрировал цифровой ПЦР Qant 3D с технологией суперточного выявления мутаций и реактивы. Малец корчил из себя доктора наук! Я постоянно ощущала на себе его взгляд за темными очками. Ну что же… У вундеркинда бенефис, и у меня на него билет в первом ряду.

Миахита распахнул дверь в темное помещение, и я вскрикнула: экспонатами на выставке расположились в несколько рядов голограммы опухолей. Разных цветов, формы, размера, типа… Все это напомнило мое домашнее панно из водорослей. Красиво и омерзительно!

– Они на чипе, – объяснил Миахита. – Позволяет подобрать препарат на модели, а не на человеке.

Я едва не коснулась карциномы, похожей на клубнику в глазури.

Зависшая в воздухе глиобластома была кобальтовой, с вкраплением зеленых микроглий, алые сосуды вились подарочной лентой. Под голограммой стояло имя Варужана.

– Кое-что я покажу только тебе, мама.

Миахита завел меня в тесную комнату, где за стеклом аквариума танцевали сияющие нити платиновой igrin.

– Как igrin выживает в глубине рифа? – спросил он, но по тону я догадалась, что ответ ему известен.

– Благодаря гипер-вирусу, который встроился в ее геном. Для фотосинтеза требуется ничтожно малое количество света. – Значит, вирус не убил ее, а сделал адаптивней?

– К чему клонишь? Варужан говорил, что использовал яд igrin. Был апоптоз?

– Нет. Препарат не разрушил опухоль, а вызвал опухоль у опухоли. Гиперопухоль пережала сосуды, мешая первой питаться, но клетки этой опухоли, созданной препаратом, вели себя почти как высокодифференцированные.

– В смысле? Они доброкачественные?

– И да и нет. Этот тип клетки науке неизвестен.

– Бред!

– Мы изобретем вакцину, чтобы спасти потомство. Но сам я не справлюсь, и мыши с котами больше не подходят. Нужен подопытный человек. Отец мертв. Осталась ты.

– Что?! Нет-нет!

– Я – живой пример того, что это работает, мама. Только я получал дозы препарата еще в искусственной утробе.

В детской руке мелькнул скальпель, полоснул по ладони, и кровь закапала на поддон.

– Смотри!

На глазах порез затягивался, превращаясь в розовую полоску.

Миахита снял очки, и сердце упало в бедра: на меня светили два платиновых глаза без зрачков.

– Я – починенный человек, мама. Теперь я хочу починить вас. Мне нужен тот, кому нечего терять. Потому что, скорее всего, подопытный погибнет.

* * *

Мой сын – мутант. ГМО! Выведенный без лицензии и вне закона гибрид. Что Варужан сделал с нашим сыном? Зачем?

Я представила, как безжалостные рестриктазы расщепляют ДНК эмбриона (нашего сына!), чтоб заменить нуклеотиды. Можно ли после всего этого считать его своим сыном?

Губы у него похожи на мои: аккуратное сердце. Вздернутый нос – достался от предков всем членам моей семьи. Темные завитки падают на высокий лоб, и у меня после химии волосы стали также виться. А голос… еще не окреп, но почти превратился в голос Варужана, сильный и гипнотичный.

А от кого эта неестественно гладкая кожа? Сияющие платиной нечеловеческие глаза? Способность видеть ночью и насыщаться солнечным светом? От кого передалось активное деление клеток, которое делает регенерацию феноменальной?

И можно ли его теперь называть человеком?

Прошло всего пару месяцев, как мы в замке, а Миахита уже превратился в юношу.

Каждый день Нандру состригал ему волосы, так быстро они отрастали. Каждую неделю ездил за новыми костюмами, так сильно Миахита раздавался в плечах.

– Он взрослеет на глазах, – волновался Нандру. – И постареет раньше?

– Посмотрим. Например, черепаха становится взрослой через 5 лет, а живет 200, – успокоила я.

Миахита для него стал заменой сына. Я все еще не могла глядеть на это создание с нежностью, но Нандру он казался лишь необычным подростком. Нандру восхищался его памятью, эрудицией, сенсорными способностями. Как опекун, старался при нем держаться, и только ночами, за дверью нашей спальни, стонал от боли.

Как-то раз я заглянула в приоткрытую комнату Миахита, чтобы узнать, как поживают наши зараженные мыши. Он неподвижно сидел на полу, окруженный десятками мониторов, каждый из которых транслировал что-то свое (клипы, фильмы, передачи, лекции). Внеземные глаза фосфорились. От безумной какофонии хотелось сбежать, и я закрыла уши. Вот как он, оказывается, обучался!

Бона однажды бросила вскользь, но обиженно и ревниво:

– Мы были вместе с Варужаном столько лет, а в матери он выбрал тебя. Почему?

– Я этого не просила.

– Вот именно! Тебе даже не пришлось просить. В отличие от меня.

* * *

Симптомов кроме слабости и одышки я у себя почти не замечала. Коварный враг эта Nevoie. Ее не чувствуешь, пока не становится поздно.

Мои опухоли теперь были воссозданы на чипе, и я воочию наблюдала, как, ощущая себя здоровой, гнию изнутри. Вот они, мои красавицы, все три голограммы: первичный очаг и отдаленные метастазы. Розовая, молочная и черная.

Мыши, которым вводились атипичные клетки, на прототип вакцины реагировали хуже, чем мы рассчитывали.

Эксперимент с гипер-опухолью поначалу шел по плану: обострение, изъязвление и распад без интоксикации. Чудеса! Но… чистыми подопытные жили недолго. Главная проблема: вакцина на основе ядовитого DFY8 отравляла весь организм. – Теперь понимаешь, почему я отказываюсь быть подопытной? – спросила я у Миахиты, когда мы нашли двадцать уже излеченных мышек неподвижными.

– Нет, мама. Ты все равно скоро умрешь.

– Лишних дней не бывает! Время ценно! И если уходить, то достойно.

– А что может быть достойнее, чем умереть ради того, чтобы спасти миллионы?

Хочу я найти вакцину, хочу спасти человечество! Но почему я должна жертвовать самым ценным? Ведь у нас может не получиться? А пока я чувствую себя нормально, могу работать и быть полезной. У меня есть Нандру, за которым надо ухаживать, и… – Миахита, а что если доставлять вакцину прямиком в атипичную клетку с помощью того же вируса, который встроен в геном igrin? Для людей и животных он безобиден. Можно ли его отсепарировать и перепрограммировать?

– Попробую, – он бледно улыбнулся. – Отец говорил, что ты можешь быть полезна не только в качестве лабораторной мыши.

Чуткий и любящий мальчик!

* * *

Зимние праздники в настоящем замке воспринимаются совсем иначе, чем в закрытом эко-бецирке. Потрескивают поленья в камине, гладят лица свечи, снег укутывает фатой донжон.

Игрушки на елку Нандру вешал неправильно: синее к синему, желтое к розовому. Он разве дальтоник и не видит цветовую дисгармонию? Колокольчик перекрыл ангела. Кто же вешает их так близко? Никакой симметрии. Мы с сыном кривились, вздыхали, но не проронили ни слова. Нандру был очень плох, и мы не хотели его расстраивать упреками.

Ночью я прокралась к елке, чтоб перевесить игрушки. Пол в зале скрипел: Миахита уже был там и снимал с нижней ветки не подходящий по цвету зеленый гриб.

В святую ночь Миахита строил игрушечную железную дорогу – свой первый в жизни подарок. Его восхищал и гудок, и дымящий локомотив. Впервые я видела, как этот вундеркинд хохочет. Видимо, одна часть этого мальчика мужала, умнела, а вторая так и застряла в детстве, которое у него по сути отобрали.

На крепостную стену мы вышли зажечь огни. Нандру долго смотрел в небо.

– Вы ученые, и все знаете, – сказал, – но, спорим, вы не в курсе, чем по-настоящему являются звезды?

– Это самосветящееся небесные тела… – начал Миахита.

– А вот и нет! Это души наших близких ходят по небу и оставляют следы.

Он лег и больше не поднялся.

Мое сердце снова билось в груди другого. И там же оно остановилось.

Когда мы накрыли труп Нандру простыней, я заметила, как из-под темных очков по щеке сына ползет слеза.

– Считается, что любовь все излечит и победит, но это ложь, мама. Умирает столько людей, которых любят, а меня никто не любит, но я жив.

– Нандру очень тебя любил.

– И я его тоже, – сказал Миахита. – Только его это не спасло. Вот теперь то я точно лишилась всего. И воспоминаний мало, чтобы за них зацепиться. Но если я могу хоть что-то сделать для других жен, отцов и детей, чтоб они не стояли разорванные в клочья над трупами близких… Если повлиять возможно…

– Я согласна стать лабораторной мышью.

* * *

Первый укол я пережила отлично: ничего не почувствовала. Зато ощутили мои опухоли, они съежились, и голограммы пошли рябью, даже потемнел цвет.

Спустя пару недель я наблюдала, как они сливаются и превращаются в одну гипер-опухоль с платиновым отливом.

Но и это не все: опухоль как будто реагировала не только на яд, но и на мой голос. Как живая отзывалась, меняла оттенок и форму. «Какая-то ты сегодня некрасивая!» – говорила я ей, – «Думала меня убить? Так я сделаю с тобой то же самое!». Наверное, я наблюдала за ней слишком долго, поэтому начала одушевлять. Порой мне казалось – опухоль шевелится. Во мне!

Миахита стал мрачен и без охоты колол мне препарат.

– Мама, я боюсь, – признался. – Боюсь за тебя. Не хочу тебя потерять!

На вид Миахиту уже можно было дать все 18. Он взрослел, и время делало его человечнее. Сияние глаз тускнело, я почти различала в радужке черные пятна зрачков. Он часто стал интересоваться, как я себя чувствую, жаловался, что, очеловечиваясь, стал вынужден спать дольше и больше не различает в темноте цветов. Его тарелка после ужина теперь всегда оставалась пустой.

Однажды он разбудил меня, чтоб позвать смотреть на голограмму. Он и Бону звал, но наш патоморфолог где-то запропастилась.

Случилось странное – моя опухоль покрылась оболочкой, словно спряталась в капсулу, которая напоминала миометрий.

Сразу округлился живот. Асцит – это начало конца. Пластырь не справлялся с болью, и я перешла на еще более мощные препараты. К этому давно шло. Нечего ныть!

Бона так и не нашлась, исчезла без предупреждения, забрав свои вещи, а мне написали из ОССЖ и вызвали на допрос. Конечно, звучало это как вежливое приглашение зайти на короткую беседу, но я понимала, что в Комитет всех подряд не вызывают.

Можно было проигнорировать, но тогда они имели право приехать сами. В замке найти меня легко. И вместе со мной можно найти подпольную лабораторию, тогда то, ради чего я терпела адские боли, пошло бы прахом.

* * *

Блондин с бейджем на пиджаке пододвинул мне стул.

– У вас асцит? – спросил его коллега брюнет и громко клацнул ручкой. – Почему вы не в больнице?

– Мне и дома хорошо.

– Вы семь месяцев не возобновляли полис и не заказывали обезболивающих препаратов, – блондин сказал это тоном прокурора.

– А есть закон, обязующий меня принимать медицинскую помощь?

– Нет. Вы вольны распоряжаться своим здоровьем, – кивнул брюнет. – Когда вы в последний раз контактировали со своим бывшим… научным руководителем? – паузу он явно сделал специально, чтобы подчеркнуть, что все про нас с Варужаном знает.

– Дайте подумать… В диагнозе я 24 года… Двенадцать лет назад. Он звонил.

– И что говорил?

– Что не может меня забыть. Вы ведь в курсе, что у нас были отношения? Вернись… ты нужна… Пьяный бред!

– А он не говорил, что в искусственной утробе вырастил ребенка из вашей яйцеклетки?

Я чувствовала, что лучше рассказать правду. Нужную версию правды.

– Узнала об этом уже после того, как его убили, – тут же перевела стрелки.

– Он разве не повесился? – брюнет опять клацнул ручкой. Считал, видимо, что это меня взбесит, и я быстрее потеряю самообладание.

– Вам известно лучше. Ведь это вы и сделали.

Мужчины переглянулись.

– Варужан выяснил, что его детище вредит, а не спасает. Он хотел придать это огласке, но ведь Комитету это не выгодно? Вы предпочитаете травить нас и дальше за наши деньги!

Блондин глотнул воды.

– Моя дочь родилась уже с гестеровской лимфомой, сказал, едва сдерживая гнев. – Недавно ушел владелец всех тех банков, в которых открыты ваши счета. А до него – жена министра. Думаете, если бы альтернатива была, мы бы это скрывали?! Не спасали бы себя и близких?!

– Варужану было предъявлено серьёзное обвинение, сказал его коллега. – Он ушел сам, потому что был на пятой стадии и не хотел сидеть. У нас есть доказательства того, что он ставил генетические опыты над своим же сыном.

– Не верю.

– Вы готовы простить ему то, что он убил вашего общего ребенка?

Они выложили козырь. Целых два! Свидетельство о жизни и свидетельство о смерти, а также фото двенадцатилетнего Миахита, в точности того мальчика, что заявился ко мне домой знакомиться. По бумагам Миахита умер до того, как мы встретились. С кем тогда я почти год жила под одной крышей? Свидетельство подделали!

– Эти сведения предоставила нам любовница Варужана. Ревнивица Бона! Следовало ожидать.

Живот пошел судорогой – я вскрикнула и придержала его рукой. По ногам потекло что-то теплое… Открылся свищ из мочевого пузыря? Как вовремя!

– Простите, у вас не найдется средств женской гигиены? вежливо попростела я, стараясь сделать голос спокойным. Я давно живу без матки и придатков, поэтому не ношу прокладки с собой. Но у меня появилась… деликатная проблема. – Вам срочно нужна медицинская помощь, – сказал брюнет, заметив под стулом лужу.

Они вышли, чтобы прислать за мной санитаров. Только в больницу никак нельзя! Я же на экспериментальной терапии. Попадусь врачам, загублю дело. Проклятие! У дверей дежурили охранники. Только выглянула – попросили ждать.

В комнату зашел брюнет, и я поняла, что попалась. Не сбежать! Он смерил меня взглядом и демонстративно отодвинул борт пиджака, а там краснела знакомая нашивка. Диссидент! Он подхватил меня под руку и повел коридором мимо охранников к выходу.

На улице сказал:

– Возвращайтесь в замок. Вам сейчас нельзя к нашим врачам. Вы нужны человечеству! Не все войны выигрывают армии. – Свидетельство о смерти подделка? – с надеждой спросила я.

– Увы, нет. Бона показала, где мальчик был похоронен. Мы нашли останки.

Дождь моросил. Колол лицо. Приятно колол. Мой последний дождь.

* * *

Голограмма моей гипер-опухоли будто бы дышала.

– Я больше тебя не боюсь, – сказала ей я. – Больше ничего не боюсь. Чувствую, что ухожу. Но… Я благодарна. Тебе тоже. Ты очень многое во мне поменяла. Спасибо всему, что со мной было и всем, кто со мной был. Прощай, мир…

– Мама?

Он появился за спиной. Высоченный! Я стала ему по плечо. Глаза больше не прятались за очками. Это были человеческие глаза, карие – мои.

– Бона нас сдала, – слова давались тяжело, но мне нужно было выяснить, что происходит.

– Нет. Она рассказала то, что должна была, чтобы дать нам время все закончить. Иначе они пришли бы сюда.

– Ты мой сын?

– И да и нет, – он тяжело вздохнул. – Рано или поздно ты бы все равно узнала… Миахита не выжил. Варужан сделал все, чтобы сохранить его жизнь, но… с детьми все сложно. Он не проводил опытов над ним в утробе. Только когда… когда он заболел. Но лекарство было несовершенно. Оно отравило организм.

– Кто ты?

– Миахита. Только немного усовершенствованный. Рано или поздно все устаревает, вещи, дома, некоторые живые виды. В генах накапливаются повреждения. Починить их можно, переписав. А некоторые виды, чтобы выжить, начинают скрещиваться и перенимают наиболее полезные для выживания свойства друг друга. Мутации не всегда приводят к вымиранию. Иногда это что-то вроде новой программы, которую нужно загрузить, понимаешь? Человек в том виде, в котором он существует сейчас, не справляется. Он устарел. Но если пойти путем интеграции… разве это эволюционно не более выгодно?

– О чем ты?

– Igrin-duo подружилась с вирусом. Почему человек с ее помощью не может помирится с nevoie?

– Что ты несешь?!

– Скоро поймешь, мама. Вот, например, размножение… Каким путем размножаются водоросли?

– Половым и вегетативным. В зависимости от условий среды.

– Именно! Условий среды! Виды должны уметь подстраиваться под новые условия. Представь, если бы воспроизводить себе подобных без помощи другой особи умело существо любого пола?

– Я не понимаю.

Он протянул руку, совсем иную на ощупь, чем в день нашего знакомства. Это была мягкая и теплая рука, которую приятно было сжимать.

– Я люблю тебя, мама и постараюсь не убить. Жаль, аорта очень близко к мембране, но я справлюсь. То, что в тебе выросло, надо срочно вытащить.

От эпидуральной анестезии онемела нижняя часть тела. Я уставилась на голограмму опухоли – хотела видеть, как ее из меня вынимают.

Миахита сделал надрез на брюшной стенке. Голограмма поплыла, видимо, связь терялась. Вместо того чтобы вытащить из меня опухоль, он надрезал оболочку, которая ее защищала. Что ты творишь! Будет интоксикация атипичными клетками! Это конец…

И тут Миахита достал из меня что-то странное. Копошащийся в его руках сгусток плоти приобретал очертания… младенца.

По лицу Миахита поползла улыбка.

– Девочка! – радостно выкрикнул он.

Младенец посмотрел на меня сияющими платиной глазами и истошно завопил.

Дарья Райнер

Костяной путь

Стоять у пропасти – то ещё удовольствие. То ли она глядит в тебя, то ли ты в неё. Глаза слезятся на холоде. Сердце гулко стучит, как степной бубен.

Запрокинешь голову – красота! Сизые тучи за провалами окон перетекают в молочно-белый туман, укрывающий горные пики. Далеко, у самого горизонта, полыхают зарницы; над плоскогорьем ярится вьюга. Опустишь взгляд – и внутри оборвётся. Отсюда все пролёты видны, все повороты, которые уже миновал – тысячи ступеней, ведущих к Костяной Башне. Сколько их на самом деле – никто не ответит. Кто пробовал считать, тот сбился, а кто сбился – не дошёл.

Я делаю осторожный шаг, не видя, но чувствуя, как мелкое крошево – лёд и камень поровну – летит из-под правого ботинка.

Переношу вес на другую ногу. Вдох. Ещё одна попытка.

Ветер бойко подталкивает в спину, мол, давай, дружище, чего медлишь? Ещё дюжина шагов – и ты на другой стороне. Там обледеневшие, но крепкие ступени. Не конец, а продолжение пути. Там спасение.

Я отталкиваюсь от уступа, вкладываю оставшиеся силы в звериный прыжок. Только бы не оскользнуться!..

Ветер за спиной хохочет, мол, ну даёшь, смельчак! Так и в пропасть угодить недолго. Полпальца не хватит, чтобы на краю удержаться – и всё, снежок засыплет саваном, мороз обгложет кости. И ради чего?

А вот ради чего.

* * *

Идущий впереди старик спотыкается. Вскрикивает высоко, по-птичьи, как раненый сокол, припадает на левую ногу, да так и садится на ступеньку, растирая лодыжку. Башмаки у него никудышные, это я сразу приметил. Всё равно что сандалии напялить поверх онучей. Далеко в такой обувке не уйдёшь.

Почесав бороду, я опускаюсь рядом.

– Саюн айлал, отец, – говорю негромко, протягивая флягу с водой.

Дед по виду не из кочевников – откуда-то из восточных земель, лежащих за травяным морем Эн-Хаэр, Матери-степи. Там, говорят, горы упираются пиками в небо, а подножиями – в море. В горах стоят монастыри без стен, с резными крышами. В монастырях поют монахи. Такие вот как дед. Сухонькие, будто щепа для растопки, но крепкие, со смуглой дублёной кожей и открытыми, отчего-то добрыми лицами.

– Саюн-ах, – отзывается тот. – Ты не похож на кочевника.

На торговом языке степи говорят повсюду, от закатных морей до рассветных. Лёгкий язык, не то что северные. Много ума не надо – даже меня научили, когда служил в наёмном отряде. Был у нас лучник по кличке Три Пальца – Бургэдом звали. Хороший соратник, не из болтливых. Жаль, уже не свидимся.

– Так и есть, – киваю, – в Вилете родился, в Иверхайм пришёл умирать.

Тяжёлый воинский юмор. Не каждый оценит, не всякий поймёт. Но старик улыбается сквозь боль – не шутке, а мне самому. Вроде тучи никуда не делись, снег по-прежнему сеет, а теплее стало.

– Не торопи судьбу. Она сама решит.

И то верно. Никто по доброй воле не идёт на заклание: у всякого теплится надежда. Каждый думает, что уж он-то справится, выдюжит, дойдёт до конца. Дотронется до тлеющего уголька древней магии, что заперта в Костяной Башне, и исполнит желание. Сотням избранников не удавалось, а он сможет.

На этой вере всё держится.

Сказал бы, что глупость, да нет. Я сам такой. И старый Сокол с востока, видать, не нашёл в монастырях что искал: явился за чудом на дальний север, в злой заснеженный Иверхайм, где лестница в тысячи ступеней уходит в небо.

Стоящая на вершине пика башня, по легендам, выросла не из камня – из костей последних драконов. Самая высокая из скал – не что иное, как хребет Праматери. Когда-то чародеи, рождённые от драконьей крови, обитали здесь, на краю мира, но после Раскола солнце скрылось за пепельными облаками на много лет, и магия иссякла – пропала, как сон поутру. Учёные мужи из западных цитаделей до сих пор спорят: можно ли её вернуть? Да только ни один отряд из ушедших на север не вернулся.

Костяная тропа – для одиночек. На ней легко предать, когда цель маячит перед носом. Ведь что важнее: обретённый в пути товарищ или заветное желание?

У каждого своё. Просто так сюда не идут и уж точно не распахивают душу первому встречному.

– Обопрись, отец, – говорю, когда старый Сокол пытается встать. – До следующего столба дойдём вместе.

Даю ему запасные стельки. Тёплые, на меху.

Слушаю, как благодарит горячо и долго. Держится за локоть не крепко, как-то бережно, и отпускает на ровном участке тропы.

Вскоре узнаю, что старика зовут Салдином. Он родом из Мирры – тёплого края, где живут птицы с ярким оперением и растут фрукты слаще мёда. Мы идём плечом к плечу, а он всё говорит… и я слушаю.

Самому рассказывать нечего. Что моя жизнь рядом с такими чудесами?..

Мы шагаем до темноты. Медленно, как два жука-навозника, зато верно. Даже дыхание ни разу не сбивается. Не стучит сердце, как степной бубен.

Только когда добираемся до мерного столба, светлеющего драконьим зубом в синих сумерках, я узнаю, что Салдин слеп на один глаз. Да и второй наполовину подёрнут пеленой. Он не видит отметки: очередная сотня ступеней остаётся позади.

Я в задумчивости чешу бороду. Тонкая полоска неба на горизонте отливает багрянцем: завтра будет ветер. На мороз пойдёт.

Наконец приняв решение, сбрасываю заплечную сумку и развожу огонь. Салдин что-то тихо поёт, рассыпая по кружкам сладко пахнущую пыль. Обещает научить названиям специй, от которых по телу разливается приятный жар. Я только хмыкаю и заворачиваюсь в плащ. Думаю, что всё равно буду звать его Соколом – пускай и не зорким.

Засыпая, слышу, как недовольный ропот катится по скалам. Вздрагивают драконьи кости.

* * *

Возле каждого мерного столба есть площадка, укрытая скалистым навесом от ветра и голодной пропасти, которую от тропы отделяют несколько шагов. Что-то вроде гротов с закопчёнными стенами, где сложены очаги. На стенах выбиты слова – или рисунки от тех, кто не обучен грамоте. Ещё одна людская привычка: желание оставить что-то после себя.

Впрочем, среди путников бывают сердобольные: предупреждают идущих позади о завалах, о наледи, о переменчивом ветре… Сколько живу – не устаю удивляться. Всегда находятся те, кто читает погоду по сизым облакам, предсказывает судьбу по линиям на ладони или вон, как мой старый Сокол, стоят ни свет ни заря – ещё только сумерки занялись на одной ноге. Лицом к восходу, руки сложены на груди, глаза закрыты. Будто цапля посреди болота, а не Сокол вовсе. Не шелохнётся!.. Ни один мускул на лице не дрогнет.

Грею воду в котелке, а сам наблюдаю за ним, вспоминаю, как нас гоняли в дружине – безусых мальчишек, – покуда воздух в груди не кончался. По тонкой жерди через ручей бегали. С завязанными глазами на кулаках сходились: попробуй угадай, откуда старший кметь вынырнет. Но там другое. Там кураж, река бурливая. А здесь – спокойствие. Безмятежность. Вода подо льдом.

Позавтракав лепёшками Салдина – немного сладковатыми на вкус, как вчерашняя пыль, – идём до следующего столба. Уже не как жуки-навозники – скорее, как кузнечики. Тут примеримся – там прыгнем. Прислушаемся, не гудит ли под ногами, и дальше… От низких и широких ступеней до высоких, изгрызенных ветром.

– Подышим? – спрашивает Сокол дважды в день.

Я киваю.

– Отчего не подышать? Запросто!

Он садится на расстеленный плащ, сплетая ноги в причудливый узел – несмотря на больную лодыжку, – и дышит. Хотя со стороны кажется, что нет. Настолько медленно и тихо поднимаются рёбра, что старый Сокол напоминает изваяние. Так и хочется подойти, тронуть за плечо, чтобы убедиться, не окаменел ли часом.

Но нет, не настолько мне страшно остаться одному.

Тропа – не для тех, кто боится.

Просто думаю, разминая ноги на холоде, для кого стараюсь. Слепую птицу на груди пригрел? Или сам под чужим крылом прячусь?

* * *

О причине, что привела его в Иверхайм, Салдин молчит. Вряд ли то была слепота – с ней, судя по всему, старик ужился. Он рассказывает много, но всё о другом: о Миррских красотах, озёрах и храмах, горных долинах, о друзьях и знакомых, встреченных им за долгую жизнь. Некоторые истории напоминают притчи. Я только хмыкаю, но он, кажется, привык и не требует столь же многословных ответов.

Что вояка может понимать в красноречии?

Мне с детства в голову вбивали: молчи и слушай, за умного сойдёшь.

Вот и слушаю. Слышу за час до заката, как впереди, за поворотом, спорят два голоса. Мужские. Потом девичий вспарывает воздух – тревожной горлицей улетает в небо. Не к добру. – Ты обожди, отец. Пойду проверю. – Смыкаю пальцы на рукояти ножа. Такие клинки, заговорённые над огнём, знают только одного хозяина и уходят в могилу вместе с ним, если враг не снимет с убитого. Но так поступают редко: даже лихие разбойники боятся проклятий.

Салдин кивает. Тоже чует неладное: слух у старика острее моего. Понимает, что в схватке от него не будет прока, и прислоняется плечом к валуну.

– Подышу пока.

Настолько доверяет судьбе, что не сомневается, не спорит. Всем бы такую выдержку. Он и меня принимает как посланника свыше. От данного в пути не отворачиваются, о потерях не скорбят. Не потому, что не больно. Просто его бог – который всё, – не отбирает насовсем. Каждая душа – часть единого потока.

Удобная вера. Хорошая. Жаль, чужая.

Я поднимаюсь на десяток ступеней. Преодолеваю крайний уступ, подтянувшись на руках. За поворотом стоят не трое, как я решил по голосам, а пятеро. На снегу алеет кровь. Пахнет горечью потушенного костра.

Что ж, я вовремя.

* * *

– Ты! А ну брось нож!

Высокий незнакомец обращается ко мне. Он одет в добротную куртку с меховым воротником. Моложе меня, но далеко не юнец. Гладко выбритый подбородок, рельефные скулы и хищный нос – наверняка выходец из западных княжеств. Но говорит чисто, по-вилетски. И голос на удивление красивый: не просто зычный, как у воеводы или глашатая, а мелодичный, лихо меняющий тембр с угрожающего на вкрадчивый.

– Я сказал, брось. Иначе вспорю ему глотку.

Он действительно держит стилет с узким лезвием у горла одного из троих молодчиков: таким оружием пользуются женщины или наёмные убийцы. Двое в нерешительности топчутся на краю площадки, у столба. Обычно разбойники не заходят высоко, промышляют у подножия, там, где у путников есть что брать: многие несут с собой золото, оружие, ценности – в надежде предложить щедрую плату. Монеты в обмен на желание.

Кому предложить? Справедливый вопрос. Никто не знает, что ждёт в Костяной Башне, но и разум чужой – потёмки.

Эти трое – явно братья, и тот, что замер в крепком захвате – старший. Вожак. Будь он неродным, щенки бы сбежали или бросились вдвоём на одного. Шансы неплохие, если бить умеючи. Но вместо этого выжидают. Бросают на меня косые взгляды, решая, на подмогу пришёл или на погибель.

Я хмыкаю и развожу руками. В правой по-прежнему зажата рукоять. Девица за спиной певуна охает. Сестра? Или невеста?

– Я не расстроюсь, – говорю почти весело. – В чужие дрязги лезть не стану. Их не знаю, – указываю на дрожащих парней, – тебя тоже. Шёл своей дорогой и дальше пойду. Хотя что-то подсказывает мне, что трое на одного – не лестный расклад. Стоит ли оно того?

Смотрю на братьев. Средний скалится: половины зубов во рту не хватает. Младший опускает взгляд, а заодно и руку с зажатым в ней чеканом – боевым топориком, украшенным чернью. Наверняка достал оружие нечестным путём: не по статусу оно оборванцу. У обоих клеймо на лице – шрам во всю щёку, как тавро, которым скотину метят. Это что же за семейка?

Старший сплёвывает.

– Не дёргайся, паскуда. – Кинжал чертит тонкую линию на шее. – Ты его знаешь?

Вожак опасливо качает головой.

Цепкий взгляд возвращается ко мне. Не верит, значит, певун. Правильно делает. Глядишь, голову на плечах сохранит и девицу заодно.

А та знай выглядывает из-за чужого плеча. Чёрные косы растрепались, горят угольками глаза – широко распахнутые, огромные на маленьком лице. Черты тонкие, по-птичьи заострённые. Шея длинная, как у птенца, и пальцы что когти. Цепляются за плечо заступника.

– Отпусти его, Надко, – шепчет. – Проучил, и хватит. Пойдём. До темноты успеем…

Вспоминаю, что меня Сокол дожидается за поворотом. И впрямь – стемнеет скоро. Вьюга из-за гор идёт.

– Ну так что, разойдёмся по добру? Тропа узкая. Делить пока нечего.

– Тебе, может, и нечего, а этим!.. – Певун перехватывает старшего лихача за шкирку, как пса, и толкает от себя. Тот пролетает несколько шагов и падает коленями в снег. Братья поднимают под локти.

– Пошли прочь. – Устало, но твёрдо, не поднимая голоса.

Я сторонюсь, когда трое ковыляют мимо. Только средний оглядывается, щерит зубы. Ох, промолчал бы!..

– Ты, Скоморох, остерегись. Глотку вспороть никогда не поздно. Тебе или твоей… – Последнее слово тонет в хрипе. Изящное лезвие входит среднему в бок.

Названный Скоморохом бросает, почти не целясь, иначе бы угодил меж позвонков. А так – грязная работа, поспешная. Если в почку – не жилец.

Девица, побледнев ещё сильнее, отворачивается.

Я провожаю братьев взглядом – и след из крови, что тянется за ними по снегу. Размышляю, пора ли звать Салдина или обождать немного.

Ну, дела творятся!..

* * *

Скомороха зовут Нада´ном. Про себя я оставляю прозвище. Его спутница – Заряна. Красивое имя. Но для меня становится Плясуньей. Ей бы танцевать на полянах да через костры прыгать: тоненькая, лёгкая, живая, несмотря на бледность и впалые щёки, – но этому не бывать. Левой ноги у Заряны нет. Отнята по колено, ниже только деревяшка. Поразительно, как дошла так высоко, не сдавшись. Храбрая птичка.

Она закусывает губу, когда Салдин опускается рядом на колени, но не упрямится, позволяет чутким пальцам старика ощупать культю, а затем и ладный посох с заострённым металлическим концом, на который опирается при ходьбе. Говорит, что не страшно. Привыкла.

Я отворачиваюсь, чтобы не смущать. Затем и вовсе отхожу к краю – смотрю наверх, прикидывая, сколько ступеней осталось. Две трети позади, но чем выше, тем круче тропа.

– Он добрый человек. – Скоморох подходит сзади беззвучной тенью.

– Так и есть.

Может, самый добрый из встреченных мной. Мало на свете тех, кто искренне заботится и не ждёт ничего взамен.

– Кажется, они поладили, – добавляю негромко.

Заряна знает несколько слов на языке Степи, но поначалу мне приходится поработать толмачом. Хорошая работа, не пыльная. После того, как два десятка лет отмахал мечом, можно и языком поболтать.

Понятно, о чём Скоморох думает. У него нет повода мне доверять. Зато ждать возвращения братьев после обещания вполне. На вопрос о том, что не поделили, отвечает коротко:

– Стервятники. Им всё равно что жрать, хоть падаль.

Киваю. Насмотрелся на таких, пока служил в наёмном отряде. Всякое бывало, но с мертвецов дани не брал: ни колец, ни сапог не снимал без нужды.

– Ясно, – говорю. – Можем вместе наверх… Другого пути всё равно не сыщем.

Взгляд у Скомороха пронзительный, колючий. Теплеет, только когда к Заряне обращён.

– Выходит, что так. Пальцем её тронешь – окажешься внизу. – Указывает на пропасть под ногами.

Я хмыкаю. Не каждый осмелится так со мной говорить. Опытный боец всегда оценивает соперника не только по числу шрамов и развороту плеч, прежде чем бросать вызов. А певун на бойца похож мало: худощавый, с узкими ладоням и мягкими, как у девы, русыми кудрями. Но спорить ни к чему. Я видел, на что он способен, и поступил бы так же из стремления защитить дорогого человека.

Вот и гадай: друга встретил на тропе или врага. Время рассудит.

Чуть помолчав, он возвращается к Плясунье. С добрым Соколом оставляет её без опаски, а со мной – нет. Оно и понятно.

* * *

– Почему Плясунья? – Она подсаживается ко мне во время привала, пока мы с Салдином «дышим». – Из-за ноги звучит как насмешка.

Тонкие брови хмурятся. Плечи вздрагивают под порывами ветра.

– Вовсе нет, госпожа, – объясняю, чтобы не обиделась. – Напротив. Наш старый Сокол, – киваю на монаха, – видел в жизни много чудес. А я – всего одно. В степных землях есть бабочки. Маленькие, размером с ноготь. Летают не днём, как прочие, а когда восходит луна. И крылья у них… ну, серебрятся. Как звёздная пыль, сказали бы певцы, – усмехаюсь в надежде подобрать другое слово, но куда мне. – Красивые создания.

А впрочем… что вояка понимает в красоте?

Морщинка меж бровей исчезает. С улыбкой моя Плясунья становится почти хорошенькой.

– Тогда буду звать тебя Ворхом.

Смеюсь.

– Что? Не по нраву?

– Напротив, госпожа.

Ещё как по нраву. Чёрный медведь, которого в Вилете кличут ворхом, красуется на княжеском гербе. Могущественный зверь, заступник и опора. Мне ли не знать: я сам медвежью морду малевал на щите, пускай служил в Чурнаве, а не в столичной Вилице.

Отрадно, когда о тебе так думают. И разом всё становится на место.

Плясунья-то моя – не просто степная бабочка с рваным крылом. Княжна.

* * *

Я видел Воимира, князя Вилеты, единожды в жизни когда попал в дружину. Тогда он был молод: старших сыновей садил на колени. Широкой души человек: никогда не заботился, что о нём другие подумают. Гневался во всю мощь, одаривал щедро. Люблю тех, у кого слова не расходится с делом. Такие бьют в лицо, не в спину.

И всё-таки где-то князь сплоховал, не по тому ударил. Все говорят, что в мире не осталось волшебства, а в проклятья верят. То там ворожея порчу нашлёт, то здесь колдуна изловят и к столбу поведут казнить.

Не знаю, правда или нет, только двое старших наследников слегли с хворью. Одного похоронили весной, другого осенью. Третий сын Воимира ушёл через год. Осталась одна дочь и младший княжич, от второй жены.

Слухи поползли что змеи – по всему княжеству и за пределами. Говорили, что сам князь не встаёт с постели. Поди разбери, от горя или недуг виноват. Знахари отовсюду стекались в Вилицу. Шарлатанов клеймили, а то и вешали: нрав у Воимира мягче не стал.

А в прошлом месяце не стало князя. Это была последняя весть, которую я слышал на границе Иверхайма и Вилеты – перед тем, как ступил на тропу.

* * *

Весь следующий день идём вереницей. Четыре жука, будто связанных нитью. Скоморох и Плясунья впереди: он несёт поклажу за двоих, она – ловко помогает себе ивовым посохом. Постукивает деревяшка по наледи. Всё, что подтаяло вчера, за ночь схватило льдом.

До сумерек все молчат – каждый о своём. Даже огонь, разведённый в ночи, не будит тягу к беседе. Скоморох по-прежнему ко мне приглядывается. Я невозмутимо чищу котелок. Сокол с Плясуньей говорят без слов – одними глазами. Старик учит княжну складывать пальцы особым образом. Показывает точки, на которые нужно надавить, чтобы боль из натруженной ноги ушла.

– Щекотно! – Она устало смеётся, повторяя за учителем. Растирает ладонь, пока та не становится красной. Потом, обжигаясь, пьёт кипяток со сладкой пылью. Засыпает первой.

В середине ночи меня сменяет на страже Скоморох.

Просыпаюсь под утро: кашляет Салдин. Не в первый раз, но сильнее прежнего. Долго и надрывно, от самой груди. Нехороший кашель. Не помогли мои стельки.

– Ав-най, отец. – Протягиваю ему рукавицы, а сам прячу ладони под мышками. Встану – что-нибудь придумаю. – Не спорь.

Он не спорит. Только плечи вздрагивают в темноте.

Плясунья придвигается с другого бока и обнимает старика. А когда за тучами поднимается солнце, старый Сокол встаёт на одну ногу. Складывает на груди ладони. Дышит.

* * *

– Возьми, пожалуйста. – Она, как и в первый раз, садится рядом.

– Боюсь, твои мне будут малы, госпожа, – отшучиваюсь, показывая медвежью лапищу. На ладони бледнеют шрамы.

– Они не мои. Брата… были.

Не успеваю опомниться, как она берёт меня за руку и натягивает варежки – из серой шерсти, большие, видно, что с любовью связаны. Кто знает, может быть, княгиней. Я никогда вещей, оставшихся от мёртвых, не носил, а тут… Как отказаться? Оскорбить доброту легко.

– У меня другие есть, – поспешно говорит она. – Эти просто… на удачу.

– Спасибо, госпожа.

Она отходит к Салдину – вести немые разговоры, а я стою, как верстовой столб, к земле приросший. Что-то ворочается в груди: не то горько, не то радостно.

* * *

После этого Плясунья говорит со мной чаще. Охотнее. Скоморох бросает хмурые взгляды. Я только хмыкаю. Ему тревожиться не о чем: ту нить, что протянута между ними и видна даже мне, ни нож не разрежет, ни ветер не порвёт. Здесь, на вершине пика, мы с Салдином для княжны – просто попутчики, а он – целый мир, на котором всё держится.

Мне это чувство знакомо. Я свой мир однажды потерял. Упустил, как воду сквозь пальцы. Горюй, не горюй – не воротишь.

* * *

Когда из-за очередного выступа показывается Башня, все замирают. Плясунья запрокидывает голову. Сокол что-то шепчет: если молитву, то пускай она поможет.

С виду крепость кажется руинами, наполовину вросшими в тело горы. Не белая, скорее желтовато-серая, сложенная из плит известняка. В проклятия я верю, как ни странно, а в сказку про драконий хребет – не очень.

Останавливаемся в небольшой пещерке: ещё не стемнело, но силы лучше поберечь. Пока вскипает вода, мы со Скоморохом обмениваемся взглядами. Припасов хватит на несколько дней. Назад пойдём впроголодь – не обязательно быстрее, чем вверх.

Плясунья вскрикивает в темноте. Когда подносим лучину, становится ясно, отчего: в глубине пещеры, привалившись плечом к валуну, сидит женщина. Не скелет даже: обглоданная морозом плоть держится на костях. К груди прижат свёрток: что-то увесистое завёрнуто в тряпицу. Никто из нас не тревожит покой. Похоронить бы, как положено, да негде. Вокруг только лёд и камень.

Княжна больше не дрожит. Уходит к очагу, поближе к Салдину. Стыдится того, что испугалась мёртвой.

Зря. Я бы тоже испугался.

* * *

Из-за снега тропу почти не видно. Ползём еле-еле, «дышим» всё чаще.

Проклятая башня приближается нехотя, будто и впрямь бережёт что-то от чужаков. Интересно, многие ли попадали внутрь?..

Стоит об этом подумать, как нога ухает вниз. Отступаю в сторону на шаг, а мимо со свистом летит камень.

– Берегись! – Ветер заглушает крик. Я успеваю оттолкнуть идущего впереди Салдина.

Скоморох оборачивается. Ладонь тянется к поясу, но не успевает. Второй камень, пущенный из самодельной пращи, ударяет его в висок. Певун взмахивает рукой, пытаясь удержать равновесие, но оскальзывается. Два шага назад – медленных, как сквозь студёную воду, – и он падает в пропасть спиной вперёд.

Истошный вопль проносится над скалами. Никакой ветер ему не помеха.

Я всякое видал в боях, но от крика княжны леденеет сердце.

Расстояние, что отделяет меня от братьев, беру двумя прыжками. Думать становится некогда. Нож по рукоять входит в глазницу старшего. Средний оттаскивает меня, перехватывая за горло. Бью под колено и скидываю со спины.

Не была, значит, смертельной рана от броска кинжала. Следующая – будет.

Камень бьёт по уху. Мир на короткий мир темнеет, теряется в звоне. Смаргиваю. Ловлю среднего за кожух, падаем вместе на ступени. Чужая рука давит на лицо, зажимая нос и рот, дышать становится нечем. Лезвие ножа рвёт сухожилие – до паха не достать. Зубами впиваюсь в руку и перекатываюсь на бок. Нож вылетает из пальцев. Пытаюсь краем глаза увидеть младшего, но куда там!.. У него, поганца, праща, больше некому стрелять.

Зря в первый раз отпустили. Все добрые, глядите-ка! Но я больше других виноват.

Отбивая чужой кулак, хватаю среднего за голову. Удар. Ещё один. О край ступени бить легко. Она всё делает за меня. Встаю, пошатываясь, вытирая кровь, бегущую за воротник. Боли нет, только звон в ушах…

Младший наверху. Когда успел подняться? Нас с ним разделяет дюжина ступеней.

И Салдин.

Мой старый Сокол стоит на коленях. Не дышит. Овчинный полушубок потемнел от крови. Левый полузрячий глаз стекленеет.

Гэрэлд ирээй, отец. Оставь рукавицы себе.

Подбираю нож и бросаю с места. Он только чиркает ублюдка по плечу. Вижу, что княжна на земле, слишком близко к краю – тянется за посохом, но младший выбивает его пинком. Таких не клеймить надо – сразу вешать.

Последний рывок. Он встречает меня не камнем – свистом топорика. Того самого чекана, чернённого вязью. Ныряю под локоть, дело нехитрое. Моя рука сильнее и, перехватывая древко, рубит без жалости. «Клюв» пробивает впалую грудь. Неужели оно того стоило?..

Бесцветно-голубые глаза смотрят на меня – без ненависти или раскаяния, – а потом последний из братьев летит в пропасть. Я опускаюсь на снег рядом с княжной.

* * *

Она цела, ничего не сломано. Только деревяшки, заменявшей ногу, больше нет: треснула пополам, угодив между камнями. Всё время, пока я вожусь с её ногой, Плясунья смотрит мимо. Глаза стеклянные.

Её бы сутки не трогать, а лучше двое. Укрыть одеялом, спрятать от ветра и не прикасаться.

– Надо идти, – говорю, с трудом себя слыша. – Нельзя тут ночевать.

Она молчит. Плясунье всё равно, что можно, а чего нельзя. Кажется, будто душа её ринулась в пропасть.

Собираю в потёмках то, что осталось. Перебрасываю дорожную сумку на живот и сгибаю колени.

– Пора, княжна. Только за плечи держись, я понесу.

Приходится повторить дважды, чтобы она поняла. Моя Плясунья смотрит так, будто видит впервые.

Наконец, несмело поднимает руку. Вторую. Обхватывает меня за шею. Терпит, пока я пытаюсь устроить её на спине. Лёгкая, как пёрышко. Тяжёлая от горя.

* * *

Не знаю, как я шагал в ночи. Не помню.

Ничего не видел, кроме ступеней под ногами. И не слышал. Только чувствовал, как билось чужое сердце. Один бы не дошёл. Узкий мост, венчающий тропу, чуть не стал последним отрезком на пути. Живо вспомнил, как ходил по узким брёвнам, неся в каждой руке по ведру… А больше ничего не приходит: ни мыслей, ни снов наяву. Звенящая пустота.

Ворота башни щерятся «калиткой» – провалом, куда мы с княжной ныряем на ощупь. Она помогает как может, а затем, когда ссаживаю её наземь, зажигает лучину.

Поперёк горла встаёт ком. В свете огонька моя Плясунья выглядит немногим лучше той бедняги, замёрзшей в пещере. Устраиваю её поудобнее в нише между каменных колонн, чтобы не дуло. Укрываю двумя плащами, не слушая возражений. Кто знает, что там впереди? Кроме лестниц и зияющих в полу провалов, сквозь которые рвётся ветер. Дальше – только в одиночку.

– Ворх?..

Оборачиваюсь через плечо. Медлю, зашнуровывая меховые ботинки.

– Как давно ты понял?

– Почти сразу.

Она прикрывает глаза.

– Я не для себя пошла… для Радко. Он один из нас остался… после того, как отец…

Я сжимаю в пальцах её ладонь – холодную, как кусочек льда.

– Спасибо. Я бы не смогла одна. – Она плачет, уже не стыдясь. – Надан из-за меня…

Когда рушится мир, гаснет и надежда.

– А ты, Ворх?.. Для кого сюда шёл? Чуть подумав, отнимаю руку.

– Я вернусь, – обещаю зачем-то.

А для кого – уже неважно.

* * *

…Нога всё-таки оскальзывается. Выручает варежка, оставшаяся одна из пары. Цепляюсь левой рукой за выступ, правой, качнувшись, хватаю гобелен. Истлевшее от времени полотно трещит, но я успеваю перепрыгнуть на ту сторону.

Степной бубен в груди рвётся. Нет, показалось. Вдыхаю через боль. Когда сердце успокаивается, нахожу очередную лестницу. И снова наверх, теперь при свете утра – серого и зыбкого, как сам Иверхайм.

Мне вдруг становится смешно. Наверное, не только силы уходят, но и разум.

Я не знаю, что ищу. Духов-чародеев, рождённых от драконьей крови? Жертвенный алтарь? Волшебный артефакт? У каждой легенды – своя правда. Все они сходятся в одном в исполнении желаний. Но откуда тянутся корни – кто первым рассказал эту байку, да так, что несколько поколений глупцов сбивают ноги о ступени, – поди разбери.

Я бесцельно брожу по залам, этажи сменяют друг друга. В южных княжествах, не говоря уж о степи, никто не строил из камня – и уж подавно не видывал таких громадин. Эта крепость уместила бы в себе полдюжины вилетских храмов. Целый город, выросший в скале, как гриб на стволе дерева.

Интересно, если пойду вниз по лестнице вместо того, чтобы карабкаться наверх, отыщу обратный путь? Второй раз через разлом не прыгну. Ноги, недавно горевшие огнём, наливаются тяжестью, будто к каждой привязана пудовая колода.

Спустившись на этаж, попадаю в хранилище, которому не видно конца и края. От пола до потолка тянутся ряды сундуков и полок, заваленных свитками. Впереди что-то поблёскивает, будто огни зажжённых свечей, но холодного, серебристого оттенка…

* * *

Я трогаю княжну за плечо. Она дышит прерывисто, на бледном лице лежат глубокие тени. Открывает глаза.

– Ты пришёл, – беззвучно шепчет, одними губами. Или снишься?

– Нет, не снюсь. Погляди.

Сажусь рядом, опираясь спиной на колонну. Достаю из внутреннего кармана сосуд, похожий на бутыль из синеватого стекла. Вытаскиваю пробку и тихонько стучу ногтем по стенке. Наружу выпархивает бабочка с прозрачными крыльями. Даже в свете хмурого дня, что льётся через провалы окон, они мерцают серебром.

– Звёздная плясунья, – выдыхает княжна.

Боль в её глазах на миг сменяется восторгом.

– Это и есть… волшебство?

– Наверное, госпожа. Я не знаю.

– Не госпожа… Вилена.

Вот как. Не Заряна и не Плясунья. Тайное имя, которое ведают только родные.

– Вилена, – повторяю эхом.

Она замёрзла так, что больше не дрожит. Усаживаю к себе на колени и качаю, как ребёнка. Молчу о том, что просить о сокровенном здесь некого. Башня пуста, не считая этих странных, непостижимых созданий.

Однако если бы сумел, загадал бы её желание – чтобы маленький княжич избавился от скверны и Вилета не ухнула в междоусобные распри. Чтобы княжна моя встала на ноги и пошла танцевать, прыгать через костёр на изломе весны…

Почти провалившись в дрёму, я открываю глаза. Там, где недавно порхала плясунья, загорается ещё одна, и ещё… Сотни насекомых мелькают в стылом воздухе, накрывая нас с Виленой серебристым куполом.

Второе чудо в моей жизни, не считая встреченного на пути. Оно и понятно.

Если в мире есть проклятия, то должны быть чудеса.

Даша Берег

Бубочка и бабочка

С самого раннего детства я знал, что попаду на Исход. Мама, папа и даже покойная бабушка – все старшие родственники, которых я знал, родились на ПиТи, но нам с родителями предстояло покинуть ее и совершить настоящее путешествие.

От одной только мысли об этом у меня захватывало дух и хотелось поскорее вырасти, но теперь, в тринадцать, я только ходил за мамой и канючил, как маленький:

– Почему не ты? Почему не папа? Почему не Дюк хотя бы?

– Дюк же собака. Собак не берут на Исход, – отвечала мама. Она плавно, как в танце, ходила по дому, брала вещи с разных шкафов, раскладывала их по маленьким чемоданчикам, хмурилась, меняла на другие.

Перелет на Исходе не подразумевал серьезного багажа, но наш был совсем уж кукольным. Наверное, по билетам второго класса разрешалось взять больше, но после появления Бубы второй класс нам стал не по карману.

– Почему она? – ныл я.

– Алекс, потому что Буба – твоя сестра, а вы – наши дети, – терпеливо объясняла мама, – вам нужно лететь сейчас, а мы с папой полетим следующим Исходом.

На самом деле Буба была приемной, а лететь мы должны были всей семьей. А главное – на четыре года позже, вот в чем дело. Я же мечтал, как отмечу восемнадцатилетие на новой ПиТи почти сразу по прибытию. А теперь прилечу туда тринадцатилеткой.

ПиТи – это аббревиатура от латинского слова Рro Тempore – временный. Люди научились создавать искусственную атмосферу на пригодных для жизни планетах, но срок годности у таких объектов был ограничен. Программа заселения, жизнедеятельности и эвакуации каждой ПиТи продумывалась до мелочей, и когда подходило время, поселенцев отправляли к новому дому на огромных космических лайнерах – Исходах. Их было несколько: сначала Первый, куда могли попасть люди с рейтингом пользы не менее 85 %, через пять-шесть лет – Второй, и так далее.

Рейтинг пользы – ключевой показатель любого жителя ПиТи. От него зависела профориентация, уровень жизни, возможность попасть в Первый Исход. Не то, чтобы следующие Исходы были хуже, но ближе к концу любая ПиТи становилась нестабильной. На Исход в семьях заводился отдельный счет. Устройство каждой ПиТи было настолько продуманным, что даже у людей с низким рейтингом к отбытию успевала накопиться необходимая сумма – пусть не на Первый Исход и не первым классом, но на тот, на который они могли рассчитывать.

Наша семья была образцовой, но с появлением Бубы ее рейтинг рухнул, и теперь мы с трудом дотягивали до Второго Исхода. У Бубы была какая-то генетическая аномалия – она странно выглядела, глупо улыбалась, а по уму едва ли была сообразительнее пятилетки. Такие люди не несли пользы и попросту не должны были рождаться на ПиТи. Генетические болезни выявлялись еще на стадии беременности, а дальше все решалось просто. Родители, конечно, могли не согласиться, но тогда приходилось мириться с понижением рейтинга всей семьи.

Настоящая мать Бубы была из тех, кто не согласился. Но когда Бубе – тогда ее еще звали по-другому – было пять лет, та умерла, а Бубу удочерили мои родители. Это все мама самая добрая, самая светлая. Даже в ущерб себе.

«Что с ней будет, если не мы?», – шептала мама, когда я удивился внешнему виду сестрички, – «Мы должны ей помочь».

После появления Бубы родителей понизили в должностях, а мы все переехали в другой дом. Мне тогда было четыре. Я хорошо помню ощущение от переезда: долго и муторно.

Муторно – вот с чем всегда ассоциировалась у меня Буба.

И вот мы с муторной Бубой должны были лететь вдвоем на самом необычном Исходе. Первый покинул ПиТи только два года назад, Второй должен был лететь через четыре. Какой же это – Первый с хвостиком или Второй с минусом? Мэрия снизила рейтинг пользы для входа, но у многих претендентов все равно не набиралась нужная сумма на исходовском счете. Понятно, что было что-то не так – то ли с системой Исходов, то ли с самой ПиТи. Но я сначала особо не переживал – улетим, и ладно.

Папа сказал, что билеты у нас будут самые простые, с маленькими номерами, но потом весело добавил, что зато еда и пирожные – наравне со всеми. И подмигнул Бубе, а та захлопала в ладоши. Буба обожала пожрать, и с годами приобретала форму прямоугольной коробки, в которой мама хранила всякие нитки. Поэтому мы и звали ее Бубой – Бубочка было созвучно с булочкой.

О том, что Исход случится раньше, объявили всего за месяц. Люди на ПиТи сразу будто сдурели. Хорошо, что еще до всей этой кутерьмы папа зачем-то продал наш электромобиль. Так, наверное, и удалось наскрести нужную сумму на билеты. Молодец, папа.

А перед началом сборов он сказал, что билетов у нас только два – для меня и для Бубы.

– Не переживай, – говорила мама, – вы полетите сейчас, потому что это надежнее. Освоитесь. А мы с папой – следующим Исходом. Так даже лучше – Дюка успеем похоронить, ему недолго осталось. А потом мы встретимся! Представляешь, какими вы уже будете взрослыми?..

– Только не Буба, – сказал я, одновременно подразумевая и то, что я не хочу с ней лететь, и то, что Буба взрослой точно не станет.

Мама уложила в наши чемоданы самую необходимую одежду, планшеты, флешки с документами и фотографиями. На новые ПиТи всю информацию нужно было перевозить строго на носителях. Еще мама сделала настоящий семейный фотоальбом. Распечатанные фотографии вошли в моду несколько лет назад и стоили ужасно дорого, потому что бумагу на ПиТи всегда экономили. Мама обернула альбом красивой бархатной обложкой и подписала: «Нашим дорогим деткам».

Деткам, блин.

Бубе она дала свои сережки-бабочки. Вообще-то их хотел попросить я – не чтобы носить, конечно, а чтобы спрятать в кошелек и доставать, когда будет грустно. То есть, всегда. В детстве я больше всего на свете любил забираться к маме на колени и смотреть, как в зеленых камешках на бабочкиных крыльях преломляется свет. Мама сама казалась мне таким камнем, куполом, в который можно было спрятаться от всех невзгод. Потом появилась Буба, и подобных мгновений стало все меньше. Я еще чувствовал мамин купол, но в нем уже было тесно вдвоем.

– Она же девочка, – сказала мама, видя мое недовольное лицо. Буба, конечно, обрадовалась, но сережки были ей ни к чему – она нервничала от непривычных предметов на себе и всегда капризничала.

Но, надевая ей сережки, мама приговаривала: «Бубочка и бабочка, бабочка и Бубочка», – и Буба улыбалась.

Потом мама напомнила, что я старший брат, и велела защищать Бубу. Я хотел было пошутить, что это несправедливо, потому что Буба выше меня на голову и шире в два раза, и что я не могу стать старшим братом своей старшей сестре, которая и не сестра мне вовсе. Но прощание было таким грустным, что все слова застряли у меня где-то в районе горла. Я последний раз обнял маму – она, как и в детстве, пахла летними цветами и теплым молоком. Папа долго жал мне руку – последний год мы общались, как мужчины, и особо не сюсюкались. Но потом крепко прижал к себе и прошептал в ухо слова, которые я предпочел не услышать. Мне не хотелось даже думать, что они могли значить.

Я погладил Дюка по холке и помахал родителям. Буба улыбнулась и сверкнула сережками-бабочками. Мы полетели.

* * *

Папа не сгущал краски – номера у нас оказались и правда крошечными. Грубо говоря, номер был один, с общим туалетом и душем, но разделенный надвое пластиковой перегородкой. Сам же Исход чем-то напоминал большой отель с ресторанами, тренажеркой, конференц-залами и прочим. Буба была в восторге – основные приемы пищи были по времени, но маленькие островки с закусками работали с утра до вечера. Она постоянно кружила вокруг прилавка со сладкими булочками, залитыми кремом.

У меня же было странное ощущение от Исхода. Он был похож на наспех сделанную обманку, вроде торта, который пекут для фотосессий. Красивый, но из самых дешевых продуктов. Есть можно, но лучше не рисковать. На некоторых дверях не было ручек, в залах – много пустых мест, словно мебель еще не успели поставить, а внутренняя обшивка кое-где отваливалась. Я поднял один такой кусок – видно было, что в нем не хватало болтов. Наш с Бубой номер и вовсе больше напоминал служебное помещение, грубо переделанное в жилое.

Все эти отсутствующие болты и ручки, так вовремя проданный папой электромобиль и его последние слова создавали странное ощущение тревоги в моей голове. Нет ничего надежнее Исхода, но мне казалось, что мы на волосок от пропасти.

Пока Буба целыми днями набивала живот углеводами, я изо всех сил пытался поймать свою детскую мечту – она же исполнилась, и я стал космическим путешественником, летящим к новому миру. Но все было не так: мама и папа, оставшиеся дома, Дюк, который должен был успеть умереть до Исхода, но не успел, наш с Бубой юный возраст и черный космос за тонкими стенами корабля, совсем не такой притягательный, каким он казался мне на ПиТи.

Чтобы не думать о плохом и том, что сказал мне папа, я погрузился в учебу – на Исходе были записи уроков, чтобы не нагонять программу по прибытию, а в свободное время читал и разглядывал семейный альбом. Вот мама смеется – у нее день рождения, на ней нарядное платье в горох и сережки-бабочки. Лампа подсвечивает камешек в левом ухе, и тот горит зеленым пламенем в маминых кудрях. Вот пятилетний я и Дюк, мы извалялись в грязи и похожи на косматых чудовищ. Вот папа смотрит на маму и улыбается. А вот Буба с белым бантом в волосах – очень серьезная, потому что боится фотоаппарата. Мне хотелось еще держать в руках мамины сережки, но Буба почти сразу сняла их с ушей и где-то прятала. Как и все маленькие дети, пусть даже четырнадцатилетние маленькие дети, она была ужасно вредной и жадной.

Но больше всего на Исходе меня бесило то, что Буба таскала булочки, или «бон-бон», как она их называла, в номер, чтобы жрать по ночам. У нее за плечами постоянно болтался маленький рюкзачок с мишкой. Буба набивала его бон-бонами до отвала и объедалась, пока все столовые были закрыты. От булок в номере воняло корицей, а все стены были в жирных отпечатках Бубиных пальцев. Я не знал, бывают ли на Исходах крысы, но даже если нет, то точно должны были завестись за те шесть месяцев, что нам предстояло лететь. Но все получилось по-другому.

* * *

Как-то раз, примерно через семь недель после отлета, я от делать нечего листал в кровати семейный альбом и пытался уснуть. Была уже ночь, вернее, то время, которое выделено на нее на Исходе. Наконец, я задремал, но почти сразу же меня растолкала нависшая над кроватью Буба.

– Что-то случилось, – сказала она, бестолково пуча глаза, Алексу надо посмотреть.

Мне не хотелось вставать из теплой постели, но от Бубы просто так не отвяжешься. Идиотка, наверняка придумала какую-то ерунду.

Прямо в пижаме я вышел в коридор. Электронная карта Исхода на стене подозрительно мигала красным цветом. При заселении нам давали подробный инструктаж, но я был в таком подавленном состоянии, что слушал его вполуха. Запомнил только, что на Исходе не может быть никаких ЧП, а если что и случится, то зазвучит сирена и голосовое сообщение, а персонал корабля проводит нас к эвакуационным шаттлам.

Буба тыкала в карту, я пытался проснуться. Вдруг верхнее освещение погасло и раздалась сирена, но без голоса и как будто очень далеко. И я впервые четко осознал, что Исход – это всего лишь огромное космическое корыто, набитое людьми. От этого почему-то захотелось свернуться в клубочек прямо здесь, в коридоре, и лечь спать. Без света даже хорошо. Ноги стали тяжелыми, а мысли – вязкими, как повидло.

В руках у меня по-прежнему был альбом.

– Бубка, – медленно сказал я, приклеившись к альбому взглядом, – сходи в номер. Возьми все самое необходимое. Сережки. Мамины.

– Что?

– Бабочки. Возьми бабочек.

– Ага, – кивнула Буба и вприпрыжку побежала в номер. Задание отвлекло её от страха.

Когда она вернулась, я по-прежнему смотрел на альбом.

– Взяла? – спросил я, разглядывая его бархатную обложку.

– Ага, – сказала она и показала мне рюкзак с мишкой.

Тут нас резко качнуло, и я сильно приложился головой об стену. Свет погас совсем, а со стороны прохода к основному корпусу корабля раздался грохот. Буба заорала и дернулась в противоположную сторону. Мне по-прежнему хотелось спать, но в голове вдруг зазвучал мамин голос: «Защищай ее. Ты – мужчина, а она – ребенок во взрослом теле». На секунду я даже почувствовал цветочный мамин аромат, но потом все стихло, и снова включилась подсветка пола.

Что-то случилось. Нужно двигаться к основному корпусу – все спасательные шаттлы там.

– Стой, дура! – закричал я. – Не туда!

Но Буба уже почти исчезла в темных коридорах. Я побежал за ней и вдруг понял, почему так хотелось спать – бежать было подозрительно легко, а дышать – сложно. Где-то произошла разгерметизация. Шлюзы, которые раньше были закрыты, теперь зияли черными проходами, и вслед за Бубой я преодолевал все новые и новые из них.

Я уже почти нагнал ее, когда нас снова тряхануло, а потом чья-та сильная рука буквально за шкирки потащила нас за собой.

– За мной! – кричал кто-то, а потом все закружилось, и мы влетели в светлое круглое пространство. В голове у меня взорвалась петарда и я закрыл глаза, разлетевшись огненными брызгами.

* * *

Я очнулся от того, что меня тошнило и словно расплющивало об пол.

– Ты дурак? – вопрошал кто-то вполголоса, но явно не у меня.

– А что их надо было бросить?

– Нет, надо было взять. Сколько у нас костюмов?

– Шесть.

– А нас пять. И этих двое. На девку вообще ни один костюм не налезет.

– И что, бросать их теперь там?

Я открыл глаза. Мы были в маленьком, гудящем на все лады шаттле – совсем не таком, как на презентационных видео. Шаттл явно двигался, поэтому меня и плющило по полу. В руках я по-прежнему сжимал альбом.

Рядом со мной сидела Буба и грызла карамельки.

– Что случилось? – спросил я у нее. Губы двигались с трудом, будто кто-то слепил их клеем, пока я был в отключке.

– У Бубы и Алекса новый Исход, – весело сказала она. Ее явно не тошнило.

– А со старым что?

– А старый – тю-тю! – Буба рассмеялась и протянула мне карамельку. Я автоматически положил ее в рот.

– Ну что, брат, оклемался? – ко мне подошел мужчина с рыжей бородой. Я узнал его голос – это он кричал: «За мной!», а потом спрашивал, нужно ли было бросать их – нас – «там».

– Что случилось? – повторил я.

– Беда, брат, беда. Накрылся Исход.

– Как это?

– А так это! – заорал другой мужик, неприятно белобрысый. Всего их было пять вместе с рыжим. Справа из открытого внутреннего шлюза виднелась панель управления шаттлом и черная пустота за стеклом. Мы действительно были не на Исходе. Исхода больше нет.

Когда папа продал электромобиль, то сказал, что ходить пешком полезнее. И рейтинг немного поднимется.

Мама распечатала нам фотографии. «Нашим дорогим деткам».

– Почему это произошло?

– Да потому, что сделали все из говна и палок! – снова заорал белобрысый, а Буба захохотала от слова «говно». – Исправный корабль невозможно сдать в эксплуатацию раньше срока!

Остальные мужчины молчали. Я не видел их лиц.

– Вы с кем были? – спросил у меня рыжий.

– Одни. Родители полетят следующим Исходом. На этот денег не хватило.

– Не будет других Исходов! – бросил белобрысый и пошел к панели управления.

– Как это?..

Папа сказал мне… Папа сказал…

– Нашей ПиТи пришла крышка, – ласково сказал рыжий и сел рядом. Буба протянула ему карамельку, – Спасибо… Сестра твоя?

Я кивнул, часто моргая, чтобы не заплакать.

– Спасла она вас. Дурная… До эвакуационных шаттлов вы бы не добрались. Дурные всегда всех спасают. Чуйка у них, как у животных.

– Вы вообще кто?

– Да техники мы. И шаттл это технический. На нем особо не полетаешь. Но ты не переживай, брат. Топлива у нас хватит до перевалочной станции. А там за нами и помощь прилетит.

– Прилетит?

– А куда они денутся?

Мы помолчали. Остальные техники тоже ушли в отсек управления, и мы сидели втроем – я, Буба и рыжий, и грызли карамельки из бездонных Бубиных карманов.

– Отец продал электромобиль за месяц до объявления об отправке Исхода, – наконец, сказал я. Голова гудела как пчелиный улей.

– Ходили слухи, – кивнул рыжий, – кто посмекалистей был, сразу понял, что к чему.

– А что с остальными пассажирами?

– Мы поймали сигнал от четырех шаттлов из тридцати, что были на борту. Они движутся в противоположном направлении. А нам придется приземлиться на ПиТи-С. Сигнал о помощи мы уже подали.

– Что такое ПиТи-С?

– Временная станция. Так называют маленькие объекты между полноценными ПиТи. На них нет атмосферы.

Папа сказал…

– Почему мама и папа так сделали? – даже не знаю, у кого я это спросил. Наверное, сам у себя, но ответить мне мог только рыжий.

– Потому, что вы их дети, – сказал он, – их продолжение. Все мы живем только с одной целью – продолжиться. Поэтому люди и не загнулись на Земле, а придумали все эти ПиТи, Исходы.

– А у вас есть дети?

– Нет, я сам себе продолжение.

– Когда Буба будет есть? – спросила Буба. Я поморщился.

– Пойдем, покажу тебе настоящую космическую еду, сказал рыжий.

* * *

«Прощай, сынок!..»

* * *

Меня тошнило весь полет, а при приземлении я снова отключился. Потом сквозь сонное марево я слышал, как Бубины зубы крошили карамель, а техники орали друг на друга. Шесть костюмов. Жирная идиотка. Контуженный. Давайте все сдохнем. Обрывки их фраз хороводом кружились в моей голове. Прощай, сынок. Должен защищать Бубу. А потом мы снова встретимся…

– Ты взяла мамины сережки?.. – спросил я в пустоту, потому что все ходили туда-сюда, а Буба грызла карамель и пахло цветами, молоком и немного – кровью.

– Эй, братишка! – потряс меня за плечо рыжий, который был уже почему-то в скафандре со шлемом в руках. Вот что они имели в виду под костюмами.

– Мы на месте? – спросил я.

– На месте, на месте. Послушай меня внимательно. Наш сигнал о бедствии приняли. Вас заберут…

– «Вас»?

– Вас. Ты пойми нас правильно. На станции есть рабочий космолет. Мы идем туда. Но нас – вместе с ней – семеро. Костюмов шесть. На нее он и вовсе не налезет, костюм. Вам не добраться до космолета, понимаешь? Помощь будет через 13 дней. Здесь на всех ни воздуха, ни еды не хватит. А на вас двоих – может. Сечешь?

Я не сек.

– Можем сдохнуть все, а можем попробовать выжить. Но по отдельности. Мы живем ради продолжения, помнишь? Чтобы все шло дальше. Только в этом есть смысл. Следи за девчонкой. В случае чего, один костюм у вас есть. Понимаешь, что это значит?

Я не понимал.

– Значит, кто-то его может надеть, – весело сказала Буба и похлопала меня по плечу.

– Молодчина, – улыбнулся рыжий. – ты много не ешь, ладно? И болтай поменьше.

– Почему?

– Ты же хочешь на новую ПиТи? Ну вот. Давай, братишка. Удачи вам. Не поминай лихом. Может, еще встретимся.

Буба беспечно помахала ему рукой.

– Когда за Бубой прилетит папа? – спросила она.

* * *

Окончательно я пришел в себя только на следующий день. Шаттл был маленьким – жилой отсек два на два, и еще меньше – отсек управления. У нас действительно был один скафандр, правда, не знаю, зачем, вода в бойлере и совсем немного еды. Как растянуть ее на две недели, учитывая, что Буба могла сожрать все за один присест, я не представлял. Но мне даже немного нравилось ощущать себя взрослым – исследовать шаттл, проверять запасы, что-то планировать, давать Бубе указания, хоть они все и сводились к «сиди на месте».

Мы перекусили и сели перед панелью управления. За стеклом виднелся каменистый валун, а за ним – черная гладь космоса. При мысли, что мы здесь совсем одни, у меня начали потеть ладошки. Чтобы успокоиться, я потянулся за альбомом. Как же хорошо, что я взял его с собой! Кажется, я понял, о чем говорил рыжий. Мама и папа продолжатся в этих фотографиях и навсегда останутся живыми – с Дюком и платьем в горох. И…

– Дай мамины сережки, – попросил я Бубу.

– Они на Исходе, – беспечно отмахнулась она.

В зеленых камешках преломляется свет. Мама пахнет цветами и молоком.

– Я же сказал тебе взять самое необходимое…

– Буба взяла. В рюкзаке бо…

– Я велел тебе взять сережки! – взорвался я. Буба притихла.

– Но они неудобные, – пролепетала она и закрыла лицо руками. Она всегда так делала, когда косячила – ей казалось, что если она спрячется, то ее не накажут.

Мама говорила, что из-за болезни Буба не умеет сопереживать и даже не любит нас в том смысле, который мы привыкли вкладывать в это слово. И что это не должно мешать нам любить ее. «Мы же, например, не знаем», – говорила она, – «любит ли нас Дюк или нет».

Но когда я болел, Дюк всегда приходил ко мне и утыкался головой в колени. И радостно лаял, когда я возвращался из школы. И смешно просил прощения у мамы, когда умыкал что-то со стола. Но Бубе было плевать на чужие болезни, и она никогда не просила прощения ни за съеденную еду, хотя могла легко сожрать в два раза больше Дюка, ни за сломанные вещи.

Теперь ей было плевать на главное мамино сокровище, а значит, и на маму, которая пожертвовала ради нее всем.

– Ты хоть понимаешь, что ты наделала? – орал я и уже не мог остановиться. – Альбом и сережки – это все, что от них осталось! Папа не приедет за нами, он сказал нам «прощай!». Он сделал все, чтобы купить нам билеты! Они погибнут, погибнут! Вместо тебя могла полететь мама! Папа! Даже от Дюка было бы больше пользы!

– Собак не берут на Исход, – тихо повторила Буба мамины слова, не убирая руки от лица, – пусть Алекс не злится.

– Не злится?! Да что ты вообще знаешь о злости? Зачем ты вообще такая нам нужна? Ты же тупая! Твоя польза ноль! Если бы мама тебя не забрала, мы бы были сейчас все вместе – втроем! Зачем тебе Исход? Зачем тебе новая ПиТи? Зачем тебе жить?..

– Но это же просто сережки, – Буба начала шмыгать носом. Конечно, сейчас разревется, но только не от того, что натворила, а из-за моего крика. Избалованная жирная дрянь.

– Это ее сережки! – и тут я сделал то, чего не делал никогда и ни с кем. Я со всей дури врезал Бубе по лицу.

От этого должно было стать легче, но не стало. И заплакала почему-то не Буба, а я сам.

– Алекс, – она подошла ко мне только тогда, когда я успокоился и перестал реветь. Я лежал прямо на полу в обнимку с альбомом, и ей пришлось сесть на корточки, – Алекс хочет покушать бон-бон?

– Не хочу тебя видеть.

– Мама сказала Бубе защищать Алекса.

– Неправда. Это она сказала мне.

– Мама сказала Бубе защищать Алекса, – повторила она, но Буба не знает, как. Буба ничего не умеет.

– Зато Буба умеет все портить.

Она помолчала, пощипывая мой рукав.

– Пусть Алекс поспит, – сказала, наконец, она, – там Бубин рюкзак…

– Да пошла ты со своим рюкзаком.

И я действительно уснул.

* * *

Когда я проснулся, таймер на панели показывал шестьдесят восемь часов после приземления. Я автоматически посчитал – значит, осталось продержаться еще двести сорок четыре. Если, конечно, рыжий не обманул.

– Бубка! – крикнул я, потому что было подозрительно тихо. Наверное, забилась в угол и что-то хомячит, глупое создание. Мне стало немного стыдно от слов, что я ей наговорил. Хотя, зная Бубу, она уже все забыла – память-то, как у рыбки.

Но Бубы нигде не было. У меня снова вспотели ладошки. Мы на крошечном шаттле на заброшенной недоПиТи. Вокруг нас – черный космос. В шаттле – два отсека. Холодильник. Пара плоских шкафчиков. Туалет. Ее нигде не было.

– Бубка, – прошептал я.

Рыжий показывал ее что-то на панели передач, когда угощал космической едой. Почему ей?

«В случае чего, один костюм у вас есть. Понимаешь, что это значит?».

Но костюм тоже был на месте. Все было на месте, и даже Бубин рюкзак с мишкой – он лежал перед входным шлюзом.

«Мама сказала Бубе защищать Алекса».

Неужели она просто ушла? Я попытался высмотреть что-то за стеклом, но шлюз был с другой стороны, а без кислорода и в лютом космическом холоде Буба не могла уйти дальше пары шагов от шаттла.

«Защищать…»

Может, так она видела защиту – сохранить для меня кислород и еду. А может, просто не понимала, что за пределами шаттла не сможет дышать.

Я лег на пол и заскулил.

* * *

Таймер показывал: восемьдесят один час после прибытия, девяносто два часа… Когда кончилась еда, я поставил его на обратный отсчет, и теперь он высвечивал: сто пятьдесят семь часов до прилета, сто тридцать четыре…

На восьмидесяти двух часах силы кончились, а дышать стало трудно. Я набрал в кружку воды из бойлера, поставил рядом с собой и лег на пол, укрывшись всем, чем можно.

Я не спал, но мне снилась мама. Я снова был маленьким и сидел у нее на коленях. В зеленых камешках на бабочкиных крыльях преломлялся свет, а я был под куполом.

«Из-за Бубы ты перестала брать меня на ручки», – говорил ей взрослый я.

«Просто ты вырос», – ласково отвечала мама, – «Ты так ревновал меня, что даже не заметил, как вырос».

«Алекс хочет покушать бон-бон?» – спрашивала Буба.

Конечно, я хотел. Я очень хотел покушать. Сколько бон-бонов успела сожрать Буба на Исходе? А как мерзко пах ее рюкзак, в который она их хомячила…

Сорок четыре часа до прилета…

Стоп.

Я открыл глаза. Бубин рюкзак по-прежнему валялся у шлюза. Я медленно пополз к нему, не поднимая головы от пола. Пальцы не слушались и долго не могли открыть молнию. Пахло гнилью и корицей.

Корица!

В рюкзаке лежали три бон-бона в пакете. Они были твердые, как кирпичи, и с толстым слоем пушистой зеленой плесени. Трясущимися пальцами я запустил руку в пакет и попробовал оторвать кусок булки, но ничего не получилось. Тогда я вытряхнул бон-боны на пол и стал вгрызаться в них зубами. Плесень была на вкус, как лекарства, но кроме нее на языке явно ощущался сахар. Много сахара и корицы.

Двадцать четыре часа до прилета…

Я еще чувствовал коричный привкус, когда услышал человеческий голос из передатчика. Оставалось четыре часа, но я четко различал:

– ПиТи-С-218, есть кто живой? Есть кто живой? Есть кто живой?

Из последних сил я поднялся до панели управления и выдохнул главное, ради чего мама и папа остались на ПиТи:

– Есть.

* * *

Дочке в школе задали нарисовать генеалогическое древо, и я полез в шкаф за альбомом. Она было заканючила, что на проекторе смотреть удобнее, но я настоял, что нужны настоящие фотографии.

– В них жизнь, понимаешь? – сказал я, но дочке было семь, и понимала она вряд ли.

В спасательный шаттл меня доставили вместе с альбомом и пустым Бубиным рюкзаком, которые еще долго не могли вырвать из моих рук. Но потом столько всего произошло, что я и не помню, когда открывал альбом в последний раз.

– О, твоя собака! – воскликнула дочка. Мы с женой решили взять ей щенка на следующий день рождения, но она еще об этом не знала.

– Его звали Дюк. Он был ужасно умный и шкодливый. Всегда воровал колбасу со стола. Смотри, вот мы с Дюком на соревнованиях в школе. Он занял первое место.

– А ты какое?

– Тоже первое. Но только благодаря Дюку. А это твой дедушка. На нашей ПиТи он преподавал в университете.

Папа смотрит на маму и улыбается.

– А это бабушка, моя мама. Она была самой доброй на свете.

– Какие красивые у нее сережки!

– Да, они мне тоже всегда нравились.

Лампа подсвечивает камушек в левом ухе, и тот горит зеленым пламенем в маминых кудрях.

В тринадцать мне казалось, что вещи – главные хранилища памяти. Что люди остаются в них – в зеленых камешках, старых снимках, платьях в горох. И важно было сохранить эти вещи, чтобы передать по цепочке дальше. Мне казалось, что мама и папа будут жить, пока есть их фотографии. И сережки-бабочки, которые не удалось сохранить.

Но рыжий оказался прав – главное, ради чего мы живем это продолжение. Рейтинг пользы фотографий и сережек ноль, если их некому передать. И только потому, что я остался жив, альбом имеет смысл, и его сейчас листает моя дочь, и я могу ей рассказать о всех людях на фотографиях, а она потом расскажет это своим детям, а те – своим, и так до бесконечности. Мама и папа по-прежнему улыбаются, и будут улыбаться всегда, но только потому, что на них смотрим мы.

Зачем сережки, если их некому будет носить? Мне казалось, что бабочки с зелеными камешками могут вернуть мне маму, но мама и так всегда была в моей голове, и чтобы вернуть ее сюда, в эту комнату, нужно было одно – остаться живым.

– А это кто?

На фото серьезная Буба с белым бантом в волосах. Ей десять, но она не умеет считать до десяти. Вряд ли она понимала, сколько бон-бонов положила в рюкзак, но знала, что они помогут мне выжить.

– Это моя сестра. Маша.

– Ее звали, как меня?

От дочки пахло летними цветами и теплым молоком.

– Это тебя зовут, как ее.

– Почему?

– Потому, что она спасла мне жизнь.

– Но сама не выжила?

– Выжила.

– Где?

«Буба должна защищать Алекса, но Буба не знает, как».

– Здесь, – сказал я и приложил ее маленькую ладошку к своей груди.

Александра Эм

О жизни и деяниях Пьера ле Кошона

В ту ночь разыгралась буря. На черном, налитом тяжелой влагой небе нитями вспыхивали молнии. Ветер стенал, как неприкаянная душа, и, словно преисполнившись злости, пытался поломать юные деревца, по весне любовно высаженные садовником. В такую ночь не стоило надеяться на благо, нет – она была создана для того, чтобы сокрыть преступление или покровительствовать прочим недобрым деяниям.

Аббат монастыря святой Агаты на холме полагал, что подобная ночь создана для приятного времяпрепровождения в натопленной келье перед пюпитром, на коем раскинулся труд Фомы Кемпийского «О подражании Христу». Пусть ветер рыщет за пределами обители; здесь же, в келье аббата, уютно таял желтый воск и лилась премудрость в уставшие глаза. Горячий дух любви к Спасителю охватил уже немолодого аббата, и слёзы умиления проступили на его очах. Тем неожиданней стал бодрый и не слишком почтительный стук в дверь.

– Отче, позвольте войти? – раздался голос отца-келаря.

Аббат Мартин испустил тяжелый вздох; увы, смирения в нём было больше, чем радости от позднего визита.

– Входите, отец Реми, – разрешил настоятель.

Дверь энергично распахнулась; на пороге стоял, улыбаясь, сорокалетний и круглобокий отец-келарь. Глаза у него как-то нехорошо блестели, а в руках он держал корзину.

– Прошу меня простить, отец мой! – Реми как-то бочком прошёл в келью и затворил дверь, помогая себе ногой. – Тут такое дело!

Годы жизни в обители не вытравили из этого человека овернский говорок и неукротимое жизнелюбие. Сейчас он потряс корзиной и сумбурно рассказал седому аббату о своей заботе. Оказывается, в эту недобрую ночь наконец опоросилась свиноматка, которая почти на полмесяца переходила. Животное это было титанического склада: огромная, свирепая зверюга, чей нрав только ухудшился во время беременности. По замыслу отца-келаря, все поросята должны были послужить на благо их небольшой общине; одну свинку следовало отдать в соседний монастырь, откуда четыре месяца назад пригнали мощного племенного хряка. Дама-свинья благосклонно приняла краткие ухаживания кавалера; они так поладили, что приходилось отгонять от загона любопытных молодых монахов. Любовная связь принесла плоды, которые дозрели в эту ночь.

– И вот прибегает ко мне брат Жан, как в седалище укушенный! – тараторил чуть не захлебываясь отец келарь. – И говорит: свинья сожрала приплод! Ох, меня сразу пот прошиб! Бегу, значит, к свинарнику, а там – страх! Мы светильниками на эту Иезавель светим, а она доедает предпоследнего поросёнка.

– Kyrie eleison, – не удержался от восклицания аббат.

– Да-да, отче. Страх, да и только! Мы эту негодяйку – простите меня, мы её после Адвента заколем! – пообещал келарь. – Кормить братию подобным мясом… – скорбно произнес настоятель. Келарь взглянул на него исподлобья.

– Так другого-то и нет, – он вздохнул. – Я так уповал на этот приплод! Придётся монастырю святого Бернарда отсыпать двадцать денье за их хряка. – По его тону было понятно, какое это огорчительное событие.

– Это всё? – аббат нетерпеливо посмотрел на келаря. Я весьма огорчен подобным исходом, но разве это не в природе самих свиней, быть излишне жестокими? Можете идти. – Тут такое дело, – келарь перехватил корзинку левой рукой, а правой снял с неё шерстяную тряпицу. – Один-то выжил.

Аббат привстал и заглянул в корзину: там, на подложке из сена, смиренно дрожал крохотный поросёнок. Умные глазки зверя печально моргали. Аббата поразило, каким пригожим оказался поросенок: кожа его, нежно розовая, напоминала клубнику со сливками, а белый пушок выглядел, словно серебристый иней в морозное утро. Пятачок и ушки поросёнка по цвету походили на ранние яблоки.

– Славный, – умилился аббат, что ободрило келаря.

– Ещё какой! Я его тут оставлю?

– Что значит «тут»?

– Преподобный отец, только не серчайте, – начал вкрадчивым голосом келарь; чтобы поросёнок не дрожал, он вновь накрыл его тряпицей. – У вас теплее всего! А он, боюсь, в холоде недолго протянет. Пусть полежит у огня, а я вам дровишек сейчас ещё принесу… Вернее, не я принесу, но не важно… А с утра, когда брат Гийом проснётся, мы его и заколем. – Как это? – почтенный аббат широко раскрыл голубые глаза. – Зачем его на одну ночь сберегать, чтобы дальше отправить в котёл!

– А как иначе, отче? – вздохнул келарь. – Мамка кормить не сможет, да и кто с ним возиться, с такой козявочкой, будет? А мы его запечём, да под медовой корочкой, и вам кушать подадим.

– Не надо! – настоятель был близок к тому, чтобы взорваться. – Унеси этого несчастного! Что за фантазия – пронести свинью в стены обители?!

– Так помрёт же, – канючил келарь. – Пусть до утра здесь побудет, погреется, прошу вас, отец мой…

Неизвестно, как долго могла продлиться эта безобразная сцена, если бы не случилось первое чудо, связанное с этим поросенком. Внезапно по келье пронёсся холодный ветерок, который заставил свечи затрепетать и – неслыханное дело! перевернул страницу труда Фомы Кемпийского. Аббат и келарь следили за всем с раскрытыми ртами; затем они посмотрели друг на друга и устыдились: один – своей напористости, а другой – жестокосердия.

– Хорошо, оставь его там, – аббат кивнул на место рядом с дровами.

– Благодарю, отец мой, – низко поклонился келарь и вприпрыжку подбежал к камину.

Корзинка осталась лежать на полу; толстяк отец Реми, кланяясь, вышел из кельи настоятеля. Примерно через десять минут молодой конверз брат Леон принёс запас дров. После его ухода аббат вновь постарался погрузиться в чтение. Глаза были уже не те, но он упрямо отказывался от ношения очков. Можно ли считать знание, полученное сквозь толщу линз, истинным? А вдруг, искажённое и покорёженное, оно проникнет не в сердце, а, скажем, в печень – орган, ответственный за похоть? И пусть отцу Мартину, всю жизнь прожившему в чистоте, вряд ли грозило запятнать себя на старости лет, но рисковать он не хотел. Глаза напрягались, буквы сливались иногда в одно смутное пятно, но тем отраднее было вновь разбивать их и нанизывать в слова. Поленья в камине потрескивали, свечи таяли, наполняя воздух теплым восковым духом. Мир воцарялся в душе аббата Мартина.

Но вдруг он услышал повизгивание, тонкое и горестное, которое вызвало в душе печаль и беспокойство. Так плакал брошенный поросёнок, не требовательно, но настойчиво. Аббат прервался, нерешительно посмотрел на корзину, прикусил фалангу указательного пальца и нахмурился. Разумнее всего было повернуться к книге и постараться не замечать тихого плача, но старый настоятель почему-то вспомнил детство. Вот ему лет пять, старший брат Жеан – сорванец десяти лет – оседлал их свиноматку Манон. Свинья визжит, старается скинуть со спины непрошенного ездока, а маленький Гийом (так звали до пострига отца Мартина) заливается смехом. Внезапно аббат осознал, что глаза его мокры от слёз. Жеан и родители умерли от чумы, а его забрали монахи обители святой Агаты. Острая тоска пронзила душу аббата, он неуклюже поднялся и направился к корзинке.

Поросёнок был такой крохотный – размером в две ладони; он доверчиво приник к аббату, когда тот его поднял. Остаток ночи они провели за чтением «О подражании Христу». Поросенок лежал на коленях аббата очень смирно и, казалось, вслушивался в его бормочущую латынь. Настоятель одной рукой придерживал юного свина, другой сжимал линейку и водил ею по строчкам. И эта ночь была такой спокойной, такой нежной, что сердце старого монаха впервые за долгие годы отогрелось. Только однажды аббат прервал чтение, чтобы сходить к утрене. Поросенок вернулся в корзинку, чему он был не особо рад.

Когда настоятель вернулся, то обнаружил, что его маленький друг не спит, а будто дожидается его. Аббат вновь взял поросёнка на руки и чтение продолжилось.

* * *

А утром, после мессы, отец-келарь к своему великому огорчению узнал, что аббат запретил трогать поросёнка, и даже больше – к утрене взял его под свою защиту.

– Ну ничего, – говорил келарь позже с поваром, братом Гийомом. – Вот подрастёт на аббатских харчах, и мы его заколем. Может, по весне, после Великого поста. Так даже лучше, жирок нагуляет, мяском обрастёт, – мечтательно протянул отец Реми.

Повар скептически хмыкнул: не такой человек настоятель, чтобы, взяв кого бы то ни было под защиту, впоследствии отдать его на съедение. Но Гийом, как человек скрытный, мыслей своих не озвучил.

Отец Мартин вскормил своего воспитанника коровьим молоком – сначала из рожка, а потом, когда поросёнок окреп, стал наливать молоко в миску, загущая его накрошенным хлебом. Что это был за зверь! Умный поросенок каждый вечер преданно сидел подле ног аббата и слушал, как тот зачитывал Писание или труды наиболее почитаемых им богословов. А деликатность и чистоплотность этого сына свиньи превосходила все возможные добродетели. Поросёнок быстро научился делать свои дела в отхожем месте и с удовольствием плескался в ванночке, которую ему готовили по приказанию настоятеля раз в неделю.

Что до его преступной матери, то она чудом избежала суда, но – ввиду крайней бедности монастыря святой Агаты – на капитуле было принято решение оставить грешницу до декабря. И пока полуторамесячный Пьер ле Кошон (так назвал его аббат) рылся пятачком в ведёрке с золой, его грузную мать казнили двое конверзов. Визг несчастной донесся и до кельи аббата; поросёнок в тревоге вскинул мордочку, но затем вновь опустил её в золу.

Когда аббат вернулся из трапезной, – а монах нёс за ним угощение для Пьера, – они оба застыли в глубоком потрясении. На полу возле камина темными неровными буквами было написано «In pricipio erat verbum», а рядом стоял задумчивый поросёнок с перепачканным пятачком. Монах с криком уронил миску, и осколки вместе с молоком разлетелись вокруг. Аббат подошёл к Пьеру и, сев на корточки, отчего хрустнули его немолодые колени, спросил:

– Это ты написал?

Несчастный монах упал в обморок после того, как поросёнок согласно закивал головой. Так выяснилось, что Пьер ле Кошон умел понимать речь.

* * *

Аббат дрался за своего воспитанника, аки лев: кто-то из монахов проговорился, и о чудо-поросёнке стало известно за пределами монастырских стен. Глава ордена бенедиктинцев в Париже лично явился в обитель св. Агаты вместе со своими викариями, чтобы разобраться, в чём же дело. Они были глубоко поражены умом Пьера ле Кошона и, подкрепляясь сытными пирогами из его матери, долго решали, что же с ним делать. Но заслуги аббата Мартина и его горячее убеждение, что перед ними не происки Сатаны, а настоящее чудо Господне, постепенно одержали верх над предубеждениями высоких гостей.

– Вы же понимаете, отец Мартин, – сказал глава бенедиктинцев, хмуря густые черные брови, – что это животное ни в коем случае не должно быть допущено в церковь и к таинствам? Пусть на нём нет первородного греха, но не за скотов наш Спаситель принял мучительную казнь.

– Безусловно, отец мой, – смиренно отвечал настоятель.

Пьеру ле Кошону было разрешено оставаться в монастырских стенах, но к мессе или причастию он допущен не был. Отец-келарь, которому пришлось поставить крест на мечтах о колбасе из умного поросёнка, только досадливо поморщился.

* * *

Между тем Пьер ле Кошон продолжал демонстрировать чудеса. Когда ему исполнилось чуть больше полугода, он научился говорить. Голос, правда, у него оказался резок и немного визглив, но дикция отличалась удивительной, почти человеческой четкостью. Обретя речь, он, словно Адам, вкусивший запретный плод, устыдился своей наготы; и по распоряжению настоятеля ему пошили послушническое одеяние. Следующим необычным деянием молодого свина стало прямохождение. Когда он поднялся на задние лапы и сделал пару неуверенных шагов, аббат Мартин даже в ладоши захлопал от удовольствия.

К следующей осени брат Пьер, одетый в серый послушнический хабит, уверенно передвигался по монастырю, выполнял несложную работу и, что самое главное, со страстью предавался учению. Похрустывая желудями, которые специально для него велел собрать аббат, молодой Пьер одну за другой проглатывал тяжелые пергаментные книги, что хранились в сокровищнице монастыря. Настоятель лично руководил его учением; он же научил своего протеже писать, не пользуясь пятачком и золой. Вместо этого Пьер писал, придерживая зубами перо, и делал это довольно резво; лишь в конце ему трудно было присыпать написанное песком, но тут на помощь всегда приходил умиляющийся аббат.

По мере взросления Пьера его покровитель задумался о том, что возможностей обители святой Агаты недостаточно для существа такого масштаба. Преисполнившись смирения, аббат принялся писать письма ректору университета и деканам с просьбой принять на обучение необычного ученика. Расходы брал на себя монастырь святой Агаты. В Париже сначала только посмеялись над подобной просьбой. Ректор, почтенный Готье де Ришмон, даже заявил: «Скоро истекает мой трехмесячный срок ректорства, пусть этим займётся мой преемник». Только вот смех затих, когда за необычного свина попросили епископ Парижский Луи де Бомон и кардинал Карл де Бурбон.

Аббат Мартин вместе с Пьером добился аудиенции и у епископа, и у кардинала, который по случаю находился в Париже. Обоих иерархов поразили умения Пьера ле Кошона, его разумные речи и то, как смиренно он держался. Позже в приватной обстановке легкомысленный кардинал поделился со своими аббатами впечатлениями: «Сей свин есть чудо Господне! И отец Мартин не так уж много просит, почему бы и не позволить такому созданию приобщиться мудрости?» Аббаты как по сигналу тут же принялись восхвалять мудрость самого кардинала, чем немало его порадовали.

* * *

19 октября 1476 года Пьера ле Кошона приняли в ряды школяров факультета «свободных искусств». Для этого он с достоинством выдержал испытание, которое устроили ему преподаватели: они всеми силами стремились определить его самое большее в грамматическую школу, но не допустить появления в университетских стенах. Увы, почтенные мэтры не нашли причин отказать столь необычному ученику, ибо испытание он прошёл достойно и продемонстрировал достаточно глубокие знания. Аббат Мартин сердечно обнял Пьера после завершения испытания.

Для своего воспитанника аббат снял небольшую квартирку на улице Фуар и снабжал его средствами, достаточными, чтобы тот мог полностью посвятить себя науке, не думая о том, как бы подзаработать. Пьер ле Кошон демонстрировал сообразительность, скромность и усердие – золотую троицу для идеального школяра.

Но эти же качества, вкупе с происхождением, сделали его предметом преследования со стороны других школяров. Правда, нападать в открытую на него не решались после того случая, когда группа школяров, вооруженная дубинками и натянувшая на себя свиную кожу, попыталась отмутузить его по дороге на занятия. Пьер ле Кошон, взревев, упал на все четыре ножки и со страшной силой раскидал обидчиков. Ни удары дубинок, ни уколы острых клинков ему словно были нипочём. Троих он покусал; четверым чуть не выпустил кишки, ударив их в живот. Затем свин, истекая кровью, подобрал свою сумку с тетрадями и писчими принадлежностями, и направился на лекцию. Его раны затянулись очень быстро; к счастью, они были не глубоки.

Когда аббат Мартин узнал о возмутительном происшествии, он явился к декану факультета свободных искусств; потрясая перед его носом письмом от самого епископа, в котором тот подчеркивал важность Пьера ле Кошона как свидетельства божьей благодати, аббат добился того, чтобы зачинщиков исключили из Университета.

Конечно, популярности среди школяров это Пьеру не прибавило, но теперь над ним опасались открыто издеваться. Тем не менее, один из главных забияк – Мишель Голлуа, хорошенький племянник каноника собора Нотр-Дам – придумал жестокий розыгрыш. Стоит отметить, что Пьер демонстрировал настолько трезвенную жизнь, что даже за одно это его бы возненавидели все школяры. Виданное ли дело – избегать вина, мяса и плотских наслаждений. Да и как бы Пьер мог вкушать плоть животных, к которым чувствовал свою принадлежность? Или, того хуже, пытаться завязать отношения с дурными женщинами?! Нет – свин, хотя ему и запретили присутствовать на мессе, исправно постился, а в непостные дни предпочитал пищу растительную, лишь изредка отдавая должное рыбе. Вкус вина ему претил и, имея в отличие от людей желудок достаточно крепкий, он предпочитал пить воду.

План Мишеля Голлуа был прост и оттого принят с радостью остальными школярами. Молодые и прыткие, они задумали посмеяться над спесивым кабаном. Для этого они на один вечер сняли комнату, смежную с комнатой Пьера, и наделали в стене несколько отверстий для наблюдения.

В тот вечер Пьер шёл, размышляя об учении своего тезки Пьера Абеляра. Погруженный в мысли о святой Троице, он довольно рассеянно распахнул дверь в свою комнату и замер на пороге. Пьер ощутил как щетина встала дыбом. На столе и сундуке горели свечи, но даже не это было странным. Он ощутил волнующий запах молодой самки, которая вошла в пору. Пьер почувствовал её прежде, чем увидел. На полу под лавкой лежала очень молодая и хорошенькая свинка, крутой задок её был слегка испачкан, но это совершенно не портило прелести юной свиньи. Пьер закрыл за собой дверь; сейчас в нём говорил инстинкт, требующий от него встать на четыре ноги и наброситься на эту соблазнительную незнакомку. Пятак стал нервно подрагивать, когда он принялся жадно вдыхать отравленный страстью воздух. Свинка проснулась, поднялась на ножки и с любопытством на него посмотрела.

– Что ты тут делаешь, сестра? – из последних сил сдерживаясь, спросил Пьер на родном языке.

– Начинается, – пихнул соседа в плечо довольный Мишель. – Сейчас он на неё накинется, вон как визжит!

Свинка склонила невообразимо изящную головку на бок. – Меня привели какие-то весёлые люди. Они тут, за стенкой, – её грудной голос ласкал слух Пьера.

Человеческая речь, которой он учился долго и старательно, никогда не приносила ему столько же наслаждения, сколько речь других свиней. Это был их природный, естественный язык, которому они обучались ещё в утробе матери. Сейчас молодая свинья смотрела на него доверчиво и немного призывно. Пьер ощущал желание наброситься на неё, исполнить свое предназначение, слиться в древнем экстазе с самкой. Но в ушах возникла превосходная латынь мэтра Анри Бове он рассказывал об Абеляре. Нет! Пьер не обычный кабан, готовый отринуть все добрые чувства в угоду разнузданной похоти. Нет! Он существо мыслящее, стоящее совсем на другой ступени развития, чем его несчастные, погрязшие во грехе братья!

– Пойдём, я выведу тебя! – сказал он, резко отворачиваясь от прелестной свинки. – Ты ведь знаешь, где живёшь?

– Знаю, – ответила красавица, с легкостью следуя за ним.

* * *

– Эй! Куда это они пошли? – с досадой воскликнул Мишель.

На предложение проследить за Кошоном остальные школяры ответили отказом: они прекрасно помнили, на что способна эта скотина.

– Трусы! – в сердцах воскликнул Мишель.

Он один осторожно выскользнул за дверь и тихо, крадучись, последовал за двумя свиньями.

* * *

Пьер довёл свинку до ограды францисканского монастыря и, постучав в ворота, весьма изумил привратника появлением в окошке свиного рыла. Разобравшись, что к чему, привратник открыл дверь. Свинка, перед тем как войти в неё, успела сказать:

– Ты стал совсем как они! Ты предал своё племя, – затем она скрылась на монастырском дворе.

– Я не такой, как они! – воскликнул Пьер на латыни перед закрытой дверью.

Его сердце разрывалось на части от тоски от того, что он утратил любовь и теперь кто-то другой покроет эту дивную отроковицу. Она ушла от него навсегда, но она первая поняла его. Он действительно был чужим и для людей, и для свиней. Совершенно одиноким. Тяжелый вздох испустил Пьер ле Кошон, после чего понуро поплелся обратно. Мишель Голлуа, следивший за ним издали, испытал чувство жгучего стыда. Впервые забияка и баловень, которому так уютно жилось под крылышком дяди каноника, осознал, насколько дурную жизнь вёл.

* * *

С этих пор обитатели университетского квартала с удивлением заметили, что Мишель Голлуа и Пьер ле Кошон сдружились. Теперь их везде можно было заметить вместе; на лекциях Мишель помогал Пьеру присыпать строчки песком или раскрывал перед ним вощёные таблички, – эти действия давались свину с трудом. В свободное от учебы время они беседовали. Жизненный путь Мишеля был предначертан дядей каноником. Когда племянник получит степень магистра, преподобный Голлуа тут же пристроит его на теплое местечко. О таком будущем школяры могли только мечтать.

– Церковный бенефиций, что может быть лучше? – вопрошал друга Мишель.

– И ты не хотел бы завести семью и родить детей? – осторожно интересовался Пьер.

– Хотел, не хотел – это не важно. Я заведу себе хорошенькую любовницу; а если она нарожает мне детей, то я смогу их пристроить; – видно было, что этот симпатичный семнадцатилетний молодой человек всё для себя решил. – Нет лучшей невесты, чем Церковь, она щедро платит нам за нашу любовь!

Пьер ле Кошон промолчал; он понимал, что для него существовал только один путь – вернуться в обитель святой Агаты под покровительство любезного отца Мартина.

* * *

Но в душе Пьера произошли изменения. Слова его несостоявшейся возлюбленной терзали сердце. Он думал о том, что его многочисленное племя презираемо за вещи, над которыми они, по сути, не были властны. Разве не люди держат их в грязи, плохо ухаживая и редко убирая свинарники? И разве не человек веками разводил только тех особей, которые быстро жирели и обладали бесконечной тягой к размножению? Не такими их создал Господь, который в бесконечной своей благодати, по горячему убеждению Пьера, одинаково любил все свои творения.

Да, он сделал человека главным, вдохнув в того искру разума, но на что употребили это люди? На кровавые войны, на бесконечное истребление как друг друга, так и зверей. В Париже с трудом можно было найти свободные деревца: всё, что не росло в садах или в запретных для вырубки лесах, подлежало истреблению. А сколько птиц и зверей ежедневно забивали, чтобы насытить бездонную утробу этого города! Человек жрал малых и бессильных, но даже крупные звери не могли защититься от него. Неистребимая тяга к насыщению и прихотливая выдумка поваров толкали на всё новые и новые зверства. И, что самое печальное, питаясь птицей, рыбой или зверем, человек не испытывал к ним даже простой благодарности! Сколько позорящих свиней сочинений существовало, не говоря уже о фарсах и фаблио… Почему нельзя выказать благодарность тем, чья плоть, кожа, жилы и кости идут на благо человеку?!

Горькие вопросы всё чаще терзали Пьера ле Кошона. Он с содроганием проходил мимо Большой бойни, кровавый дух от неё неприятно бил по пятаку. Он отворачивал взгляд от прилавка колбасника и старался не вдыхать соблазнительные ароматы, проходя многочисленные таверны. Там люди бесстыдно ели плоть его братьев и сестёр; нанизывали на вертела их детей, и нагло жрали, отрыгиваясь и хлопая себя по пузу!

Для Пьера было естественным, что некоторые из его собратьев, доведенные до рабского отупения, порой бунтовали и творили зло. За первый год его обучения в Париже произошло два случая, когда свиньи съедали маленьких детей. Виновных судили; а после, ничего не понимающих и визжащих от ужаса, казнили на главных площадях. И народ стекался на эти постыдные зрелища, хохотал, показывал пальцами, пока палач терзал свиней. Затем их вешали. Пьер как завороженный смотрел на эти казни и не мог отделаться от мысли, что это его мучают, срезая с живого куски плоти, чтобы повторить злодеяние. Одна свинья объела ребенку лицо, и её рыло превратили в кровавое месиво. Другая откусила девочке руку, и палач тесаком подрезал переднюю правую ногу приговорённой свинье. Была в этом несомненная справедливость, но легче Пьеру не становилось.

На третьем году обучения он дописал трактат в защиту свиней: «Похвала свинье. О пользе и добродетели свиней». В этом труде Пьер последовательно и верно отстаивал мнение, что полезнее зверя для человека, чем свинья, не было и нет. «Мясом можно утолить голод, из кожи делать прекрасную обивку для мебели и переплёты для книг, из жил изготовляют тетиву на луки и струны для скрипок, из костей вырезают всякие вещицы или мастерят коньки. Вся целиком, от пятака до кончика хвоста, свинья служит своему господину Человеку. Но что же она слышит в благодарность? Лишь хулу да насмешки. Ваганты высмеивают аппетит свиньи, каноники с кафедр критикуют похотливость этих зверей! Благородные их презирают, простаки дурно обращаются! Но является ли это справедливым?» Далее Пьер весьма убедительно, приводя примеры из истории, внушал читателю мысль, что полезнее свиньи зверя не сыскать. Готовый, этот трактат вышел весьма любопытным, но несущим в себе зерно раздора. Он был прохладно принят теми немногими читателями, которым Пьер представил своё сочинение.

* * *

Аббат Мартин только покачал головой и стал ласково увещевать воспитанника.

– Ты чудо Господне! Рожденный в самую тёмную осеннюю ночь, когда злой ветер грыз случайного прохожего, кусая ему ледяными зубами лицо. В такую ночь не приходится ждать чуда, однако оно свершилось. У кровожадной матери появился ты! Стал моей отрадой и надеждой! Но не стремись оправдать своё племя лишь потому, что походишь на них обликом. Ты другой! У тебя, – тут старик понизил голос, – человеческая душа, я уверен в этом.

Пьер растроганно обнял старого настоятеля. Бедный аббат Мартин полагал, что Пьер взялся за своё сочинение из желания заняться самооправданием. Нет, Пьера влекла мысль о восстановлении попранной справедливости.

* * *

Мэтр Анри Бове и вовсе раскритиковал сочинение и посоветовал его никому не показывать.

– Поверьте мне, милейший Кошон, – заговорил добрый учитель. – Это сочинение не принесёт вам ничего кроме насмешек. Ни один серьезный ученый не станет считать вас равным себе после того, как ознакомится с «Похвалой свинье»! Аргументы слабы, недостаточно ссылок на Аристотеля или даже Галена. Вы вот пишете, что благодаря свиньям, проводя их вскрытие, человечество обогатило свои знания о собственной природе. Не мешало бы на этой мысли сделать ссылку на Авиценну.

Мэтр Бове беспокоился о формальной стороне сочинения, он отрицал тезис о наличии у свиньи души, которая бы не уступала по достоинствам душе человеческой.

– Это глупость, Кошон! Мы же с вами разбирали учение о душе. Душа скота пусть и не запятнана первородным грехом, но всё ещё пребывает в состоянии недоразвитом. Посему она много ниже человеческой души, ради спасения которой наш Господь пришёл в этот мир.

– Но если душа свиньи столь низка, то почему же её судят наравне с человеком и даже принимают от неё признание вины? Три года назад одна свинья под пытками сделала признательное показание; разве не говорит это в пользу того, что свиньи обладают разумом?

– Я не знаю других кроме вас свиней, которые могли бы рассуждать и говорить, – с тонкой улыбкой прервал его учитель. – Все прочие свиньи суть скоты, им не попасть в Царстие Божие и о них не стоит даже думать.

Пьер ушёл от учителя расстроенным: мэтр Анри ему всегда казался умнее прочих, но даже он раскритиковал сочинение в защиту свиней.

* * *

Третьим стал Мишель Голлуа. Приятель, прочтя трактат, почти ужаснулся.

– То, что ты тут пишешь, кошмарно! Одно дело уплетать верчёную свинину и запивать её вином, другое – пытаться делать то же самое, держа в голове, что свиньи разумны! Нет, спасибо!

Бесхитростная реакция друга совершенно выбила Пьера ле Кошона из душевного равновесия. Получается, он не нашёл понимания ни у приемного отца, ни у профессора, ни у лучшего друга. Вновь один, наедине со своими мыслями, погруженный в отчаяние!

* * *

Летом 1479 года, в предпоследний год обучения, закончив свой труд, Пьер ле Кошон изъявил желание оставить учебу и вернуться в обитель святой Агаты. Известие это чрезвычайно расстроило отца Мартина, мэтра Бове и Мишеля Голлуа. Последний сделал другу подарок, а именно – переплетенный и переписанный трактат «Похвала свинье. О пользе и добродетели свиней».

– Благодарю, – Пьер прижал книгу к груди. – Но ведь это должно было стоить целое состояние!

– Ерунда, мой дядя каноник с удовольствием оплатил услуги писца и переплетчика, а также, – тут он отнял у Пьера книгу и ловко раскрыл её… – Услуги иллюминатора! Посмотри, какие миниатюры были сделаны. Их немного, но сработаны великолепно; их рисовала одна ученая монахиня!

Пьер со слезами на глазах просмотрел десяток прекрасных миниатюр. Вот лавка колбасника; вот свиньи едят жёлуди в лесу; вот суд приговаривает свинью к смерти; вот свиней гонят за войском, чтобы они стали пищей для уставших солдат! Две прозрачные слезы скатились по рылу Пьера; Мишель смущенно закрыл книгу и вновь передал её ему. Друзья обнялись и простились.

* * *

Пьер ле Кошон прожил в обители святой Агаты ещё десять лет и умер от старости в один год с добрым аббатом Мартином. Его часто навещал Мишель, который со временем стал влиятельным клириком.

– Ты единственное разумное существо в этом городе тупиц! – воскликнул Мишель на смертном одре друга. – Почему ты меня оставляешь одного?

Но Пьер его уже не слышал, он видел перед собой ту молоденькую свинку из обители францисканцев. Он освободился от своей человеческой одежды и смог принять естественное положение, опустившись на четыре ноги. Она влажным пятачком тронула его рыло, и это было хорошо.

– Куда же мы? – спросил её Пьер ле Кошон.

– В рай, – просто ответила свинка, и кивком головы показала ему следовать за ней.

Они прошли по тоннелю навстречу свету, бок о бок, в предвкушении вечного блаженства.

Мишель и отец Мартин рыдали над телом милого Пьера. В нарушение всех правил аббат велел тайно погрести своего воспитанника под одной из плит в монастырской церкви. В могилу опустили и труд Пьера «Похвала свинье».

* * *

Три века спустя в угаре революционных событий народ ворвался в маленькую церквушку, прилегавшую к полуразрушенному монастырю. Не найдя чем поживиться, головорезы принялись поднимать плиты пола в надежде найти захоронение аббата побогаче. В одной из могил они нашли скелет, который совершенно не походил на человеческий. Сбитые с толку, революционеры даже не стали доставать полуистлевшую книгу, которая лежала рядом с вытянутым черепом. Тяжелую плиту вновь опустили, и захоронение Пьера ле Кошона более никто не тревожил.

Татьяна Ватагина

Имя колдуна

Жар с тонким звоном перебегал по угольям, раскаленный воздух дрожал над кострищем. Сырбушка старательно вглядывался в марево, пытаясь узреть сквозь него иные миры. Как всегда, у него ничего не получалось. Парень потер кулаками глаза и лег на спину. Стал смотреть в небо.

Деревья сблизили кроны над поляной, будто секретничали. Сырбушка знал каждое по имени: Белая, Дуплистый, Могучая Ветвь – все они были его друзьями. Собственно, он сам их и назвал.

Запах жареного зайца не давал покоя. Сырбушка сел, с надеждой потыкал палочкой тушку – брызнул сок, зашипел на угольях. Нет, еще рано. Парень сглотнул слюну и облизнулся. Надо снова попытаться увидеть иномирье, раз заяц все равно не готов. Он не надеялся на успех, но не отступал. Он был упорен, может, поэтому колдун и взял его в ученики.

Тут внизу заорали сороки. Кто-то шел по склону.

Сырбушка вскочил, снял с рогулек палку с зайцем, обернул лопушком и унес в землянку – авось дойдет своим жаром. Живот при этом тихонечко заскулил.

«Потерпи, скоро поешь!» – ободрил его Сырбушка.

Хотя, как знать, скоро ли – после смерти старого колдуна на поляну еще никто не поднимался. Непонятно, с чем пожаловал первый гость.

Сырбушка вернулся к костру. Он старался двигаться скупо и точно – подражал учителю. Сел, словно сидел здесь целую вечность и исключительно с колдовскими целями. Правда, запах зайчатины выдавал его с головой.

Пришелец возник позади струящегося воздуха, словно вышел из иномирья. Но это был всего-навсего Суслик. Сырбушка сразу узнал мальчишку, хотя тот вытянулся и лишился пухлости щек за время, пока Сырбушка не бывал в поселке.

Суслик водил по сторонам круглыми от страха и любопытства глазами и пригибался, готовый при опасности сигануть в кусты. Сырбушка не шевелился.

– Ты, это… тебя старейшины требуют!

«Требуют» – попробовал бы кто-нибудь сказать так старому колдуну! К землянке пришли бы уважаемые люди, сели бы у костра, пустили по кругу чашку с бузой, побеседовали без торопливости, и лишь потом изложили бы просьбу. Да и звать бы не потребовалось: колдун сам почуял бы неладное и спустился к племени.

Сырбушка выждал три удара сердца и степенно кивнул опять же, в подражание учителю.

– Так ты придешь, а? Чего им сказать-то? – переспросил бестолковый Суслик. Так и подмывало дать невеже пинка, чтоб летел с поляны до самой ограды, но положение колдуна обязывало вести себя правильно.

– Приду, – процедил Сырбушка, не шевелясь.

Паренек из предосторожности отступил к орешнику.

– А, они, это, говорят: пускай поторопится! – выкрикнул он и юркнул в зелень от беды подальше.

Вот так. Принесло же Суслика не вовремя! Ладно, придется отложить еду. Не в Сырбушкином положении перечить старейшинам.

Он извинился перед костром, присыпал уголья землей, вымыл в ручейке руки, разодрал космы мокрыми пальцами и пригладил, как мог. Растревоженные Сусликом сороки еще орали, когда ученик колдуна вприпрыжку сбегал с горы.

* * *

Сырбушка уж и забыл, как многолюдно в поселке. Шутка ли: три года здесь не был. Кто-то возился у Реки, кто-то на огородах. Новая, незнакомая детвора приглядывала за козами. В открытых настежь воротах бродили куры, и трудилась, подрывая столб, упитанная свинья. Мир и благоденствие!

Зачем старейшинам понадобился колдун? Стараясь держаться достойно, чтоб не напоминать перепуганного Суслика, Сырбушка вошел в ограду. Встречные взглядывали искоса и тут же отворачивались, а потом украдкой пялились вслед. Парень спиной чувствовал жадные взгляды.

Медвежья Лапа, Ракита и Секач сидели под навесом, в дыму костерка, отгонявшего гнус, и жрали кое-что помясистей зайца. На самом подходе Сырбушка споткнулся о метнувшегося под ноги подсвинка, и чуть не упал. На поросячий визг старейшины обернулись все разом.

– А, молодой колдун! – сказал Медвежья лапа, отложил кость, которую глодал, и обтер жирные пятерни о шерсть на груди. Сырбушка замешкался, не зная, как лучше: поклониться или, наоборот, приосаниться, поэтому сделать ничего не успел, и это вышло лучше всего.

– Слыхал ли ты, парень, – спросил Медвежья Лапа, что в поселке девки пропадают? Вот уж второе полнолуние как. – Он чмокнул губами и сделал жест, будто губил кого-то мелкого.

Сырбушку прошиб холодный пот: колдун погиб как раз две луны назад! И нынешняя луна будет полной.

– Не будет толку. Пустое, – пренебрежительно сказал Ракита, вертя кость в поисках остатков мяса. – Зеленый он. Старый колдун все наперед знал, допреж нашего. А этот, вишь, только услыхал. Ха!

– Старого колдуна больше нет, – отрезал Медвежья Лапа. Чужого звать – беды не оберешься. Пусть парень себя покажет. – Ага, – подтвердил старый Секач, жуя мясо, – вот как сгинет, тогда и думать начнем, что делать дальше.

Несколько раз сглотнув, чтоб смочить слюной пересохший рот, ученик колдуна спросил:

– Ворота в те ночи запирали?

Ракита презрительно пожал плечами и сплюнул.

– Как всегда, – ответил Медвежья Лапа.

Сырбушка совсем растерялся под тяжкими взглядами и, не зная, что бы еще спросить, сказал:

– Я похожу тут пока, посмотрю.

– Как знаешь.

Они продолжили трапезу, а Сырбушка пошел мимо глинобитных хижин под тростниковыми крышами. Сельчане старательно делали вид, что не узнают его и даже не видят вовсе.

Поселок ничуть не изменился. Побродив без пользы, Сырбушка вышел на площадку, где женщины красили шерсть.

Он сразу узнал Козу. Длинноногая девчонка в старой рубашонке, которую не жаль надеть для грязной работы, вынимала из жбана пасму и вешала на сушильную жердь. Потом сказала что-то раздобревшей за три года Лосихе и направилась в промежуток между хижинами.

Сырбушка мигом подскочил туда и заступил дорогу.

– Коза!

Захваченная врасплох, та не сразу сообразила, что перед ней колдун, разговаривать с которым не положено.

– Сырбушка! – Девушка расцвела улыбкой и тут же прижала к губам алую от краски руку. Стало похоже, будто Коза пила кровь. Сырбушка засмотрелся и забыл, что хотел спросить.

За время разлуки подружка вытянулась и стала очень красивой. Волосы надо лбом в цветных брызгах были заплетены в косички, толщиной в стебель кувшинки, и украшены снизкой речного жемчуга. Значит, Коза уже прошла обряд наречения, стала взрослой, и ее можно брать в жены.

Девушка стрельнула глазами по сторонам и, убедившись, что никто их не видит, сказала застенчиво и лукаво, прикрывшись ладошкой:

– Я теперь не Коза. Я – Стая Маленьких Рыбок.

Новое прозвище шло ей.

«Интересно, имя также подходит?» – ревниво подумал Сырбушка. Обидно, что он никогда не узнает имени подружки, с которой они в детстве излазили всю округу и стали ближе брата с сестрой – ведь настоящее имя человека скрыто под прозвищами, как ядро ореха под шелухой, и часто даже мать не знает, как по-настоящему зовут взрослую дочь. Да и вообще, их с Козой жизни теперь побежали по разным дорожкам. Интересно, есть ли у нее дружок? Наверняка ведь она такая красивая…

По быстрым взглядам Стаи Маленьких Рыбок, Сырбушка понял, что ей тоже хочется о многом спросить. Но – увы! они теперь взрослые и должны подчиняться правилам.

– Кто из девчат пропал? – перешел к делу Сырбушка.

– Танцующая Бабочка. Ну, Свинка – ты же ее помнишь?

– Уй! Жалко, хорошая девчонка.

– Ага! – Стая Маленьких Рыбок шмыгнула носом и вытерла глаз о плечо, чтоб не измазаться краской. – И Метелка, Бобрихина дочка, на другую луну. Она теперь Весенний Ветерок. Была бы.

– Вы вместе прошли Наречение?

– Да.

– Как они пропали?

– Никак. Вечером легли спать, а утром постели пустые. Вначале Бабочка, потом – Ветерок. И следов не осталось. И никто не видел. Искали, искали их по всей округе – будто никогда их и не бывало.

– Ворота запирали?

– Как всегда, на три жердины.

– И ограда цела?

– А то!

– Ты боишься?

– Теперь уже не очень. Нас на ночь соберут в Большом доме, старухи будут охранять внутри, обережные песни петь, а мужчины – снаружи. Костры зажгут. Еще мы возьмемся за руки. Если исчезнем, то все разом.

Тут Стая Маленьких Рыбок охнула и вжалась в стенку. Кто-то прошел мимо по соседнему проходу.

– Прости, я лучше пойду, а то заметят.

Она склонила голову и метнулась прочь.

Сырбушка тоже пошел к себе на гору.

* * * Он тяжело поднимался по склону. Не потому, что подъем был крут – такая ерунда ему нипочем – а потому, что мысли давили к земле. Знакомые сороки молчали.

Перед Сырбушкой лежали два пути. Первый – уйти в леса, забыть себя, превратиться в бродячее дерево, слушать Голоса. Учитель говорил, что так и появился Первый Колдун. Но тогда людей было меньше. Теперь времена другие: рано или поздно его убьют – не свои, так чужие. Непонятный отшельник опасен – вдруг наведет порчу на племя. Второй путь – собственно путь колдуна. Оберечь людей. Выследить нечисть и зачаровать. Или уничтожить, если хватит сил.

Но беда в том, что Сырбушка никаким колдуном не был. В этом заключалась его позорная тайна.

Он прожил у старого колдуна три года, но тот ничему его не учил – гонял по хозяйству. Мальчик таскал хворост, ставил силки, ловил рыбу, готовил еду, латал одежду, подметал можжевеловым веником землянку. Нельзя сказать, чтобы такая жизнь ему не нравилась. Сырбушка любил лес больше, чем поселок.

Часто он ловил на себе пронзительный взгляд колдуна. Но старик так глядел на все вокруг. Иногда вдруг спрашивал странное: какие деревья растут возле поляны? Отвечай быстро! Кто всполошил сорок: человек или зверь, а если зверь, то какой? Ветер на реке дул по течению или против? Какую рыбу поймал первой? Или просил рассказать сон, а Сырбушке, как нарочно, перед этим снилось что-то удивительное. Или внезапно просто говорил: «Слушай!», и они замирали, прислушиваясь…к чему?

Некоторым полезным навыкам колдун парнишку все-таки обучил: видеть в темноте – острым совиным зрением, подкрадываться незамеченным, что полезно на охоте. Успокаивать пчел. А самым первым сообщил ему Огненное Слово, чтоб разводить костер хоть под самым сильным ливнем. Правда, перед этим мелкий тогда Сырбушка промок насквозь и намучился с впитавшими воду дровами.

Сырбушка полагал, что колдун начал бы учить его по-настоящему, дав имя. Но не успел. Парня до сих пор пробирает дрожь при воспоминании, как он проснулся в пустой землянке, сразу, как от тычка бесплотной руки, выскочил в ночь, не раздумывая, словно по наитию, пошел в нужную сторону и увидел колдуна. Тот полулежал, прислонясь к березе. Черная в свете полной луны кровь заливала грудь. Сырбушка не знал, как остановить ее, да и не смог бы, наверное слишком страшны были раны. Колдун ледяными пальцами взял Сырбушкину руку, пошевелил губами, хотел что-то сказать, но не смог – умер. Сырбушке верилось, что учитель давал ему имя, да так и не выговорил его, не выпустил в мир.

Вот Сырбушка и остался безымянным, с детским прозвищем, полученным по названию супа, горшок с которым в незапамятные времена он опрокинул в очаг. Застрял меж мирами – не дитя и не взрослый. Хорошо еще, что наречение колдуна – дело только ученика и учителя, и в поселке не знают, что Сырбушка – пустое место, одна видимость.

Колдун погиб две полных луны назад, когда пропала Свинка, Танцующая Бабочка, тьфу ты! С какой же нечистью схватился учитель, что не смог ее одолеть?!

Сырбушка подошел к землянке.

Что ж, до ночи есть еще время решить, по какому пути идти.

Он развернул зайца, но есть не хотелось. Уложил тушку в большой горшок – от мышей – и придавил камнем. По всему выходило, что лучше уйти в леса. Уж коли неведомая тварь одолела самого колдуна, то что говорить о Сырбушке – размажет, как переспелую грушу. Стыдно, конечно, предавать племя, но какой от него толк, от неуча. Только дурак прыгнет в пропасть, не умея летать.

Он бросился на лежанку, спрятал голову под меховое одеяло и незаметно уснул.

* * *

Проснулся в сумерках, как лесной кот. Тьма подкарауливала за дверью. Однако надо было торопиться. Если, несмотря на все предосторожности, пропадет еще одна девка, за кем придут соплеменники? За ним, Сырбушкой! И ему не поздоровится.

Сырбушка скатал и стянул веревкой нагретое собственным телом одеяло, повесил за плечо, взял злосчастного зайца – сгложет по дороге – и вышел.

Звезды безмятежно смотрели вниз из венка крон. Луна еще не вышла из-за леса. Тени стволов преграждали Сырбушке путь – останься, мол, здесь безопасно. Деревья оберегали родную поляну: Белая, Дуплистый, Могучая Ветвь, Три Прута, Добрая. Сырбушка по очереди обнял всех а больше ему не с кем было прощаться. Поклонился прочей растительной мелюзге и кострищу, поднял и бросил за пазуху несколько желудей и шишку, в складку подвернутого рукава насыпал березовых сережек – взял с собой кусочек родной поляны. Дольше тянуть было нельзя. Как ни тоскливо, а надо уходить. Сырбушка подхватил барахлишко, и, согнувшись, будто против сильного ветра, решительно пошагал прочь, не оглядываясь.

Он направлялся к Реке, намереваясь переплыть ее, и прикидывал, в которую сторону двинуть потом: вверх или вниз по течению? Лучше вниз: там в Реку впадает Болтун – ручей, по которому можно добраться до каменной осыпи, где не останется следов. Но любому мало-мальски сообразительному охотнику ясно, что именно этот путь выберет человек, решивший скрыться. Поэтому лучше поступить неожиданно и пойти вверх, но тогда придется миновать поселок. Хотя на том берегу растут ивы. Можно пробраться под их ветвями. Однако, луна, как назло, сегодня такая яркая…

Он вышел на луг, и замер, открывши рот.

Над белесой от лунного света травой плыла тень.

Легкая и стройная, она то скользила, как в танце, то спотыкалась, будто порченая, ходящая во сне. Невесть откуда взялась вторая – мерцающая и серебристая – и поплыла следом.

Что такое?!

Сырбушка был любопытен, может, поэтому колдун и взял его в ученики. Парень часто размышлял, за какие заслуги колдун выбрал из поселковых мальчишек именно его.

Он еще раз повторил Совиное Слово, позволяющее видеть в темноте, и тогда разглядел, что черная тень – это Коза! Ну, Куча Маленьких Рыбок, как бишь ее, по новому-то. Да и серебристая тоже напоминала Козу. Раздвоилась!

Сырбушке вспомнился перемазанный красным рот девушки. Он едва удержался, чтоб не выругаться, и не приманить недоброго. Неужели подружка связалась с лесной нечистью? Не может того быть! Почему не может? Небось, девчонка иззавидовалась, когда Сырбушку забрал колдун. Мало ли что могла натворить непоседа за долгие три года!

Бросив поклажу под куст, Сырбушка прошептал Охотничье Слово и бесшумно двинулся следом, держась опушки. Что бы ни натворила Коза, в любом случае, она в беде.

* * *

Тени направлялись к заболоченной старице. В это гибельное место никто не ходил. Ах, Коза! Да что же с тобой стряслось?!

Необходимо было пересечь луг, чтоб не потерять из вида странную пару. Луна светила вовсю. Сырбушка выждал, пока обе тени не скрылись в перелеске, и только потом побежал следом, пригибаясь в высокой траве. Он надеялся, что путницы не обернутся, ведь оглянуться – значит разрушить чары. Продравшись сквозь ежевичник, он увидел обе фигуры уже на косогоре. Стройный силуэт Козы рисовался на фоне догорающего заката среди силуэтов цветов и трав. Сырбушка замешкался, невольно любуясь ею, будто околдованный. Жемчуг на девичьей голове отбрасывал вверх лучи, похожие на рожки.

Серебристая тень вилась тут же.

* * *

Они спустились к самой топи. Коза зашла по колено в блестящую под луной воду и встала, а серебристая тень взлетела на пригорок и там замерцала, расплылась и, теряя очертания, разлетелась стаей светлячков. На пригорке осталось подобие черного скелета.

Луна светила ярко, поэтому повторять Совиное Слово нужды не было. Сырбушка и без него ясно видел костлявую бабу в два человеческих роста высотой, похожую на сухое дерево. Космы свисали вдоль тела, а то, что он сперва принял за длинные пальцы, оказалось когтями длиной с хорошие охотничьи ножи.

Сердце парня колотилось, как после отчаянного бега. Четыре раны зияли в груди колдуна! Четырьмя когтями заканчиваются костлявые пальцы!

* * *

– Сыночек, проснись! Кушать пора!

Голос звучал, как скрип трущихся друг о друга деревьев и воронье карканье. Сырбушка не сразу понял, что это заговорил скелет.

Коза стояла столбом. Парень с облегчением понял, что она жертва, а не враг. И тут же одернул себя: чему радуешься, дурак! Он не представлял, как спасти подружку.

Поверхность болота вспучилась, заволновалась, пошла пузырями. Завоняло болотным газом, а потом из недр бездонной трясины, облепленное ряской, в тенетах водорослей, всплыло нечто – драгоценное, сияющее, как друзы кристаллов, как жемчужные и самоцветные узоры, которыми бабы и девки любят расшивать наголовники. Сырбушка глядел во все глаза. Он даже про Козу позабыл.

Едва ли кто-то видел подобное: над болотом вздымалась голова Змея. Несомненно, Змееныш был еще молод, но уже громаден, судя по толщине шеи и величине башки.

С головы до ног Сырбушку сотрясала дрожь, мурашки бежали по телу, а голова, казалось, вот-вот воспарит над телом. Это не был страх. Нечто подобное он испытывал, когда учитель начинал колдовать всерьез, но то, что творилось сейчас, было неизмеримо сильнее. Человеческое колдовство пропало бы в нем, как костерок – в лесном пожаре.

С явлением Змея над болотом разливалось Волшебство.

Мир представал в истинном свете. Все мерцало и нежилось под Луной. Парень узнавал имена каждой букашки, каждой травки. Имя Луны и имя Змея – Чарус. Правда, он не понимал, что с этим знанием делать, поскольку колдовать совершенно не умел. Себя, безымянного, он ощущал как прореху в ткани мироздания. Костлявая ведьма носила имя Гарпа, а Стая Маленьких Рыбок – Анаис. Сырбушка понимал даже, как ведьма увела Анаис, совместив настоящий и колдовской миры, но он мог только смотреть и понимать, а помочь Козе не умел. Он понимал, что броситься к ней сейчас – означало погибнуть обоим, поэтому выжидал и искал другой путь.

А время утекало, как кровь из груди колдуна. Сырбушка до мяса сгрыз ноготь большого пальца, лихорадочно придумывая, что делать.

Змей взмахнул громадной, прекрасной своей башкой, стряхивая водоросли, и сказал капризным ломающимся баском:

– Мам, тут кто-то есть. Чудной.

– Держи его, сынок! Сейчас я его!

Сырбушка понял, что обнаружен, и прятаться поздно.

Гарпа неслась к нему. Парень рухнул ничком в тростник, и ведьма пролетела поверху, задев травяные метелки.

– Держи его, сына! Он верткий!

– Не могу ухватить! – обиженно пробасил змееныш. У него нет имени.

Ведьма в замешательстве остановилась. Только у безобидных детей не бывает имен, а этот человек нес им беду – она предчувствовала.

Сырбушка же в свете полной луны, в волшебстве, излучаемом змеем, тоже видел все, что случилось раньше, и что случится впредь, и поступил в соответствии с этим знанием. Он знал начало и конец своих поступков, вещей и событий. Мир стал внятен ему.

Отвернув рукав, дунул на березовые сережки. Крохотные семена, похожие на птичек, разлетелись по болоту, легли на воду, и тут же проросли, пустили корни, сплелись в сеть в пропитанной волшебством воде. Ведьма взвыла:

– Сыночек, ныряй! – Уйдя в воду, змей унес бы с собой волшебство, и дивный рост семян остановился бы.

– Не пойду! Есть хочу! – пробасил сынок. Он поплыл было к Козе, по-прежнему стоящей на мысу, словно происходящее ее не касалось, но березовые корни цепко схватили разноцветное тело. Змей забарахтался, как плененная радуга. Блики запрыгали по прибрежным соснам.

Сырбушка откатился вбок от нового броска ведьмы. Когти вонзились в землю на месте, где только что лежало его тело. Ведьма не сразу удалось их выдернуть.

Пользуясь заминкой, Сырбушка отбежал и швырнул в воду шишку лиственницы. Корни лиственницы не гниют в болотной воде. Они придут на смену многочисленным, гибким, но нестойким березовым корням.

Когда ведьма, наконец, вытянула из земли когти, парень огромными скачками уже несся к неподвижной Козе. На бегу он выгреб горсть желудей, и швырнул их в змеиную башку. Некоторые прямиком упали в воду, другие – отскочив от змеиного лба, но все пустили крепкие корни. А древесина дуба, как известно, чем дольше лежит в воде, тем крепче становится.

Змей сообразил, наконец, что обед не задался, нырнул, но застрял у поверхности. Волшебство мигом угасло, осталось лишь мерцание – змеиная спина билась, то появляясь, то исчезая. Наконец змееныш замер, стиснутый корнями, сияя из-под воды как волшебная греза.

Ведьма взвыла, заметалась, затряслась, растопырила лапищи и превратилась в корявое черное деревце, сгоревшее от болотной воды. Похоже, она боялась Сырбушку не меньше, чем он ее. Обращаться с человеком без имени она не умела.

Сырбушка осторожно обошел пригорок с деревцем подальше – мало ли что!

Змей протискивался вглубь меж подводных корней, волшебство вспыхивало все реже, все слабее, имена то забывались, то всплывали в памяти вновь. Только одно имя Сырбушка помнил крепко, потому что твердил непрерывно: Анаис.

Он подошел к девушке, взял за руку. Та не шевелилась по-прежнему.

– Анаис, – позвал он тихонечко. – Анаис.

Она чуть вздрогнула, но продолжала спать.

– Ступай домой, Анаис.

Анаис на миг взглянула на него изумленно и пропала.

Сырбушка мог поклясться, что она тотчас появилась в хороводе девушек в Большом доме, держащихся за руки под охраной мужчин и старух. Девицы, меж которыми она встала, переглянулись, заморгали, будто спросонья и продолжили песнопения, как ни в чем не бывало.

Змей больше не показывался, и Сырбушка уже не мог объяснить своего прозрения, но ведь не все должно быть объяснено.

* * *

Он тихонько засмеялся и остался стоять на мысу. По воде бежали цветные волны, и подводный блеск змеиной чешуи озарял все радужными сполохами. Ведьмино отродье застряло накрепко.

Волшебство едва теплилось. Но и его отблесков хватало, чтоб озарять душу мира.

Сырбушка затаил дыхание. Он пытался услышать свое имя, раз уж сегодня выдалась такая волшебная ночь. На небе властвовала Луна – звезд почти не было видно.

Парень чутко вслушивался, как учил колдун, но тщетно.

Зато он видел глубь синего неба, приколотого к небесной тверди луной, игру лунных отражений и подводных отсветов в озере, слышал крик совы, невольно следил бесшумный полет козодоя, и неровное порхание летучих мышей, чуял запах таволги и ночных фиалок. Он был частью мира, и мир удивительным образом умещался в нем. Больше он не казался себе прорехой – он стал частью сущего.

«Вот бы все это сделалось моим именем, – думал бывший Сырбушка. – А почему бы и нет?! Пусть имя будет неизреченным, и никто никогда не сможет назвать его и властвовать надо мной! Мы с этим миром – одно».

– Да будет так! – торжественно произнес вслух молодой колдун. – Я принимаю Имя.

«Я сам нарек себя», – гордо подумал он. И тут же он застыдился – нет, не он, а лес, болото – весь мир со всеми тварями, потусторонними и живыми, приняли его, позволили стать их частью, и вобрать в себя.

– Я люблю вас, – сказал юноша. – Я клянусь беречь не только соплеменников, но все сущее.

«И Гарпу тоже?» – спросил внутри ехидный голосочек.

«И Гарпу. Мировую гармонию.» – Прежде он таких слов не знал.

Переполненный чувствами и знаниями, юный колдун пошел прочь от болотного озера, и чем дальше он уходил, тем глупее становился. Знание пропадало по мере того, как он удалялся от волшебного места.

«Ничего, я буду часто приходить на берег и набираться ума-разума. Змей застрял надолго, и волшебства на меня хватит. Буду запоминать Слова. Ведь запомнил же я имя Анаис. Анаис! Анаис!» Он повторял прекрасное лунное, цветочное, жемчужное девичье имя, пока не испугался, что навредит этим подруге.

Юный колдун забыл все, кроме имени Анаис, но был настолько счастлив, что ему хотелось взлететь, но он пока этого не умел, поэтому просто понесся широкими прыжками по серебряной в лунном свете росистой траве. Потом закружился, запрокинув голову и хохоча, и упал в траву, раскинув руки.

* * *

Поутру в поселке было мирно. Все так же гуляли куры, и свинья дремала у ворот в вырытой ямке.

Мужчины, ритмично ухая, волокли к реке поставленную на катки большую лодку. Медвежья Лапа и Ракита наблюдали за работой.

Молодой колдун подошел, улыбаясь, неся внутри свое неизреченное имя, как величайшую тайну и драгоценность. Теперь ему не приходилось думать, как вести себя.

Увидев парня, Ракита осклабился и сказал:

– Я же говорил: сопливый колдунишко нам ни к чему! Мы и без тебя управились!

Но парня это ничуть не задело. Ему хотелось знать, как там Стая Маленьких Рыбок, все ли что с ней хорошо, однако он опасался показать свой интерес.

Он отошел в сторону, сел под ивой, нежно прикусил губами листок с обнявших его ветвей, и стал ждать.

Вскоре куры возмущенно закудахтали, и из ворот, неся на шесте связки крашеных ниток, вышли и направились к Реке две девушки. Первой шла Анаис, для всех – Стая Маленьких Рыбок, в своей старой рубашонке, заляпанной красками даже на спине.

Заметив молодого колдуна, девушка лукаво глянула на него искоса, а потом вдруг остановилась, вздрогнув, посмотрела прямо, точно вспомнила что-то, но тут же опустила глаза, как предписывали приличия, и продолжила спускаться к реке.

Екатерина Пронина

Зло

С самого начала с ним что-то было не так. Это замечали все, даже самые равнодушные, чёрствые учителя, безразличные обычно к нашей маленькой муравьиной жизни. И, уж конечно, это видели мы, запертые с ним в одном классе на шесть или семь часов каждый божий день.

Капуста перевёлся к нам в середине зимы. До этого он учился в гимназии через дорогу, но, видимо, допёк там всех отличников и был отправлен к нам, пролетариям. Я помню, как впервые его увидел. Он стоял в раздевалке, красный с мороза, закутанный по самые брови, и держал в руках мешок со сменкой. Никто не сказал ему, куда вешает куртки наш класс, а все крючки были уже заняты. Мы решили тогда, что к нам переводят какого-то тюфяка, поэтому Петька Брыков тут же решил учинить над новеньким своё обычное развлечение: напихать ему за шиворот грязного снега.

Следующее моё воспоминание – Капуста сидит верхом на Петьке, вдавив его в пол всем своим весом, и бьёт, куда придётся. Девчонки визжат, вскочив на ящики для обуви. В луже талого снега орёт Брыков, извиваясь, как червяк. По физиономии струятся слёзы и кровь из расквашенного носа. Лицо у Капусты красное от усилий, но совершенно спокойное. Он молотит Петьку кулаками размеренно, будто месит тесто. Кажется, когда Капусту оттащили, он даже вытер лоб, будто после утомительной работы.

Так мы и оказались заперты с ним на много лет.

Капуста обитал на последней парте в одиночестве. Во-первых, никто не желал сидеть с ним. Во-вторых, он был слишком огромен и постоянно увеличивался в размерах. Он страдал компульсивным перееданием или, говоря по-человечески, постоянно обжирался. Школьный портфель Капуста доверху набивал бутербродами, конфетами и яблоками. С его парты на уроках и в перемену доносилось жевание, словно там поселился какой-то вечно голодный монстр. Я представлял себе это так живо, что мне жутко становилось оборачиваться. Я сидел в классе, слушал чавканье за спиной и с ног до головы покрывался мурашками.

Учителя поначалу запрещали Капусте есть на уроках, но со временем смирились. Пока он жевал, в кабинете было относительно тихо. Но, если его челюсти не перемалывали какую-нибудь пищу, он становился по-настоящему шумным. Капуста умел издавать ртом два десятка самых разных непристойных звуков. Иногда он кричал, как чайка, подавившаяся рыбой, или выдувал воздух, прижав слюнявые губы к пухлой руке.

Не удивительно, что учителя ненавидели с нами работать.

Был ли Капуста психически больным? Не знаю. Он нормально справлялся с упражнениями в те дни, когда всё-таки снисходил до просьб педагога и доставал из портфеля тетрадь и ручку. Его можно было умаслить лаской и похвалами, но нельзя было заставить. Если в школе ему становилось скучно или неприятно, он падал на пол, изображая припадок. Хотя бы раз в неделю его тюленья туша с грохотом валилась в проход между парт. Мы зажимали ладонями уши, уже зная, что сейчас последует вой. Несчастные, которые не успевали отбежать далеко, во время таких сцен получали ногой в живот или кулаком под колено.

Мать Капусты частенько вызывали в школу. Маленькая, хрупкая, в залатанном пальтишке, она смотрела снизу вверх на всех, кого считала выше себя по рангу, и говорила тихим извиняющимся голосом. В натруженных руках она вечно комкала мокрый от слёз платок.

– Славик ведь единственный у меня, понимаете? – заискивала она. – Папы у нас нет, понимаете?

– Раз нет отца, дисциплина должна быть ещё жёстче, безжалостно отвечала наша классная.

Мы, сопляки, подслушивали, приникнув к двери кабинета. Всем было интересно, найдут ли на Капусту управу. Самого виновника мы тоже видели в щель краем глаза. Он со скучающим лицом стоял у доски и грыз мел.

– Славик перебесится, понимаете? Перерастет. Он ведь был такой славный мальчик, понимаете?

– Перебесится?! – взорвалась вдруг классная. – Да он же у вас ненормальный! Его дети боятся! Вы, можно сказать, уже ребёнка потеряли!

Мать Капусты зажала платком рот и разрыдалась. Классная заговорила тише, уже не слышно для нас, но в интонациях угадывалось что-то успокаивающее. В какой-то момент они даже обнялись. Две женщины всегда друг друга поймут.

А Капуста смотрел на плачущую мать и сыто улыбался меловым ртом.

Чем старше он становился, тем более жестокие развлечения выдумывал. В начальной школе он устраивал пыточные камеры для майских жуков. Капуста ловил их с запасом, собирал ранним утром, ещё полусонных, набивал ими обувную коробку и начинал развлечение. Одних он топил в туалете, другим отрывал крылышки, третьих давил крышкой парты. Так же безжалостно он расправлялся с мотыльками, гусеницами и стрекозами.

Иногда, наловив побольше насекомых, Капуста закрывал их в майонезном ведёрке, просверлив дырочки для дыхания. Ждал, пока они начнут жрать друг друга. Это доставляло ему больше всего удовольствия, даже не знаю, почему. Может быть, им двигал научный интерес: какой же вид продержится дольше?

В пятом классе, когда началась биология, Капуста пережил горькое разочарование. Оказалось, что насекомые не испытывают боли в привычном нам понимании. Он ещё пол-урока заваливал учительницу вопросами, какие из животных могут страдать, а какие – нет. Мы, его однокашники, внутренне подобрались. Уже тогда понимали, что он выискивает новую жертву.

В октябре на трудах девочек посадили за швейные машинки, а каждому мальчику выдали шило и заготовку ботинка, чтобы делать в ней дырки. Нам, конечно, интереснее было делать дырки друг в друге. С того урока все ребята ушли окровавленные. Наши портфели напоминали щиты греческих воинов, иззубренные и во многих местах пронзённые стрелами насквозь. Когда прозвенел звонок, Капуста не стал, как все, сдавать шило в ящик трудовику, а тихонько прикарманил его. Только на следующий день мы узнали, зачем.

В нашем кабинете в живом уголке жила сухопутная черепашка по кличке Тортилла. Она была скучная и почти всё время спала. Именно её Капуста и решил замучить, когда пытки жуков перестали приносить ему радость. На перемене он выкрал Тортиллу из аквариума, в котором она мирно дремала, убедился, что поблизости нет взрослых, и начал экзекуцию. Мы, невольные свидетели, замерли от ужаса. Не помню, чтобы я когда-то, до или после этого, чувствовал такой страх и омерзение к себе. Никто из мальчишек, и я тоже, не посмел вмешаться.

Сначала Капуста попытался гильотинировать черепаху крышкой парты. Такой трюк он частенько проворачивал с гусеницами. Но Тортилла сразу спрятала голову. Тогда он стал выковыривать её из панциря шилом.

Пока я убеждал себя, что проблемы черепахи – это не моё дело, в класс зашла Анюта. Это было воздушное создание с огромными белыми бантами и сияющими васильковыми глазами. Она единственная из нас училась на пятёрки, участвовала в школьной самодеятельности и даже носила пионерский галстук, хотя это перестало быть обязательным. Ни разу на моей памяти она ни с кем не подралась. При виде жуткой картины, которая разворачивалась в кабинете, лицо Анюты исказилось. – ТЫ! – завыла она не своим голосом. – ПАЛАЧ! ЖИВОДЁР!

Она налетела на Капусту, как фурия. Пальцами впилась ему в волосы, несколько раз пнула в живот и по ногам. Капуста с рёвом вскочил, пытаясь стряхнуть с себя девчонку, но Анюта, как разъярённая кошка, повисла у него на плечах, не переставая лягаться и царапаться. Наверное, она хотела лишить его зрения. Следы от её ногтей на толстой Капустовой роже остались ого-го какие! Когда он, наконец, смог отшвырнуть Анюту, она ударилась спиной о шкаф, но сразу вскочила. Ей было очень больно, я видел, как у неё тряслись губы, а она всё равно встала. Я никогда не видел ничего более потрясающего.

Капуста не привык, что ему кто-то противостоит, поэтому немного ошалел. Он покинул кабинет с позором, пятясь по стеночке, как огромная каракатица. В тот день его больше не видели в школе. Сморгнув слёзы, Анюта посадила черепаху в свой портфель, открыла учебник литературы и отважно сказала:

– Давайте готовиться, ребята. Сегодня сочинение.

В гневе она была прекрасна, как валькирия. Я сразу влюбился.

Потом, уже дома, я оцарапал руку гвоздиком, пообещал у зеркала, что больше никогда не буду жалким ничтожеством, и скрепил клятву кровью.

С того дня я стал провожать Анюту из школы. Она не возражала. Я всё боялся, что Капуста подстережет её после уроков, чтобы отомстить. Я был уверен, что он затаил злобу. Мне снились кошмары, в которых Капуста чем-нибудь острым выковыривал Анюту из форменного сарафанчика, как черепаху из панциря. Я просыпался, крича, на мокрой от слёз подушке. Со следующего урока труда я тоже украл шило. Много дней я носил его в портфеле, воображая, как воткну лезвие Капусте в глаз или под горло, если он нападет на нас.

Вскоре вся история дошла до учителей. На трудах нам запретили работать с шилом и вместо ботинок выдали ещё более унылые заготовки табуреток. Мать Капусты снова вызывали, и снова она плакала, комкая платок. Анютке понизили оценку за поведение, потому что она отказалась возвращать Тортиллу в живой уголок, а в её личном деле появилась позорная запись: «Украла общественную черепаху». Анюта восприняла это холодно и с некоторым презрением. Мы по-прежнему вместе ходили из школы, сооружали террариум и мечтали, как будем защищать Тортиллу от Капусты, если он попытается похитить бедное животное под покровом ночи.

Сейчас-то я понимаю, что, если бы он всерьез решил отомстить, то не ограничился бы черепахой. В конце концов, у Анюты есть младший брат.

* * *

Когда мы перешли в восьмой, случилась неприятная история. Молоденькая учительница английского, не знавшая повадок Капусты, попыталась призвать его к порядку, а он в неё плюнул. Бедняжка весь урок истерически плакала в туалете для педагогов. Наши девочки во главе с Анютой стучали в дверь и пытались ласковыми словами уговорить её выйти, но это не помогло. На следующий день учительница уволилась, а Капусту приговорили к занятиям с психологом.

Психолог был для нас зверем новым и экзотическим. Он завелся в школе недавно, пользы приносил мало, но и вреда никакого. Иногда он отменял уроки, чтобы провести какой-нибудь забавный тест, и на классных часах заставлял нас делать тупые вещи. Например, благодарить друг друга за то, что мы учимся вместе, или искать три общих черты со случайным однокашником. Помню, мне достался Петька Брыков. Мы совместно решили, что из общего у нас сопли в носу и ненависть к тренингам.

Я почувствовал обжигающую обиду, когда узнал, что из всего класса дополнительные занятия с психологом рекомендованы только мне и Капусте. Просто блеск! Вот я и оказался среди проблемных ребят, с которыми никто не хочет дружить, потому что они едят пластилин и бросаются на других детей с ножницами. А хуже всего было, что Капуста, который раньше и не помнил о моём существовании, стал меня замечать.

– Привет, хлюпик! – радостно кричал он мне, когда я заходил в кабинет психолога. – Тоха! Антон! Эй! Привет-приветик!

Так могло продолжаться до бесконечности. Я сдавался и здоровался в ответ.

Из-за того, что мы вместе посещали занятия, Капуста стал считать меня приятелем. Не то чтобы он умел искренне дружить, но всё-таки какую-то привязанность он ко мне испытывал. Периодически он даже обещал, что посвятит меня в свой главный секрет. Но, когда я спрашивал об этом, он жмурил глаза и загадочно говорил:

– Не время.

Наконец, «тот самый» день настал.

Все знали, что Капуста просто помешан на «Волшебнике Изумрудного города». Он лепил героев из пластилина, собирал наклейки и вешал на стену плакаты с Элли и Дровосеком, хотя нормальные пацаны давно уже покупали постеры с грудастыми моделями Плейбой. Когда психолог просил нарисовать друзей, на всех его картинках оказывались уродливые существа, в которых смутно угадывались Лев, Страшила, Тотошка. Это было психанутое увлечение для мальчишки четырнадцати лет, но от Капусты никто и не ждал нормальности.

– Это не просто рисунки, – однажды сказал мне Капуста. Я их правда вижу. Они приходили ко мне поиграть, когда я был маленький. И до сих пор приходят.

Шикарно. У него голоса в голове. Я мысленно добавил к его портрету ещё один штрих. Господи, позволь нам всем дожить до выпускного, чтобы жирный одноклассник не пырнул никого шилом.

– Не веришь, – понял Капуста. – Но я тебе докажу.

И он гадко захихикал.

Наверное, правильнее всего было бы пойти к психологу и рассказать, что Капуста совсем съехал с катушек, но я этого не сделал. Стыдно признаться, но мне стала нравиться эта ненормальная дружба. В тот год меня болезненно занимал образ слепого, бесцельного зла. Мне хотелось знать, как оно рождается, откуда берет исток, выбирает ли жертв случайно или придерживается системы. А Капуста представлял из себя удивительный экземпляр тупого, жестокого зла.

Летом между седьмым и восьмым классом мою маму насмерть сбил пьяный лихач, когда она шла с сумками из продуктового. Горе, слишком большое, чтобы его пережить, заполнило меня до краёв. Но, когда приходило время говорить о своих эмоциях, я чувствовал, что рот наполняется горьким ядом.

Стены кабинета психолога украшали потемневшие репродукции. Я помню «Незнакомку» и одного из врубелевских демонов: самого несчастного, изломанного, как выброшенная марионетка, с перекрученными суставами и тяжёлым синим взглядом. Когда меня спрашивали о матери, я смотрел сквозь психолога и видел только демона. Я всё не мог запомнить, как его зовут. Летящий? Падающий? Разбивающийся?

Точно. Поверженный.

Зато с Капустой я мог говорить до бесконечности. Его больной разум меня поражал, как, наверное, удивляет хирурга особенно чудовищная опухоль.

– Ты надежный парень, – сказал Капуста однажды. – Ты не выдал ничего из того, что я тебе говорил. Ты заслуживаешь, чтобы я объяснил.

Он достал из кармана осколок зелёного бутылочного стекла. Он подобрал его в незапамятные времена, еще до перевода к нам. Периодически он смотрел через него на мир и хихикал, как придурок.

– Я их вижу, когда смотрю через стёклышко, – Капуста понизил голос. – Они немножко не такие, как в книге, но всё равно очень славные.

– А мне можно посмотреть?

– Нельзя, – отрезал он. – Табу. Иначе будет нехорошо.

Больше всего в этом разговоре меня удивило, что Капуста знает слово «табу». Конечно, я не верил ему и спрашивал не всерьез, но запрет всё равно покоробил. Что же он видит, прислонив кусочек цветного стекла к глазам, если так блаженно улыбается? Я хотел стащить сокровище Капусты, когда представится случай, просто чтобы он побесился. Но возможность всё не появлялась.

Несмотря на еженедельные занятия с психологом, характер Капусты не улучшался. В декабре он так сильно избил Вадика Климова, что тому ещё неделю было больно мочиться, а математичке напихал в сумку червей. Где только взял их посреди зимы? Заговорили о переводе в коррекционную школу.

Моё приятельство с Капустой тревожило Анютку. Она преданно дожидалась меня после занятий у психолога, чтобы мы вместе могли пойти домой. Обычно она стояла под грибком на детской площадке и украдкой курила. Всучив мне свой портфель, Анюта заводила лекции о том, что такое хорошо и что такое плохо.

– Антон, у тебя тоже поедет крыша, если ты будешь дружить с такими людьми! – увещевала она.

Я покорно слушал, с нежностью глядя на её маленькие розовые ушки, стройные ножки в белых гольфах, стриженные под мальчика светлые волосы. Лет в четырнадцать она разочаровалась во всех взрослых разом и обрезала косы. Жалко. Ей шло. – Да ведь я знаю, что он скотина, – оправдывался я. – У меня научный интерес.

– Тебе научный интерес, а мне страшно!

– Ты считаешь, я становлюсь таким же, как Капуста?

– Нет же, Антон. Капуста просто злой. А ты как камешек, который застыл на краю обрыва. И качается туда-сюда, туда-сюда. Мне кажется, если тебя не удержать, ты полетишь вниз. – Не полечу, – обещал я.

И мы шли дальше, сумрачными аллеями, по хрустящему первому снегу. Ни разу наши разговоры не закончились тем, чего я бы хотел: объятиями и поцелуями. Почему я так и не поцеловал Анюту?

* * *

Когда мы заканчивали девятый, ужасная новость потрясла наш маленький город. Капуста убил человека. Жертвой стал старик, который возвращался домой с позднего дежурства и решил срезать путь через пустырь. Раньше там стояли бараки и жили цыгане, пока хибары не снесли. Мэр обещал возвести на их месте многоэтажки, но дальше фундаментов дело не зашло. На печальных кирпичных квадратах собирались нефоры, жгли костры и пили пиво. Вечерами местные выгуливали здесь собак. Но в тот день на пустыре никого не было.

Я не верю в удачные совпадения. Скорее всего, Капуста много дней приходил «на фундаменты» и ждал подходящую жертву. Он набросился на старика, придушил до потери сознания, а потом сделал с ним всё то, что обычно творил с животными. В конце он выпотрошил бумажник, чтобы милиция решила, будто это ограбление.

Капуста сделал всё быстро. К пятнадцати годам он стал сильный, как бык, но такой же тупой, поэтому оставил улики. Через неделю его арестовали.

Меня ужаснуло даже не убийство как таковое, а его вопиющая бессмысленность. Капусте не нужны были деньги. Мать и так обеспечивала его всем. Когда его забрала милиция, оказалось, он не потратил ни рубля из того, что взял. Капуста не знал жертву и не выслеживал её заранее. Мой толстый одноклассник совершил акт немотивированного зла, просто потому что мог, и вернулся домой есть суп. Убийство человека далось ему не сложнее, чем издевательства над майскими жуками.

Ходили разные дурацкие слухи, почему Капуста это сделал. Одни говорили, ему нужны были деньги на наркотики. Другие болтали, якобы, он стал психом, потому что его совратили в детстве. Кто-то считал, что мать плохо с ним обращалась, кто-то, наоборот, что в семье его распустили.

Мне казалось, я один всё понимал. Капуста убил, потому что родился злым, испорченным, гадким человеком. Он сделал это именно сейчас, потому что наконец стал достаточно силён, чтобы мучить не только животных, но и людей. Он выбрал пустырь, потому что там тихо, и пожилого врача, потому что со стариком справиться легче.

Я так и сказал следаку. Милиция говорила со мной, ведь я считался единственным приятелем Капусты. Меня спросили, не обижал ли кто-то Славика в классе. Я рассмеялся. Это Капуста травил нас всех, держал в страхе учителей, тиранил родную мать. Никто, кроме него, не был виноват, что он стал таким. Я пересказал всю его бесславную биографию, не забыв ни про первую встречу в раздевалке, ни про черепаху. Следак сначала писал, потом отложил ручку и просто слушал.

На выпускном из девятого Капусты, конечно, не было. Его признали вменяемым и судили. Официальной версией обвинения остался грабеж. Я из-за этого здорово разозлился на следака, но ничего не смог поделать. Капусте, по малолетству и благодаря слезам матери, дали срок меньше, чем он заслуживал. А школа, наконец, вздохнула спокойно.

* * *

Капуста вышел из колонии, когда мы все уже были взрослыми. Я не пытался связаться с ним и даже боялся, что мы случайно столкнёмся в городе. Иногда мне чудился его пристальный взгляд в затылок и чавканье за спиной. Он несколько раз хотел встретиться со мной и даже раздобыл мой новый номер. Меня это испугало до чёртиков. Капуста, будто говорил со старым другом, предложил мне собраться вместе и выпить пива. Я отбрехался, что болен и занят.

Какая-то часть меня хотела бы его увидеть. Неразрешенный вопрос бессмысленного зла по-прежнему меня мучил. Я хотел бы спросить Капусту, зачем он убил человека. Мне казалось, получив ответ, даже самый дурацкий, я успокоюсь. Но от мысли, что он меня помнит и, единственного из всего класса, хочет видеть, меня начинало трясти.

На юбилей выпуска мы, конечно, Капусту не позвали. Мы вообще предпочитали делать вид, что он с нами не учился.

Нас собралось совсем мало: Серёга устраивал бизнес в Москве, Маринка родила второго и проводила ночи у кроватки грудничка, Вадик, самый умный из класса, перебрался в Германию. У других тоже заботы: у кого сверхурочные в фирме, у кого собрание в школе.

– Мы прямо как Пушкин и его друзья-лицеисты, – пошутил Петька Брыков. – Те тоже никак не могли собраться вместе.

Среди бывших одноклассников я чувствовал себя чужим и несчастным, поэтому стремительно вливал в себя коктейли. Пока они хвастались бизнесами и отпусками в Турции, я молчал. Вскоре после школы я ввязался в пьяную драку в баре, получил условный срок за превышение самообороны и вылетел из института. В общем, по меркам моих школьных приятелей, сломал себе жизнь. Но хуже всего мне было от того, что супруги Брыковы, Петя и Анютка, пришли вместе.

От алкоголя меня мгновенно развезло, я стал говорить невпопад и придираться к словам. Анюта вывела меня на крылечко, объяснила, что я веду себя некуртуазно и порчу всем веселье, и пригрозила вызвать для меня такси, если не прекращу.

– Ты слышала? Светочка спросила, был ли я в авторитете на зоне, – я сел прямо на мокрое крыльцо. – Тупая курица. У меня условный срок! За самооборону! Почему они смотрят на меня, как на какого-нибудь зэка?

Анюта мягко положила мне руку на плечо.

– Уймись, Антон. Никто здесь на тебя не смотрит косо. Это ты выдумал, что тебе не рады. Сидишь в углу и дуешься. – Может, я сижу в углу, потому что не хочу толкаться рядом с твоим муженьком? – я криво улыбнулся. – Брыков? Серьёзно? Ты бы ещё за обезьяну замуж вышла.

Я знал, что Петька не ставит её ни в грош и, не стыдясь, изменяет с секретаршей. Изменяет моей Анюте! Баран, ничтожество! Разве он способен оценить, какое сокровище ему досталось? – Нет, я всё понимаю, Брыков – мужик богатый. Отель пять звёзд, всё включено! Ноготки, солярий!

Анюта посмотрела на меня с презрением. Я подумал, что сейчас получу пощёчину, но она просто достала сигареты и закурила. – Ты сейчас говоришь, как мерзавец, Антон.

– Мне просто интересно, это правда того стоило? Он же спит со всеми подряд! Тебе как, нормально?

– Петька – хороший мужик. Он оплатил операцию маме и институт Севке. Так что да, мне – нормально. Станет нам ненормально – разбежимся. Взрослые люди.

Огонёк сигареты освещал Анютино лицо, такое же одухотворенно-красивое, как раньше. Я вспомнил, что несколько лет назад её мать перенесла онкологию, а брат завалил экзамены. Меня тогда не было рядом… А Петька, значит, был. Я почувствовал такой жгучий стыд, что меня даже затошнило. – Поезжай домой, Антош, – Анюта неожиданно погладила меня по голове, как маленького. – Поспи. Я тебе потом позвоню.

Я не вернулся в кафе и не пошел домой, а стал мотаться по улицам, мучась злостью и чувством вины. Осень стояла совсем не «болдинская». Шумели дожди, смывая с улиц и парков все цвета октября, как художник убирает с холста излишки краски. Золотые и багряные листья превратились в безобразную бурую кашу под ногами, деревья стояли голые и оттого жалкие. Прохожие на улицах теперь одевались в чёрное и серое, исчезли легкомысленные летние сарафаны и плетеные шляпки, их заменили скучные дождевики и чопорные зонты. Даже весёлые, неформальные, бесцеремонные причёски молодёжи скрылись под капюшонами.

Я снова вернулся мыслями к Капусте. Я ни на миг не верил, что он исправился. Настоящее зло не похоже на трагических антигероев из сопливых мыльных драм. В зле нет ничего красивого. Зло – это жестокий мальчишка, который обрывает бабочкам крылья и разрубает кротов лопатой. Говорят, серийные убийцы повторяют со своими жертвами всё то, что делали с животными в детстве. Мне часто снились кошмары, в которых Капуста давит крышкой парты, сажает в банку и колет длинным острым шилом крохотных людишек. Иногда я видел в роли майского жука и себя самого.

Но, кроме ужаса, я чувствовал жгучий интерес к Капусте. В нём была загадка. Я не понимал, почему истинное, черное зло выбрало своим сосудом жирного кудрявого мальчишку, который любил щипаться и плеваться жеваной бумагой.

В ту ночь, пьяный, отвергнутый и несчастный, я наконец решился приподнять завесу тайны.

* * *

Капуста сразу открыл мне дверь, будто ждал. Он ещё больше растолстел и стал похож на гигантский крейсер. Жирное лицо, жирные белые руки. Бессмысленные щёлочки глаз. Увидев меня, он противно засмеялся.

– Привет, Антон! Тоша! Привет-приветик! – сказал он, как в старые добрые времена, когда мы вместе ходили к психологу.

Капуста по-прежнему жил в материнской квартире. Он проводил меня на кухню, поставил на стол бутылку дорогого коньяка и тяжело рухнул в кресло. Мы немного выпили, закусили колбасной нарезкой. Я заметил, что стены и холодильник до сих пор украшены рисунками с героями «Волшебника Изумрудного города». Рот Элли расплывался уродливой кровавой кляксой. Страшила был заштрихован неровно и, похоже, на нём не раз ломался карандаш. Глаза льва были не нарисованы, а проковыряны в бумаге. Я старался не смотреть на рисунки. Особенно меня почему-то пугал лев. Мне казалось, из дырочек-глаз за мной следит кто-то недобрый.

Поначалу мы говорили о всякой чепухе, но, когда время перевалило за полночь, разговор, наконец, свернул в нужное русло. Капуста к тому времени безобразно напился, а я и так давно был тёпленький.

– Это всё из-за зелёного стёклышка, – пожаловался наш школьный палач и живодёр. – Я ведь не плохой человек. Они меня обманули.

Капуста достал из кармана тот самый осколок, который не раз показывал мне в детстве. Острые грани блестели в свете лампочки.

– Я нашёл его, когда играл на пустыре. Они стали приходить, если я в него смотрел. Сначала ничего не говорили, только играли со мной немножко. Показали, как весело могут танцевать жучки, если привязать их на ниточку.

Меня уже вело от коньяка, усталости и духоты. Следить за сбивчивым рассказом было трудно. Огромные губы Капусты вдруг затряслись.

– Они обманщики, понимаешь? – сказал он тихо и жалобно. Они притворились, что пришли из Изумрудного города, потому что я тогда любил эту сказку. Я был маленький, я не заметил, что они совсем другие. Элли старая и синяя – разве так бывает? В Страшиле черви кишат. У Трусливого Льва вечно отваливалась башка. Это же ненормально, когда голова отваливается.

– А кто они тогда такие? – у меня заплетался язык. – Демоны? Призраки?

– Откуда я знаю? – голос Капусты приобрел плаксивые интонации. – Но это они во всём виноваты. Они меня научили, что весело – это если больно. А то я бы сам никогда!

– Ты их слушал. Кровь на тебе.

– Тебе легко говорить! Зло ведь наполняет, словно газ какой-то. Хватит самой маленькой трещинки в душе, и всё, оно тебя пожирает. А сейчас уже поздно.

По одутловатому лицу Капусты струились слёзы.

– Так, может, выбросишь стекло? – предложил я, едва ворочая языком. Комната вокруг меня плыла и кружилась.

– Ты что! – ужаснулся Капуста. – Табу! Зелёное стёклышко должно быть при мне всегда.

Он уснул первый, прямо на кухне, уронив башку на пухлые руки. Я смотрел, как вздымаются его огромные плечи и колышется от дыхания жирное горло, и думал, что, если бы я когда-то всадил ему шило в шею, судимость появилась бы у меня раньше, а незнакомый старик был бы жив. Может, и не он один. Кто знает, скольких порешил Капуста, подчиняясь голосам в голове.

Зелёное стёклышко матово поблёскивало в большой белой ладони. Я знал, что это глупо. У Капусты, видимо, ещё в детстве развилась шизофрения, вот он и видел сказочных героев, которые уговаривали его мучить зверей. Но я не смог удержаться от любопытства. Я осторожно разжал непослушные пальцы и поднес осколок к глазам.

Я увидел их сразу. Лицо Элли – кровавая улыбка, прорезанная от уха до уха. Маска Тотошки сшита кое-как и норовит сползти, а глаза в прорезях совершенно человеческие. Дровосек держит одну руку на огромном ржавом топоре. Башка Льва крепится к телу булавками, а там, где голова отходит, виден розовый мясной край. У Страшилы вовсе нет лица, а руки и ноги растянуты на палках, как на дыбе. От всех пятерых пахло смертью.

Я отшатнулся, упал на колени и стал медленно пятиться в коридор. На меня не смотрели. Элли взяла Капусту за волосы, подняла ему голову и дала Железному Дровосеку знак. Тот поднял топор. Глаза толстяка внезапно распахнулись.

– Нет! Стой! Верни! – захрипел он, воздев ко мне руку.

Свистнул топор. Голова Капусты покатилась, как кочан. Тотошка опустился на колени и стал жадно лакать кровь. Лев склонился над жирной мёртвой тушей. Порез у него на горле открылся, и тут я понял, что это не рана, а ещё одна пасть.

Больше я ничего не увидел. Пугало, тяжело переставляя ноги-палки, будто каждое движение причиняло ему боль, заслонило собой проход. До меня донеслось чавканье.

Я вывалился на лестничную площадку, не помня себя, скатился по лестнице и вылетел на двор. У скамейки меня вырвало. Всё вокруг было зелёное, словно мир затянуло ряской. Казалось, я смотрю сквозь болотную воду.

Не сразу я понял, что до сих пор прижимаю стёклышко к глазам.

* * *

Я постарался забыть всё, что видел в ту ночь.

Утром я проснулся на скамейке в парке, в мокром свитере, без куртки. До сих пор не знаю, где я её потерял. Ни денег, ни ключей при мне не было. Помятый, жуткий с похмелья, я, как есть, пошёл к Брыковым, умылся у них и одолжил на проезд. Петька дал мне свою футболку, чтобы я не сидел в мокром. Когда он ушел на работу, мы с Анютой остались пить обжигающий чай.

Я всё ей рассказал. Только ей одной.

– Бедный, – Анютка пощупала мне лоб. – Капуста, наверное, опоил тебя какой-нибудь дрянью. Зачем ты вообще к нему пошёл? Что, если бы он с тобой что-то сделал?

– Погоди… У меня должно остаться…

Я пошарил по карманам и, действительно, нашёл в джинсах кусочек зелёного стекла. Он притягивал взгляд, но я никак не мог решиться сквозь него посмотреть. Я был уверен, что увижу то же, что и в прошлый раз: чудовищ, заполнивших маленькую кухню. Анюта сама взяла стёклышко и, прежде чем я успел её остановить, приложила к глазам.

Лицо её почти не изменилось. Разве что немного приподнялись брови, как обычно было, когда она изучала что-то интересное. Я с жадностью поймал её взгляд.

– Ничего такого, – сказала Анютка. – Стекло как стекло.

Она выбросила осколок в мусорный бак и вернулась за стол. Мне показалось, она держится напряженно, и я пожалел, что вообще с ней об этом заговорил. Что, если моя Анютка начнет считать меня психом? Я стушевался, согласился, что мне, наверное, всё приснилось, и мы с облегчением перевели тему.

Капусту нашли только через неделю, когда вернулась из отъезда его мать. Он к тому времени совсем протух. Его хоронили в закрытом гробу, но дела не заводили, поэтому я не знаю, что нашла милиция. Может быть, мы оба всего лишь отравились палёным коньяком, но я оказался крепче?

Я пришел на похороны. Мама Капусты говорила, каким добрым мальчиком он был когда-то, и комкала платок. Конечно, она лгала.

Мне ещё долго чудился недобрый взгляд в затылок. Когда я занимался обычными делами, я часто ловил себя не ощущении, что меня кто-то сверлит глазами, хотя я оставался дома один. Я уверен, это были те пятеро. Пугало, пёс, мёртвая девочка, человек с железным топором и особенно лев. Льву я как-то сразу не понравился.

Я думаю, они ждали, когда я оступлюсь, чтобы явиться за мной. Достаточно самой малой трещинки, чтобы зло проникло в тебя, как газ, так говорил Капуста. А я – подходящий сосуд. На мне этих трещин, как на зебре полосок.

А потом они потеряли ко мне интерес. Я перестал чувствовать ввинчивающийся в затылок взгляд, и жизнь вошла в колею.

Через год мы с Анютой, наконец, перестали страдать ерундой и сошлись. Она развелась с Петькой мирно, без сцен и скандалов. Он и правда оказался хорошим мужиком. Мы даже поздравляем друг друга с праздниками. Анютку он называет «сестрёнка», и я почти не бешусь.

Ещё через пять месяцев родился наш сын. У нас с Анютой голубые глаза, а у него карие, как у Брыкова, поэтому, когда пацан подрастет, нам придется придумать, что он пошёл в дальних родственников. Мне плевать, что он Петькина копия. Я забирал его из роддома в конверте из одеял, качал ночами, пока у него резались зубы, и нёсся на красный сигнал светофора в больницу, когда после укуса осы у него вдвое раздулось горло. Это мой ребёнок. Чей же ещё?

Как всякий мальчишка, наш сын обожает играть с цветными стёклышками. Я каждый раз чувствую смутную тревогу, когда вижу, как он подносит к глазам красные, жёлтые, зелёные осколки и обломки пластика, которые выкопал в песочнице. Но он растет добрым и славным парнем. Недавно Анюта научила его, как делать кормушки для птиц, и мы теперь не выбрасываем крошки, а несём воробьям. Наш малыш не поджигает муравьев лупой, не давит ногами лягушек, а майских жуков, которых находит на дороге, переносит в траву.

Мне хочется верить, что, если существует в мире абсолютное зло, существует и абсолютное добро. Должны быть люди, в душе которых нет ни единой трещинки. Может, так заведено, что на каждого Капусту приходится одна Анюта, которая полезет отбивать черепаху у школьного хулигана, накормит воробьев зимой и не пройдет мимо бездомного, у которого сердечный приступ.

– Мне приятно думать, что Капуста рассказал мне всё специально, – признался я однажды. – Вроде как, он сам хотел, чтобы я забрал то стёклышко. Нарушил табу. Может, ему надоело творить зло?

– Какая разница? Он ведь был псих. Может, он правда видел льва, который жрет людей через рану на горле, а потом получил сердечный приступ, когда понял, что стекла нет. Это не значит, что ты виноват.

Анюта, сидя под настольной лампой, аккуратными стежками подшивала подол юбки. Лицо было безмятежным.

– Я не говорил тебе, что у льва вторая пасть на горле, – заметил я.

Анютка подняла на меня твердые голубые глаза. Я отвел взгляд. Это была та самая девчонка, которая в одиннадцать лет встала после того, как огромный хулиган швырнул её об шкаф. Я не смог бы победить её в гляделки.

– Нет, Антон, всё-таки говорил, – сказала Анюта. – Не в тот самый день, а после похорон Капусты. Вот я и вспомнила.

Что ж, в конце концов, в каждой семье свои секреты.

Милена Завойчинская

Летит к тебе в ночи мой голос

Дорога ложилась под колеса машины ровной лентой, за окнами пролетали темные деревья. До города оставалось еще несколько километров, но в целом сегодняшняя непростая поездка завершалась, и Макс радовался тому, что уже скоро он окажется дома.

Притормозив из-за грузовика, решившего перестроиться в другой ряд, он потянулся к магнитоле и включил радио. Наскучило ехать в тишине, да и усталость давала о себе знать. Пусть хоть какие-то звуки разбавят тишину ночного пути…

Новости, попса, рэп, шансон, дебаты о политике… Поморщившись, он переключал каналы, пытаясь найти что-то такое, что не будет раздражать, но позволит скрасить последний час сегодняшней утомительной поездки, заканчивающейся уже глубоко за полночь. Хорошо хоть завтра не придется с утра ехать в офис. Шеф, прекрасно понимая, что командировка у сотрудника выдалась сложной, велел отоспаться и лишь потом предстать пред его очи вместе с документами и результатами проверки филиала.

– …Вселенная бесконечна, ни для кого это не секрет. Даже убежденные скептики, отрицающие факт существования жизни на других планетах, вращающихся у иных звезд, должны признать, что…

Неожиданно для себя Макс заслушался. Нет, он никогда не увлекался астрономией, уфологией, не смотрел фантастические фильмы о космических приключениях. Но что-то было в том, что говорил диктор по радио. В любом случае, это лучше, чем слушать лживых политиканов или глупые попсовые песенки. Так что он оставил радио на этой волне и продолжил путь.

Неожиданно для него, диктор с весьма увлекательного рассказа о космосе и галактиках свернул на одинокие сердца. – …Ночь тоже бесконечна, и возможно именно сейчас нас слушают те, кто хотел бы поговорить о вечном и прекрасном. Предлагаю всем, кто хочет найти собеседника, а может, и нечто большее, позвонить нам в студию… Первым трем дозвонившимся мы посодействуем и дадим ваши номера телефонов всем, кого заинтересует ваш призыв. Итак, дорогие друзья! Мы ждем ваших звонков! Трое счастливчиков сегодня могут найти свою вторую половинку! Ну же? Кто готов рискнуть?

Макс хмыкнул и даже покачал головой. Ох уж эти одинокие сердца, ночные разговоры… Впрочем, романтики всегда существовали и будут существовать.

Первым в эфир прорвался звонок какого-то юнца с ломающимся голосом. Он бодро поздоровался, отпустил пару пошловатых шуточек, после чего заявил, что его сердце открыто для прекрасной девушки, любящей серфинг и компьютерные игры. После позвонила мадам, ищущая спутника жизни: высокого, старше сорока, готового создать семью…

Макс хотел уже переключить радиоволну, поняв, что больше ничего интересного тут не услышит, а рулить еще прилично, хотя он уже въехал в черту города. Но тут ведущий радостно заявил:

– И еще один звонок в студию! Кто же наш последний счастливчик, сумевший дозвониться?

– Здравствуйте, – прозвучал мелодичный женский голос. – Это ведь радио «Ночная звезда»?

– Да-да, девушка! Вы дозвонились именно туда, куда хотели! Приветствуем вас в ночном эфире. Что вы нам расскажете о себе? Кого вы ищете?

– Я нье знаю, – немного смущенно отозвалась его собеседница. В ее речи чувствовался легкий незнакомый акцент, который Максу не удалось опознать, а гласные она чуть растягивала. – Я бы хотела… просто поговорить.

– Просто поговорить? – уточнил ведущий. – То есть вы не хотите найти спутника жизни, договориться о свидании и…

– Ньет-ньет, – тихонько рассмеялась девушка. – Я живу очьень далеко, свидание ньевозможно. Но была бы рада с кем-то побеседовать. Если, коньечно, это уместно.

– Почему нет? С кем бы вы желали пообщаться? С девушкой, чтобы найти виртуальную подругу, или с мужчиной? продолжал беседу ведущий.

– Нье знаю… С кем-то, кому ньемного одиноко и тоже хочется найти собеседника и просто пообщаться. Я живу далеко, поэтому… – Она снова негромко рассмеялась, после чего добавила: – Я вьедь правильно сказала? Простите, если дьелаю ошибки, это нье мой родной язык.

«Иностранка, скучающая по исторической родине и желающая подтянуть язык», – мысленно усмехнулся Макс, сворачивая к своему дому.

– Вы замечательно говорите по-русски. Ну что ж, прекрасная незнакомка, живущая где-то далеко, – эмоционально проговорил ведущий, – мы всё поняли. Были рады слышать вас в эфире и надеемся, что кто-то непременно захочет поговорить с вами о… О чем-нибудь увлекательном. Дорогие друзья, если вас заинтересовали наши участники, и вы желаете, чтобы мы передали им ваши координаты, звоните в студию. Победители сегодняшней программы свяжутся с вами. Наш номер телефона….

Припарковавшись у своего подъезда, Макс собирался уже выключить радио, дослушивая последние слова диктора. Тот трижды назвал номер телефона студии и перескочил на новую тему, а Макс вдруг неожиданно для самого себя вытащил мобильный и набрал цифры, которые только что диктовал ведущий радио «Ночная звезда». Чем-то зацепил его голос последней дозвонившейся. Он и сам не смог бы ответить, чем именно: то ли легким акцентом, со смягченными некоторыми согласными, то ли интонациями, то ли тем, что беседа не грозила перерасти в ненужный роман, раз уж девушка живет далеко и не заинтересована в личных встречах.

Дозвонился на удивление легко, с первого раза. Вероятно, не так уж много людей слушали в этот поздний час радио, и уж совсем немногие из них заинтересовались теми, кто звонил в эфир. Его поприветствовали, уточнили, с кем именно он готов поделиться своими контактами, после чего заверили, что непременно передадут его номер телефона той девушке, которая хотела найти собеседника.

Нажав отбой, Макс хмыкнул и потер подбородок. Ерунда, конечно. Звонить на радио, оставлять свой номер телефона, чтобы его передали некой загадочной особе, которая даже не представилась… Да ну и ладно. Главное, что можно наконец прийти домой, скинуть опостылевшие галстук и костюм, принять душ, переодеться во что-то удобное и позволить себе бокал коньяка. Он определенно это заслужил…

Мобильник зазвонил, когда Макс уже сидел в кресле перед телевизором и лениво цедил алкоголь, заедая тонюсенькими прозрачными ломтиками лимона. О своей глупости со звонком в «Ночную звезду» он уже и думать забыл.

– Да! – с недовольными интонациями ответил он, взглянув на надпись на экране «Номер скрыт».

– Здра-авствуйте… Вы… Мнье дали ваш номьер телефона на радиостанции, – в голосе девушки чувствовалась нерешительность. А Макс сразу узнал и этот неуловимый акцент, и чуть растянутые гласные. – Я нье во-овремя?

– О! Нет-нет! Извините, просто задумался. Здравствуйте. Как вас зовут?

– Далида, – делая ударение на последнюю букву, ответила она. – А вас?

– Максимилиан, но можно просто Макс. У вас редкое и красивое имя, Далида.

– У вас оно редкое? – заинтересовалась девушка. – У нас самое обычное…

– У «вас» – это где? Вы откуда? – Макс сел ровнее и приготовился пообщаться перед сном. Почему бы и нет?

– О-о, я очьень далеко, Макс. – И снова тот же тихий смех. – А чьем вы занимаетесь?

– Ничем интересным, – скривился он. – Обычный офисный планктон.

– Планктон? Это как? Вы морьяк?

Хмыкнув, Макс стал просвещать иностранку об особенностях сленга и о том, что такое «офисный планктон». Неожиданно ему начал нравиться этот разговор. Вопросы собеседницы были ненавязчивыми, и если он не хотел отвечать и уводил тему, то она это сразу понимала и больше не спрашивала об этом. А еще у нее был удивительный смех. Тихий, мелодичный, от которого невольно хотелось улыбнуться в ответ.

– Далида, а может, мы поговорим по скайпу? – предложил он в какой-то момент, поняв, что ему ужасно хочется узнать, как выглядит его собеседница.

– По скайпу? – в ее голосе послышалось удивление. Раздался шорох, какие-то щелчки, после чего она продолжила: Ах, по скайпу… Ньет, Макс, я сожалею, но это ньевозможно. Вы устали? У вас ведь уже ночь, вы, навьерное, хотите отдохнуть, а я вас задерживаю…

– Нет-нет! Ни в коем случае! Мне завтра утром не нужно никуда спешить, так что я рад поговорить с вами еще. Он вдруг испугался, что она положит трубку и эта странная беседа прервется.

– Хорошо. – Она явно улыбнулась. – Вы мнье расскажете о сьебе? О том, как вы живете?

– Что именно?

– Я нье знаю… Мне всё интересно. Как проходит жизнь, в каком доме вы живете, какой у вас город?

– Хм. – Макс даже поскреб подбородок, машинально отмечая, что уже отросла щетина и нужно утром побриться. Да как все живем. Обычный город… Не думаю, что он сильно отличается от вашего. И давай перейдем на «ты»?

– Хорошо, – легко согласилась Далида. – Но… Давай мы вообразим, что я… например, с другой планьеты. И пусть у мьеня быт отличается от твоего кардинально. Представь, что у нас всё совсем нье так, а ты рассказываешь инопланьетянке о своем мире и о том, как проходит жизнь у вас. – Она снова тихонько засмеялась, давая понять, что это шутка.

– Ну-у если инопланетянка… – Макс не смог удержаться и тоже издал смешок. – Но ты меня останавливай, если я начну говорить ерунду, ладно?

Оказалось, что когда рассказываешь о самых обыденных вещах, которые окружают тебя с детства и которые ты привык не замечать, воспринимая как нечто само собой разумеющееся, кому-то, кто слушает это с явным интересом, то невольно видишь различные нюансы и мелочи. Нечто такое, на что никогда не обращал внимания. О транспорте, аэропортах и вокзалах, об автомобилях, работающих на двигателе внутреннего сгорания. А потом вдруг с интересом начинаешь рыться в Интернете, чтобы выяснить, доскональную разницу между дизелем и бензином. Нет, он не был невеждой, но… на чем-то просто не акцентируешься. Оно есть и ладно, основные отличия вроде как понимаешь, а мелочи неинтересны.

– А вы на чем передвигаетесь? – с иронией спросил он, поддерживая игру в землянина и инопланетянку.

– Ну, мы же договорились, что я живу на другой планьете, да? – уточнила она с улыбкой в голосе. – Значит, мы передвигаемся на каруках. Это такие… льетающие машины. Сверху стеклянный купол, имеется автопилот…

– А почему «каруки»? – фыркнул Макс. – Почему не аэробусы или аэро что-то там?

– Нье знаю, – прозвучал задумчивый ответ. – Почему-то «каруки». А почему вы называете автомобили автомобилями? – Логичное замечание. Ладно, раз уж мы решили, что ты инопланетянка, давай поговорим о полетах в космос и о других звездах.

– Давай.

От ее негромкого смеха все время хотелось улыбаться. Макс и думать забыл о том, сколько уже времени, что хотел отдохнуть… Эта забавная ночная беседа с девушкой с редким именем Далида оказалась невероятно увлекательной. А еще ему импонировало то, что она не пытается кокетничать, флиртовать или намекать на то, что она красавица. Хотя, конечно, интересно, как она выглядит. Наверное, жгучая брюнетка с карими глазами. Отчего-то ему именно таким виделся образ его далекой собеседницы. Ведь Далида – это, кажется, арабское имя. Тогда объясним и ее легкий акцент и то, что иногда она не знала некоторые слова и просила подсказать, как они будут на русском.

Они проговорили всю ночь. И когда девушка сказала, что пора прощаться, он огорчился. Вроде ничего особенного, просто разговор с совершенно незнакомым человеком, а вот поди ж ты…

– Далида, а мы еще поговорим? Можно тебе позвонить? Оставишь свой номер? – спросил он и затаил дыхание.

– Сожалею, но нье могу. Я сама тьебе позвоню, Макс. Можно?

– Нужно! – С легким разочарованием ответил он. Жаль, что она не дала свои контакты, он бы точно позвонил. – А когда? Завтра?

– Уже сьегодня, полагаю… Вечером по времени твоего города?

Когда она нажала отбой, Максимилиан еще какое-то время продолжал сидеть в кресле, глядя на занимающийся рассвет за окном. Сколько они проговорили? Час? Два? Его телефон успел разрядиться, и он подключил его в розетку, боясь, что аппарат отключится.

Ого! Четыре часа как одна минута…

Закончив рабочий день, он заторопился домой. Не хотелось, чтобы звонок Далиды вдруг застал его в дороге, и ему пришлось бы отвлекаться от беседы, чтобы вести машину.

Когда поздним вечером на экране мобильника высветилась надпись «Номер скрыт», то Макс почти схватил трубку, торопясь ответить и сам удивляясь своей реакции. Зацепила его эта совершенно незнакомая девушка.

И снова они проговорили несколько часов.

– Далида, а давай теперь ты расскажешь мне, как у вас живут. Мы же решили считать, что ты обитаешь на другой планете. Придумай, как у вас всё? – предложил он в шутку.

– Придумать? Хорошо, только ты нье смейся, ладно? Я вьедь не писатель, который придумывает истории.

– И хорошо, что не писатель. Больно уж у них буйное воображение. Ты придумай так, чтобы это было… ну не знаю… правдоподобно.

– Ладно…

И снова долгая ночная беседа продолжалась почти до рассвета.

Далида звонила Максу каждый вечер в одно и то же время, и они часами разговаривали.

Ее истории… Это были удивительные сказки о других планетах, межгалактических станциях, о полетах на космических кораблях, развитой науке, редких животных. Ее фантазии, которые она придумывала для него в рамках их легенды об инопланетянке, оказались настолько увлекательными, что он слушал как ребенок, едва не открыв рот. Забыв о том, что он взрослый мужчина, скучный офисный работник…

Ужасно не хотелось потом описывать банальных медведей или белок, о которых Далида, несомненно, знала, но все равно просила рассказать о них подробно. Особенно странно он ощущал себя, повествуя о зоосфере Земли, после того как она только что поведала о каких-нибудь кремниевых организмах или огромных червях, живущих в глубинах соленых озер… Но он готовился к их беседам, штудировал статьи в Интернете об электростанциях и подводных лодках. Об успехах генетики. О том, что удалось увидеть астрономам… Об орбитальной станции… И о многом-многом другом. Придумывать такие увлекательные истории как она, Макс не мог. Да она и не просила. В рамках их общения считалось, что он землянин и сообщает об образе жизни на Земле девушке, которая никогда не была на этой планете.

Что самое странное, она слушала все с интересом, задавала вопросы, ставящие его порой в тупик и заставляющие заглядывать в книги и статьи.

Макс забросил все тусовки и друзей, отказываясь от встреч и походов повеселиться. Даже на день рождения матери он съездил, поздравил, но посидел за семейным ужином ровно столько, чтобы успеть вернуться домой к тому времени, когда обычно звонила Далида. Были забыты и девушки…

Он дико не высыпался, потому что на сон почти не оставалось времени. Наверстывал на работе в обеденный перерыв или в метро, куда он перебрался, чтобы подремать в общественном транспорте во время долгого пути. За рулем своего автомобиля это не удалось бы… Но если бы ему предложили отказаться от этих ночных бдений с мобильным телефоном, подключенным к розетке, и войти в нормальный образ жизни (спать нужное количество часов, ездить на машине, не клевать носом на работе), Макс отверг бы это с негодованием. Ему еще никогда не было настолько интересно жить. Далида была его тайной, интригой, загадочной девушкой, которую он никогда не видел, но с которой было так интересно.

Далиде же пошла на пользу языковая практика. Она уже не так сильно растягивала гласные, а ее акцент стал намного меньше, лишь перед буквой «е» согласные упорно смягчались.

Месяц ночных разговоров. Фантастические истории о других планетах и далеких звездах… Тридцать ночей, заполненных тихим голосом с мягким акцентом и смехом, от которого на душе становилось теплее…

А потом в одну из ночей, перед тем как они закончили разговор, Далида произнесла:

– Макс, я хочу попрощаться. У мьеня больше нье получится тьебе звонить. Мне жаль, но…

– Что?! Почему?!

Сердце упало, хотя, казалось бы, с чего? Ведь это просто ни к чему не обязывающие беседы с совершенно неизвестной девушкой, живущей в другой стране. Да он даже не знает, как она выглядит! Может, она уродливая, кривая и косая. Только вот…

– Прости, – снова извинилась она. – Это нье потому, что я нье хочу. Просто нье получится. Мы станем так дальеко, что сигнал нье пройдет.

– Сигнал? – глупо повторил он. – Погоди! Но ты ведь можешь тогда писать мне на электронную почту. Я продиктую тебе свой адрес. Там ведь…

– Извини, – перебила Далида. – Я нье смогу. Пока сигнал пробивался, я звонила тьебе, но уже завтра это станьет ньевозможным.

– Никогда? – у Макса в горле вдруг возник ком, а голос немного охрип.

– Я стану в предьелах досягаемости примьерно черьез пятьсот сорок восьемь оборотов твоей планьеты вокруг своей оси. Но это ньескоро… Мне жаль, Макс, – с грустью в голосе ответила она. – Мне было очьень приятно с тобой познакомиться и пообщаться. Спасибо, что ты отозвался на мой призыв по вашему радио.

– Пятьсот сорок восемь оборотов моей планеты вокруг своей оси? – Максимилиан принялся лихорадочно считать, переводя дни в более привычные сроки. – Полтора года? Ты сможешь позвонить мне через полтора года?

– Если ты хочешь… Мнье… позвонить? – все те же немного протяжные гласные, акцент, который он так и не смог опознать, неуверенность в голосе.

– Далида, позвони мне! Слышишь? Обязательно позвони мне! Я буду ждать! Пообещай! И если получится, звони завтра. И послезавтра, и раньше, чем через полтора года, если сможешь.

– Я обещаю, Макс. – И вновь этот сводящий с ума тихий смех.

Положив трубку, Максимилиан какое-то время сидел, глядя в стену. Сказка неожиданно закончилась, а он так ничего и не узнал о том, кто же Далида на самом деле. Ни одного слова о своей настоящей жизни она так и не сказала. Лишь то, что входило в придуманную ею легенду.

Почему «сигнал»? Она звонила не через мобильного оператора, а используя спутниковую связь? А сейчас уезжает в экспедицию в тайгу, горы или дикие джунгли Амазонии? Вопросов было больше, чем ответов.

Первые дни после прощания с Далидой он все еще торопился домой, не выпуская телефон из рук ни на секунду. Вдруг она позвонит?

Шли дни, недели, месяцы… Каждый раз, если на экране телефона всплывала надпись «Номер скрыт», Макс торопливо хватал трубку, отвечая на звонок и надеясь услышать знакомый протяжный голос. Нет, умом он понимал, что это не может быть она, но…

Вздрагивал и оглядывался, заслышав женский смех. Но это был не тот смех, не ее. Не его Далиды… Когда он стал считать ее своей, он уже и не знал. Знал только то, что без этих немного странных разговоров с ней, без ее мягкого забавного акцента и мелодичного смеха жизнь опустела.

Он накупил книг научной и боевой фантастики, поглощая их одну за другой, стремясь найти в них что-то знакомое. Что-то из того, что ему рассказывала Далида. Может, она писательница и издает книги под псевдонимом? Но нет… Были просмотрены все художественные фильмы о космосе. Прослушаны лекции по астрономии. Благо в интернете можно найти, что угодно.

В какой-то момент Макс с удивлением осознал, что он теперь практически верит в то, что она действительно инопланетянка. Очень уж убедительны были лекторы, рассказывающие о внеземном происхождении людей.

В тот день он задержался в офисе допоздна. Срочный корпоративный заказ, совещание, когда все сотрудники уже разъехались по домам… Он и еще пятеро утомленных коллег сидели в зале совещаний и пытались решить, как же выпутаться из ситуации.

Телефон, лежащий на столе с отключенным звуком, заелозил, но Макс в это время стоял у доски и маркером чертил кривую на графике.

– Максимилиан, тебя потеряли. Телефон… – Ольга Григорьевна, главный бухгалтер их компании, подняла его мобильник и повернула экраном к нему.

Макса словно ледяной водой из ведра окатило… «Номер скрыт», поздний вечер… Он рванул к женщине, выхватил аппарат из ее рук, напугав и заставив отшатнуться.

– Да! – произнес в динамик, одновременно боясь и желая услышать тот самый голос, которого ему так не хватало все эти долгие месяцы.

– Макс, здра-авствуй… Я нье вовремя? Ты можешь говорить?

– Здравствуй, Далида.

Он ослабил узел галстука и с невменяемой счастливой улыбкой направился к выходу из зала совещаний, не слыша окликающих его голосов шефа и коллег. За прошедшее время ее акцент к ней вернулся и стал таким же, как тогда, когда они только начали общаться. И гласные она снова тянула сильнее. Но это были всё тот же голос и всё тот же смех…

– Ма-акс, я ньенадолго… В этот раз моя станция приблизилась к вашей планьете всего на ньесколько часов. Мы вряд ли сможем еще поговорить.

– Что? Нет! Нет-нет! Подожди, ты обещала…

– Я обещьала. Я позвонила… Макс, я… Можно я сьейчас тьебе кое-что скажу? Только постарайся мне повьерить, ладно? – Я слушаю. – Максимилиан почти упал в кресло в коридоре офиса, не дойдя до своего кабинета.

– Помнишь, я рассказывала тьебе о других планьетах, о жизни на них? Я нье выдумала это. Мне жаль, что пришлось тьебя ньемного обмануть. Я нье с Земли. Работаю на космической станции. Я учьёный. У мьеня бывают долгие ночные смьены, когда нужно сидьеть и наблюдать за… Ньеважно. Мы были ньеподалеку от твоей планьеты. И я случайно поймала волну вашего радио «Ночная звьезда», так бывает, если запускать поисковый сигнал. А потом… Это было глупо, но мнье удалось наладить свьязь, я позвонила. Сначьала я слушала и говорьила черьез перьеводчик, а затем имплантировала в сознание ваш язык. Мнье было интерьесно пообщаться с землянами. Так познакомилась с тобой… – Далида явно волновалась, и ее акцент усилился.

– Ты сейчас серьезно или в рамках нашей легенды? уточнил Максимилиан.

– Нье было легьенды, Макс. Но я же нье могла сказать тьебе правду. – Она тихонько рассмеялась. – Ты бы решил, что я сумасшедшая, и нье стал бы со мной разговаривать. А сьейчас я звоню попрощаться навсегда. Мы уходим из этого квадрата космоса и больше нье верньёмся сюда. Твоя планьета останьется здесь, я буду очьень дальеко.

– Нет!!! – у него охрип голос, но… Он верил. Это сумасшествие и бред, но он верил каждому слову, которое она сейчас произносила.

– Макс, хочьешь увидьеть мьеня? – слегка колеблясь спросила она, явно сомневаясь в положительном ответе. – Я смогу транслировать свою голографичьескую проекцию, если ты мнье назовешь точные географические координаты какого-то открытого мьеста в парке или на площьади. Чтобы рядом нье было зданий, создающих помьехи. Капитан дал согласие, мнье помогут.

– Хочу! Когда? – Он встал с кресла и быстро зашагал в свой кабинет к компьютеру. Назвать географические координаты сам он, разумеется, не мог.

– Черьез ньесколько часов, нам нужно подготовить канал свьязи, это займет врьемя.

Мотнув головой и сжав зубы, Максимилиан задал в поисковике географические координаты ближайшего парка. Потом через карту спутниковой связи отыскал конкретное место и продиктовал цифры Далиде.

– Черьез три часа, Макс. Голографичьеская проекция продьержится около десьяти минут. Нье опаздывай, пожалуйста, хорошо? – Девушка заметно волновалась, даже голос пару раз дрогнул.

– Далида! – позвал он, боясь, что она сейчас сбросит звонок. – Я скучал. Я очень скучал по тебе.

– Я тоже, – с улыбкой в интонациях отозвалась она.

– Я буду ждать, Далида! Как я узнаю тебя?

– Ты нье ошибешься, – от тихого смеха, по которому он так соскучился, по коже побежали мурашки.

Положив телефон на стол, он несколько секунд в ступоре смотрел на него, потом тряхнул головой и пробормотал:

– Безумие! Сущее безумие!

Потом было объяснение с коллегами и шефом, возмущенным его внезапным уходом. Быстрая поездка домой, чтобы лихорадочно привести себя в порядок, подготовиться и переодеться. К месту встречи в парке он приехал за полчаса и нервно бродил вокруг старого раскидистого дуба, координаты которого он продиктовал Далиде.

А когда уже потерял надежду, в нескольких шагах от него появилось марево, и прямо из воздуха соткалась женская фигура.

– Далида! – не веря своим глазам, позвал Максимилиан.

Девушка повернулась к нему и смущенно улыбнулась. Пару минут они просто стояли и смотрели друг на друга, вот так глупо улыбаясь и не находя слов.

Она оказалась красивой, очень. Не той банальной красотой, к которой он привык, широко растиражированной глянцевыми журналами и законодателями моды. Было в ней нечто чуждое, чуть-чуть иное, немного неправильное… Но все же человеческие тело и лицо, только форма черепа слишком правильная, у людей так почти не бывает. Густые смоляные волосы, собранные в хвост почти на макушке и спадающие по спине. Смуглая кожа. Высокие скулы, острый подбородок с ямочкой. Большие темные раскосые глаза, словно у эльфийки с картинок из Интернета. Брови изогнутые, с приподнятым внешним краем и удлиненные почти до висков. И уши чуть другой формы, совсем слегка вытянутые вверх и с заостренным кончиком. Нос с небольшой горбинкой. Четко очерченные губы. И ни грамма краски на лице. Но ей это и не требовалось, настолько броской и яркой оказалась внешность Далиды. Высокая, почти с него ростом, подтянутая фигура… Одета девушка была в высокие шнурованные ботинки и темно-синий комбинезон с нашивками на груди и рукавах. – Я нье опоздала. Здравствуй, Макс, – произнесла инопланетянка и улыбнулась. – Ты симпатичный.

– Здравствуй, Далида. – Поздороваться отчего-то было трудно, в горле стоял ком. Сейчас у Максимилиана пропали последние сомнения в том, что это не розыгрыш. Она действительно была гуманоидом, но не с Земли. Почти человек внешне, и в то же время ясно, что иной расы. – Ты такая красивая… Сколько у нас времени?

– Примьерно шесть минут по вашему врьемени, – сообщила она, сначала взглянув на широкий браслет на левом запястье. – Это наша посльедняя встрьеча, Макс. И звонить я больше нье смогу. Я говорила. Мы уходим дальеко…

– Куда? – машинально спросил он, но тут же тряхнул головой. – Неважно. Я так скучал… Мне не хватает тебя. Далида, ты сможешь остаться тут, со мной? Или нет! Можешь забрать меня с собой?

Она внимательно смотрела, слушая его несвязную речь.

– Макс, мы больше нье вьернемся сюда, я говорила, с грустью ответила, когда он умолк. – Даже если я смогу… переньести тьебя на станцию, то вернуть позднее домой уже нье получится. Это дорога в один коньец. Ты уверьен, что хочьешь?

– Я уверен в том, что ты нужна мне, – твердо ответил Максимилиан и шагнул к ней. Для себя он все решил еще по дороге из офиса домой. И даже написал письмо родным на тот случай, если… – И если ты… Если я тебе… Я люблю тебя, Далида. Ты согласишься стать моей женой?

– Ты уверьен? – не ответив на его вопросы, еще раз удивленно уточнила девушка. – Я живу совсем нье так, как у вас, на Зьемле. Моя планьета дальеко отсюда. Очьень дальеко… И у мьеня контракт с межгалактичьеской станцией. Я должна отработать по ньему еще шесть стандартных льет.

– Я – уверен!!! И не страшно, что живете не так. Мне всего двадцать восемь лет, я смогу переучиться, если мне дадут такую возможность. Освою новую профессию. Но я хочу быть рядом с тобой. Далида, ты выйдешь за меня замуж?

Фигура девушки пошла небольшой рябью ниже пояса, а она быстро взглянула на свои часы.

– Ответь! Не смей исчезать, Далида! Пожалуйста! – подскочил к ней Максимилиан и попытался взять за руку, забыв, что это голографическая проекция.

Его ладонь проскочила насквозь… Зато он убедился в том, что это именно картинка, а не настоящая живая Далида.

– Ты нье пожалеешь, Макс? – вскинула на него огромные глаза инопланетянка.

– Нет! Я восемнадцать месяцев жил, мечтая снова услышать твой голос. Ждал… Я люблю тебя, слышишь, Далида? Ты выйдешь за меня замуж? – с нажимом в третий раз повторил он вопрос.

– Я тожье льюблю тьебя, Макс, – от волнения ее акцент снова стал сильнее. – Я выйду. Жди тут, нье уходи…

Внезапно ее фигура мигнула и исчезла.

Он сидел, стоял и ходил вокруг старого могучего дуба почти три часа. Уже рассвело, появились редкие спортсмены, занимающиеся бегом перед работой, и собачники, выгуливающие своих четвероногих друзей. Надежда пропадала, а во рту поселился вкус горечи. Но Макс знал, что будет сидеть тут до ночи и не уйдет. Да и ночь просидит, если придется. Ведь она сказала ждать…

Не так-то просто перенести человека с планеты на межгалактическую станцию. Как она это сделает? Яркий луч, спускающийся с неба? Летающая тарелка? Шаттл?

Прошло в общей сложности около пяти часов, а Максимилиан все ждал, но уже устало присев под деревом и откинувшись на него спиной.

– Макс? – позвал внезапно мужской голос.

– Да! – Он вскочил и принялся озираться.

– Я от Далиды. Старший помощник капитана Дан Норс, с уже знакомым акцентом представился стоящий перед ним мужчина. Только она еще смягчала согласные перед буквой «е», а этот инопланетянин просто растягивал гласные.

Незнакомый, очень высокий крупный брюнет в черном комбинезоне с погонами на плечах смотрел на него строго и изучающе. Раскосый разрез больших глаз, смуглая кожа и заостренные уши указывали на то, что он соплеменник Далиды. А вот фигура, выправка и короткая стрижка с подбритыми висками выдавали принадлежность к военным.

– Максимилиан Громов, – представился Макс и кивнул. Хотя он сам был не маленького роста, но рядом с этим представителем военной инопланетной элиты и ему стало не по себе. – Макс.

– Макс, спрашиваю один раз. Ты готов навсегда покинуть свою планету? Обратного пути не будет.

– Готов! Где Далида? – шагнул он к представителю иной цивилизации. – Почему не она пришла за мной? Почему вы? – На станции. Ей нельзя надолго оставлять лабораторию, у нее смена не закончилась. А кроме нее только я имплантировал в сознание ваш язык.

– Я понял. Отведите меня к ней, старший помощник капитана.

– Ну что же, Максимилиан Громов. Учти, обидишь Далиду, лично оторву тебе голову. Так ведь у вас говорят? А экипаж станции поможет. Дай руку, – усмехнулся инопланетянин, цепко ухватил за ладонь землянина и нажал свободной рукой на браслет, плотно охватывающий запястье.

Возможно, Макс и ожидал каких-то спецэффектов или чего-то необычного, но ничего подобного не произошло. Только что они стояли на земле под дубом в парке, а через несколько мгновений оказались на круглой площадке в небольшом белом зале.

– Сначала дезинфекция и проверка организма, потом прививки. Карантин пять стандартных часов, – сухо известил его Дан Норс. – Одновременно тебе имплантируют в сознание общепринятый в Галактическом союзе язык.

– Понял, – приняв его интонации, так же лаконично отозвался Макс – А Далида?..

– У нее как раз закончится смена, – позволил себе намек на улыбку старший помощник капитана. – Сюда!

Инопланетянин проводил землянина в смежное помещение, судя по всему, медицинский блок. Там его уже ждали…

От неожиданности Максимилиан вздрогнул, когда к нему шагнула фигура в белом халате. То есть халат-то как раз был привычным и нормальным, только ткань иная – не хлопок, а некое искусственное волокно. Но вот облик местного врача… Синяя кожа, роговые наросты на лбу и висках, большие глаза навыкате, шестипалые ладони…

Врач что-то чирикающе произнес на неизвестном языке, обращаясь к Дану Норсу, тот ответил, указав на прибывшего человека с Земли.

Старший помощник капитана, кивнув, удалился, и Макс попал в руки синекожего эскулапа. Или эскулапши? Половая принадлежность пока была неясна: то ли смазливый самец, то ли мужеподобная самка.

Ему жестами предложили раздеться донага и улечься в капсулу со стеклянной крышкой. Просканировали в течение примерно получаса. Потом вкололи штук двадцать различных инъекций. И далеко не все из них были безболезненными и прозрачными (некоторые ярко-малиновыми или лазурными). От одних бросало то в жар, то в холод, от других вообще сводило судорогой руки или ноги.

Инопланетянин (для себя Макс решил считать его мужчиной, иначе как-то неловко голышом) успокаивающе что-то говорил и ободряюще улыбался. Наконец мучения с прививками закончились, врач предложил ему стакан розового напитка и мимикой и жестами изобразил, что после этого пациент заснет.

Заснет так заснет… Поздно уже бояться и переживать, Рубикон перейден. На столе в его квартире осталось прощальное письмо к родителям, там же от руки написанное завещание и все финансовые документы, чтобы им не пришлось искать их, когда он перестанет считаться пропавшим без вести и будет официально объявлен погибшим… С собой Макс взял лишь самые необходимые личные вещи. И вовсе не из-за твердой уверенности, что окажется тут, неясно где, но где-то в космосе. А потому, что безумно хотел в это верить и знал, что Далида в его мире с ним не останется.

Проснулся Максимилиан на удивление отдохнувшим и совершенно спокойным.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил синекожий доктор, тут же подошедший к койке. – Ничего не беспокоит?

Макс несколько секунд смотрел на него, пытаясь осознать, почему он понимает обращенные к нему слова. А ведь это точно не русский язык.

– Ты меня понимаешь? Общепринятый язык имплантировался? – не дождавшись ответа, уточнил инопланетянин.

– Понимаю. Пока я спал?..

– Да-да, это легче делать во сне. Стандартная процедура, – улыбнулся эскулап. – Серикан Дзиаль.

– Что?

– Мое имя – Серикан Дзиаль.

– А. Максимилиан Громов. Можно просто Макс.

– Ты можешь одеться, Макс. Процедуры завершены. По просьбе Далиды тебе уже принесли комбинезон и обувь.

Выданный ему темно-серый комбинезон был без нашивок, но идеально подошел по размеру, так же как и высокие шнурованные ботинки.

– Серая – форма обслуживающего технического персонала станции, – счел нужным пояснить Серикан. – Нашивки тебе не полагаются, они – знак различия. Синяя форма у ученых, черная – у экипажа.

– Да хоть серо-буро-малиновая в крапинку, – пробормотал Макс, зашнуровывая ботинки. – Надо будет, так и в обслуживающем техническом персонале поработаю.

– Это сомнительно, – рассмеялся врач. – Нужно долго учиться, ваша техника примитивна и отличается от нашей.

– Ничего. Поучимся, научимся и всё освоим, – подмигнул ему землянин.

– Ты решителен, – с одобрением кивнул синекожий мужчина. Все же мужчина… – Настоятельно советую поучиться сначала в школе с нашими детьми. Тебе будет полезно начать с азов, раз уж ты решил сменить планету с вашей отсталой на более высокоразвитую. Далиде предстоит отработать по контракту около шести стандартных лет. У тебя есть шанс освоить за это время всё, что может дать станция, и то, что можно скачать из всеобщей сети. Множество обучающих программ. Специалистом ты не станешь, но и не будешь как сейчас… Э-э-э…

– Дубиной неотесанной?

– Дубиной? Это большой веткой от дерева? Зачем ее отесывать? – озадачился инопланетянин.

Максимилиан рассмеялся, очень уж комично выглядело удивление на этом странном синем лице… Он чувствовал себя абсолютно спокойно, вероятно, благодаря принятому ранее препарату. Единственное, что волновало, это встреча с Далидой.

– Это шутка такая? – понял Серикан и тоже улыбнулся. Посиди немного, я сейчас извещу, что ты готов.

Когда отъехала дверь, ведущая в медицинский блок, Максимилиан стоял напротив пристально глядя вперед. Внутрь вошла высокая девичья фигура в синем комбинезоне с нашивками…

Далида не ожидала, что он будет стоять вот так, практически у выхода, и потому сбилась с шага, увидев его.

– Макс? – Она чуть смущенно улыбнулась и сцепила руки за спиной.

– Здравствуй, Далида.

Он еще несколько секунд рассматривал ее, впитывая образ, после чего шагнул к ней, положил обе руки на плечи и спросил:

– Можно мне тебя обнять?

Когда она вела его по коридорам станции, то на них с интересом смотрели самые разные инопланетяне. Словно в кинофильм попал… Каких только тут не было обликов, даже и не перечислишь. Но все же большая часть внешне выглядела как гуманоиды. Им улыбались, Далиду тепло приветствовали и желали удачи. Похоже, многие знали о произошедшем.

Девушка была уставшей после долгой смены, но они все равно сидели в ее каюте, ужиная (или обедая?) и общаясь уже по-настоящему, а не по телефону.

– Как же ты решилась на звонок на незнакомую отсталую планету? Да еще неизвестно кому? – спросил Макс, подперев кулаком подбородок.

– Я не знаю. Мне было очень скучно. А еще я ученый и люблю эксперименты. – Она рассмеялась и развела руками. – Но не предполагала, что всё выйдет так.

– Я тоже не предполагал, что всё выйдет так, когда позвонил на радиостанцию и попросил передать мой номер телефона девушке, которая хотела просто поговорить. Знаешь, у нас есть поговорка: язык до Киева доведет. В моем случае он меня довел до… А как это всё называется?

Позднее их по внутренней связи вызвал к себе капитан корабля. Внимательно рассмотрев Макса, он обратился к Далиде:

– Нужно заключить брак и подписать документы, что берете поручительство за супруга. Стандартная процедура…

– Да, конечно, капитан. – Она повернулась к Максимилиану. – Макс, ты не передумал? По закону я должна поручиться за тебя как за супруга. Ты ведь с планеты, не входящей в Общегалактический союз. Без этого нельзя соблюсти все формальности.

Макс никогда не мечтал о свадьбе, он ведь не романтично настроенная барышня. Но в тот момент, когда капитан станции заключил брак между ним и Далидой, подумал, что девушке очень пошли бы белое платье и фата.

…Что было потом? Многое. Семейная жизнь с удивительной девушкой, единственно важной и нужной. Привыкание к существованию на маленьком островке жизни посреди необъятного космоса. Учеба с детьми гражданского персонала станции – малышами, которые смотрели на него как на диковинку и пытались шкодить. Ведь взрослый дядька не может дать им сдачи… Были многочисленные уроки и лекции на местном продвинутом аналоге компьютера… Изучение всего, во что ему было позволено сунуть нос…

Земляне не сдаются, а потому Макс не сомневался в своих силах и в том, что непременно найдет свое место в новой жизни, в новом мире. Главное, что он заполучил в жены любимую женщину, эту удивительную инопланетянку… Ради любви можно и до звезд дойти, что он и сделал.

Герман и Тамара Рыльские

Вероника рисует море

Всё началось с чёрного кота. Он не перебегал дорогу, гремя пустыми вёдрами – занятие традиционное для чёрных котов – он появился из – под кровати, сел посреди комнаты и уставился на Веронику единственным глазом. Кот походил на потрёпанного в сражениях пирата. Его правый, здоровый, глаз напоминал янтарную бусину с трещиной-зрачком посередине, левый был затянут белёсым бельмом.

Вероника только что проснулась и ещё плохо соображала. Она подумала, что кот ей снится, и со всей силы потёрла глаза. Когда зрение сфокусировалось, девушка обнаружила, что кот сидит, где сидел. Значит, не сон… странно…

– Кыс-кыс, – произнесла Ника. – Эй, котяра!.. Ты чей вообще?

Кот никак не отреагировал. Вероника решила, что разберётся с ним позже. Сейчас ей было не до котов – ровно через два часа экзамен. Цифра на табло электронных часов сменилась. Экзамен начнётся через один час пятьдесят девять минут.

Вероника была первокурсницей, и сегодня начиналась первая в её жизни сессия. Она училась в Санкт-Петербургской художественной академии. Полгода в Питере… Ника выросла и окончила художественную школу в небольшом курортном городе у Чёрного моря. Здесь тоже было море… но совсем другое, не то, что дома.

Ника встала с кровати, подошла к шкафу и начала торопливо одеваться. Кот со скучающим видом наблюдал за её неловкими попытками попасть ногой в штанину.

Наверно, соседский, – подумала Вероника. – А может, Леська подобрала его на улице…

Леськой звали девушку, с которой Ника снимала квартиру. Олеся – так её звали на самом деле – имела длинный список странностей и загонов. Например, однажды Леська притащила домой больную чайку и поселила её в ванной. Чайка, это вам не попугайчик. Вероника два дня обходилась без душа, пока бедная птица не сдохла. Леська заявила, что будет делать из Мистера Додо чучело, и Нике пришлось ночью, тайком, нести его на помойку. Для полноты картины оставалось только завернуть птичий труп в старый советский ковёр.

Одевшись, Вероника отправилась на кухню. Леська, похожая на взъерошенное пугало, сидела у окна и курила. В пепельнице на подоконнике возвышалась груда окурков, рядом стояла кружка с кофе. Кухонный стол был заляпан глиной, там и сям валялись грязные стеки и шпатели. Посреди стола гордо стоял Пётр Первый; постаментом ему служил диск, который мог вращаться вокруг своей оси. Леська была скульптором, и Пётр был её экзаменационной работой.

– Это ты пустила кошака?

– Чего? – Леська осоловело уставилась на Веронику.

– У меня в комнате здоровенный чёрный котяра.

– Не, это не я, – Леська раздавила окурок и отхлебнула кофе. – Наверно от соседей забежал. Что за кошак?

– Страшный. Одноглазый.

– Прикольно, – одобрила Леська.

Вероника решила, что просто-напросто выставит его в подъезд. Она затолкала в рот половину копчёной сосиски, плеснула себе кофе и с кружкой в руке вернулась в комнату.

Кот сидел на кровати.

– Эй ты, а ну слазь! – возмутилась Ника.

– Как нелюбезно! – ответил кот.

Девушка на мгновение застыла, а потом с визгом вылетела из комнаты. Кружка покатилась по полу.

– Там! Кот! – Вероника, вытаращив глаза, остановилась в дверях кухни.

– Ага, кот, – кивнула Леська, с видом буддийского монаха, которого оторвали от чтения мантры. – Ты говорила.

– Он… он…

– Что, нагадил?

– Нет! Он…

– Неужели сдох? – Леська чуть оживилась. Не иначе, надумала снова попрактиковаться в таксидермии.

– Да нет же! Он со мной говорил!

– Ага, – Леська понимающе кивнула. – Ну, бывает.

Веронику трясло. Кот говорил. Говорил! Она прошлась по кухне из конца в конец, остановилась возле холодильника, отлепила и прилепила на место магнит с гербом города Хельсинки. Леська наблюдала за ней с лёгким любопытством.

– Что будешь делать? – поинтересовалась она, закурив новую сигарету.

– Не знаю. Коты не говорят, правильно?

– Говорят.

– Чего? – Вероника вытаращилась на подругу.

– Некоторые говорят. Кот Бегемот. И этот… Чеширский Кот.

– Тьфу! Это не смешно.

Леська пожала плечами и выдохнула колечко сизого дыма.

– Ладно, я пойду и… – Ника запнулась.

– Поболтаешь с ним, – подсказала Леська.

Похоже, она стебалась. Девушка раздражённо махнула рукой и вышла из кухни. Ей хотелось знать, почему их съёмная квартира вдруг превратилась в «Сумеречную зону». В призраков и марсиан Вероника не верила… но мало ли? Она осторожно переступила порог спальни.

Свисавшая с кровати простыня качнулась, скрыв задние лапы и хвост. Говорящий кот спрятался под кроватью! Вероника упала на четвереньки и заглянула в пыльный полумрак. Кота она не обнаружила, зато увидела, как выцветший линолеум пошёл кругами. Именно так и не иначе – пошёл кругами, как лужа, в которую бросили камень. Мятый носок приподнялся на волнах и осел обратно, точно газетный кораблик. Видение продолжалось три-четыре секунды, не больше. Волны разгладилась, носок лежал смирно.

Девушка провела рукой по полу – на ощупь обычный линолеум, пыльный и чуть шершавый.

Ника поднялась с пола, рассеяно вытерла руки о джинсы. Она представила, как одноглазый кот ныряет в утративший по такому случаю плотность пол. Что за бред? Такого не бывает. Но куда, скажите на милость, делась эта зверюга?

Вероника в изнеможении опустилась на табурет. Она искренне надеялась, что кот не вернётся. Провалился – и поделом. А может, она настолько распереживалась из-за экзаменов, что у неё начались галлюцинации?..

Её взгляд упал на часы, висевшие над письменным столом. Время поджимало! Пускай коты начали говорить и нырять в линолеум, земля от этого вертеться не перестала. И экзамены тоже никто не отменял. Девушка схватила сумку и, пятясь, вышла из комнаты. Ещё раз подозрительно оглядев интерьер (мольберт, захламлённый письменный стол, сваленная на стуле одежда: с виду – всё как обычно), она закрыла дверь. Ей пришло в голову, что если всё-таки одноглазый кот ей не привиделся, он мог оказаться мутантом. Ну, как в кино. Возможно, его специально создали в научном институте или военной лаборатории, из которой он впоследствии сбежал. В этом имелась определённая логика – грех не сбежать, если умеешь проходить сквозь стены. Вероника обулась, набросила пальто и обмоталась шарфом. В Питере она постоянно простужалась. Сейчас ей как никогда хотелось домой, на юг.

– Я ушла!

Из кухни выглянула Леська:

– Что там твой кот?

– Спрятался… где-то. Если увидишь, выкинь его нафиг!

Вероника покинула квартиру и стремительно спустилась по лестнице. Подъезд напоминал гулкий и тёмный бетонный колодец… или брошенную за ненадобностью пусковую шахту баллистической ракеты. Первое время Нику поражали питерские подъезды. Потом привыкла.

Массивная железная дверь протяжно скрипнула, в лицо ударил ледяной ветер. Это было хорошо – поможет прочистить мозги. Говорящий кот не шёл из головы, и девушка просто не знала, что думать. Если честно, история о коте-мутанте слишком отдавала Голливудом. Просто я перезанималась, решила Ника. Уснула на ходу. Такое бывает… наверно. А может, это кофе? Могла Леська сварить каких-нибудь грибов, расширяющих сознание? Раньше она в подобном замечена не была, но мало ли…

На улице шёл снег, ветер невидимым кулаком толкал в грудь и пытался сорвать капюшон. Вероника, кутаясь в шарф, прошла вдоль канала Грибоедова, поднялась на Львиный мост. Квартира, которую подруги-художницы снимали у тёти Миры, располагалась в Адмиралтейском районе. В хорошую погоду здесь можно было найти миллион мест, которые хотелось нарисовать. В сентябре Вероника провела несколько замечательных вечеров, гуляя с этюдником по близлежащим улицам и переулкам. Однажды она запечатлела и мост, по которому сейчас шла. В тот раз её привлёк удачный контраст тёмного и светлого – белые львы застыли на фоне тяжёлого, точно свинцового неба. Теперь, скрытые снежной завесой, статуи напоминали призраков, следящих за прохожими со своих постаментов.

Нике стало неуютно, как будто ледяные пальцы ветра добрались до самого сердца. Последнее время ей всё чаще снился один и тот же сон – город исчезал в белом ничего. Улицы и дома постепенно теряли плотность и растворялись в абсолютной белизне, как сахарные кубики в молоке. Вероника бежала, но этот процесс – превращение плотного вещества в пустоту, где нет верха и низа и не за что ухватиться – происходил слишком быстро. В конце Ника проваливалась в бездонный колодец, точно Алиса, и с криком просыпалась. Последний раз этот сон приснился ей вчера, и он был реалистичней, чем прежде.

Истории о том, что мир исчезнет 12.12.12 или в какую-то ещё круглую дату, Вероника считала нелепыми байками. Однако конец этого мира застал её на середине моста.

Издалека, со стороны Невского проспекта, надвигалась сплошная белая стена, как в преследовавших Нику сновидениях. Апокалипсис обошёлся без семи печатей, трубящих ангелов, и даже без метеорита. Всё происходило тихо.

Девушка остановилась и сбросила капюшон, подставив лицо ветру. Дома один за другим исчезали в слепяще-белой пустоте. Как будто город был оцифрованным рисунком, и кто-то равномерно вёл по нему компьютерным ластиком, заменяя цветные пиксели на белые. Вероника смотрела и не верила своим глазам. Вначале она пыталась убедить себя, что это плотный снегопад. Но, чёрт побери, это был не снег! Это было как в её сне – белое ничего!

Вероника стояла, не в силах сдвинуться с места, пока стена не подошла вплотную. Зловещий феномен пожирал канал Грибоедова и уже подбирался к Львиному мосту. От полного небытия (девушка нутром чувствовала, что по ту сторону ничего нет, кроме пустоты и безмолвия) Нику отделяли шагов двадцать-тридцать. Какой-то автомобиль свернул с ближайшей улицы. Увидев неожиданное препятствие, водитель резко затормозил. Машину занесло, раздался визг тормозов и глухой удар – это бампер ударился о фонарный столб. В тишину морозного утра иглой вонзился автомобильный гудок: вероятно, потерявший сознание водитель упал на руль и нажал телом клаксон. Белая стена поглотила машину, и звук резко оборвался, словно кто-то захлопнул дверь в звукозаписывающей студии. Это вывело девушку из ступора. Она повернулась, и побежала прочь.

Сейчас было не важно, реально происходящее или нет её сон стал явью. Останавливаться нельзя. Вероника не сомневалась, что если погрузит в это руку, то прощай рука. Позади раздавались испуганные вопли; мужчины и женщины бежали прочь от неведомой опасности. Их крики быстро гасли.

Ника бежала, поскальзываясь на обледенелой мостовой. Сумку она уронила, шарф размотался и вился за спиной. Ноги несли её домой, туда, где осталась Леська. Наверно, в этом не было смысла – если мертвенная пелена пожирала город вместе с величественными дворцами, каналами и мостами, она не станет делать исключения для старой коммуналки тёти Миры. Но это же значило, что выбранное направление ничуть не хуже остальных.

Когда впереди замаячил дом, Вероника оглянулась. Прямо за спиной стояла белая пелена. Шарф, касаясь её, укоротился почти вдвое. Ника вскрикнула и побежала ещё быстрее, хотя минуту назад ей казалось, что это просто невозможно. Хватая ртом ледяной воздух, она влетела в подъезд и захлопнула дверь – металлический удар прозвучал как пушечный выстрел. Эхо смолкло, и подъезд окутала давящая тишина.

Вероника ожидала, что дверь и подъезд начнут исчезать, но ничего такого не происходило. Странно… неужели галлюцинация? Шарф всё ещё болтался за спиной; Ника сдёрнула его с шеи и внимательно осмотрела. Похоже, белизна пожирающая предметы и людей ей не померещилась. Конец шарфа был аккуратно отрезан, словно кто-то махнул бритвой!

Прошла минута, другая. Вероника стояла в нерешительности, комкая колючий лоскут. Дверь не спешила исчезнуть. А вдруг всё закончилось? Вдруг белизна… наелась?

Собравшись с духом, Вероника отбросила огрызок шарфа и осторожно приоткрыла дверь подъезда. Улица сгинула, за порогом находилось лишь белое ничего! Девушка попятилась, дрожа всем телом. В этот момент стальная дверь начала таять.

Если какой-то барьер сдерживал наступление, сейчас он стремительно слабел. Вероника вскрикнула и бросилась к лестнице. Её каблуки остро застучали по бетонным ступенькам, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвётся. Вероника ожидала, что белизна продолжит наступать вертикальной стеной, однако, она по какой-то причине поменяла свои свойства. Теперь белое ничего поднималось снизу, как вода во время наводнения. Первый и второй лестничный пролёты уже исчезли, скрытые молочного цвета пеленой. Теперь белизна медленно, как будто преодолевая сопротивление, подбиралась к третьему этажу. Это странно, пронеслось в голове у Вероники. Словно кто-то её сдерживает, давая мне возможность уйти.

Съёмная квартира располагалась на четвёртом этаже. Вероника дёрнула дверь – заперто! Если дома кто-то оставался, дверь, как правило, закрывалась на цепочку. Значит, Леська уже ушла. Это плохо, очень плохо! Вероника сунула руку в карман, в поисках ключа. На секунду её захлестнула ледяная волна ужаса – пальцы нащупали пригоршню мелких монет, и всё. Ника подумала, что бросила ключ в сумку. А сумка – её больше нет, исчезла вместе с тротуаром. Вероника проверила другой карман, и от сердца отлегло. Ключ был там, с пластмассовым брелоком в виде птички. Дрожащими пальцами девушка вставила ключ в скважину и дважды повернула его. Замок щёлкнул и дверь отворилась. Вероника успела войти в квартиру ровно в тот момент, когда пол лестничной клетки начал терять плотность, растворяясь в белом ничего.

– Леська! – закричала Вероника. – Ты дома?

В ответ – пугающая тишина. Всё правильно, Леська ушла сдавать свой экзамен. Ника влетела в кухню. Табурет возле подоконника – излюбленное место её соседки – пустовал, глиняный Пётр исчез. Ушла! И, конечно же, пропала в этом кошмаре, как и тысячи других людей.

За окном кухни было белым-бело. Вероника осознала, что квартира висит посреди белого ничего, как батискаф в океанских глубинах. Но почему?! Как это понимать?!

– Да что же здесь происходит! – заорала Вероника, в бессилии пнув ножку стола. Стол подпрыгнул и разбросанные Леськой стеки со звоном попадали на пол.

– Ничего хорошего, уж поверь, – донеслось откуда-то.

Вероника дёрнулась от неожиданности.

– Леська?!

– Разумеется, нет.

И в самом деле, голос был незнакомый, глубокий и журчащий. Вероника бросилась в коридор (никого!) и дальше в комнату. На кровати сидел чёрный одноглазый кот и помахивал хвостом.

– Ты – Вероника, художник, – сказал кот. – Правильно?

– Ага, – Ника нервно усмехнулась. – А ты, наверно, Кот Бегемот?

– Меня зовут Мрак, – произнёс кот. – Стыдно творческому человеку мыслить штампами.

– Убиться о стену… – пробормотала Ника, уязвлённая тем, что её отчитывает какая-то говорящая тварь, похожая на кота.

– Так и будем глазеть друг на друга? – спросил Мрак.

– А что ты предлагаешь?

– Убраться отсюда. Да поскорее.

– Куда мы пойдём?! – воскликнула Вероника. – Ты знаешь, что творится на улице?!

– Знаю. Поэтому и предлагаю уйти.

– Куда?!

– В Другие Земли, – сказал Мрак. – Под кроватью есть проход. Я покажу.

– Я не полезу туда! – отрезала Вероника. – Ни за что, даже не думай!

– Тебе придётся.

– А вот и нет!

– А вот и да!

Взгляды кота и девушки скрестились точно шпаги.

– Ладно, посмотрим! – сказала Вероника, плюхнувшись в кресло.

– Долго ждать не придётся, – спокойно произнёс Мрак. Этот участок полотна осыпается… быстро осыпается, кстати. Быстрее, чем я думал!

Вероника понятия не имела, о чём толкует кот, но спрашивать не собиралась. Она вообще не была на сто процентов уверена, что он ей не мерещится. В этот момент стены спальни начали таять.

– Вот видишь? – сказал Мрак. – Пока я удерживаю белизну своей магией. Но это, между прочим, требует больших усилий. Полотно осыпается!

– Ну ладно, ладно! – всплеснула руками Вероника. – Давай уйдём отсюда.

Кот только того и ждал. Он молнией шмыгнул под кровать, Вероника упала на четвереньки и поползла следом. Вдруг линолеум под её ладонями прогнулся, и лопнул, как мыльный пузырь. Ника, кувыркаясь, полетела в темноту. Она лишь успела подумать – пусть уж лучше темнота, чем белое ничего…

* * *

Девушка не знала, сколько продолжалось падение, но закончилось оно резким ударом обо что-то жёсткое. Дыхание пресеклось, зубы громко и болезненно щёлкнули, в глазах потемнело. На какое-то мгновение Ника лишилась чувств.

– Какая неприятность! Отряд Фердинанда Косого!

Вероника застонала и повернула голову на звук.

– Стонать будешь потом, ладно? – в сумерках обозначилась чёрная лохматая тень.

Тело стремительно наливалась болью. Вероника попыталась подняться и приглушённо вскрикнула.

– Говорю же тебе – тихо! – взъярился кот. – Вокруг рыщет сотня дагров и как минимум один шаман. Если нас найдут и тебе и мне крышка!

Вероника, сдержав стон, попыталась подняться. Со второй попытки ей удалось сесть; она отбросила волосы с лица и огляделась. Вокруг было сумрачно, в полумраке проступали кривые силуэты деревьев. Прохладный воздух, запах сосен, дождя и влажной земли. Подумать только – хвойный лес! – Ты можешь встать? – в темноте сверкнул жёлтый глаз.

– Я н… не…

– Чего ты мямлишь?! Головой ушиблась?

Кот был хамоватый, у Ники буквально чесались руки как следует оттаскать его за уши.

– Смотри, чтобы я тебя не ушибла, – пробормотала девушка.

Собрав волю в кулак, она поднялась на ноги. Её пошатывало, и она ухватилась за ближайший ствол. Кора была шершавая и липкая от смолы. Ника подумала, что вокруг всё слишком уж реалистично для галлюцинации. С другой стороны, ей было не с чем сравнивать – мало ли, какие глюки мерещатся сумасшедшим? Может, её давно заперли в комнате с мягкими стенами, кормят через трубочку и пичкают психотропными препаратами.

– Я сошла с ума? – спросила Вероника.

– Может и сошла, откуда я знаю? – сказал кот. – Я не врач, чтобы ставить диагнозы!

– Это всё не по-настоящему?

– Как же! – проворчал Мрак. – Держи карман шире!

Издалека послышался надрывный собачий лай и неясные, грубые окрики. Звуки был тревожные, они навевали мысли об охоте, где загнанную жертву травят псами.

– Что это там? – спросила Ника. – Вроде бы собаки?

– Это погоня, – сообщил Мрак.

– И за кем гонятся? – поинтересовалась девушка, заранее зная ответ.

– За нами. За тобой, если точнее.

Вдалеке, между деревьями, показались огоньки. Кто-то ломился через лес, освещая путь пылающими факелами.

– Всё, надо двигаться, – сказал кот. – Иди за мной, не отставай и не спотыкайся!

Вероника хотела спросить, что это за лес и как они сюда попали… но Мрак уже трусил через поляну, ежеминутно оглядываясь. Решив, что вопросы могут подождать, девушка двинулась следом. Погоня пробуждала животный инстинкт бежать, пока опасность не останется далеко позади.

Мрак сказал, по лесу рыщут какие-то дагры. Вероника даже не могла предположить, как они могут выглядеть, но, судя по обеспокоенности кота, ничего хорошего ожидать от них не приходилось.

Пробираться через лес оказалось непросто. Вероника не могла идти быстро – колючие ветви цеплялись за одежду, бугристые корни так и норовили сделать подножку. Похоже, несколько часов назад прошёл дождь, и земля была скользкой. Девушка тяжело дышала, мокрые от пота волосы липли к лицу. Мрак подгонял её, бегая кругами и осыпая бранью, но всё без толку.

– Я же не кошка! – раздражённо отвечала Вероника. – Ругайся, сколько влезет, быстрее я не могу!

С каждой минутой хриплые окрики и лай становились ближе, за деревьями маячили пылающие факела. Дагры (если это действительно были они) стремительно нагоняли девушку и кота.

– Всё, хватит, – сказал Мрак. – Попробуем иначе!

Вероника в изнеможении остановилась. Она подумала, что её компаньон предложит влезть на дерево и отсидеться там, пока отряд пройдёт мимо. Трудно сказать, сработало бы это в реальности, в фильмах срабатывало.

– Я не сумею залезть на дерево! – предупредила Вероника.

– А кто сказал лезть на дерево? – удивился кот. – Я такого не говорил!

Он подошёл к Нике и… потёрся о её ноги. Вот это было действительно неожиданно! Девушка уже собралась отпустить ехидный комментарий, когда Мрак начал… раздуваться! Нет, он не просто раздувался, он становился больше и больше, одновременно теряя плотность. Это было завораживающее и странное зрелище. Как если бы я нарисовала кота простым карандашом, а потом начала размазывать рисунок ластиком, подумала Ника. Кот понемногу терял очертания, делаясь похожим на чёрный дым или туман. Вскоре невесомая дымка затянула всё вокруг. Вероника огляделась и увидела над головой размытое жёлтое пятно. Вероятно, это был кошачий глаз.

– Мрак?

– Чего? – голос доносился отовсюду, словно в пещере.

– Что ты сделал?

– Я спрятал тебя от дагров, разумеется! Повезёт – не заметят.

– Значит, меня не видно?

– Нет.

– Почему?

– Потому что тебя окутал Мрак. Слышала такое выражение? А теперь помолчи! – жёлтый глаз недовольно полыхнул. – Тебя не видно, но прекрасно слышно!

Девушка прикусила язык. Она не желала быть услышанной даграми. Прошла минута, другая, и вот из-за деревьев показались существа, словно сбежавшие из ночных кошмаров. Бугристые, бесформенные лица, жёлтые клыки, тяжёлые челюсти и злобные, налитые кровью глаза… даже если бы Мрак её не предупредил, что дагры опасны, Вероника и сама бы догадалась, что от подобных тварей лучше держаться подальше. Багровые отсветы факелов делали их морды ещё страшнее. Дагры носили доспехи из тусклого металла, украшенные перьями, обрывками цепей, хвостами животных, варварскими талисманами из костей, камешков и ещё бог весть чего. У каждого дагра имелся кривой ятаган, топор, а то и просто шипастая дубина. Похоже, эти существа понятия не имели, что такое баня – даже на расстоянии Вероника чувствовала кислый, прогорклый запах. Так пахло в холодильнике, когда они с Леськой уехали на выходные, гулять по Выборгу, а в квартире выбило пробки.

Некоторые дагры вели каких-то страшных, чёрных псов. Отдалённо они напоминали догов, но Вероника (не слишком разбиравшаяся в породах), подозревала, что это какие-то особенные собаки, которых можно встретить только в Других Землях. Псы щеголяли шипастыми ошейниками; даже мускулистые дагры с трудом удерживали поводки. В голову Веронике пришла неприятная мысль – что собаки её унюхают и разорвут на части. Они действительно тянули влажными носами воздух, но почему-то не чувствовали девушку. Скорее всего, причиной тому было кошачье колдовство.

Вероника уже начала верить, что отряд пройдёт мимо и всё обойдётся, но тут среди деревьев показался старый морщинистый дагр. Он был одет в шкуры, на голове носил жёлтый медвежий череп, а на поясе – какие-то мешочки и погремушку из высушенной тыквы. Старик опирался на посох – кривую палку, увешанная феньками из перьев и клыков животных. Шаман! – догадалась Вероника. В ту же секунду их взгляды встретились.

Дагр хрипло заорал, указывая посохом на девушку. Начался переполох, воины окружили место, указанное шаманом. На Нику нацелились десятки острых клинков. Собаки лаяли и роняли из пастей белую пену.

Мрак начал ужиматься; сейчас он походил на джинна из мультика, который возвращался в свою лампу (с той лишь разницей, что одноглазый кот возвращался обратно в свои габариты). Полминуты, и это снова был обычный – по крайней мере, плотный – кот. Какой-то дагр проворно сцапал его и швырнул в тесную клетку, которую, вероятно, нёс специально для такого случая. Дверца с лязгом захлопнулась.

Отодвинув плечом подчинённых, в круг вошёл огромный дагр, одетый в блестящие доспехи и шлем с гребнем. Через его правый глаз проходил шрам, скорее всего, оставленный ударом ятагана. Не иначе, это и был Фердинанд Косой, которого упоминал Мрак. Он склонился к девушке, обдав её запахом протухшего козьего сыра.

– И это из-за тебя столько шума?

– Я не знаю, – пролепетала Вероника. – Я здесь случайно!

– Ты – художник?

– Ну, вообще-то… я ещё только учусь!

– Ага, ясно! – рыкнул дагр. – Связать её! Королева останется довольна!

Вероника не могла не заметить, с каким любопытством оглядывает свою пленницу Фердинанд Косой – похоже, он не ожидал, что Художником окажется щуплая молодая девчонка. Другим же даграм, кажется, было всё равно – услышав приказ, они радостно заголосили, потрясая оружием и факелами. Веронику связали грубыми, царапающими как наждак, верёвками. Крупный и, вероятно, самый вонючий в отряде дагр закинул её на плечо и потащил через лес. Он ежеминутно сморкался в ладонь и размазывал сопли по доспехам и одежде. Нике хотелось отключиться, потерять сознание, но этого почему-то не происходило. Ветки хлестали по лицу, и она крепко зажмурилась.

Спустя некоторое время отряд остановился. Вероника открыла глаза и обнаружила, что пейзаж поменялся – взошедшая луна осветила грунтовую, размытую дождём дорогу и бесконечную унылую степь. Сопливый дагр швырнул Нику на дно какой-то телеги. Только тогда сознание покинуло юную художницу.

* * *

Вероника очнулась от тряски – телегу, в которой её везли, подбрасывало на колдобинах. Девушка не знала, сколько времени провела в забытьи, но сейчас занимался серый рассвет. Было сыро и неуютно.

Разлепив глаза, она встретилась взглядом с Фердинандом Косым – тот, подъехав на лошади ближе, заглядывал в телегу, проверяя, на месте ли пленница. Увидев, что девушка очнулась, он едва заметно ей кивнул.

Борта телеги были достаточно высокими, так что Ника не видела других дагров, и только слышала их голоса и тяжёлые шаги. Возок был завален походным снаряжением, упакованным в ящики, парусиновые тюки и бочонки. Вероника села, прислонившись к борту. Руки и ноги затекли от верёвок, и она стала шевелить пальцами и ступнями, пытаясь вернуть им чувствительность.

– Доброе утро!

Девушка вздрогнула – она только сейчас заметила, что компанию ей составляет Мрак, запертый в клетку.

– Очень доброе, ага, – проворчала Вероника. В конечности понемногу возвращалась чувствительность, их уже начало покалывать.

– В том, что нас поймали, есть свои плюсы, – сказал кот. – Не придётся топать в столицу пешком.

– Да ты шутник! Зачем, кстати, нам нужно в столицу? А то я запамятовала!

– Ты должна победить королеву.

– Чего-чего?

– Не чего, а кого, – произнёс Мрак. – Злую королеву, которая разрушает миры.

– Я что, похожа на героя из книжки? – Вероника одарила кота недобрым взглядом. – Сам сражайся со своей королевой. Я тебе не нанималась.

– Тебе придётся! Потому что ты – новый Художник.

– Слушай, если ты думаешь, что я понимаю, о чём речь, ты ошибаешься! Я вообще ничегошеньки не понимаю!

– Так спрашивай!

– Ладно, – девушка пожала плечами. – Что случилось с моим городом?

– Он исчез.

– А с людьми?

– Они тоже исчезли, – сказал Мрак ровным голосом. Твоего мира больше нет. Ты единственная, кто спасся.

Вероника не могла осмыслить это. Кот наверняка преувеличивал, не мог целый мир взять, и вдруг сгинуть неизвестно куда!

– Мрак, я всё равно ничего не понимаю. Объясни мне, пожалуйста, что это за место и что вообще происходит.

– Тогда слушай! – кот напустил на себя важный вид. Давным-давно на свете жил Художник. Неизвестно, откуда он пришёл, чем занимался в молодости. Когда появились люди, коты и другие существа, он уже был старым. Художник мог рисовать.

– Так это ж ясно, – ввернула Вероника. – На то он и…

– Ничего не ясно! – оборвал её Мрак. – Художник рисовал миры и населял их живыми существами. Он создавал в своём воображении картины, которые становились реальностью. Так он создал тысячи и тысячи миров, множество земель, которые существовали одновременно, как рисунки на страницах одного блокнота. Художник мог путешествовать между мирами, а со временем появились волшебники – те, кто познал природу вещей. Они тоже могли переходить из одного мира в другой, набираясь мудрости. Но никто из них не мог того, что мог Художник – создавать что-то из ничего.

– Ты говоришь о боге? – уточнила Вероника. – Вы называете бога Художником?

– Нет. В каждом мире есть свои боги, бессмертные существа, поддерживающие равновесие тьмы и света. Это всего лишь неотъемлемая часть картины. Художник был смертным. – Понятно, и что же было дальше?

– А дальше – появилась королева. Она ненавидела Художника и все его творения.

– Просто так ненавидела? – удивилась девушка. – Без причины?

– Думаю, она просто была недовольна той судьбой, которую уготовал для неё Художник, и взращивала свою ненависть, – нехотя произнёс кот. – Сейчас это уже не важно. Важно, что она убила художника, а потом начала уничтожать его картины. Королева использовала Хрустальный Куб – предмет, в котором сосредоточилась чёрная магия. Твой мир был последней уцелевшей картиной Художника. Теперь осталось только это место – Другие Земли. Но королева и этот последний обрывок полотна отправит в небытие, только соберётся с силами.

– А где же она сама будет жить?

– Нигде, – сказал Мрак. – Кто сказал, что она хочет жить? Она хочет уничтожить всё, что было создано Художником, а значит и себя саму.

Всё это напоминало сюжет не слишком-то оригинального фэнтези-романа, однако Вероника спросила:

– Ладно, а я здесь причём?

– По легенде, когда последнее полотно осыплется и последняя надежда угаснет, появится новый Художник, который исправит всё, что натворила королева.

– А ты не ошибся с художником? Я даже не отличница. У меня по анатомии тройки, и по дизайну…

Мрак не удостоил девушку ответом. Да она и сама понимала, что говорит чепуху.

– Ну, хорошо! Прекрасно! – сдалась Вероника. – Положим, всё, что ты говоришь – правда.

– Разумеется, – сказал Мрак.

– Выходит, ты притащил меня в королевство, которым правит злая колдунья, к тому же имеющая на меня зуб! С ума сойти! Может тут и Волдеморт есть? И эти… эльфы с гномами?

– Про Волдеморта не слышал, – сказал Мрак. – А гномов хватает, что есть, то есть… гастарбайтеры! Понаехали, проходу нет!

Вероника лишь покачала головой. Злость искала выхода, раздражение клокотало в груди, но девушка не пыталась унять эти эмоции. Лучше злиться, чем трястись от ужаса.

– И что эта ваша колдунья, кто она?

– Королева Дарси, фарфоровая кукла.

– Это шутка?

– Нет, – Мрак зыркнул на Нику единственным глазом. Королева Дарси – это не шутка. И не повод для шуток. Это злая ведьма, хуже которой нет, не было, и вероятно не будет. Она пролила столько крови, что можно наполнить океан… а может и больше!

– Ты же это в переносном смысле? – уточнила Вероника.

– В прямом! Королева Дарси отправляет в небытие целые миры, со всеми обитателями. Тысячи и тысячи миров перестали существовать по её милости. Также исчез и твой мир. Был – и нет!

До Ники начал доходить смысл сказанного. Её мир исчез. Все, кого она знала, перестали существовать. Родители, друзья, учителя – всех этих людей больше нет. Города и улицы, по которым она ходила – всё исчезло, стёрто без остатка. И это не исправить. Голова закружилась, перед глазами поплыло. Мрак что-то говорил, но Вероника его не слушала. Она упала ничком и рыдала, рыдала, рыдала…

* * *

– Ты уже придумала, как будешь нас отсюда вытаскивать? – поинтересовался Мрак.

Телега тряслась по колдобинам уже несколько часов. Похоже, дагры торопились доставить королеве свою добычу. Время от времени главный дагр – Фердинанд Косой заглядывал в телегу, но, в целом, ничего нового не происходило.

– Ты издеваешься?

– Ничуть, – одноглазый кот говорил со спокойной уверенностью. – Всё что рисует Художник, становится реальным. Имея такую силу, не проблема разобраться с дюжиной паршивых дагров… ну, или сотней.

– Знаешь, все мои рисунки – это просто рисунки, – устало произнесла Вероника.

– Так было раньше, – сказал Мрак. – На первых порах королеве противостояли мудрые Волшебники, они нарочно лишили твой мир магии. Им было известно, что однажды там родится новый Художник. Ты не могла проявить себя, и осталась невидима для королевы Дарси.

– Тебя послушать – так всё вертится исключительно вокруг меня!

Кот недовольно фыркнул:

– Так ты попробуешь что-нибудь нарисовать?

– У меня руки связаны! – девушка подняла скрученные верёвкой запястья. – Видишь?

– Тебе нужен нож, чтобы разрезать верёвки?

– Не помешал бы!

– Тогда возьми и нарисуй его! – раздражённо бросил Мрак.

Это было бы удобно, подумала Вероника. Понадобился ножик – раз! – и пожалуйста. Она вспомнила кухонный нож с выщербленным лезвием, который Леська регулярно пачкала глиной, используя вместо мастихина.

– Знаешь, когда я улепётывала от белого тумана, пожирающего мир, я забыла захватить с собой набор карандашей, язвительно ответила Ника.

– Вон, уголёк валяется, – сказал Мрак, указывая Веронике под ноги. – Думаю, сойдёт.

Ника хотела сказать ещё какую-нибудь гадость, но прикусила язык – у неё не было оснований не доверять коту. Во всяком случае, всё, что он ей говорил, пока что сбывалось.

Вздохнув, девушка протянула связанные руки и схватила уголёк. Никакой бумаги или холста здесь, понятное дело, не было, поэтому она решила рисовать прямо на деревянном полу телеги. Даже в таком положении, она без труда смогла изобразить свой кухонный нож. Несколько мгновений ничего не происходило, и Вероника уже приготовилась сказать нечто вроде «Ну вот, убедился? Я обычная студентка, а вовсе не Художник с колдовской силой», как вдруг о дно телеги что-то глухо стукнуло. Вероника поперхнулась от удивления: у её ног лежал тот самый нож, которым она каждое утро резала колбасу и хлеб.

– Ну вот, убедилась? – проворчал Мрак, использовав ту самую фразу, которую не успела озвучить Ника.

Без лишних слов, девушка подняла нож, зажала его между коленей и начала пилить верёвки. Через минуту она была свободна. Спрятав нож в карман пальто, Вероника потёрла исцарапанные, посиневшие запястья. Она собралась было заняться клеткой, но Мрак обошёлся без её помощи. Он снова изменил плотность тела, став похожим на дым, и прошёл сквозь прутья решётки.

– Так ты мог и раньше это проделать? – укоризненно произнесла Ника.

– Ну да.

– А чего тянул?

– Мне и внутри было неплохо, – Мрак потянулся, выгнув спину. – Давай как-нибудь избавимся от дагров. Я даже здесь чувствую их мерзкий запах!

Вероника задумалась. Пожалуй, было бы неплохо заполучить пулемёт… хотя, нет – слишком громоздко. Сойдёт и автомат! Вдохновлённая первым успехом, девушка принялась царапать угольком на полу автомат Калашникова. В художественной школе ей доводилось рисовать советских солдат, и она примерно представляла, как выглядит АК. Прошла минута, другая; Вероника открыла глаза и огляделась. Ничего похожего на автомат она не увидела.

– Где он?

Мрак подозрительно огляделся:

– Кто?

– Автомат! Я делала всё так же, как и с ножом!

– Значит, не так! – наставительно произнёс кот. – Попробуй ещё раз!

Вероника по очереди попыталась изобразить автомат, ручную гранату, динамитную шашку, бензопилу и маникюрные ножницы – всё без толку.

– Это не работает! – она в отчаянии пнула ногой борт телеги. У неё возникло неприятное подозрение, что с ножом всё вышло просто, потому что она точно знала, как он выглядит. А вот с автоматом… кажется, если бы он и появился, то оказался бы куском дерева и железа, из которого можно было бы даже не пытаться выстрелить. – Мне просто не хватает воображения!

– Ничего! – Мрак казался невозмутимым. – Отдохнёшь, и попробуешь ещё раз.

Вдалеке протрубил рог.

– Похоже, мы приближаемся к столице, – сказал кот.

Вероника рискнула выглянуть из-за борта. Отряд, растянувшись цепью, поднимался на мост, а внизу бежала бурная река. Телега с пленниками ехала в середине колонны, влекомая парой лошадей. На другом берегу возвышалась угрюмая крепостная стена; ворота были обиты железными листами, круглые каменные башни вонзались в тёмное, предгрозовое небо.

Взгляд Ники встретился со взглядом Фердинанда Косого – тот ехал прямо за ними. Вероника быстро нырнула внутрь – этот дагр казался поумнее остальных, и он, скорее всего, быстро сообразит, что пленнице удалось избавиться от верёвок. Не успела она сказать коту, что ему стоит просочиться обратно в клетку, как конвоир подъехал ближе.

Ника вжалась в деревянную стенку, предвкушая неприятности, но к её изумлению, Фердинанд Косой сказал совсем негромко:

– Если хотите бежать, это лучший момент.

– Ч-что?.. – Вероника решила, что ослышалась.

– Если ты действительно Художница, то только в твоей власти остановить королеву Дарси, – и спустя несколько секунд добавил: – Я совсем не горю желанием исчезнуть.

Ника поняла, что терять время, пытаясь вообразить пулемёт – непозволительная роскошь. Бежать надо было прямо сейчас.

– Мрак, если что – не обижайся.

– Ты о чём? – насторожился кот.

Вместо ответа Вероника схватила его в охапку, поднялась в полный рост, и прыгнула.

* * *

Мрак был вне себя. Нику ещё никогда не осыпали столь отборной, витиеватой бранью.

– Да успокойся ты! Главное – мы сбежали.

– Сбежали, да! Сиганули с моста! Какой позор! – вопил Мрак, отряхиваясь. – Что, нельзя было обставить побег красиво? С магией?!

– Ты просто не любишь воду!

– Да, я не люблю воду! – вскинулся Мрак. – Я же кот! И мы чуть не утонули!

– Ничего подобного, – возразила Вероника. – Я нормально плаваю. Я, между прочим, выросла у моря!

На самом деле, прыжок был рискованный, и они чудом уцелели. Мост был высоким, вода холодной, а течение – стремительным. Кроме того, вслед беглецам полетели копья, дротики, и выпущенные из пращей увесистые камни. Вероника сумела выбраться на берег и вытащить Мрака, который отчаянно царапался и кусался.

– Послушай, за нами наверно гонятся, – сказала девушка, выжимая волосы. С одежды текло ручьём, но тут уж ничего не поделаешь, сушиться было некогда.

– Пускай гонятся, – сказал Мрак сердитым голосом. Не догонят. Я знаю много тайных троп.

У Вероники немного отлегло от сердца. Покинув скользкий, глинистый берег, девушка и кот углубились в непролазную ивовую рощу. Мрак уверенно отыскивал едва заметные между деревьев и зарослей колючего кустарника тропки. Некоторое время Веронике пришлось брести вдоль ручья, по колено в воде и с котом на руках. Мрак объяснил, так было нужно, чтобы сбить со следа собак. Вероника не возражала она готова была с головой окунуться в ручей, лишь бы избежать встречи с дагровыми псами.

Последний час или полтора Ника шла, опустив голову и сосредоточенно глядя под ноги. Она измоталась до предела, сил хватало только на то, чтобы переставлять ноги, а внимания – на то, чтобы не спотыкаться о корни и камни.

– Ты останешься здесь, а мне нужно уйти, – сказал Мрак. Он привёл Нику к небольшой пещерке, окружённой деревьями.

– Куда ты пойдёшь? – Вероника вдруг испугалась, что кот её бросит. Он был невыносим, но всё-таки он был её единственным союзником в этом враждебном, неизведанном мире.

– Я должен посетить оракула, – сказал Мрак. – Нам нужно предсказание.

– Ты скоро?

– Жди и дождёшься, – кот юркнул в кусты и был таков.

Вероника со вздохом заглянула в пещеру. Внутри было сухо, и на том спасибо. Сейчас бы плед… и пару таблеток аспирина, – подумала Ника. И что-нибудь поесть. Горячую пиццу, например.

От нечего делать Вероника отыскала небольшой острый камешек и, чувствуя себя пещерным человеком, начала практиковать наскальную живопись.

Спустя время на дне пещеры возник аккуратно сложенный коричневый плед, рядом появилась упаковка аспирина и плоская оранжевая коробка. В воздухе разлился восхитительный запах сыра и салями. Похоже, всё работало именно так, как она предположила – ей удавалось создавать простые вещи, которые она себе хорошо представляла. Кот говорил о создании миров – что ж, королева её явно переоценивала, если выслала за ней целый отряд дагров – пока что её уровень сводился к созданию пиццы.

* * *

Мрак вернулся на следующий день, ближе к вечеру. За это время Вероника успела высушить одежду, съесть пиццу, снова проголодаться, и заработать нервный тик на оба глаза. В каждом шорохе ей мерещились шаги дагров или других неведомых чудовищ, а ночью она вообще не сомкнула глаз от страха. Чтобы как-то убить время, Ника пыталась нарисовать разные предметы, но у неё ничего не вышло. От одиночества и многочисленных провалов, настроение Вероники с каждым часом становилось всё хуже и хуже.

Едва Мрак появился у пещеры, Вероника напустилась на него:

– Где ты пропадал?! Знаешь, как я переживала?! А вдруг бы пришли дагры или ещё кто-нибудь?!

– Вижу, ты освоилась со своей силой? – Мрак смотрел на плед и пустую коробку из-под пиццы.

– Нет! Моих сил хватает лишь на какую-то ерунду я не могу создать чего-то по-настоящему полезного!

– Плохо, – сказал кот. – Потому что времени не осталось. Сегодня королева Дарси даёт торжественный ужин. После этого она завершит свою работу.

– Что? О чём ты говоришь? – Веронике стало не по себе, она очень надеялась, что неправильно поняла кота.

– Оракул поведал мне, что королева сотрёт Другие Земли. И тогда не останется ничего. Не будет ни пространства, ни времени.

– Одна пустота?

– Даже пустоты не будет. Пустота – это знаешь ли, тоже пространство.

Вероника молча переваривала услышанное. Значит, белое ничего, сожравшее её мир, скоро вернётся. И тогда всё станет неважно, потому что не будет ни плохого, ни хорошего. Как бы это понравилось Босху, писавшему демонов и адские муки? Считал бы он, что изображает истинный ужас, увидев белое ничего?

– Мрак, ведь это можно как-то остановить? Да?

– Мы попробуем.

– Мы с тобой?

– Конечно, больше некому, – угрюмо произнёс кот.

Расстановка сил была – хуже не придумаешь. Но сидеть в пещере и дожидаться финала – тоже не вариант.

– Мы одни? Против королевы, дагров и всех остальных? А этот твой оракул, может он захочет помочь? – с надеждой спросила Вероника.

– Оракул, это говорящее дерево, – сказал Мрак. – Может осыпать дагров листьями, если они сами к нему заявятся. Ладно, пора выдвигаться!

Когда Вероника и Мрак вышли к городским стенам, начало смеркаться. Над башнями поднялась жёлтая, непривычно большая луна.

– Ты должна как-то провести нас в город, – сказал Мрак.

– Чего? – опешила Вероника. – Я не могу!

– А остановить Дарси ты хочешь? Тогда напряги воображение и придумай самый простой способ попасть за стену! Нику раздражала и нервировала сложившаяся ситуация. Кот ожидал от неё чудес, при том, что никаких чудес показать она не могла.

– Не знаю! Самый простой способ – пройти через ворота, как нормальные люди!

Ника со злостью схватила кусок ветки, валяющийся под ногами, и начертила на песке два прямоугольника. Едва Ника завершила рисунок, в стене возникли ворота. Металлические створки были гостеприимно распахнуты.

– Обалдеть, – пробормотала девушка. Несмотря на то, что изображённый ею рисунок мог сделать даже двухлетка, ворота выглядели вполне натурально. Получается, досконально передать все детали городских ворот – гвозди, доски, листы железа – не самое главное. Важно хорошо себе их представить. Вероника подумала, будь у неё достаточно времени, она смогла бы разобраться со своими способностями.

– Идём быстрее, – сказал Мрак, – пока никто не заметил, что мы затеяли перепланировку городских укреплений.

Столица выглядела как обычный средневековый город: брусчатые мостовые, дома с черепичными крышами, деревянные вывески. В центре города возвышался массивный каменный дворец.

– Замок охраняется, отборные силы дагров патрулируют территорию день и ночь, – сказал Мрак. – Мы попробуем пробраться внутрь через кухню. Понадеемся на старых знакомых.

– У тебя есть связи на кухне?

– Само собой у меня есть связи на кухне, – фыркнул Мрак, – я же кот, забыла?

Вероника и Мрак обогнули замок по прилегающим к площади улицам. Кое-как перемахнув через кирпичную стену, усыпанную поверху битым стеклом, они оказались на просторном дворе, освещённом парой фонарей. С торца замок выглядел, словно какая-нибудь фабрика в предместьях Лондона девятнадцатого века. Кирпичные трубы, разной высоты, толщины и формы коптили вечернее небо. Девушка и кот пересекли внутренний двор, заставленный бочонками и ящиками, и остановились у деревянной, скреплённой железными полосами двери. Вероника заглянула в закопчённое окошко.

Кухня была огромной. Среди плит и разделочных столов носились люди (и не только) в поварских колпаках, фартуках и халатах; они помешивали что-то в огромных котлах, таскали здоровенные чаны и кастрюли. Вероника слышала звон посуды, глухие удары (кто-то усердно рубил мясо), шипение летящего в огонь жира и гул пламени в печах. Повара громко переговаривались, отдавали приказания подручным. Мрак издал скрипучее «мяу!» и царапнул когтями в дверь.

– Спрячься пока, – сказал кот, и девушка отошла в тень.

Вскоре дверь отворилась. На плиты, которыми был вымощен двор, лёг прямоугольник жёлтого света, в котором маячила чья-то массивная тень.

– Мрак, дружище!

Вероника в жизни не слышала такого раскатистого, густого баса. Подобный голос должен был принадлежать очень крупному мужчине.

– Тиль, давно не виделись! Много работы?

– Готовим торжественный ужин! Королева стёрла ещё несколько миров, по этому случаю во дворце праздник… сам понимаешь.

– Я был там и видел, как исчез один из миров, – ровным голосом произнёс Мрак.

– Не будем об этом, ага? Не здесь. Дык может, тебе молока вынести?

– Тиль, можно тебя на два слова?

Из дверного проёма появился человек огромного роста и массивного сложения. Приглядевшись, Вероника поняла, что ошиблась – это был не человек. Это был прямоходящий свин, одетый в засаленный поварской халат. Мясистое рыло, торчащие кверху клыки, покрытые щетиной уши – у приятеля Мрака в самом деле была свиная башка. Из-под подола торчали копыта, и как могла предположить Вероника, где-то под халатом скрывался поросячий хвост. Тиль закрыл дверь, присел на корточки и уставился на кота маленькими, заплывшими жиром глазками.

– Чой-то стряслось?

– Тиль, я привёл друга.

Вероника вышла из тени и неуверенно улыбнулась:

– Здравствуйте!

– Привет! – Тиль недовольно хрюкнул. – Ты хто?

– Это новый Художник, – сообщил Мрак.

– Да ладно! – свин аж подскочил. – Ты это серьёзно?

– Более чем.

Тиль, стуча копытами по выщербленным плитам, обошёл вокруг Ники.

– Почему всё художники такие щуплые? Вас чё, плохо кормят?

– Я студентка, – Вероника нервно усмехнулась.

Тиль сочувственно похрюкал:

– А, ну тогда ясно! И чё вам от меня надо?

– Тиль, ты проведёшь нас в замок?

– Это опасно!

– А вот это уже не важно, – сказал Мрак. – Оракул сказал, сегодня королева сотрёт Другие Земли.

Свин, такой большой и сердитый, испуганно хрюкнул. Вероника и Мрак терпеливо ждали, какое решение он примет.

– Ладно, чего уж! – протянул Тиль. – Всё одно, пропадать!.. На кухне было жарко и душно. Гремели медные котлы, шипело раскалённое масло. В центре стоял квадратный стол, там кто-то громко и противно чавкал. Вероника присмотрелась, и едва не лишилась чувств: она смотрела, и не могла понять, кого (или что) видит. Существо стояло на коленях, вцепившись костлявыми руками в край стола. Его огромные, влажные глаза бессмысленно вытаращились. Верхняя часть головы была срезана, и там, где должны находиться мозги, шевелилось что-то красное. Вероника поняла, что это куски мяса.

– Это что? – спросила Вероника бесцветным голосом.

– Мясожувка, – пожал плечами Тиль. – Делает фарш. Ты что, никогда мясожувки не видела?

Челюсти существа безостановочно двигались, изо рта, в подставленную миску, падало пережёванное мясо.

Нику затошнило. Она подумала, что уже никогда не сможет есть котлеты.

– Идём же, – сказал Тиль.

Вероника увидела, как поварёнок взял из кастрюли пригоршню мяса и с равнодушным видом кинул в опустевшую голову. Девушка была счастлива, когда Тиль вывел их из кухни.

– Подниметесь по этой лестнице, потом прямо по коридору и попадёте в тронный зал, – произнёс Тиль. – Это самый короткий путь наверх во всём замке.

– Из кухни? Почему? – удивилась Вероника.

– Чтобы еда не остывала, пока её до тронного зала нести будут. Вельможи оно того, – Тиль выразительно хрюкнул, пожрать не дураки!

– Тиль, ты нам сильно помог! – сказал Мрак.

– Ага, ещё бы. Вы там это, осторожней! Наверху полно дагров!

Поднимаясь по скрипучей лестнице, Вероника пыталась унять дрожь в руках и коленях. Что они собираются делать? Как будут сражаться с королевой? Мрак ожидает, что я выдам очередное чудо, с тревогой думала Ника. Однако никакой гарантии, что чудо состоится, не имелось.

Тиль ошибся, дагров наверху не было. Мало того, двери в конце коридора оказались распахнуты. В этой тишине чувствовалась угроза, девушка чувствовала себя так, словно по доброй воле идёт в западню. Ей было бы спокойней, окажись тут сотня до зубов вооружённых стражей.

Вероника и Мрак вошли в тронный зал. Огромное, мрачное помещение, освещённое чадящими светильниками, не охранялось. В конце зала стоял трон, высеченный из камня, похожего на оникс, на нём сидела королева Дарси. Это была фарфоровая кукла, ростом не более полуметра. Ещё полметра ей добавляли острые, загнутые рога.

– У неё рога? – спросила Вероника вполголоса.

– Как видишь, – ответил Мрак.

– Почему?

– А почему бы нет? Рассказывают, у Художника тоже были рога.

– У людей не бывает рогов.

– С чего ты решила, что Художник был человеком?

В общем-то, поспорить с котом было сложно.

– Я ждала тебя! – сказала королева Дарси. Её чистый, звенящий голос не вязался с образом злобной ведьмы, что уж говорить о кукольном платьице и милом, ангельском личике.

– Ну вот, я пришла, – сказала Вероника. – Что теперь?

– Для начала, мы сделаем так, – кукла погладила хрустальный куб, который покоился на её коленях. В тот же миг, на полу возникла светящаяся линия. Она разрасталась, загибаясь, пока не окружила девушку и кота. Теперь они стояли в центре мерцающего круга, словно участники какого-нибудь ритуала.

– И как это понимать? – спросила Вероника.

– Ты умрёшь, если переступишь черту, – сообщила королева.

Может, она и преувеличивала, но Вероника решила, что не станет проверять эффективность этого заклятия.

– Ты пленила нас, довольна? – произнёс Мрак. – Что теперь будешь делать?

– Теперь я завершу свою работу. Я хотела, чтобы при этом присутствовал новый Художник. Это сделает момент ещё торжественней!

– Зачем ты это делаешь? – голос Ники дрожал, но уже не от страха, а от злости. – Зачем ты уничтожила мой мир?

– Это месть! – воскликнула рогатая кукла.

– Ты убила Художника, разве этого недостаточно?!

– Она убила не только Художника, – произнёс Мрак. Прежде, она убила его маленькую дочку.

Королева Дарси нахмурилась, её алые губы злобно искривились. Похоже, тема, которой коснулся Мрак, была ей неприятна.

– Знаешь, откуда взялась королева Дарси? – продолжал кот. – Художник нарисовал её в подарок своей дочери.

– Ты убила… ребёнка? – Вероника не верила своим ушам. – За что?!

Дарси спрыгнула с трона, осторожно положила на него хрустальный куб и подошла к пленникам.

– У меня были причины поступить так.

– Какие могут быть причины убить ребёнка?

– Она играла со мной! – королева топнула ногой. – ИГРАЛА!

– Играла? – Вероника не понимала, о чём толкует рогатая кукла. – Во что?

– В чаепитие, например. Она сажала меня за стол… меня и обычных кукол. Расставляла чайный сервиз. Только никакого чая не было, всё это было понарошку! Она наливала пустоту из чайника, протягивала мне чашку, и говорила: «Мисс Дарси, не хотите ли чаю?» Она спрашивала, хочу ли я чаю!

Королева кипела от злости, Вероника никогда не видела, чтобы кто-то ТАК злился.

– Это было изощрённое издевательство! Я брала пустую чашку и притворялась, что пью чай! Как же я ненавидела её в этот момент! Я действительно хотела чая! Хотела ощутить его вкус, аромат, почувствовать ладонями тепло чашки. Но я фарфоровая! Фарфоровая, понимаешь?! – рогатая кукла протянула руку, демонстрируя Веронике безупречные белые пальчики. – А потом она укладывала меня спать. Накрывала кружевным одеялом, поправляла подушку. Как будто я могла замёрзнуть. Как будто я нуждалась в отдыхе и сне. Всю ночь я смотрела в темноту и грезила, как однажды отомщу своей хозяйке и её отцу за это унижение. А утром она спрашивала: «Что тебе снилось, мисс Дарси?»

Королева рассмеялась, и это был самый горький смех, который только доводилось слышать Веронике.

– Эта девочка наверно любила тебя.

– Да, дети любят своих кукол. Людям вообще свойственно привязываться к вещам. Только я – необычная вещь, – королева наклонилась к Веронике и доверительно произнесла: Знаешь, Художник не был святым, как о нём рассказывают.

– Может быть, – пожала плечами девушка. – Я с ним не знакома.

– Запереть живую душу в этом омерзительном, нелепом теле, – королева больше не кричала. Она говорила тихо, но от её голоса по коже шёл мороз. – Это было жестоко. Но я отомстила. Я отравила свою хозяйку, дала ей крысиный яд и смотрела, как она корчится. У неё изо рта летела пена, как у бешеной собаки. Знаешь, что было дальше?

– Ты убила Художника, да?

– Не совсем. Вышло даже лучше, чем я ожидала. Он увидел, что случилось с его ненаглядной дочкой, и сошёл с ума. Да-да, он спятил! – королева усмехнулась. – Он долго выл, обнимал безжизненное тело… а потом протянул его мне со словами «Возьми же свою куклу. Поиграй с мисс Дарси». Справедливость восторжествовала! Мы поменялись местами, теперь она была куклой, а я – хозяйкой!

– Художник принял тебя за свою дочь? – Веронике было искренне жаль девочку и её отца, павших от руки отвратительного, безумного (пусть и глубоко несчастного) существа.

– Да, представь себе! Я попросила его об одной услуге нарисовать этот магический куб. Он сделал, как я хотела старый дурак ни в чём не мог отказать своей принцессе, этой глупой, избалованной девчонке. Так я получила магическую силу и стала королевой.

Рогатая кукла вернулась на трон и положила хрустальный куб себе на колени. Её ножки, обутые в крохотные туфельки слегка не доставали до пола.

– Спустя какое-то время Художник зачах и умер, а я царствовала, постепенно уничтожая один мир за другим, отправляя в небытие все его творения. Поверь, это кропотливая и неблагодарная работа. Но уже очень скоро от его уродливых полотен не останется ровным счётом ничего! Ни ты, ни твоя бестия, – королева кивнула на кота, сидевшего у ног Ники, – уже ничего не в состоянии изменить.

– Попрошу обращаться ко мне уважительней, – прошипел Мрак. – Всё-таки я – последняя работа Художника!

– Погоди, – Вероника удивлённо посмотрела на своего спутника, – Дарси сказала, что последний рисунок Художника – магический куб!

– Ничего подобного! – сказал Мрак. – Перед смертью разум Художника прояснился. И он нарисовал меня… на полу своей темницы, куском угля. Нарисовал, и тут же испустил дух.

– Так и есть, – нехотя подтвердила королева. – Нарисовал Кота-который-найдёт-нового-Художника. Видно, разум у старика прояснился недостаточно.

– Хочу заметить, со своим предназначением я справился, – сказал Мрак.

– А толку? – пожала плечами рогатая кукла. – Сейчас я сотру Другие Земли, и всё закончится.

Королева Дарси подняла над головой куб. Полыхнула белая вспышка и Вероника зажмурилась. Когда она открыла глаза, тронный зал стремительно исчезал. Стены теряли плотность, поглощаемые белым ничего, одна за другой таяли колонны. Королева смеялась, пока и её вместе с троном и магическим кубом не поглотила белизна.

– Останови это! – крикнул Мрак.

– Я не могу! – Вероника была бы рада убежать, но бежать было попросту некуда. – Я не знаю как! Мне даже нечем рисовать!

– Неправда! – Мрак вцепился когтями в руку Вероники, оставив на ней глубокие царапины. Несколько капель крови тут же упали на пол. – Чего ты хочешь?! Вот тебе краска!

– Но…

– Ты хочешь жить, или нет?!

Да, больше всего сейчас Вероника хотела выжить, хотела остаться невредимой в этом безумии. Чувствовать радость, печаль, удовольствие, боль, не важно, что именно. Она хотела, чтобы хоть маленький клочок холста под её ногами уцелел!

Не особо задумываясь, что именно делает, Вероника размазала собственную кровь носком ботинка. Провела линию, как провела бы красным карандашом по бумаге. И белизна, со всех сторон обступившая Нику, остановилась. Девушка поняла, что её желание исполнилось. Она совершила чудо, но совершила его слишком поздно.

– У тебя получилось, – произнёс кот.

Вокруг стояла сплошная белизна. Пространство и время, верх и низ, вся существовавшая некогда материя и все законы физики – всё это было стёрто.

– Ничего же не осталось! – воскликнула Вероника. – Ты разве не видишь? Вообще ничего!

– Действительно, – согласился Мрак. – Что ж, придётся нарисовать.

– Что нарисовать?!

– Всё! – веско произнёс кот. – Все миры. Заново.

Вероника огляделась. Вокруг было абсолютное ничего, белое и пустое как лист бумаги. Это невозможно. Она не справится. Никто не справится!

– Я не смогу. На это уйдёт миллион лет.

– Ты куда-то спешишь? – осведомился Мрак.

Вопрос был риторический. Белая пустота высасывала мысли и чувства, смотреть на неё было невмоготу. Так сухая губка жадно тянет в себя воду.

Море, подумала Ника. Вот что я нарисую первым. Тёплое море, как дома. На него будет приятно посмотреть.

Вероника вытащила из кармана нож – первую вещь, которую нарисовала, оказавшись в Других Землях. Из надрезанного запястья полилась тонкая, прерывистая струйка крови. Девушка наклонилась и провела пальцами по упавшим на пол каплям крови, придав им сходство с волной. Вскоре тишину нарушили первые звуки нового мира – плеск воды и крики чаек…

Василий В. Головачёв

Коса на камень

01

Начальник стройтреста Министерства обороны Батыршин всегда перед подчинёнными старался не показывать плохого настроения, поэтому капитан Артём Чащин не ждал от вызова к начальнику ничего плохого. Со своими заданиями капитан справлялся хорошо, претензий к нему не должно было быть никаких.

В приёмную Батыршина вошёл ещё один офицер, капитан Карпов, специалист по авиаразведке, с которым Чащин не раз выполнял совместные задания, и Артём догадался, что им снова придётся лететь куда-нибудь вместе.

Так оно и случилось.

Секретарь Батыршина пригласил их к начальнику, и оба, обменявшись рукопожатиями и понимающими полуулыбками, шагнули в кабинет.

Полковник был один, перебирал бумаги на столе, поглядывая на экран компьютера. В строительных войсках Министерства обороны он проработал более двадцати лет и считался хорошим специалистом, легко находя общий язык с подчинёнными.

– Ага, – сказал он, кинув взгляд на вошедших, – не опоздали, хорошо. Давайте сразу к делу, пока погода хорошая.

– Смотря где, – сказал Карпов, крепыш плотного телосложения, горбоносый, кареглазый, с уверенными движениями. – Главное, чтобы она была хорошая там, куда вы нас пошлёте.

Батыршин усмехнулся.

– Догадливый, Филипп Николаич, действительно, вам хорошая погода нужней. Могу успокоить: хоть и летите вы к чёрту на кулички, на берег Медвежьей Губы.

– Где это? – поинтересовался Чащин, пытаясь вспомнить карту Заполярья.

– Охотское море.

– Далеко.

– Триста по прямой. – Батыршин имел в виду расстояние между Норильском и берегом моря. – Там около сорока лет назад побывал отряд Российского географического общества, обследовал Губу, и на основе данных триангуляции и описания бухты наш министр решил построить там базу для подводных лодок класса «Борей-А». Но так как он человек осторожный, то приказал своему заму ещё раз сделать рекогносцировку местности, а тот позвонил нам. Усекли?

– Дело знакомое, – пожал плечами Карпов. – Мы закалённые.

– Вам предстоит обнюхать сопки, бухту и дать свои соображения. Насчёт погоды всё нормально: началось лето, стоит циклон, температура днём доходит до плюс пятнадцати, ночью опускается до минус двух.

Возьмёте стандарт-комплекс «Арктика» и не замёрзнете, – сказал Батыршин. – На владивостокской «Звезде» научились делать классные модульные палатки для Антарктиды, годятся для любых наших полярных условий.

– Когда лететь? – спросил Чащин.

– Как соберётесь, так и отправляйтесь, спешки нет. Но и тянуть кота за хвост не нужно. Сегодня восемнадцатое июня, велено к двадцать пятому сдать наверх всю документацию.

– Там что, собираются начать строительство уже в этом году?

– Этого я не знаю, нас это не касается.

– Сделаем всё возможное, Кирилл Константинович, – пообещал Чащин.

02

Новенький Ми-8 СО22 (созданный специально для работы в северных широтах), загруженный оборудованием для фотосъёмок местности, датчиков системы экологической безопасности и комплексом жизнеобеспечения «Арктика», стартовал с аэродрома Норильска девятнадцатого июня в двенадцать часов дня. Кроме необходимой аппаратуры на борту «вертушки» расположились трое спецов: Чащин, Карпов и лейтенант Гертык, нивх по национальности, а в хвосте винтокрылой машины покоились контейнеры совершенно необходимых на севере беспилотников типа «щегол» российского производства и двухколёсный и одногусеничный мотовездеход «Полярник».

Ми-8 последнего образца получил более мощный движок и мог лететь со скоростью до трёхсот километров в час. Поэтому уже в начале второго аппарат приземлился на берегу Медвежьей Губы, обнимавшей приличных размеров бухту Охотского моря. Короткое северное лето вступило в свои права, ничто не мешало лётчикам выбрать место для посадки, и они посадили «вертушку» ближе к песчаной береговой линии, свободной от жилистого кустарника и лесных зарослей, всего в сотне метров от неё. Лес начинался чуть южнее – хилый заполярный лесок преимущественно сосново-еловый с добавлением невысоких берёзок, лиственниц и можжевельника.

Погода и в самом деле благоприятствовала высадке небольшого десанта. Температура воздуха достигла двадцатиградусной отметки, дувший с моря ветерок бодрил, и военным рекогносцировщикам удалось за час поставить лагерь в полусотне метров от вертолёта.

Ещё через полчаса запустили в воздух «щегла».

Беспилотник сделал круг над лагерем и поднялся над вершиной ближайшей сопки, под которой военное начальство и собиралось создавать базу.

Пока «щегол», управляемый Карповым, наматывал круги над идеально круглой как пуговка сопкой, Чащин и Гертык оседлали мотовездеход, чистой воды байк, только с гусеницей вместо колёс, и направились к берегу изучать подходы к невысокому горному поднятию.

Перед лейтенантом стоял на консоли аппаратный комплекс КРИП-22, прозванный специалистами «стоглазом», и молодой двадцатипятилетний парень с косенькими глазками с любопытством сравнивал видимые в глубине экрана объекты с композициями цифр, символов, обозначений и геометрических фигур.

– Здесь хорошо было бы поставить дом отдыха, – сказал он, – а не базу. – Воздух больно хорош. Сам с удовольствием прилетел бы сюда отдыхать.

– Хорошая мысль, – согласился Чащин. – Кругом сопки и гребни с лесом, защищают от ветров, море чистое.

– Медведей только не вижу, – рассмеялся Гертык.

– Вот уж с кем не горю желанием встретиться. – Чащин остановил вездеход. – Типун тебе на язык!

– Что такое?! – всполошился лейтенант.

– Следы…

– Медвежьи?

Чащин слез с сиденья байка, прошёл вперёд пару метров.

Действительно на песчаном береговом откосе между двух каменных языков, сползших к бухте, виднелась цепочка следов чуть ли полуметрового размера и глубиной до двадцати сантиметров. Следы были свежие и вели меж камней наверх, к сопке. Впечатление складывалось такое, будто с моря выбрался великан высотой в пять-шесть метров и скрылся в зарослях стланика.

– Фигасе! – почесал затылок Гертык. – Это кто ж тут бродил?! Не Святогор ли наш родимый?

Чащин присел на корточки, принюхался, рассматривая след. Пахло знакомо: мокрым песком, лежалым кустарником и травой. А вот отпечаток подошвы удивил. Он имел рисунок в форме китайского иероглифа, не сглаженный ни водой, ни ветром, что говорило о совсем недавнем посещении гигантом этих мест.

– Китаец, что ли, погулял? – пошутил Гертык.

– Пятиметрового роста? – усмехнулся Чащин.

– Нынче на дворе двадцать первый век, товарищ капитан, может, китайцы сделали робота-андроида и послали к нам на разведку. От них всё можно ожидать.

– Китайцам нет резона засылать к нам шпиона таких размеров. Для разведки местности существуют беспилотники и спутники. А у нас тут нет ни секретных баз, ни алмазных копей.

– Что-то же есть, раз послали робота.

– Робот существует только в твоём воображении. Хотя, с другой стороны, ты прав, что-то здесь есть. Ну-ка, пройдёмся.

Чащин проверил наличие в бардачке торпеды штатного девятимиллиметрового «М22», и вездеход двинулся вдоль цепочки следов в проход между каменными обломками осыпи.

Через полсотни метров, у подножия сопки, впереди появилась расколотая пополам гранитная глыба. Следы вели в расщелину.

Остановились, разглядывая препятствие.

Щель была широкая, около двух с половиной метров, а главное, свежая, судя по искристым изломам глыб. Песок здесь сменился щербатой скальной плитой, и след исчезал, но не стоило сомневаться, что обладатель обуви пятидесятого размера не повернул назад.

– Обратного хода нет, – заметил Гертык.

Чащин молча направил байк в расщелину.

03

Прежде чем добраться до подножья сопки, им пришлось остановиться возле узкой расщелины, пробитой в сплошной скале тем же способом, что и первая: разлом напоминал трещину в древесном чурбаке, появившуюся от удара гигантского топора. При этом края раскола были отодвинуты друг от друга непонятным способом, оставляя достаточно места для прохода человека.

– Чем это он грохнул? – пробормотал лейтенант с недоверием.

– Ты так говоришь, будто видел гостя.

– Так ведь нет больше объяснения.

– Просто мы его не видим.

Оставили вездеход, нацепили на всякий случай штурм-рюкзаки с необходимым снаряжением для подъёма на скалы, зашагали к высившейся над ними сопке.

С неба послышался тихий звон: над топографами на высоте ста метров завис беспилотник. Покачал крылышками. Чащин в ответ помахал ему рукой, как бы передавая привет Карпову. Дрон улетел.

Пролезли через расщелину, увидели в песке знакомые следы. Теперь к ним добавились две неровные канавки, будто по песку волокли какие-то тяжёлые штыри.

Однако ещё через два десятка метров пришлось остановиться, теперь уже окончательно: дорог перегораживала стесанная гранитная плита, переходящая в заросший жёсткой травой склон сопки. Всё выглядело так, словно пришелец с моря нырнул в скалу и растворился в ней.

– Чудеса! – хмыкнул Гертык с удивлением. – Куда он делся? Не мог же и в самом деле скрыться в камне?

Чащин внимательно присмотрелся к плите, уходящей к вершине сопки под углом в сорок пять градусов. Она была достаточно велика, чтобы в неё прошёл великан, если бы в ней имелась дверь. Но двери не было. Шершавая поверхность казалась незыблемо твёрдой, никаких отверстий или наоборот выпуклостей на ней видно не было. Чащин постучал по ней костяшками пальцами, кулаком, ощутив холодный массив камня, потом царапнул ножом.

– Не гранит – базальт. А до горной гряды далеко.

– Шутки Хуюнсу, – изобразил ухмылку Гертык.

– Кого? – не понял Артём.

– Так зовут нашего нивхского бога морских побережий. По легендам он часто выходит из моря на берег и меняет рельеф.

– Зачем?

– Делает себе уютное лежбище.

– Бог – и лежбище?

Гертык передёрнул плечами.

– Мои предки сочиняли легенды в древние времена, кладя в основу черты нашего быта. Север – штука тонкая, тут много тайн и загадок прячется.

– Похоже, нам придётся разбираться с одной из них. Пока не узнаем, кто тут бродил и зачем, никаких баз строить нельзя. Буду докладывать полковнику.

– Может, колупнём стенку ледорубом? Вдруг откроется?

– Нет, лучше притащим сюда гелор. Слава богу, догадались взять с собой.

Гертык согласно кивнул.

Речь шла о переносном геолокаторе, способном видеть земные пласты до глубин в двадцать метров.

– Поднимемся. – Чащин указал на вершину сопки. – Оглядимся, может, что сверху увидим.

С трудом взобрались на лысую, свободную от кустарника, макушку сопки, заметив беспилотник, кружащий над стлаником, лагерь неподалёку и вертолёт с обвисшими винтами. Гертык первым обратил внимание на возникший в центре бухты водоворот.

– Товарищ капитан, посмотрите!

Чащин оглянулся.

Солнце, хотя и низкое, светило вовсю, так что пришлось расстегнуть куртку, и он увидел, как из воды высунулся тёмно-серый пузырь, словно из неё выныривал купол воздушного шара.

– Что за хрень, товарищ капитан?! – удивился лейтенант. Может, подойдём поближе?

Чащин пожалел, что они не взяли с собой фотоаппарат. Сдвинул к губам усик рации.

– Фил, направь дрон к бухте, там что-то необычное деется.

– Что? – долетел в ухо голос капитана.

– Если б знал, сказал бы. Только не поднимай шума, предупреди парней на «вертушке».

Между тем события продолжали развиваться.

Купол «воздушного шара» вырос до высоты пятиэтажного дома, обнажив основание в форме выпуклого верха цистерны длиной около ста метров. На этой длинной округлости свинцового цвета высились с обеих сторон какие-то растопырчатые конструкции, и ошеломлённый Гертык проговорил:

– Подлодка, что ли?

Всё сооружение и в самом деле напоминало субмарину, нарост на которой в форме купола воздушного шара представлял собой рубку. Но Чащин ни разу не видел такой геометрии у современных подлодок, ни отечественных, ни американских, ни каких-либо ещё.

– Странная форма…

– Что, товарищ капитан?

– Ты когда-нибудь встречал подлодку такой формы?

– Н-нет.

– Вот и я тоже.

– Китайцы вроде бы строили подводный крейсер-матку, которая может нести самолёты, плавать по воде и нырять.

– Если так, то какого чёрта она ошивается в наших морях?

Гертык помычал, ища ответ.

– Заплыли, наверно, чтобы пополнить запасы.

– Запасы чего?

– Пресной воды. – Лейтенант фыркнул. – Или медвежатины.

Чащин хотел было сбежать с вершины сопки к вездеходу, но в этот момент с бухты прилетел отчётливый лязг, и в куполе «воздушного шара» возникло отверстие овальной формы. В его глубине зашевелились неясные тени, послышался гулкий шлепок, второй, третий, будто по железному настилу зашагал гигант в ластах. Над одной из разлапистых конструкций появилась плохо видимая прозрачная фигура, ломающаяся ячеями и гранями мыльных пузырей. Фигура спрыгнула в воду, однако не утонула, а всё так же зыбясь и ломаясь прозрачными сколами, направилась к берегу, оставляя после себя водяные всплески.

– Мама родная! – с дрожью в голосе проговорил Гертык.

Чащин спохватился, достал пистолет, надавил рукой на плечо лейтенанта.

– Пригнись!

– А я знаю, что это такое! – выдохнул молодой человек. НЛО! Точнее, НПО!

– Что?

– Неопознанный подводный объект! Это пришельцы, товарищ капитан!

– Не пори чепухи! Фантастики начитался?

– Да какая фантастика, товарищ капитан? Уже давно говорят, что мы под контролем.

– Кто говорит?

– Все! Даже на Украине совсем недавно во время войны видели НЛО!

Чащин прижал палец к губам, потом ткнул пальцем в сторону гранитной плиты на склоне сопки.

Гертык кивнул.

Стараясь не шуметь, они спустились ниже к подножию сопки и не прогадали. Выбравшаяся из неизвестной субмарины фигура, оставляя на песке знакомые полуметровые следы, подошла к наклонной плите, ровной настолько, что в голову невольно приходил вопрос: чем её обработали.

Чужак замер на несколько секунд, словно давая зрителям возможность полюбоваться собой.

По большому счёту фигура напоминала не человеческую, а гориллоподобную, сформированную из пересекавшихся друг в друге прямоугольных ячей «мыльной пены». Когда она двигалась, становились отчётливее более крупные ячеи – голова, плечи, горб, тонкие, по сравнению с мощными руками, ноги. Можно было предположить, что люди видели скафандр существа, прячущегося внутри, и тогда становилось понятно, что видимость гориллы создаёт именно он.

Существо подняло «ломающуюся» изломами руку толщиной с две ноги человека, коснулась плиты ладонью.

Раздался треск, и твёрдую на вид гранитную стену расколола трещина. Дождавшись, когда она увеличится до нужных размеров, существо в пузырчато-скольчатом скафандре шагнуло внутрь и исчезло.

Свидетели действия переглянулись.

– Надо посмотреть, – сказал Чащин.

– А если оно выползет обратно?! – испугался лейтенант.

Чащин взвесил в руке пистолет, не будучи уверенным, что тот поможем. В ухо капитану просквозил голос Карпова:

– Артём, я над вами.

Чащин поднял голову, заметил «щегла».

– Снимай всё на камеру!

– Что это за явление Христа народу?

– Не Христа, пришельца. Предупредил вертолётчиков?

– Рвутся в бой, как говорится, оба при оружии.

– Не высовываться, ждать в кабине моего приказа! Может, придётся сматываться отсюда.

– Есть!

– Что будем делать? – жарко выдохнул Гертык.

– Посиди здесь, я подкрадусь поближе. Надо же выяснить, чем они тут занимаются. Если тебя заметят с моря, рви когти к «вертушке»!

– Понял!

04

Чащин не был по жизни спортсменом, не отдавая предпочтение ни одному виду спорта, но физическую форму старался поддерживать, поэтому к подножию сопки спустился без особых затруднений.

Щель в гранитном откосе осталась на месте, что говорило о намерении гостя вернуться тем же путём. Однако желание прояснить ситуацию Артёма не оставило. С моря этот участок берега виден не был, и появления новых гостей можно было не опасаться, тем более что Карпов, наблюдавший за берегом через видеокамеры беспилотника, мог предупредить разведчика в любой момент.

Чащин вошёл внутрь хода, сосредоточился на зрении и двинулся вперёд, держа в руке пистолет и стараясь ступать бесшумно.

Темнота сгустилась, но через два десятка шагов коридор повернул градусов на тридцать, и впереди проявился прямоугольник призрачного света. По прикидкам Артёма он располагался где-то в центре сопки.

Пахло в коридоре сырым бетоном, горелым деревом и какими-то окислами. Следов на полу видно не было, он тоже был каменным, пока не сменился плитами. Понижающийся коридор без единой крепи, столба или колонны привёл разведчика к выходу на балюстраду, которая обрывалась в полукруглый зал, освещённый сбоку вертикальной световой нитью.

В центре зала виднелась тёмная глыба неопределённых очертаний, напоминающая неправильный конус, проткнутый с двух сторон чёрными трубами. Высота сооружения достигала размеров пятиэтажного дома, диаметр основания – не меньше пятидесяти метров.

Внизу мелькнули световые шпаги, из-за конуса вынырнул знакомый пузырчатый гигант, двинулся в обход конуса, шлёпая по каменному полу массивными, хотя и невидимыми, «ластами». За ним выбралось второе создание в таком же костюме, но чуть поменьше в размерах. В его руке сверкнуло круглое, с насечкой, стёклышко наподобие катафота. Заинтересовавшийся Чащин неосторожно высунулся над балюстрадой, и его заметили.

«Катафот» в руке гиганта исторг яркий световой луч, осветивший голову Артёма. Послышался скрип, оба существа подскочили над полом на метр, словно от сильного испуга, осветили балюстраду туманными шпагами света, едва не ослепив капитана.

Похолодев, Чащин отпрянул, и вовремя: по каменной кладке балюстрады прошёлся веер пламенных вспышек, выбивая из неё струи крошева.

Чащин повернулся и побежал.

Послышались учащающиеся шлепки «ласт»: великаны кинулись за человеком в погоню.

Но коридор был невелик, и беглец преодолел его за секунды, пару раз зацепив руками шершавые стены и ободрав кожу на пальцах. Услышал по рации голос Карпова:

– Артём, берегись!

Взгляд на небо был лишним, хотя ему в каком-то смысле повезло: выбежав наружу, он споткнулся за неровность плиты и покатился по камням и плитам напротив щели в стене. Это его спасло: огненная трасса клубочков пламени прошлась аккурат над телом упавшего беглеца.

Чащин перевернулся на спину, вскидывая пистолет.

Он увидел над сопкой странное серебристое сооружение в форме креста, несущего на концах гондолы аэростатов с виду. Из центральной полусферы сооружения опускался на сопку в туманном луче парашютик, постреливая лучиком света.

Преследователи Чащина, выскочив из скалы, мгновенно сориентировались, перестав обращать внимание на человека, открыли по «парашюту» огонь из своих «катафотов», служащих не только фонарями, но и оружием. Две очереди огненных клубочков сошлись на «парашюте», и тот взорвался!

Гиганты в «ломающихся» скафандрах замерли, ворочая «кристаллическими пузырями» голов. Несколько мгновений стояла тишина.

Опомнившийся Чащин вскочил и метнулся к проходу между камнями с криком:

– Лейтенант! К вездеходу!

– Я уже тут! – ответил слабый голос.

Гертык и вправду сидел на корточках возле вездехода: лицо бледное, глаза на поллица, но страха в них нет, лишь азарт и любопытство.

– Товарищ капитан, что там?!

– База!

– Чья?!

– Потом! – Чащин вскочил на сиденье. – Садись!

Байк помчался по россыпи камней, сменившейся песком, вылетел к ложбине вдоль берега и нырнул к лагерю, где его встретил растерянный Карпов.

– Что происходит, Артём?!

– Они что-то не поделили!

– Кто?!

– Пришельцы. Садись, уберёмся отсюда, пока ещё есть шанс, если дадут, конечно!

Карпов нерешительно посмотрел на кейс управления беспилотником, раскрытый на камешке.

– «Щегол» …

– К чёрту, пусть пока летает! Потом заберём, если уцелеет!

Капитан опомнился, прыгнул на хвост вездехода сзади Гертыка.

Гусеница байка выбросила струю мелкого гравия, и он ракетой рванул с места, направляясь к вертолёту.

05

Что произошло дальше, не мог представить ни Чащин, ни его спутники, поскольку никому из них не могло прийти в голову, что пришельцы могут устроить разборки не с людьми, а между собой.

Вездеход не успел добраться до винтокрылой машины, лопасти которой уже начали разгоняться после приказа Чащина готовиться к взлёту.

Диковинный крестовидный «дирижабль» внезапно открыл огонь по куполу «воздушного шара» в бухте, высаживающего в этот момент на верхнюю палубу отряд «подводников» в количестве десятка «ломающихся» сколами фигур.

Трассы огненных всплесков хлестнули по куполу (не пробив его) и по цепи владельцев НПО, сшибая четырёх из них в воду. Правда, пробить их защитные костюмы пламенные «пули» не смогли, и, побарахтавшись в воде, все четверо вернулись обратно.

Пока они возились с «купанием», остальные «матросы» открыли ответный огонь по «дирижаблю» из не менее экзотического оружия, развернув оба устройства с обеих сторон «рубки». По кресту ударили трассы радужных вихрей, не похожих ни на лазерные лучи, ни на ракеты, ни на беспилотники-камикадзе, ни на настоящие языки пламени.

Один из «баллонов» на конце креста вдруг развернулся металлическим цветком, выбрасывая облако дыма и сияющей «лососевой икры». Остальные три «баллона», каждый размером вдвое больше, чем нефтеналивная цистерна, покрылись слоем белёсого пара, и трассы радужных вихрей отразились от них как пули от металлической плиты.

К стрельбе присоединилась двойка гигантов, которые побывали внутри сопки, и крестообразное НЛО шваркнуло по ним дымными языками, превращая в осыпи стеклянных опилок.

То же самое произошло и с обслуживающими одну из оружейных установок на «подлодке» операторами: дымный шлейф сбил их с палубы НПО, рассыпая на мелкие брызги.

Беглецы на вездеходе остановились, оглядываясь на бухту, хотя не видели «подлодку».

– Быстрее! – крикнул им пилот, приоткрыв дверцу пилотской кабины.

– В машину! – скомандовал Чащин.

Взлетели, ожидая реакции крестообразного «дирижабля». Она не заставила себя ждать.

НЛО (название подходило к этому аппарату стопроцентно, несмотря на его форму) повернулось к Ми-8 одним из баллонов, из торца которого слетела цепочка пламенных шариков.

Но управлял вертолётом опытный пилот, принимавший участие в двух военных кампаниях – в Сирии и на Украине, и ещё до выстрела сделал горку и спикировал к земле, в ложбинку между изломами скал. Огненная трасса пронеслась над ним. А потом энлонавтам стало не до сражения с российским аппаратом.

Подлодка нанесла ещё один удар по НЛО своим необычным оружием, луч которого представлял собой сотни маленьких неярких радуг.

Один из трёх баллонов «дирижабля» лопнул как мыльный пузырь, но его пузырчатая обшивка не разлетелась клочьями, а развернулась наподобие металлического тюльпана и застыла, выбросив изнутри начинку – обломки каких-то конструкций, массу предметов и петли кабелей, проводов и труб.

Но и очередь пламенных шариков, выпущенная «дирижаблем», не миновала цели, превратив носовую «зенитку» на палубе подводного аппарата в дымное облако.

Ударные воздушные волны от взрывов достигли вертолёта, заставив его плясать на месте.

– Уходить надо, Артём! – скороговоркой произнёс Карпов.

– Поднимитесь повыше! – приказал Чащин.

Ми-8 с натугой взобрался на полукилометровую высоту.

Сопка, НЛО над ней и бухта с «неопознанным подводным объектом» стали видны лучше.

– Какого чёрта они не поделили?! – прокричал Карпов. Что ты видел в сопке?!

– Там большой зал, – ответил Чащин. – В центре стоит непонятная машина…

– Наша?!

– Какая к дьяволу наша – чужая! Подводники наверно прятали тут что-то нужное.

– Машину времени! – издал смешок взволнованный Гертык, прилипший лицом к иллюминатору.

– С чего ты взял? – опешил Карпов.

– Да ни с чего, пришло в голову. Но ведь не зря же эти инопланетные ребята устроили потасовку? Значит, тут спрятано что-то ценное?

– Зачем им устраивать потасовку, если они могли бы договориться у себя дома?

– А если они не родственники?

– А кто?

– Обе машины принадлежат разным пришельцам.

Карпов вздёрнул брови, переглядываясь с Чащиным.

– Ну-ка отсюда поподробней.

– Они разные: над сопкой кружит НЛО, в бухте торчит НПО. Наверно подводники узнали о том, что мы собираемся сооружать здесь базу, и решили забрать свою матчасть. Но их выследили чужаки на «дирижабле» и вмешались. Всё просто.

– Просто, – фыркнул Карпов. – Ничего себе – просто!

Вертолёт вздрогнул, лихо разворачиваясь.

Мимо борта промчалась струя огненных клубочков.

– Нас заметили! – крикнул пилот.

– Садись! – рявкнул Чащин.

– Эх, нам бы пару ракет! – заикнулся Гертык.

Ми-8 нырнул к соседней сопке.

Но «дирижабль» не стал его сбивать, вынужденный ответить на атаку подлодки.

Их дуэль завершилась буквально за несколько секунд.

Неизвестно, что применили владельцы НЛО, потерявшего два баллона из четырёх, но купол подлодки внезапно развернулся кратером вулкана, и в небо взвился столб яркого пламени, сопровождаемый дымом и паром!

Одновременно та же участь постигла и НЛО: в центре стыковки крестовин «дирижабля» родилась огненная трещина, разрывая корпус летательного аппарата как лист бумаги, он заметался из стороны в сторону и рухнул на сопку! Раздался мощный взрыв, поднявший в воздух тучу щебня и пыли! Но вслед за ним ахнуло так, что ослепительный блеск в развернувшейся настоящим кратером сопке взлетел не меньше чем на три-четыре километра, а ударная волна взрыва отбросила Ми-8 на сто метров к соседней сопке! Пилот едва успел подвернуть его носом к бухте, и врезался вертолёт в склон сопки не фонарём кабины, и хвостовой балкой, несущей маневровый винт!

Пассажиров вертолёта бросило в хвост кабины как лёгкие кегли от удара шаром боулинга!

Чащин на лету одной рукой уцепился за ребро кабины, второй за пассажирские ремни, и удержался.

Карпову и лейтенанту досталось больше, оба врезались в контейнеры в конце кабины и получили множество ссадин.

Вертолёт грохнулся на шасси, со стоном покачался и затих.

Издали прилетел раскатистый гул.

Чащин на четвереньках выбрался из кабины через сорванную дверцу, взобрался на сопку и кинул ко лбу козырёк ладони.

Подлодки в бухте не было. На её месте по воде расплывалось тёмное пятно взбаламученного взрывами ила.

От сопки, внутри которой оборонщики собирались строить военную базу, осталась воронка диаметром около пятисот метров и глубиной в сто! Там на дне ещё что-то догорало, но столб дыма поредел, растекаясь по окрестностям сизой волной.

– Жесть! – выдохнул Гертык за спиной Чащина.

Подошёл Карпов с исцарапанным лицом, прижимая к груди ладонь.

– Вулкан! – пробормотал он, кривя губы. – Интересно, что мы доложим полковнику?

– Что видели, то и доложим, – буркнул Артём.

– Что здесь устроили разборки две разные команды пришельцев?

– У тебя есть варианты? Что-то изменилось.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы давно привыкли к появлению НЛО, но до этого они старались не попадаться нам на глаза, а если попадались, то вследствие технических неполадок или просчётов экипажей. Но чтобы за какую-то машину…

– Времени, – ввернул Гертык, осклабясь.

– Чтобы за какую-то машину, – повторил Чащин, – сражались две разные цивилизации, это очень плохой признак. – Почему две цивилизации? Просто это две команды разных епархий, – возразил Карпов. – Ведь и у нас конкуренция между разными народами, да и просто между разными коллективами, процветает будь здоров! Что же тут прятали?

– Надо посмотреть! – воскликнул лейтенант.

– Туда не спуститься, это же настоящее вулканическое жерло! К тому же там возможно радиация.

– А дрон на что?

– Ах ты, зараза! – виновато поёжился Карпов. – Совсем про него забыл!

– Упал, наверно. Найдём, запустим.

Но сделать это им было не суждено.

Откуда-то на сопке вдруг появились три фигуры в «ломающихся» изломами костюмах, и вертолёт, который осматривали лётчики, взорвался!

Не останавливаясь, уцелевшие подводники направились вверх по склону сопки, где присели на корточки топографы. Один из пришельцев вытянул вперёд громадный кулак, из которого вылетела знакомая трасса пламенных вспышек.

Камни перед троицей разлетелись дымками.

Чащин открыл огонь из пистолета, но в ответ дружно ударили три излучателя «огненных апельсинов», и стрельба прекратилась.

От Гертыка и Карпова не осталось почти ничего. Чащин успел нырнуть за увязший в земле валун, и «апельсины» хотя и разбили валун на хвост мелкого крошева, самого стрелка только слегка зацепили. Правда, при этом они располосовали куртку на спине и превратили щеку в кровавую полосу, отчего он потерял сознание и так остался лежать лицом вниз, раскинув руки.

Подошли подводники, ворочая изломами прямоугольных пузырей на месте голов, обменялись речами, напоминающими щелчки пальцами, и потопали вниз, не обратив внимание на горящий вертолёт и истерзанные взрывом тела лётчиков. Погрузились в воду, исчезли.

На берег моря вернулась первозданная тишина…

06

Доклад старшего Исполнителя Нижнему Наблюдателю за активностью землян:

– Ваше сиятельство, нам не удалось расконсервировать Миротворца на севере России, сохранившегося со времён войны Атлантиды и Гипербореи, и передать его военным силам Украины. Вмешалась организация Контроля невмешательства в конфликты человеческой цивилизации из другой Ветви галактики Млечный Путь. Мы уничтожили машину Контроля, но потеряли свой подводный кокон. Нужна срочная эвакуация личного состава узла наблюдения, так как схватку кокона с модулем Контроля зафиксировали русские средства воздушного наблюдения севера России.

Треугольные глаза Наблюдателя с двумя зрачками мигнули. В своём орбитале, наматывающем круги над Землёй, он сидел в обычном клатч-кожане, в отличие от исполнителей на поверхности планеты, использующих специальные костюмы для камуфляжа, поэтому голова рептилии была видна хорошо.

– Свидетели? – проскрипел он.

– Н-нет, – с заминкой ответил Исполнитель.

– Зачистили район боя?

– Не успели. – Исполнитель виновато облизнул узкие губы длинным раздвоенным языком; шлем он свернул, хотя остался в защитном балахоне.

Глаза Наблюдателя потемнели.

– Вы представляете последствия?!

– Мы… зачистим… ваше сиятельство…

– Немедленно скрыть все следы! Мы и так проштрафились с передачей Украине оружия через подконтрольные страны Балтии и Европы! Если Контроль Галактики узнает о новом провале, вас сошлют на киевский фронт!

Исполнитель позеленел.

– Будет исполнено, ваше сиятельство! Мы расконсервируем ещё один кокон под северным полюсом Земли и зачистим… – Исчезните!

Изображение Исполнителя в экране грависвязи растаяло. Наблюдатель залпом опорожнил литровый сосуд коктейля (рептилоиды давно пристрастились к земному алкоголю) и вызвал Верхнего Разведчика.

– Помогите этому засранцу, дозорный, пока русские не послали на берег моря десант.

– Боюсь, я уже не смогу помочь, – меланхолично ответил рептилоидный потомок землян, воплотивший в себе черты и человека, и земноводного существа.

– Почему?

– Русские уже на месте инцидента.

Наблюдатель застыл глыбой чешуйчатого камня…

07

Филиал Организации Контроля галактического социума располагался на обратной стороне Луны и управлялся искусственным интеллектом типа «рой». О происшествии на севере России, на берегу Охотского моря, персонифицированный рой по имени Саваоф получил сообщение от облака беспилотников, круживших вокруг Земли, практически в течение пары секунд после взрыва сопки. Но ему понадобилось немалое время на связь с Распорядителем Организации и получение инструкций. После этого он послал к берегу «тучу комаров», которая и составила ему представление о причине случившегося конфликта автоматического перехватчика с подводным аппаратом цивилизации рептилоидов.

Со времён войны Гипербореи и Атлантиды на Земле осталось немало военных артефактов, в том числе Миротворец – устройство для гипнотического воздействия на людей. Так как рептилоиды курировали западную цивилизацию Земли, они не могли просто так отдать контроль за Европой и всеми государствами, поддерживающими США и Британию, на произвол судьбы. А Украина для них вообще стала хорошим полигоном для прокатки своих чудовищных идей по программированию всего человечества. Верхушку правителей Украины им удалось закодировать, как и лидеров других европейских государств, но Россия сопротивлялась, и это бесило как подконтрольных укров, бриттов и американцев, так и высшее Духовенство рептилоидов. Вот почему они и решились передать ВСУ Миротворца, способного изменить психику любого коллектива и любого государства.

Наставники Саваофа и сами были не против подчинения земной цивилизации, хотя и подчинялись Уставу Объединённых Галактик, поэтому он и решил действовать самостоятельно, послав на берег Охотского моря своих «облачных слуг».

Но и он не учёл скорости, с какой молодые российские военные реагируют нынче на угрозы государству со стороны кого бы то ни было.

08

Капитан Чащин выжил. Пролежав без сознания всего пару минут, он проследил за ныряющими под воду подводниками, отыскал модуль управления беспилотником, имеющий антенну для связи с дроном, и сообщил о происшествии на базу. А так как капитан слыл человеком, не подверженным панике и страху, ему поверили.

Полковник Батыршин связался с пограничниками, и уже через четверть часа к месту предполагаемой стройки базы устремился с ближайшей пограничной заставы, располагавшейся всего в полусотне километров, боевой вертолёт Ка52М, получивший имя-кличку «аллигатор».

Летчики были опытными офицерами и не стали задаваться вопросами, кто и почему возится на берегу моря, расплавляя скалы и сопки языками пламени. Они сделали запрос двум необычного вида «дирижаблям», получили струю огня и ответили как подобает в таких случаях: приказ охранять границу страны никто не отменял.

Так началась не первая в истории человеческой цивилизации война «контролёров» с людьми, вызванная всего лишь сбоем в поведении искусственных интеллектов далеко за пределами Земли, принявших решение использовать ещё одного Миротворца, возбуждающего людей до состояния уродов с чёрной душой, какими стали нацисты Украины со своим «миротворческим списком».

Впрочем, это не помешало России одержать победу в противостоянии с силами Зла. Я это з н а ю!

Вы – настоящий писатель

Как вы знаете, одним из организаторов премии «Новая фантастика» является клуб «Настоящий писатель». Пользуясь случаем, расскажем в двух словах о себе.

Мы – клуб писателей, издателей, профильных специалистов от корректоров до PR-щиков, которых объединяет любовь к литературе! Клуб существует с 2015 года и сегодня насчитывает уже более 13 000 участников со всего мира.

Задача любого хорошего клуба – помогать людям находить новые полезные знакомства. Издателям мы помогаем найти талантливых авторов (в том числе, при помощи премии «Новая фантастика»), начинающим авторам – наставников или тех же издателей, а популярным авторам новые контакты для реализации их творческих планов и идей.

Как у хорошего клуба, у нас есть даже своя резиденция, которую вы можете найти в Москве. Хотя, как знать, может в тот момент, когда вы читаете эту страницу, у нас уже не одна резиденция!

Впрочем, лучше один раз увидеть, чем десять раз прочитать. Так что предлагаем вам подписаться на нашу групп во Вконтакте, где есть все анонсы грядущих мероприятий и отчеты о прошедших. Там же вы найдете видео про клуб, интервью с легендарными авторами и интересными специалистами, и много чего еще.

Просто наведите камеру вашего смартфона на QR код, и писательский мир обретет для вас новые краски!

Остается лишь добавить, что если вы писатель, поэт, журналист или просто большой фанат литературы – мы ждем вас в нашем клубе!

Организаторы премии благодарят за существование этого сборника

Компанию «Daigo» – за постоянную поддержку и надежное плечо, на которое всегда можно опереться!

Компанию «Транссвязь» – за помощь в самый нужный момент!

Компанию «La Casa» – за любовь к фантастике и поддержку культуры!

Александра Швейделя – за отзывчивость и искреннее желание помогать!

Благотворительный фонд поддержки отечественной литературы – за поддержку благотворительных инициатив в искусстве!

Всех членов жюри – за любовь к литературе в целом, к фантастике в частности и к отдель-ным авторам, каждому из которых вы смогли найти добрые и полезные слова!

А также всех участников конкурса – за то, что вы были с нами, следили за новостями и за ваши работы, присланные на конкурс! Мы существуем для вас и благодаря вам!

Примечания

1

Желудок (лат.).

2

Неверующий (араб.).

3

Зимнее безмолвие (англ.).

4

В исламе – колдовство и магия, один из больших грехов.

Content

Василий В. Головачев
Новая фантастика. Антология № 8

Предисловие

Роман Борисевич Гравюры разума

Александр Сордо Теорема бродячего пса

Елена Шагирова Один год и один день

Ольга Бор Крылатый Вж смотреть на нас

Мария Седых Владимир

Андрей Зорин Сорок дней

Наталья Масленникова Забери моё имя

Алекса Драган Сломанные люди

Дарья Райнер Костяной путь

Даша Берег Бубочка и бабочка

Александра Эм О жизни и деяниях Пьера ле Кошона

Татьяна Ватагина Имя колдуна

Екатерина Пронина Зло

Милена Завойчинская Летит к тебе в ночи мой голос

Герман и Тамара Рыльские Вероника рисует море

Василий В. Головачёв Коса на камень

Вы – настоящий писатель

Организаторы премии благодарят за существование этого сборника

Примечания