Ирина Родионова

Душа для четверых

© И. Родионова, текст, 2024

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2024

Пролог

Галка знала, что ей надо взять джинсы со спинки стула, набросить куртку и поехать на очередную смерть, но ничуть не волновалась из-за этого. Наоборот, даже потеплело внутри от мысли, что она вот-вот встретится с другими волонтерами и весь вечер проведет в работе, вытряхивая и вымывая, выбрасывая и пытаясь сберечь…

Смерть и радость. Как они уживаются?

Думать об этом, тем более на комковатом худом матрасе, можно было бесконечно, но пора подниматься. Десять минут назад Галкин мобильник зазвучал траурным маршем, и она, то ли в полудреме, то ли в бесконечной усталости, взмолилась, чтобы ее оставили в покое. Казалось, что голая лампочка на шнуре над головой раскачивается из стороны в сторону. Телефон не унимался, и пришлось отвечать. Звонил, конечно, Палыч.

Галка буркнула, что летит со всех ног, босиком прямо по ноябрю. Палыч в ответ мрачно промолчал.

День сразу не задался: она битый час пыталась отстоять в колледже тему курсовой, переругалась с преподавательницами и вдобавок так переперчила лапшу в пластиковом корыте, что до сих пор горько-кисло ныл желудок. Впереди была ночная смена в кафе, а силы закончились.

Ничего, так даже веселее.

Соседки покосились на Галку с неудовольствием, словно она нарушила один из общажных законов, оберегавший в комнате густую, чуть пыльную тишину, и снова вернулись к телефонам. В коридоре грохотали металлом шаги, словно чьи-то тапки были не резиновыми, а чугунными. Завтра обещали потравить тараканов, и Галка надеялась, что хотя бы теперь по ночам ей не надо будет стряхивать усачей с подушки. Впереди была и проверка холодильников, а у Галки там черт-те что в подписанном пакете, не забыть бы хоть дату исправить… Жизнь в вечно шумной и переполненной общаге Галке тоже нравилась, и профессия, на которую она училась, – машинист крана – тоже была ничего. По крайней мере, работа всегда найдется.

Штанины джинсов напитались жаром от батареи, но остались влажными. Галка наспех причесалась, наколола на вилку тонкотелую рыбешку в томатном соусе из банки, закусила сушкой. Отсалютовала соседкам и убежала.

Помогать.

Провинциальный тихий городишко покрывался вечером, как сыпью: вспыхивали тусклые фонари, переминались с ноги на ногу люди на черных остановках, прятались от мелко сеющегося дождя. Ноябрь накрапывал серостью и холодом. Пока Галка с пересадкой добиралась до нужного адреса, сначала поймав газельку до вещевого рынка, а потом перепрыгнув на автобус до Мясокомбината, телефон дважды возмущенно пискнул и ткнул ее в ногу. Оба раза писала Дана с предупреждением, что они все взбешенные и смертельно замерзшие, греются в супермаркете у остановки. Галка, чувствуя во рту сладковатый томатный соус, не стала ей отвечать.

Бело-голубых масок на подбородках почти не было, и лица казались Галке странными, неполными, будто кто-то сорвал со старых деревянных щелкунчиков нижнюю челюсть и оставил вместо нее черную дыру. Губы, бледные острые подбородки, щетина или прыщи… Галка впервые подумала, что за прошедшие почти два года так привыкла к сухой, словно пергамент, коже на пальцах от вечных спиртовых гелей, к засаленным маскам и дистанции, что переполненный салон автобуса до сих пор немного нервировал. Неподалеку сидела бабулька в теплом платке, поправляла медицинские перчатки и маску, а потом бросала недовольные взгляды на одну лишь Галку, будто та была единственной нарушительницей. Да и с чего бы вообще? Кажется, масочный режим уже отменили, хотя могли и обратно ввести, кто их знает…

Глядя бабке в черные щелочки глаз, Галка кашлянула. Увидела себя словно со стороны: синевато-бледная и костлявая, с острым носом и взлохмаченными, рвано остриженными черными волосами. Еще и глаза наверняка воспалились: хотя к концу дня Галка с трудом добиралась до кровати, все чаще и чаще она просыпалась в три часа ночи и таращилась в потолок. Похрапывала соседка-первокурсница, на побелке мелькали тени от голых карагачевых ветвей и полосы белого фонарного света, тишина обступала, обволакивала, и приходил едва слышный мамин шепот… Бессонница гнала на кухню, в курилку, в чужую шумную комнату. Там шепот утихал.

Галка встряхнулась. Зашлась кашлем так, будто хотела выплюнуть легкие на пол. Бабка в ужасе вжалась в кресло, и тут же стало противно от себя, от колючести и мрачности, захотелось найти глубоко в кармане куртки мятую маску и примирительно натянуть ее на нос.

«Ты там живая вообще?» Снова телефон, снова Дана.

«Выхожу».

Притормозил автобус у местной достопримечательности – огромной мутно-черной лужи, которая расползалась озером даже после небольшого дождя. Галка прыгнула с подножки, ушла в снежно-водную кашу ботинками и, кажется, даже зачерпнула немного, проскакала до клумбы, на которой всегда росли исключительно сорняки, и пожелала всего самого доброго и светлого меткому водителю. Автобус, чихнув на Галку, равнодушно уплыл в темноту.

Ветер холодом забирался под тонкую кожаную куртку. Галка отыскала шапку, нахлобучила ее на глаза и побежала к магазину. Скорее бы уже выпал снег, прикрыл и плавающий в лужах грязно-рыжий фонарный свет, и одинаковые лица над черно-серыми воротниками, и первый робкий лед, что утрами хрустел под тяжелыми подошвами.

– Полнейший сволочизм, – поприветствовала Галку Дана.

В предбаннике было душно, свет с потолка лился зеленовато-желтый, а покупатели нервно фыркали, глядя на столпившихся девушек. Трясся в лихорадке банкомат, шелестел купюрами, и Галке слышался далекий теплый дождь. Пахло гниловатой картошкой и мыльной пеной.

– Двадцать минут на остановке торчала. – Галка подула на ладони, которые успели покраснеть и налиться холодом. – Хотела бежать впереди автобуса, но вряд ли получилось бы быстрее.

– Да мы понимаем, – мягко улыбнулась широколицая Маша с пунцовыми щеками.

– Не понимаем. Выходить надо было раньше, – влезла Кристина, и Галка покосилась на нее.

Так надеялась, что приедет кто-нибудь другой из их волонтерской братии, – нет же, стоит и щурится, недовольная, лохматая, мнет в руках пластмассовую заколку. Галка глубоко вздохнула: ладно уж, они и правда кучу времени проторчали здесь, переходя из угла в угол, чтобы не мешаться, и разглядывая осточертевшие Данины открытки. Проглотив колкости, которыми раздирало горло, Галка примирительно подняла ладони:

– Пошли уже, или вам больше не хочется отсюда уходить?

– Как миролюбиво, – хмыкнула Дана. – Лунное затмение?

– Да ладно, не всегда же я…

– Всегда, – с наслаждением ответила Кристина и рванула шелестящую обертку на шоколадке. Все сразу, как по команде, глянули на Машку.

Она задышала рвано и хрипло, не отрывая взгляда от блестящего шоколадно-орехового бока. Покачнулась, схватилась за металлический столик, широко расставив ноги, будто боялась завалиться в сторону, и заморгала часто-часто. Галке вдруг стало горячо, и запах сладкого шоколада показался нестерпимой вонью, и зачесалось под ребрами, но это же не ее вина…

Кристина спокойно сунула обертку в карман и раскусила батончик.

– Ты специально, да? – Слова давались Маше с трудом. – Сколько можно просить…

– Я полдня не ела. – Кристина развела руками и набила рот шоколадом. – А в кармане ничего нет. И что мне, с голодухи помирать?

– Маш, пошли. – Дана положила ладонь Маше на плечо, легонько погладила.

Пискнул в кармане дутого Машиного пуховика мобильный.

– Восемь вечера, – как-то замогильно сказала она, – мне инсулин нужно уколоть.

– Прямо в магазине? – Галка поморщилась. – Потерпи хоть до квартиры, тут добежать пять минут…

– Я там и хотела поставить. Но ты же… – Машка смотрела на всех исподлобья, только вот во взгляде этом темном с легкостью угадывалась тоска.

– Идем, идем!

Все, кроме Даны, натянули шапки – Дана из принципа ходила так, подставляя то под ливень, то под снегопад свою бритую голову с едва проклюнувшимся ежиком темных волос. Она вышла первой и придержала дверь, чудом не хлопнув ею Кристину, извинилась с липкой улыбочкой. Напряжение вроде спало, хотя один лишь взгляд на бессильно опущенные широкие Машины плечи снова отдавался в Галкином животе изжогой. Еще и консерва эта…

– Палыч, наверное, нам головы оторвет. – Машкин голос подрагивал.

– Зато он успел все шкафчики выпотрошить, все заначки нашел. – Кристина догнала ее и пристроилась след в след.

– Да еще эмчеэсники все забрали, я вас умоляю. – Это Дана. – Но если и правда хоть что-то осталось, то Палыч тут как тут. Он у нас такой, не терпит незаконченных дел.

Даже Маша слабенько улыбнулась.

– Слушай… – Галка придвинулась к Дане, с трудом поборов желание провести ладонью по ежику на ее голове. Она так водила по маминой лысине, когда больные и хрупкие волосы только-только начали отрастать после больницы. Дана оглянулась. – А откуда открытки-то пришли? – отвлеклась от мыслей Галка. – Ты их спрятала так быстро.

– А разница? Ты же больше всех и ноешь, как я вас достала со своим посткроссингом.

– Из Финляндии и Чехии, – подсказала Маша. – Да и Германия опять пришла, только успевают, и все с одинаковыми марками… Зато на финской марка красивая, рождественская уже.

– Покажу потом. – Дана чуть улыбнулась, вроде оттаяла немного. – Если закончим быстро с квартирой. Куда вы претесь?! Вот двор!

Подъезд как подъезд: ободранная доска объявлений, размокшие бумажки с поплывшим от влаги текстом, затертый сотнями и сотнями ботинок половичок. Галка приклеилась взглядом к последнему, подумала, сколько раз по нему проходил их покойник или покойница. От мысли этой стало не по себе. Железную дверь подпирал обломок кирпича, в самом подъезде пахло жареной картошкой, а облезлая масляная краска чередовалась с наскальными сине-черными надписями. Сколько уже таких подъездов видела Галка, сине-зеленых, темных, пахучих…

– Бабушка же, да? – негромко спросила Маша.

– Да. – Дана сверилась с телефоном. – Ключевская Анна Ильинична, семьдесят три года. Было. Утром нашли.

– И долго лежала? – лениво спросила Галка.

Хотя вопрос этот всегда был ключевым, никто не решался его задавать. Запах протухшего человеческого мяса давно стал им привычным, но все они его избегали, будто боялись, что приклеится.

– А Палыч разве скажет? Сюрпризом будет, может, приятным. Он напишет, а мы не приедем после такого, вот и молчит, зараза.

В прихожей взгляду тоже не за что было зацепиться. Галка размотала шарф, внимательно огляделась по сторонам – разве что слишком уж чисто, и обои свежие, пускай старомодные, с розово-бордовыми пионами. У старух обычно пыль лежала плотным серо-пушистым слоем, углы зарастали густой паутиной, дверные ручки липкие, грязные… Наверное, родственники помогали. Чего бы и воспоминания любимой бабушки тогда не забрать?

Одинокая куртка на крючке, запах корвалола, стоптанные, но чисто вымытые ботиночки. Палычу, видимо, тоже надоело ждать, и его взбешенное лицо не сулило ничего хорошего, так что Галка сразу же ринулась в бой:

– Так я и знала, что тут запашина – глаз не открыть! Почему не предупреждаете, когда заявку создаете, а?!

И Палыч, багровый, с оплывшим и бугристым лицом, сдулся. Выдохнул долго, протяжно, буравя Галку взглядом, словно хотел отравить одним несвежим дыханием. Она спокойно смотрела в его глаза навыкате, даже чуть насмешливо кривила губы: да, мы поздновато, но и ты не ангелочек.

Палыч вспыхнул, уцепившись за новое:

– А вы чего ждали, райских лесов и запаха ландышей? Бабулька одинокая, пока запах не пошел, никто и не думал, что она того… Это хорошо, что ноябрь, а то в респираторах ходили бы.

– Отменили масочный режим.

Кристина никак не могла справиться с замком на ботинке и выглядела так, будто вот-вот заорет от малейшего взгляда или движения воздуха. Все обходили ее полукругом, толпились в прихожей, испытывая привычное, но такое приятное предвкушение… Какой будет бабулька на этот раз?

В единственной комнате сквозняками раздувало светлые занавески, и Маша снова намотала шарф на шею. Достала из сумочки шприц-ручку с инсулином, глюкометр в черном чехле, спиртовые салфетки, спряталась в ванной. Закрылась на щеколду, хотя чего там и Палыч, и волонтеры не видели: вымоет руки, закатает свитер и ухватит пальцами жирную складку на животе, вгонит иглу. Тихонько защелкает поршень. Ничего такого, а все боится чего-то, стесняется.

Палыч стоял у Галки над душой: низенький и полный, с блестящей лысиной, он всегда оставался где-то в районе плеча, но смотреть умудрялся как сверху, надменно и требовательно. Маска с оборванной и криво подвязанной веревкой болталась у него на подбородке. Вряд ли он боялся вирусов – попривыкли уже к этой беде, но вот дышать тяжелым мясным запахом несколько часов, ища, чем бы в опустевшей квартире поживиться…

Недовольная физиономия Кристины снова вызвала у него вспышку гнева:

– Расслабились, неженки! Вас бы в притон, к алкашам, забыли совсем, как работать надо…

– Нам нельзя в притон, мы маленькие, – по-детски пропищала Галка. – Да и кому нужны воспоминания бомжей? Им самим они не нужны, а вы говорите…

– Так и будем болтать? До утра разгребать хотите?

– Где нашли-то бабушку? – Дана разминала шею, будто готовясь к поединку.

Галка представила ее с тяжелым мечом в руках. Как блеснули бы в вечернем рассеянном свете кольчужные латы! Это и правда была битва, только медленная и внешне почти невидимая: борьба за память, за эмоции.

– В ванной. – Палыч сдул с Галки задумчивость. – Упала, ударилась о кафель головой. Сердце, наверное, встало. Соседи учуяли, а тут и заявление, ее рукой написанное, – не денешься никуда. Все, начинаем.

Вернулась Машка с преувеличенно равнодушным лицом. Палыч нашел в огромной спортивной сумке деревянный свиток-планшет с кокетливыми завитушками, пощелкал кнопками и дальнозорко прищурился. Галка, не удержавшись, хихикнула – слишком уж глупо смотрелся в пальцах-сардельках этот пафосный свиток. Палыч весь побагровел: и шея, и кончики ушей, и щеки – все налилось алым, будто он обгорел на солнце.

– Свиток, серьезно? – не успокаивалась Галка, улыбаясь от уха до уха. – Может, вам планшеты теперь из бересты делают?

Палыч молчал.

– А можно в виде единорога заказать? А деревом он пахнет?

– Это ручная работа, – прошипел Палыч, стоя в проходе. – А если ты такая умная, то топай лучше домой, я новую заявку оформлю.

– А чего, только тупым можно воспоминания чужие забирать? – Галку несло, но ей и не хотелось останавливаться. Поддразнивать Палыча, колоть его глупостями было тем немногим привычным и успокаивающим, что еще оставалось в ее жизни. – Дело, конечно, ваше. Я-то уйду. Но пока кто-то откликнется, пока приедет… До обеда тут куковать будете. Ароматами наслаждаться.

– Галь… – Машка коснулась ее локтя. – Ладно тебе, свиток и свиток. Давайте лучше работать, меня родители ждут.

Палыч тыльной стороной ладони вытер лоб и повернулся так, чтобы загородить боком планшет. Принялся медленно, с садистским наслаждением читать:

– Ключевская Анна Ильинична, семьдесят два года. Проживала…

– Семьдесят три же, – влезла Кристина.

Палыч запыхтел:

– Семьдесят два. Проживала по адресу… это вам не надо… Вот: причина смерти не установлена. Близких родственников не имеет, нашли троюродную племянницу, она подписала отказ от претензий на эмоциональные воспоминания усопшей. Квартира перейдет в пользование городской ад… Это вам тоже не надо. Вот. Правила, думаю, не надо напоминать?

– Нет.

Галка плечом привалилась к стене. Ей показалось, что бетонные перекрытия за день промерзли насквозь, растеряв последнюю память о жившей здесь старушке.

– Тогда напоминаю: денежные средства мы изъяли, но если что-то находите – передаете мне. – Дана фыркнула, Палыч проигнорировал. – Документы никакие не выбрасываем. Все, что будете забирать, складываете в ящик и – слышите меня? – не упаковываете, я проверю.

– А шмонать будут? – снова вылезла Галка.

Дана шикнула на нее.

– Будут, – мрачно пообещал Палыч. – Особенно тебя обыщу, и если хоть пылинку…

– Да мы поняли. – Кристина барабанила пальцами по колену. – Все согласны, все дружат и не ругаются, ладушки? Давайте оформлять.

– Так… Не меньше четырех человек: есть, – забормотал Палыч себе под нос. – Отказ родственников: есть. Правила и риски: разъяснил…

– Правда? – Галка изогнула бровь.

– Галь, да заткнись ты уже, – ласково попросила Кристина. – Мне еще заказ доделывать ночью, завтра за картиной приедут.

– Опять пёселя рисуешь? – улыбнулась Маша.

– Представь себе, черепашку. Хотят портрет в гостиной повесить, дочери подарок. Совсем с ума уже…

Палыч мрачнел на глазах, но молчал. Он дождался, пока в комнате восстановится тишина, и спросил:

– Риски объяснять?

– Не надо. – Маша виновато улыбнулась и ему. – Давайте подписывать.

Палыч подошел к каждой из них, сунул свиток под бледные, чуть дрожащие пальцы. Сколько бы раз они ни делали это, все равно внутри мышонком, горячим и шерстистым, шевелилось волнение, робкий страх. Привыкнуть не получалось, сколько Галка ни пыталась. Но этот адреналин, покалывающий в губах и пальцах, бьющееся в горле сердце, эти блестящие глаза напротив и рваные вдохи в тишине… Палыч шагнул к Галке, наверняка ожидая новых колкостей, но она молча и послушно прижала подушечку к экрану.

– Готово, – механическим женским голосом оповестил планшет. – Пожалуйста, просканируйте отпечаток следующего родственника.

– Когда-нибудь в программу добавят пункт про волонтеров или нет? – поинтересовалась Кристина. – Столько лет уже…

– Готово. Разрешение получено, – перебил ее мертвый голос из планшета. – Доступ разблокирован, можете воспользоваться воспоминанием.

Все застыло, и Галке показалось, что она забыла, как моргают, дышат, живут. Комната проступила неожиданно ярко и четко: кровать под вязаным старо-истрепанным покрывалом, скрючившиеся от холода цветы на подоконниках, кошачьи миски на идеально чистом полу и абажур с красноватым мягким светом… Пространство расширилось, раздалось в стороны, закружилась голова.

Даже Палыч торжественно притих, будто все они соблюдали минуту молчания в память об Анне Ильиничне. Мутило от сладковатой вони.

Палыч достал чужую смерть, заточенную в стекло.

Банка с высоким горлышком чуть переливалась, будто перламутровая раковина. С большой осторожностью Палыч поставил банку на линолеум и отступил, снова вытер лоб и щеки. Маленькая душа, молочно-голубая, светящаяся, сияла внутри банки. Не целая, конечно: почти вся Анна Ильинична ушла на небеса или куда там уходят мертвые люди, но эмоции ее остались здесь. Это ее воспоминания, горести и радости, редкое яркое счастье-вспышка, за которое цепляешься, но оно ускользает, стоит его заметить, тоска и смущение, привязанность и любовь… Все, что когда-то чувствовала она, что запомнилось, осталось на годы и не ушло даже тогда, когда скрюченное тельце нашли на голом кафеле. Дана называла спрятанное в банке «душеводицей»: порой это было угольно-черным, матовым или масляным, как нефть, и Галка понимала, что жизнь у человека была непростая, а им, волонтерам, непросто будет с этими чувствами в первое время жить. Порой прозрачным – ничего особого или не случилось, или не осталось с человеком; а порой сияющим, как толченый хрусталь.

Анна Ильинична, полупрозрачная и невесомая, успокаивала.

– Встаем? – сипло спросила Кристина у Палыча.

Он кивнул.

Волонтеры окружили банку, склонили головы. Обняли друг друга за плечи, и Галка почувствовала мягкую, рыхлую Машину ладонь сквозь свитер и поглаживание ее – легкое, машинальное. Сбоку встала Кристина, от нее пахло детской молочной смесью, ацетоном, красками и… одиночеством?

Дана выдохнула, вытерла взмокшую руку о чье-то плечо.

– Эй.

– Прости. Нервничаю.

– Готовы? – крикнул Палыч из прихожей, закрыв за собой дверь.

– Да! – за всех сразу ответила Галка.

И крышка, чуть звякнув, отошла.

Голубоватый свет хлынул наружу и зазмеился тонкими, полупрозрачными струйками, потек вверх, запел тихо и печально. Это напоминало бесконечное «о-о-о» слабым женским голосом, последний отзвук человеческой души, последнее пение, едва пробившее смерть и время, – и головокружение рванулось навстречу этому голосу, и Галка ухватилась за Машу, чувствуя, как подломились колени. Волонтеры цеплялись друг за друга, зажмурившись и распахнув рты, – жидкость превратилась в теплый, словно человеческое тело, пар и потекла к их лицам.

Теперь уже Маша повисла мешком, и пришлось держать ее на ногах. Мир плясал, чужая память врывалась в голову и билась там, как в заточении. Кто-то, кажется, заплакал: капнуло на линолеум прозрачным и тут же растворилось. Кристина очумело трясла головой.

Все. Тишина снова прибрала к рукам пустую квартиру, а распахнутая стеклянная банка казалась забытой кухонной утварью – насыпать туда макароны, или рис, или горох для супа… Галка хваталась за простые мысли, возвращала себя к себе. Слушала, как внутри отзывается слабенькая, на четвертинки поделенная память Анны Ильиничны.

– Ты нормально? – незнакомым голосом спросила Дана у Маши, подвела ее к дивану, усадила.

– Да, немного уплыла… Уже прошло все, прошло.

Воспоминания оказались довольно мирными, но любовь к этим светлым обоям в пионах, к туфлям с вытертыми ремешками и войлочным тапочкам захлестнула с головой. Галка коснулась стены кончиками пальцев, погладила шершавый рисунок, вспоминая, как Анна Ильинична не могла больше гулять по улице, как сидела то в кресле, то на кровати, свесив голову, как выходила подышать на балкон. Как любила каждый уютный уголок и заботилась о доме, словно о родственнике.

Дом. Именно таким и был настоящий дом.

Отзвуки слов, тени чего-то важного, почти забытого. Все молчали, разглядывая то куртку с много раз подшитой петелькой и рваным карманом (правым, в нем раньше лежали маски, но гнилые нитки лопнули, а сил зашить так и не хватило), то картину в темной раме из мелких, чуть поблескивающих камешков (подарок старинного приятеля, он работал на зоне и вечно приносил оттуда то шкатулку, то набор деревянных баночек под специи).

Высунулся из прихожей Палыч:

– Всё?

– Всё, – кивнула Галка. – Приятная бабуля… Была.

– Да. – Машка зашмыгала носом и отвернула лицо, ежась, как от высокой температуры.

Всем чудилось, что они стоят на краю и заглядывают в беспроглядную пропасть; все внутри бурлило, противилось, отвоевывая собственные воспоминания и чувства. Галке обои с пионами казались пестрыми и безвкусными, Анне Ильиничне – прекрасными. Смешивать было нельзя, следовало провести четкую границу между своим, истинным, и чужим, пусть даже это эмоции добрейшей старушки. Поэтому их и четверо, поэтому все оставшееся делится поровну, уменьшаясь, тускнея и слабея в четыре раза. Но каждая из них теперь с теплотой смотрит на куртку, в которой так хорошо было ходить за хлебом и кефиром, и каждая хочет еще разок протереть полы. Напоследок.

– Все живые? – мрачно спросил Палыч, закрывая заявку в планшете-свитке.

– Приступаем. – Кристина уже доставала сложенные в несколько раз белые мешки из-под муки, разматывала их, встряхивала, примеряясь, откуда начинать разбор вещей.

– За полчаса до выхода мне позвоните. Документы на квартиру ищем, а еще… на погреб, да. Вот сюда складывать. Все проверю потом.

Он ушел, хлопнул дверью, и она скрипнула так знакомо и прощально, что потянуло в груди. Через пару часов самые слабые воспоминания рассеются, растворятся в крови или памяти, и останется только важное, сильное, которому не страшна даже смерть. Рождение сына, треск и хруст внутри, густая, тяжелая боль в животе и ребенок с тоненькими руками, жирная холодная земля. Темно-синее платье в пол вместо белого, воздушного, с колючим блеском, и три розы без запаха и почти без цвета. Муж с длинными седыми усами и щербатой улыбкой, гвоздики с осклизлыми стеблями. Приют для бездомных животных, и он, Сахарок, в дальней клетке, едва живой, почти без дыхания. Первая поездка на море, рокот камешков, кровавое пятно заката и облезлые, будто от лишая, пальмы.

Остро пронзенная грудь, мутнеющий потолок в ванной и тонкое биение мысли, что надо пройтись побелкой, принести табуретку и щетинистую кисть, потому что в углу ржавый потек, от соседей, что ли, лилось… Угасание, понимание – и на этом все?

Все.

Волонтеры зажгли везде свет, теперь ставший ослепительно-белым, хирургическим, он высветил каждую безделушку на книжном шкафу, каждый пластиковый лоток на подоконнике – и выбросить жалко, и в хозяйстве так и не пригодился. Галка с Даной отодвинули диван от стены и долго боролись с комодом, который будто бы прирос ножками к линолеуму. Вещи цеплялись за привычные места, занозами застревали в пальцах, грозили разбиться; вещи кричали и просили оставить их. Но, быть может, это просто у Галки было такое богатое воображение.

Маша уронила рамку – деревянную, из тонких реечек, и та брызнула стеклом во все углы. На снимке моложавая сгорбленная Анна Ильинична изо всех небольших своих сил держала за локоть мужа, а глаза ее блестели загнанно и жалко. Муж стоял гладко выбритый, с военной выправкой. Галке вспомнилось, как Анна Ильинична ненавидела его колючие усы, как ей снилось, будто она то сбривает их, то выдирает пинцетом, и муж говорит, что она молодец, что ему и правда без усов лучше. В жизни же Анна Ильинична даже не решилась об этом с ним заговорить.

Маша осторожно вынула снимок из разбитой рамки, прижала его к груди. До самой его смерти Анна Ильинична была рядом и прощала все. Приняла дочку его, рожденную чужой женщиной («У нас-то нет детей, а я род продолжить хочу», хотя что там за род – огород брошенный, гараж с девяткой и пенсия лейтенанта), и любила ее почти как свою, на каждый день рождения то кукол, то абонемент в салон красоты… Законная мать не позволяла им общаться, но Анна Ильинична с дочерью этой все равно созванивались и даже помогали иногда друг другу немножко, чем могли.

– Думала, и года без него не протяну. А потом еще почти три весны выдержала… – сказала Машка скрипучим голосом в разграбляемую квартиру, и закашлялась, и перекосилась лицом.

Воздух сжался, и даже сквозняки не выгоняли его, несчастного, в ночную улицу, будто и он хотел задержаться в этой квартире подольше. Дышалось тяжело, оседало в легких.

– Документы проверьте вон там, в комоде. Распоряжение, чтобы похоронили с ним в одной могиле. – Кристина отворачивалась, но Галка чувствовала, как пляшет ее нижняя губа.

– Да помню я. – Дана разбирала ломкие, рассыпающиеся свидетельства о рождении, старые паспорта, выписки из больниц.

Вещи напирали отовсюду, а Галка быстро рассовывала их по мешкам, особо не вглядываясь. Пока еще ей было тяжело расставаться с заварочным чайником без носика, с вышитой крестиком салфеткой, с…

Знакомо скрипели половицы. Не забыть бы полить разросшийся кривой фикус с гладкими листьями, простирнуть дырчатый тюль – он пахнет смертью, а ведь Анна Ильинична ровно месяц и четыре дня назад вывесила его, сероватый и влажный, сушиться на бельевых веревках… Все в этой квартире дышало памятью. Как и в любой другой квартире, впрочем, но здесь память была такой трогательной, что хотелось задержаться подольше.

На кухне Галка собирала посуду без сколов и въевшихся желтых пятен, проверяла срок годности продуктов. Казалось, что тут будет меньше чужих эмоций, но они прятались в каждом углу. Слышно было, как Кристина поливает замерзший фикус из маленькой зеленой лейки.

Квартиру опустошали, готовили к новым жильцам: она перейдет к городской администрации. Волонтеры соберут мебель, посуду и хорошие вещи, увезут их в центр социальной защиты для многодетных или нуждающихся. Продукты, скорее всего, развезут одиноким старикам, если запах еще не въелся в упаковки. Галка бережно прокладывала каждую стеклянную чашечку полотенцами, только бы не разбить, разворачивала старые добрые коробки из прессованного картона. С каждой секундой ей будто бы легче становилось дышать, и работа шла быстрее.

Заполненные мешки относили в прихожую, и они грудились там, напоминая гигантских мучнистых личинок.

– Въедливая какая, а, – поморщилась Дана, заглянув на кухню. – Каждую бумажечку любила. И не отпускает же…

– Мне уже полегче, потерпи немного. – Галка придирчиво рассматривала на свет хрустальные бокалы.

В помойные мешки отправились сушеные букетики полевых цветов, ничего не значащие безделицы, затертые халаты, платья с поясками и облезлыми золотыми пуговицами, галстуки и ремни, оставшиеся от мужа… Казалось, что в такой маленькой квартире просто неоткуда взяться такому огромному количеству хлама. Маша перевязывала книги бечевкой – их развезут по библиотекам или ржавым холодильникам «Орск» в местный парк, в точки буккроссинга. Раньше библиотекари с радостью принимали книги в дар, но теперь, с этим коронавирусом… Хотя, может, и у них требования помягче стали.

– Вот это не выбрасывай, я для картины заберу, – то и дело слышался резкий Кристинин голос.

Она была главным хранителем памяти: долго присматривалась к вроде бы мусорным вещицам, но выбирала крупицы и относила их в пластиковый белый ящик. Этот короб был единственным, что волонтерам разрешалось забирать из очередной пустой квартиры. Фотографии и письма, пластинки для граммофона с размашистой надписью «Вокально-инструментальный ансамбль „Битлз“», особенно дорогие сердцу гипсовые фигурки, от одного вида которых даже четвертинка вставала слезами в горле, записные книжки и черновики, декоративные подушки… Палыч всегда проверял белый короб с особой тщательностью, лишь бы не вынесли чего ценного.

Или того, что может пригодиться ему самому.

Но волонтеры приходили сюда не за наживой, не за редкими полтинниками, забытыми в кармане зимнего пуховика, или золотой сережкой, провалившейся в диванные подушки. Работали иногда днями напролет, ничего не прося взамен, волочили забитые под завязку мешки к мусорному баку, иногда помогали грузчикам выносить мебель, спускали в тяжелых, рвущихся пакетах продукты и приличные вещи для социальщиков. Тут нужны были все: такие хрупкие и чуткие, как Маша, чтобы хранить эмоции; бравые, сильные мужики с несорванными спинами и мастера на все руки, способные разобрать на части даже самый древний диван, умеющие найти не просто иголку в сене, а каплю воды на морском побережье.

Они уносили с собой чужую жизнь в эмоциях и пару никому больше не нужных пустяков – вот и весь улов. Но это было главным, самым важным.

Кристина подолгу всматривалась в шкафы, будто листала разрозненные страницы памяти, морщилась и щурилась. Находила далеко запрятанные альбомы, стопки перевязанных капроновой нитью писем, выбрасывала платежки за газ и электричество. Она чувствовала все будто бы иначе, застывала у сухих фонариков физалиса и касалась их, спело-мандариновых цветом, и простукивала закостеневшие ягодки внутри. Отбирала одну вазу, самую невзрачную и страшненькую, но к белому коробу несла ее так бережно, словно держала на руках недоношенного младенца. Золотые колечки и серьги она складывала в отдельную шкатулку, чтобы передать Палычу, а сама выуживала дешевенькую бижутерию вроде позеленевшей клипсы с зеленым стеклышком или браслета из морских раковин – и тоже несла к себе. Эти клипсы были на Анне Ильиничне, когда она впервые пришла на работу и не смогла ни слова сказать от волнения, а тихонько бряцающие ракушки, рельефные, светло-мраморные, подарил ей муж во время медового месяца.

Дана любила закапываться в редкие рукописные дневники, в записочки или списки продуктов для магазина, блокноты или старческие телефонные книги – бессмысленный мусор для любого, кто не видел их глазами очередной Анны Ильиничны. Нашлась даже метрика единственного сына, наклеенная на обрезок линолеума, с расплывшимися синими чернилами, – и от одного вида этого огрызка Дану прошибло, ошпарило, почти ослепило. Она скорчилась перед дверцей шкафа и долго молчала, не слушая вялых препирательств или криков, где какой мешок должен стоять.

Галку назначили ответственной за мусор: она легче всего избавлялась от чужих привязанностей и выбрасывала все, до чего могла добраться. Почти всю кухню она отправила на помойку, только из открытых упаковок перловой крупы и гречки сделала кормушку для голубей на оконном карнизе – пусть клюют, поминают Анну Ильиничну.

Маша была слабым и бесполезным работником, но зато утешала и подбадривала лучше всех и делала это одним лишь взглядом, с ней любили работать почти все волонтеры. Самая младшая, пятнадцати лет, Маша еще училась в школе и жила с родителями, поэтому Галка, сама почти двадцатилетняя, считала ее сущим ребенком. После общаги, больной мамы и ночных подработок в кафе Галка думала, что годится наивной и чувствительной Маше почти что в матери, и иногда не могла избавиться от глуповатого, ненужного желания опекать и заботиться.

Сегодня Маша весь вечер кружила вокруг кошачьих мисок. Вода в плошке с нарисованными ягодами смородины на глянцевом боку высохла и осталась ободом водяного камня, а к пластиковому дну в тарелке присох заветренный корм. Все теперь знали о чахлом коте Сахарке, его бесконечных болячках, уколах и ампулах, последние из которых лежали завернутыми в чистенькое вафельное полотенце в холодильнике. Маша стояла над мешком корма, обхватив себя руками. Ей никто не мешал.

– Сахарок, – бормотала Маша себе под нос. – Сахарок, ну конечно…

Первой не выдержала Дана, подошла к Маше и остановилась рядом, вздохнула. Маша спросила у нее:

– И где он теперь?

– В приюте, наверное. Если такого старого кота вообще куда-то… – И прикусила язык.

Маша кивнула и, ни на кого не поднимая глаз, ушла в ванную. Зашелестела пакетами и мешками, делая вид, что увлечена уборкой.

Работа кипела.

Хозяйственные перчатки липли к влажным рукам, и даже ноябрь из распахнутой балконной двери не помогал остудиться. Комнаты они сегодня разобрали довольно быстро, да и белый короб заполнился раньше времени. Галка заглянула в телефон и вдруг поняла, что до ночной смены осталось совсем немного времени, хотя глаза уже горели так, будто в них насыпали битого стекла. Руки мелко подрагивали.

– Давайте заканчивать, мне на работу скоро. – Галка вытерла лоб предплечьем и стянула резину с ладоней, как змея сбрасывает шелушащуюся мертвую кожу. – Палычу звоните. Закинем ящик в гараж и…

Пальцы Кристины покрывала липкая черная пыль – как бы ни старалась Анна Ильинична, грязь копилась по углам и за диваном, в дальних шкафах, напоминала о земляном холме на кладбище. Раньше квартира сияла: муж любил чистоту и требовал во всем порядка, и с годами она так привыкла, что полюбила уборку и сама, но годы брали свое… Взяли, если быть точнее. И уж точно не собирались отдавать.

Пока дозванивались, пока собирались и ждали, рассевшись кто где, Дана полезла еще раз пересмотреть документы. Нахмурилась, переложила бумажки с одного места на другое.

– Чего там? – Галка прилегла на подушку, приятно пахнущую розовым мылом и тальком. Жить бы здесь, а не в вонючей общаге, где невозможно спрятаться, а иногда, наоборот, найти хоть кого-то, только бы не быть одной…

– Деньги были. Тысяча и стольники. А сейчас нет.

Повисла долгая, тягучая пауза. Разом выпрямилась Машка, зевнула Кристина. Галка подняла щеку от мягкой наволочки:

– Кто спер?

Воровство не поощрялось. Могли, конечно, забрать полтинник, да и о судьбе отданных Палычу денег никто иллюзий не питал, но вот так, втихомолку стащить деньги и не признаваться… Сначала заначка сухонькой Анны Ильиничны, потом колечко в ломбард сдашь, а потом будешь ходить с одной целью – выручить, да побольше. И зачем тогда? Этот фикус скрюченный, этот браслет с ракушками, это отражение в зеркале – собственное сморщенное лицо, и печальная, тихая мысль: «Это и вправду я?»

– Кто? – Галка почувствовала, как колет щеки.

– У меня денег даже на газельку нет! – огрызнулась Кристина, и все перевели на нее взгляд. Маша, казалось, отяжелела, оплыла в кресле. – На карте одиннадцать рублей. Ты моего сына кормить будешь?

– А заказ? С черепахой? – тихонько спросила Маша.

Она сама сложила в белый ящик кошачьи миски, полупустой пакет корма и ампулы из холодильника. Никто не стал спрашивать зачем. Перебесится.

Кристина вскинулась:

– Пока дорисую, пока заберут, пока деньги скинут… А предоплата кончилась. Жрать дома нечего, а мне часами тут торчать приходится.

– Так не приходи. – Галкин голос, казалось, бил по каждому в комнате. – Вали на нормальную работу. Подработку ищи.

– Ты еще поучи…

– Ша! – Дана вклинилась между ними, широко развела руки. – Потом разборки будем устраивать. Кристин, не надо, сказала бы нормально, и все. Мы же люди, поймем.

Постучались в дверь. Палыч.

– Настучите? – Кристина сузила глаза.

Ее волосы, крашенные пятнами и кое-как собранные заколкой, растрепались, ноздри раздувались, по щекам растеклась белизна. Самая старшая из них и самая безмозглая: кредитов столько, что порой приходилось собственного сына, младенца, кормить одними лишь разваренными макаронами. Об отце ребенка никто из них не спрашивал, да и Кристина не горела желанием делиться личным. Она плыла, медленно и ровно, не замечая никого вокруг, даже не пытаясь зацепиться за торчащую ниже по течению корягу или острую траву.

Галка вглядывалась в эту злость, этот голод. В бедность.

– Да пусть подавится, – фыркнула она и отошла.

Сдали Палычу документы и бумаги, мелкие купюры, показали подписанные мешки. Палыч задумчиво походил по комнатам, заметил старый радиоприемник и, улыбаясь, как ребенок, пощелкал тугими кнопками. Его лоснящееся лицо будто засияло изнутри:

– У отца такой же был… Зверь!

Чужие эмоции прижились внутри, проросли в глубине каждой, еще оставаясь желтыми синячками, но уже почти не было больно. Даже затопленный чернотой двор, беспросветный, едва различимый изломами теней и отсветами зажженных в квартирах люстр, все еще казался родным, но теперь стал скорее едва вспомнившимся сном, чем реальностью. Галка запрокинула голову, вгляделась в слабую белизну неработающего фонаря – во всех окрестных дворах не горел свет, власти обещали что-то по поводу новых энергоконтрактов, «поменяем все светильники на светодиодные, заживем…». Анна Ильинична помнила, как раньше на кухню заглядывал белый горящий глаз фонаря, и все думала, доживет ли до момента, когда он откроется снова.

Помнила это теперь и Галка.

Помнила и роды, и скрюченного сына, которому не суждено было повзрослеть, не суждено было даже пожить. Помнила мужа своего, безусого на бархатной подушке.

Не своего, конечно. Анны Ильиничны.

Машка ежилась то ли от ветра, то ли от слез, топталась на холмике раскисшей земли. Палыч помог вынести здоровенный короб и, отфыркиваясь, поставил на лавку. Галке захотелось погладить сырые деревянные перекладины рукой.

– Завтра сможете закончить? Или заявку новую создавать?

Никто не ответил. Дана подогнала отцовскую развалюху с проржавелым днищем, и Палыч втолкнул белый короб в багажник:

– Поменьше набирайте. Синдром Плюшкина какой-то…

– Это память, – огрызнулась Галка, от усталости растерявшая всю язвительность.

– Это мусор… Маленькие вы еще, чтоб это понимать.

Отсалютовав, Палыч ушел. В ночном неподвижно-черном воздухе отчетливо пахло дождем: то ли прошедшим, то ли вызревающим, и даже аромат старого машинного салона не помог выгнать этот запах из ноздрей. Хрустели промерзшие сиденья, изо рта рвался бледный, тут же рассеивающийся пар. Галка обхватила себя руками, убаюкивая стуком собственных зубов.

Машина капризничала, а Дана психовала, материлась и колотила по резиновой оплетке руля. Остальные молчали. Кристина, по-видимому, все еще злилась из-за денег, растерянная Машка прижимала к груди мясистый фикус, чуть дремала Галка.

– Ты у папочки разрешения спросила? – Едкость Кристининого голоса даже сонную Галку прожигала насквозь.

– Обойдется. – «Шестерка» зарычала и сдалась, Дана еще разок двинула по рулю, просто для спокойствия. – Даст он, конечно. А потом догонит и еще… В гараж везем?

– Меня забросьте в кафе, – встрепенулась Галка. – Я на смену опаздываю.

– А разгружать кто будет?!

– Слушай… – Галка круто развернулась и заглянула в бледное Кристинино лицо.

Она думала увидеть злобные глаза и сжатые в полоску губы, но заметила лишь усталость и что-то ледяное, подмороженное в полупрозрачной радужке.

– Слушаю.

– Спокойней будь.

– Как маленькие, – вздохнула Дана, пытаясь объехать глубокие промоины в асфальте, заполненные снежно-дождевой водой. «Шестерка» подпрыгивала, билась о колдобины днищем и стонала, но Дана управлялась с ней умело, как будто была старым и лысым дальнобойщиком, а не хрупкой девушкой, едва заметной из-за руля.

– Не страшно? – Кристина, казалось, готова была переключить свою едкость на любого, только бы никто не вспоминал о сворованных деньгах. – Семнадцать лет, и ни прав, ни опыта. Въедешь куда-нибудь, и отец…

– Уж не тупая, не была бы в себе уверена – не ездила бы. Думаешь, мне хочется, чтобы папочка узнал об этом? А если тебя что-то не устраивает, то можешь прямо на ходу выйти, мы не расстроимся.

Дальше ехали молча. Маша вжималась в сиденье и варежкой гладила фикус, нашептывала ему что-то, Галка то проваливалась в сон, то выскакивала из него на очередной кочке. Ночной город скользил влажной полосой с нервными штрихами вывесок и фонарей, вплетался в дремоту и таял, как первые бело-колючие снежинки, которые не успевали долететь даже до капота…

И таким странным казалось спящей Галке, что и улочки, и супермаркеты, и Дворец культуры металлургов живут, а Анны Ильиничны больше нет.

Глава 1

Галочье гнездо

Полуночное кафе Галка любила особенно, даже называла его «моя любимая рыгаловка». Уже с порога в лицо било духотой и запахом горелых свиных шкварок, но голодной Галке и эти ароматы казались божественными. Напарницы фыркали, что готовят здесь хуже, чем в школьных столовых, а Галка любила и клеклое картофельное пюре на воде, и мясные тефтели, и наваристый, с золотистыми бляшками жира суп-лапшу… Тем более что приходили сюда не есть: музыка грохотала до рассвета, на крыльце было не протолкнуться от полуголых людей, размахивающих в холодном ноябрьском воздухе красными огоньками сигарет, а жители окрестных панелек давно объявили заведению войну, но победителями так и не стали. Привыкла Галка и к дракам, и к разбитым головам, и к нарядам полиции – один из молоденьких оперативников казался ей ничего таким, сладко улыбался и кивал издали, но отчего-то не подходил.

Только вот любви Галке и не хватало для полного счастья.

Она быстро набросила серо-желтый кружевной передник, подколола невидимками колпак: хозяину нравилась эта клоунада, и за отсутствие рюшечек и оборок он нещадно штрафовал. Напарницы побурчали для порядка, потому что на смену она умудрилась опоздать, и Галка покивала для виду, но быстро забыла об этом, бегая от столика к столику, собирая заказы и передавая их на кухню. Стащила кусок белого душистого хлеба, запила чьим-то недопитым кофе.

Напарницы оттаяли, глядя на ее рвение.

Работы было немного: публика только начала подтягиваться, заказывала крепкие напитки и закуску, а Галка белозубо улыбалась каждому и черкала в блокнотике карандашом. На шлепки чуть ниже спины она показывала кулак или средний палец, хмыкала, как глупая, понимая, что проще обратить все в шутку, чем звать ребят с кухни, выключать музыку, наводить суету… Каждый норовил ущипнуть или пожелать хорошей смены, взгляды липли и кололи, но Галка предпочитала их не замечать. Если не видишь проблемы, то ее и нет.

Спустя пару часов Галка начинала больше напоминать ощипанную ворону, чем предмет чьего-либо пьяного воздыхания, и проблема решалась сама собой. Самые упорные, конечно, не сдавались, но они были исключением из любого правила.

– У кого-то квартиру разбирали, да? – спросила одна из официанток, сорокалетняя полная Юлька, которая до сих пор выплачивала кредит за иномарку бывшего мужа, а сама ютилась с двумя детьми в съемной однушке.

Галка любила добродушную и тихую Юльку, иногда предлагала посидеть с ее малышней, иногда помогала с продуктами. Наивная, чересчур уж человечная, Галке она казалась кем-то вроде постаревшей на лицо Маши.

– Да, старушка одна попалась, с котом больным и лысым. Одинокая.

– И как?

Галка, оглядев наполняющийся человеческими телами зал, рассказала ей немного. Гремели басы, музыка заглушала и слова, и мысли в голове, но Юлька все равно напряженно вслушивалась, тянулась к чужой мертвой памяти.

– Решилась? – крикнула Галка ей в самое ухо. – Включить тебя в список?

– Да нет пока. – Юлькин голосок был едва различим. – Времени не хватает, дети болеют, денег нет…

Кажется, ее завораживал рассказ о чужой жизни и пустых квартирах, состоящих из голых стен, где все еще жили призрачные, криво вырезанные из памяти образы мебели и забегающие на чай соседки. Юлька жадно расспрашивала и тут же пугалась, находила тысячу причин, почему не может даже попробовать.

– Официантка! – рявкнули из дальнего полутемного угла с такой ненавистью, что Юлька сжалась в комок.

Галка подхватила блокнот с барной стойки и направилась к очередному любезному посетителю. Днем кафе работало как кулинария, сюда забредали неспешные, будто бы уже давно усопшие бабульки, забегали студенты или заходили мамаши с выводками детей. Голые локти липли к клеенчатым скатертям, под ногами хрустели сухие картофельные ломтики, мутно-пыльные окна слепо таращились на улицу. Только вот Галка чувствовала себя здесь нужной, она зарабатывала здесь небольшие, но деньги, могла поболтать с Юлькой по душам… Тут ей было почти хорошо.

За столиком сидели три женщины, вокруг вилось сизое облако табачного дыма. Все были немолодые и ярко накрашенные, с нитками жемчуга на морщинистых шеях, жирно блестящими алыми губами и скомканными веками в синих тенях. Пьяные, конечно, но тут других и не бывало. Галке они показались похожими на бухгалтерш, только вот обычно такие дамы к ним не забредали. С первого взгляда заметно было, как им здесь неуютно и непривычно, как лениво они поддевают кольца лука в тарелках и морщатся от музыки.

– Я вас слушаю.

– Сколько можно-то?! Ты сюда работать пришла или…

– Аня, – поморщилась соседняя дамочка. – Креветок нам, тигровых. С лимоном.

– У нас такого нет. Принести вам меню?

Музыка затихла, раздался вскрик, и вязкая тишина, прямо как в квартире у Анны Ильиничны, подобралась со всех сторон. Галка стояла над столиками, над этими тетками, которые явно готовили новый возмущенный залп, и чувствовала, как снова давит в желудке.

– Креветок нет? – хищно переспросила первая, и глаза ее вспыхнули прожекторами. – А что у вас есть вообще в этом клоповнике?

– Бифштексы из единорогов, – улыбнулась ей Галка, – и саламандры в собственном соку.

Снова загрохотало, мигнуло, ожило. Тетка потяжелела лицом.

– Это шутка или что?

– Это помощь дорогим клиентам. Нет креветок, говорю. Будете что-то брать?

– Ротик прикрой. Или язык длинный, не помещается?

Сколько раз Галке обещали переломать руки? Сколько раз поджидали на улице, чтобы избить или пообщаться, а она сидела за барной стойкой, пока повара не вымоют и не сдадут кухню новой смене? И били, бывало, и щипали до черных синяков, и просто орали – таких больше всего. Галка не вслушивалась в пьяные угрозы.

– Язык нормальный, рот тоже. Жду ваш заказ.

– Ты не хами тут! – взвизгнула третья, тощенькая, костлявая, с торчащими реберными дугами. – Я таких, как ты, сопливок, по школам в узел завязываю, чтобы мне…

Галка улыбнулась еще шире: ничего себе, уважаемые педагоги, ученые дамы. Да, такие к ним давно не забредали, брезговали обычно. Отчаяние? Последняя попытка найти мужские штаны и обрести то самое загадочное женское счастье? Или просто хотят почувствовать себя выше всех обитателей любимой Галкиной рыгаловки?

– Дамы, ни мне, ни вам проблемы не нужны. Давайте вы сделаете заказ, а я принесу его максимально быстро, хорошо?

Ничего хорошего. Тощая схватила Галку за руку, больно схватила, царапнула ногтями, и Галка дернулась, скорее от удивления, чем от испуга. Пляшущие по стенам разноцветные огни сошлись на светлом Галкином предплечье сине-красными пятнами, словно синяки.

– Отпустите.

– Я тебя воспитаю, мерзавку. Не учили со старшими разговаривать?

Галка поняла, что соскучилась по своим привычным алкашам: никаких сюрпризов или грубостей, пьяные джентльмены извинялись за душок, разбросанные по столу вилки и рыбью чешую, обещали, что все у такой красавицы сложится хорошо. Голоса звучали смазанно, одна из теток попробовала вмешаться, вскрикнуть, но слова ее утонули в шумном зале, как скрывшийся под водой камень.

– Успокойтесь, и давайте…

Тощая выкрутила руку, и Галка не выдержала – рванулась и легонько толкнула тетку в грудь, та послушно рухнула обратно на стул. Заморгала удивленно, заалели щеки-складки. Галка склонилась над ней и рявкнула:

– Полицию вызываем, да? Хотим, чтобы по месту работы сообщили?

– Галь, все нормально? – Это Юлька, безоружная и скрюченная страхом, бросилась на подмогу.

Галке стоило большого труда не улыбнуться: она смотрела на теток хищно, оскалившись. Да, женщины иногда били покрепче мужиков, но эти-то явно не матерые, скорее тоскующие по приключениям, и не с такими справлялись.

В кармане завибрировал телефон.

Галка поняла, что представление закончено. Она распрямилась, поправила передник.

– Заказ будете делать? Или мне попросить Игоря вас вывести?

– Не надо, пожалуйста, – жалобно улыбнулась самая трезвая. – Компот нам, пожалуйста, можно? Вишневый. В графинчике.

– Сейчас принесу.

… Музыка разрывает голову.

Галка уходит, не дослушав, почти бежит. На ходу быстро благодарит трусливую Юльку, которую непременно обняла бы, но сейчас все ее мысли лишь о телефоне. Он трется о ногу, зовет, почти вопит беззвучно, и Галка чувствует холодную капельку пота, бегущую по спине, цепляющуюся за выступы позвоночника.

Это мама. Точно мама. Время к двум часам – и звонок. Она должна спать, наколотая обезболивающим, она же, она…

Галка забивается под стойку, присаживается на корточки. Отвечает:

– Да?

Сквозь завывания о несчастной любви не слышно ничего, кроме собственного изломанного голоса. Это слабость, этого нельзя показывать, и Галка щурится, прижимает ладонь к свободному уху.

– Ничего не случилось, ты только не переживай.

– И какого черта ты тогда пугаешь?!

– Ты же в ночную сегодня, да? Я и думаю, дай позвоню, все равно не спится… Я эсэмэску написала, ты не видела?

Вооружившись сигаретами, Галка набрасывает куртку и скрывается на улице. Снова идет дождь, и под козырьком не протолкнуться, не вздохнуть от горечи и дыма, но Галка вжимается в витрину и вслушивается в чересчур бодрый мамин голос. Льется с крыши вода, брызжет на джинсы. Галка чувствует, как оглушительно, до боли в ребрах стучит сердце.

– Как самочувствие? – спрашивает она, прикурив от чьей-то зажигалки.

– Хорошо.

– А честно?

– Честно хорошо.

Юлька, наверное, уже принесла вишневый компот ученым дамам. А где сейчас, интересно, Анна Ильинична? В морге, в холодильнике, на металлической каталке? И кто будет ее, одинокую, хоронить?

Галка рвано выдыхает дым подальше от динамика, чтобы мама не услышала. Глупо прятать от мамы курение, когда живешь одна, работаешь ночами в рыгаловке, а от всех вещей пахнет так, что глаза режет. Но мама не задавала вопросов. Она никогда не лезет с ногами в душу, и Галке нравятся такие правила игры. Это ведь тоже забота, что с одной, что с другой стороны.

– Поговорим? – негромко спрашивает мама, и исчезает все вокруг. И Анна Ильинична, и кафе, и чьи-то вопросы, и люди, и сам ноябрь…

Под утро, перед общежитием, Галка все же решилась забить на пары в колледже и съездить к маме. Галка давно не навещала ее, да и маме ночные звонки были не свойственны. Даже если бы она свалилась в туалете и не смогла подняться, то не позвонила бы, чтобы не беспокоить дочь по пустякам. Значит, надо ехать. К трем-четырем часам Галке казалось, что она проваливается в дрему даже стоя, а вот к семи наконец-то пришла нервная, нездоровая бодрость, будто сна нет ни в одном глазу.

К рассвету небо очистилось, подмерзли новорожденные лужи, и Галка шла по ломкому хрусту, слабо улыбаясь мыслям. Из-за панельных пятиэтажек поднималось негреющее красное солнце, забитые маршрутные газели только успевали подбирать сонных пассажиров и развозить их по городским окраинам. У дома, где Галка выросла, все было по-старому: лимонно-желтая газовая труба, нестриженый тополь, вопли и ругань на первом этаже. Постаревшие соседи давно жили без детей, но ругались все так же задорно, как в молодости. Даже это согревало как-то по-домашнему, по-родственному.

В подъезде пахло душистым узбекским пловом, вилась под ногами белая домашняя кошка. Галка почесала ее за ушами.

Мамина квартира была не заперта – здесь никогда больше не закрывались замки, но Галка все равно автоматически порылась в сумке и нашарила холодные ключи. В прихожей не осталось других запахов, кроме лекарств и едкого хозяйственного мыла, и это напомнило стерильную квартиру Анны Ильиничны.

– Галочка пришла, Гала! – защебетала мама издали, как только Галка толкнула дверь.

Скрипнула кровать, заныла на одной ноте, но мама так и не смогла подняться, а когда Галка заглянула в комнату, то и вовсе сделала вид, что просто усаживалась поудобнее.

В ее распухшем, раздутом лице все труднее было разглядеть маму. Казалось, она совсем не спала: синева под глазами налилась мутью, словно настоявшийся индийский чай, в глазах лопнули сосуды, и белки стали розоватыми, мутными. Пальцы бегали по одеялу, словно в поисках сил.

Высунулась из кухни соседка, заулыбалась золотыми зубами.

– Ну чего? Не подохла еще? – спросила у мамы Галка.

– Не дождешься!

– Галочка… – Соседкино лицо вытянулось, хотя пора бы и привыкнуть к их общению.

Галка с мамой захохотали.

– Ну, иди сюда, хоть обниму…

– Опять твои телячьи нежности.

Галка обхватила маму руками, почувствовав твердость костей под тонкой кожей, густой тяжелый запах болезни. Даже дыхание у мамы стало прохладным, словно Галка приоткрыла дверцу холодильника. Ввалившиеся глаза лихорадочно блестели.

Ей становилось хуже – Галке не надо было даже спрашивать, чтобы это понять. В окружении мягких перьевых подушек, утопающая в тепле и пестрых наволочках, мама улыбалась, но даже сидела с трудом, выставив вперед правое плечо. Она специально натянула бесформенную вязаную кофту, чтобы прикрыть худобу, но это не помогло.

Ей ничего уже не помогало.

Лысину по обыкновению закрыл платок, на этот раз Галкин любимый – с пальмами и ананасами, такой пестрый, что рябило в глазах. Лицо в сухих красных прыщиках, редкие волоски вместо бровей, выпавшие ресницы… Галка помнила маму красавицей и сейчас любила ее не меньше, но все равно старалась лишний раз не разглядывать, не смущать. В голове теперь жили будто бы две разные мамы, и обе без конца храбрились.

– Идем ко мне, садись. Рассказывай, как с учебой?

– Да нормально, не выгнали пока.

Соседка присела напротив и кивала на каждое слово, пучила от любопытства глаза. Галка нашла твердую мамину ладонь, крепко стиснула в своих руках. Та слабо пожала в ответ.

Лицо ее вздрогнуло, напряглось, она сделала какой-то знак соседке, но та, безмозглая, ничего не поняла. Галка прикинулась, что тоже не замечает: снова рассказывала про Анну Ильиничну, про смену на работе, про Машу – мама называла ее солнышком и всегда спрашивала, как у той с учебой. Сегодня общение не задалось.

– Ой, таблетки же пора… – засуетилась соседка, видимо сообразив.

Галка взяла ее к матери в сиделки потому, что у Лилии Адамовны была квартира на той же лестничной клетке, патологическое любопытство и желание для всех быть хорошей. Таблетки выдавать она не забывала, могла принести чашку супа или подать резиновое судно, когда маме становилось совсем тяжело…

Она пока еще вставала. Но Галка знала, что это ненадолго.

Ярко-зеленая таблетница с нарисованной улыбкой в этой полутьме от плотно задернутых штор, в этом бесконечном умирании выглядела насмешкой. От пары глотков холодной воды мама в изнеможении откинулась на подушки, причмокнула бескровными губами. Галке хотелось сорваться с места, впустить в комнату слабый рассеянный свет, ноябрьскую хмурь и свежесть, но сквозняки могли стать приговором. А поэтому Галка сидела, опустив плечи, и смотрела куда угодно, только бы не на нее.

Когда пришло время подниматься, мама нервно оттолкнула протянутую к ней руку:

– Не надо мне тут! Нашла калеку. Сама дойду.

Упорная. Едва может лежать на кровати, а все равно сама. Несгибаемая, сильная мама, пережившая и детский дом, и смерть первого мужа, и уход второго, поставившая на ноги Галку, всю жизнь пропадающая на металлургическом комбинате с лопатой в руках, с сорванной спиной, грыжей, геморроем, бог знает чем еще – и ни одной жалобы! И есть было нечего, и жить негде, а справилась, все пережила.

Кроме рака.

Только соседке разрешалось держать маму под локоть, легенькую, невесомую, словно гусиный пух. Под закатанным рукавом мелькнула черная от капельниц кожа. Мрачная Галка шла следом, бурчала что-то саркастичное, что само ложилось на язык, но готовилась подхватить маму хоть на руки, как только она начнет заваливаться.

Мама молчала. Значит, ей очень больно, – она становилась или молчаливой, или раздражительной, срывалась по пустякам, швыряла пластиковыми баночками с таблетками и орала матом. Галка теперь легко считывала каждую ее эмоцию.

Соседка усадила маму на стул, кинулась зажигать газ под чайником.

– Лилия Адамовна пряников принесла, – забормотала мама, зажмурившись. – Душистые, свежие… С мятой. Сейчас чаю попьем.

– Конечно, так попьем, как никто еще не пил. – Галке казалось, что они раз за разом разыгрывают новые мизансцены из постановки, а не говорят как обычные, живые люди. – Лилия Адамовна, можно вас на минутку?

Вышли из кухни – мама, казалось, этого даже не заметила. Только Галка видела все слишком уж четко: сухое тельце кактуса в прихожей, скомканная забытая маска, зеркало в разводах – это ее, Галкина вина. Даже просто приехать сложно, сложно говорить вроде бы о пустяках, сложно видеть, как мама поправляет на лысине пестрый платок. Сложно не замечать стоящие в углу тазики для рвоты, разложенные цитрусовые леденцы, кружки со следами высохшей воды.

Соседка коснулась Галкиного рукава – не дернула даже, так, легонько провела по вязаным петлям. Галка вздрогнула, будто ее поймали подглядывающей за чужой жизнью. Или смертью – она в последнее время училась не бояться этого слова.

– Да, вот. Это вам. – Сунула в соседкин кулак деньги. – За маму.

Лилия Адамовна медленно развернула каждую купюру, прогладила пальцами, разве что на свет не проверила. Поджала морщинисто-белые губы, покосилась на Галку с неудовольствием, заклокотала горлом и спрятала деньги в карман халата. Похлопала по нему, улыбнулась с таким видом, что лучше бы и не пыталась.

– Да ты чего, Галчонок. Мы с Иваном Петровичем и рады вам помочь, тем более такая беда страшная, того и гляди рак сожрет…

– Да-да, а еще крабы покусают… – Не церемонясь, Галка схватила соседку за плечи и развернула к кухне. – Идемте, а то мама там одна.

– Ты не волнуйся, – заговорщицки продолжала соседка. – Я до конца с ней буду, до последнего вздоха. Только вот кормить мне ее нечем, сама понимаешь, как пенсионеры живут: супчики овощные делаю, хлеб – за праздник…

– Я еще принесу, только маме не говорите. Она расстроится.

По правде говоря, расстройство – неправильное слово. Мама была бы в бешенстве, и даже в ее умирающем теле нашлись бы силы выгнать соседку-сплетницу взашей. Галка знала, что та приходит в лучшем случае пару раз за день, морщит нос и повторяет одну и ту же историю о том, как ее свекровь умерла от рака молочной железы, только вот никого не мучила, после первой химии ушла во сне…

На настоящую сиделку мама не соглашалась, зная, какие войны Галка ведет с тараканами в общежитии и как иногда натягивает рукава водолазок на ладони, чтобы с запястья ненароком не выглянул лиловый синяк. Мама доказывала, что пока еще может сама подняться с кровати и доковылять до унитаза, а значит, никакие сиделки ей не нужны.

– А я как должна почувствовать, добралась ты до унитаза или нет? – огрызалась Галка, у которой от этих разговоров привычно тянуло в желудке. – Хоть пиши мне из туалета, чтоб я не нервничала.

– Договорились, – глядела с насмешкой мама. – И фотографии присылать буду. Если два-три дня новостей нет, то можешь с лопатой приезжать.

– Дурная ты.

– Не дурней тебя.

Чайник на кухне плевался густой струей пара, пока изломанная мама сидела на краю стула и смотрела на свои руки, напоминающие темные птичьи лапы. Лицо у мамы было чуть удивленное, непонимающее.

– Может, в комнате чаю попьем? – предложила Галка. – Я бы полежала после ночной смены…

– Нет, – вскинулась мама. – Тут пить будем.

Упрямая. И больно, и тяжело сидеть, а не уговоришь, даже под предлогом собственного бессилия. Пили чай – с липой и медовыми гранулами, с чабрецом и мятой. Галку от тепла и мягкого маминого голоса повело, потянуло в дремоту, и приходилось то щипать себя, то головой встряхивать, то широко открывать глаза. Мама рассказывала новости из телевизора, соседка смеялась невпопад – думала, наверное, что отрабатывает деньги перед заказчицей. Лучше бы заглянула лишний раз, какао на молоке развела…

Хотелось вынести маму на улицу и посадить на лавку, только бы она посмотрела на просыпающийся город, предчувствующий скорую декабрьскую стужу. Вспомнились детские прогулки до продуктового магазина, самые счастливые, когда мама несла в руках сложенный пакет и ровно пятьсот рублей, чтобы не набрать вредностей и вкусностей на последние деньги. Галка бежала перед ней, оборачивалась, смеялась.

Улыбка на полноватом и румяном мамином лице казалась теперь невозможной, никогда не существовавшей, – приснилось, мелькнуло в фильме, ложные воспоминания.

– Галчонок. – Мама дотронулась до ее плеча. – Ложись в большой комнате. А то свалишься где-нибудь на улице под куст, и не видать мне внуков.

– Это уж точно, внуков в наше время не допросишься, – закивала Лилия Адамовна. – Мой вон за тридцатку, а ни жены, ни детей, ни невесты приличной… Как ты вон, умру и внуков не повидаю.

– Да, вам-то совсем немного осталось, – сочувственно кивнула мама.

Соседка застыла, ее натянутая улыбочка прилипла к зубам. Галке захотелось одновременно расхохотаться и выбросить Лилию Адамовну за порог. Снова, что ли, поговорить с мамой про сиделку, ну невозможно же в одной квартире сидеть с этой бестактностью на кривых старушечьих окорочках…

Вместо этого Галка растерла щеки и решила:

– Чай допью, и в общагу. На последнюю пару надо заглянуть.

– Молодец, – покивала мама. Лицо ее отливало зеленцой. – Лучше уснуть на паре, чем у матери на мягком диванчике.

– Ты скажи, когда тебе в больницу ехать?

– Да никогда. Я здоровая как бык. Завтра нормы ГТО сдаю.

– Завтра и поедем, – влезла соседка. – Иван Петрович и спуститься поможет, и довезет. Только вот спина у него…

– Онколог же по расписанию, да?

– Нет. – Мама попыталась подняться. – Пойду полежу. Устала.

– Онколог, да. – Лилия Адамовна понизила голос и чуть наклонилась к столу. – Срезы сделали, биопсию и анализы, проверят, действует химия новая или нет. Но я думаю…

– Лучше пряники иногда жевать, чем думать. – Мама и правда встала, оперлась кулаками на стол. Заметила, как дернулись Галкины губы. – Еще повоюем, хватит уже заунывных панихид. Я живая вообще-то.

– Никто и…

Мама оборвала Галку, махнув рукой:

– Перестань. И переживать прекращай, химия сильная, а побочки – просто услада, вытравит и заразу, и меня заодно, но я-то быстро восстановлюсь. Забьем? Через пару месяцев носиться буду, на работу пойду устраиваться… Ну, Гала, улыбнись! Так люблю твою улыбку.

Галка все-таки проводила ее до кровати, крепко обняла на прощание – ни веса, ни тела, одни полые кости и легонькая светлая душа. Галка уверяла себя, что мама выздоровеет, она всегда справлялась и выживала, выкарабкивалась, с чего бы этому измениться? Только вот Галка, видимо, и вправду выросла. Закрывать глаза и прятаться под мамину юбку не хотелось, мысли накатывали сами собой, тяжелые, неповоротливые, – а если нет? На что хоронить, с кем договариваться о месте на кладбище? В каком платье мама захочет лежать? И не спросишь у нее, она изо всех сил ерничает и устраивает клоунаду, только бы не показывать ровно такой же страх. Она уже сидит с ними на одной кухне, смерть, – не старуха с косой, а тяжесть, холодная и липкая, которая вдавливает в табуретку. Только чаю ей еще не налил никто, ждут.

Галка должна была подготовиться ко всему. Она копила деньги, заводила разговоры издалека и пыталась представить, как будет жить без мамы. Плакала по ночам до икоты, и соседки орали на нее, но легче не становилось. Грудь забило будто монтажной пеной, и та схватилась камнем – только вырезать. Матери уже вырезали опухоль, и все равно рецидив, и новая химия, и равнодушно-спокойный голос врача, отсекающий любой намек на Галкину истерику: «Прогноз плохой. Готовьтесь».

И Галка готовилась. Пыталась готовить и маму, но та вообще готовку ненавидела и предпочитала решать проблемы по мере поступления. Разве она уже умерла? Вот и нечего пока об этом говорить.

– Постарайся дожить до следующей встречи, – шепнула Галка маме в волосы.

– Клянусь своей вечной молодостью! Или ходить мне лысой.

Она снова улыбалась, и Галка смотрела на эту улыбку во все глаза, пыталась ухватить соскальзывающими пальцами. Ей казалось стыдным тянуться за мобильником, кричать «Не шевелись!», фотографировать, да и уйдет эта искренняя улыбка, стоит им чуть пошевелиться, вздрогнуть. Столько в ней было любви, что ни одна камера не справится.

Закрыв дверь, Галка прислонилась лбом к ледяному железу и выдохнула.

Она порой думала, что останется после ее, Галкиной, смерти, – что передадут семье или волонтерам, какие воспоминания? Вот эти деньги, спрятанные в карман халата, и сильное жжение в груди, как от изжоги? Разбор вещей Анны Ильиничны, перебравшие водки учительницы, вороватая Кристина? Или мамины шутки, неизменные, даже когда сатурация падает до минимума, а гемоглобин невозможно отыскать во всем ее бледно-немощном теле?

Но в том, что останется вот эта вот улыбка, Галка не сомневалась.

Маме давали два месяца, не больше. Она протянула полгода, а тут еще и новую химию попробовали, экспериментальный протокол… Надежда оставалась, съежившаяся и неразличимая глазом, но готовая в секунду вырасти под облака. Галка благодарила и небеса, и Бога, в которого не верила, и космос, и судьбу – она готова была просить кого угодно, только бы мама пожила еще. Даже не выздоровела, нет, иллюзий Галка давно не питала.

Просто пожила.

Общага опустела на время учебы, только стучал кто-то ножом по разделочной доске в общей кухне. Галка сунулась в холодильник, увидела, что весь ее пакет упрямая комендантша отправила на помойку, нашла контейнер одной из соседок и выхлебала оттуда разваренную сладкую картошку в бульоне. Кто-то по глупости поставил на полку в дверце питьевой йогурт, и Галка воровато отхлебнула из него, ощутила малиновые зерна на языке, зажмурилась.

Ни на какую пару она, конечно, не пошла. Упала на кровать прямо в куртке, натянула колючее одеяло на подбородок и долго еще не могла уснуть, вспоминая встречу. Все молитвы выветрились из головы, выдулись стылым предзимним ветром, и Галка просто лежала, обняв колени, с зажмуренными глазами.

Только бы мама еще пожила.

Глава 2

«Недопонимание»

Дана приблизилась к подъезду, щурясь, вгляделась в парковку и выдохнула – место, на котором отец любил оставлять свою колымагу, этой ночью пустовало. Машины стояли всюду, молчаливые и мерзлые, как куски океанического льда: притирались капотами на земляных газонах, у подъездов и под окнами, в карманах, но отцовское место, узкое и вдали от деревьев, никто не успел занять. Дана думала об этом всю дорогу: поставь она машину не туда, и рано или поздно отец заметит это.

Ей запрещалось даже смотреть на «шестерку», и потому Дана с другом сначала научилась водить на картодроме, потом тренировалась в городе и в конце концов добралась до отцовской собственности. Не злоупотребляла, но иногда все же брала.

Тем более что сегодня ей все равно было не избежать войны.

Стук двери прозвучал как выстрел. В подъезде на ступеньках лежал мужик в теплом полушубке, и Дана с брезгливым страхом пробежала мимо, не принюхиваясь. Набрала полные легкие воздуха перед квартирой, словно собиралась шагнуть со скалы в пропасть над затопленным железнорудным карьером, где так любила загорать с подругами в жарком, переполненном солнцем июле.

Задергались, заплясали губы – Дана даже полюбила масочный режим за то, что могла прятать нервные тики под голубоватой тканью и не ловить на себе чужие взгляды, сочувственные или осуждающие. Хотелось сбежать: напроситься к девчонкам-волонтерам, к подругам, уехать в хостел или другой город… Дана ненавидела эти мысли и гнала их от себя, едва только доносился их слабый, дрожащий отзвук. Малодушие и трусость.

Заходи.

Она жила в этой квартире на третьем этаже всю жизнь, но так и не научилась перешагивать через порог спокойно, чувствовала, будто просовывает голую ладонь сквозь прутья. Вроде бы и обои те же самые, мягко-старые и выцветшие, и брат с сестренкой наверняка давно спят, и узорчатый палас листвой шуршит под ногами – это же знакомое, родное.

Но нет. Клетка.

В гараже они с Кристиной и Машей быстро разобрали короб, хотя вещи и цеплялись за двери, за разбросанные то тут, то там инструменты, за чужую память. Дана споткнулась о какую-то трубу и чудом не разбила лоб о нависающую балку. От холода коченели ладони, изо рта облаками рвался пар, над головой едва светило белизной, а через распахнутую дверь в железную коробку гаража заползал промозглый вечер. Маша торопилась домой, Кристина шипела из-за каждой мелочи, Галка была на работе. Но даже там, в холоде и вялых препирательствах, Дана чувствовала себя спокойно. Она готова была до утра разгружать вещи старенькой Анны Ильиничны, только бы не возвращаться сюда.

В квартире не шевелился даже воздух – Дана взмахнула рукой, разгоняя его, но он остался тихим и недвижимым. Плохой знак. Ни капающего крана в ванной, ни скрипа соседских шагов над головой, ни воя сигнализации с улицы. Мелкие спят, а родители наверняка смотрят на диване телевизор. Быть может, они уже уснули, отец с утра уйдет на работу, и с Даной все будет хорошо.

Малодушие. И страх.

Разувшись, Дана пригладила колючий ежик волос, расслабила лицо – губы все еще не слушались. Она шагнула в большую комнату, и у кресла сразу вспыхнул детский ночник, розово-голубое мерцающее облако. Даже слабая вспышка резанула по глазам, и Дана заслонилась от нее рукой.

Отец сидел в кресле и смотрел не отрываясь.

Широко расставленные ноги, барабанная дробь пальцев по мягкому подлокотнику, полый пустой звук – наконец хоть что-то зазвучало в комнате, а ведь Дана боялась, что звуки у нее забрали вместе со всем остальным. Она как-то издалека подумала, что отец сейчас разбудит мелких, но промолчала. Знала, что любые слова обернутся против нее самой.

Остановилась в проеме, будто все еще надеялась сбежать.

– Время видела? – глухо спросил отец.

Дана кивнула и склонила голову. Вот бы стать хлебной крошкой и юркнуть под плинтус, в одну из щелей, из которых зимой тянуло по ногам, отчего приходилось ходить в колючих шерстяных носках. Вот бы стать одной из тысяч пылинок, что мельтешат по комнате в солнечное утро, – отец проорется и уйдет, не сможет ее найти. Вот бы…

Лицо его, знакомое почти до судороги в пальцах, схватилось несвежим бетонным раствором. Сплошь в желваках и твердых мышцах, белое, яростное, – Дане хватило одного взгляда, чтобы это понять. Только глаза оставались воспаленными. Немигающими.

Дана с трудом сглотнула.

Ночник погас, и комната рывком ухнула в темноту. Дана не шевелилась. Свет загорелся снова и снова пропал. Щелк, щелк. Щелк. Перед глазами мельтешили тени, кололо под веками.

– Мне повторить?!

– Я видела, пап. Но я ведь…

– Ты. Видела. Время?

Шипит. Лучше бы прикрикнул или врезал кулаком по креслу. Нет же, пригнулся и сузил по-змеиному глаза. У Даны чесалось на языке, билось в зубы, но она молчала.

Нельзя его распалять.

– Мы разбирали квартиру одной старушки, – сказала она мягко, так, как это обычно делала мать.

Раньше Дана ее почти ненавидела за эту ласковую вкрадчивость, за показное спокойствие, но, повзрослев, быстро поняла, что это единственно верная тактика. Мелкие, неуверенные шажки, словно переступаешь по болоту, по кочкам из травы и глины, уходишь в ряску ступнями и молишься, лишь бы не провалиться по пояс.

Надо ждать. Он быстро отходит и успокаивается, только бы не разозлить его лишним словом или взглядом исподлобья. Дана робко, будто бы извиняясь, улыбнулась.

– Ты считаешь, что отцу не обязательно знать, где ты шляешься по ночам, а? И с кем? Может, и внуков мне притащишь через полгодика?

Кажется, улыбаться не следовало. Дана безвольно свесила и голову, и руки, скользнула взглядом по ковру. Вот тут упало что-то с новогоднего стола, и у матери никак не доходили руки оттереть бледное пятнышко, а вот тут отец прижег сигаретой, потом Аля рассыпала карандаши, и разноцветная грифельная пыль набилась между ворсинками.

– Не слышу!

– Нет, пап. Прости меня, я должна была предупредить. Но я…

– Должна была.

Пахнет слабым перегаром, и Дана против воли чуть отступает назад. Отец не алкоголик, нет, он примерный семьянин, воспитывает троих детей, мастер в коксохимическом цехе, отлично играет в баскетбол и выступает от завода на соревнованиях, любит охоту и состоит в профсоюзе… Он и выпивает-то для души, совсем немного, но алкоголь не дает ему держать себя в руках. Это плохо. Очень-очень плохо.

Плечи тянет к полу, и Дана чувствует, как вправду уменьшается, врастает ногами в ковер. Отец говорит, но Дана больше не здесь, ее ведет в сторону, и она представляет, какие кружевные косички заплетет Але перед садиком, сколько новых заказов возьмет на бирже и…

Не слушать бы. Не слышать.

Она знает, что это тоже злит отца, но не может с собой справиться.

– В молчанку играем? – спрашивает он.

Пульт от ночника врезается ей в грудь и отскакивает, жалобно скрипит пластиковым корпусом, но ковер смягчает его стон. Слышен тихий вскрик Али из-за шторы, Дана отпрыгивает – скорее не от боли даже, от испуга. Таращится на отца, прижимает пальцы к ключицам.

Он медленно поднимается из кресла.

– Стой! – рявкает отец, и Дана замирает.

Горит грудь, гудят кости под тонкой кожей, адреналин бьет в голову, но она не шевелится. Смотрит в пол. Он успокоится, сейчас выдохнет и успокоится…

– Сколько можно переспрашивать? – Он зол настолько, что голос становится почти ласковым.

– Я волонтерила, пап, честно. Со мной были девочки, три, и наш куратор, Виталий Павлович, лысенький такой, толстый, я не вру тебе, я тебе никогда не вру!

– Снова хочется помойку разбирать, да?

– Н-нет. – Она не знает правильного ответа, его не существует, и любой звук из ее горла распалит отца сильнее, но если она будет молчать, то он сорвется, рванется, он… Она шепчет что-то, не слыша себя, сжимается. Он нависает и тяжело дышит над ней.

– Тимуровцы!

Он хлопает в ладоши, гогочет гортанно, а Дане хочется попросить, чтобы он не пугал мелких, но языка у нее больше нет. Болото под ногами покрывается хрупкой коркой льда, Дана почти слышит, как лед разламывается, как бегут по нему трещинки, и смотрит в черно-синюю тьму, она вот-вот провалится, но смерть от холода быстрая и легкая…

– Можно я пойду спать?

– А можно ты будешь соблюдать правила дома, в котором живешь? – орет он.

Она снова ступила не туда, ботинок проламывает лед, нога застревает в осколках. Ей так проще, легче дышать – кажется, что лед и правда есть, а вот отца рядом нет, и всего-то надо выбраться с этой льдины, как в детстве, пол – это лава, пол – это морская вода…

Дана просит прощения так искренне, как только может. Порой она специально ходит кругами вокруг дома и понимает, что только накручивает отцовскую злость, но тянет и радуется небу в мелких прожилках звезд, и облетевшему карагачу, и даже влажным наволочкам на соседском балконе… Вины становится все больше, и умоляет она отца по правде, от всей души. Она дважды звонила ему сегодня и на всякий случай написала сообщение, только не сказала, во сколько точно придет. Дане это не кажется таким уж большим преступлением, но разве она что-то понимает?

Щеку обжигает хлестким, наотмашь, ударом.

– Я больше не буду, честно!

Она вскрикивает и сама пугается этого вскрика, того, что переполошит брата и сестру. Она никогда не кричит, если они дома. Молчит спрятанная за шкафом мать, бегут по большой стене блики от работающего без звука телевизора.

Еще одна пощечина, картинная и звонкая, почти не больно. Дана дышит глубоко, сжимает и разжимает кулаки, извиняется как заведенная. Чувствует, как алеет щека.

– Будешь, еще как будешь. Ты каждый раз мне клянешься, и каждый раз… – Он сипит. – Почему я должен волноваться, где ты?! Думать, в каком из колодцев искать твое тело изуродованное? Почему ты просто не можешь подумать хоть о ком-то еще, кроме себя?!

Дана против воли вскидывается. От этих слов даже больнее, чем от удара, – она все делает для мелких, все, старается быть идеальной старшей сестрой, это же несправедливо, неправильно. Сердце кровью стучит в ушах, и отец затихает в голове у Даны. Она вслушивается через силу, зная, что если пропустит вопрос, то получит снова. Пощечины ее давно не пугают, они так, разогрев.

– Эгоистка. Никто тебя такой не воспитывал, но ты не стараешься… Я из тебя выбью всю дурь.

Это его любимая присказка.

– Ты уже и так слишком много выбил, – выпаливает она и прикусывает кончик языка до крови.

Тянется к кухне, там дверь, правда, со стеклом, но за ней будет не так слышно, не так страшно мелким, спрятавшимся под одеялами, они ведь изо всех сил изображают крепкий сон… Отец выдыхает почти с рычанием и улыбается. Дана снова не может идти. Она готова к крику, к пощечине, она вся напряглась, но отец улыбается почти спокойно, и на миг внутри у Даны вспыхивает слабая надежда – может, сегодня она отделается малой кровью? Может, отец успокоится и погладит ее сейчас по голове?

– Я это делаю ради тебя, – говорит он негромко. – Из любви к тебе. Чтобы ты выросла нормальным человеком.

Она кивает, торопливо соглашаясь с ним. Снова не помогло – улыбка натягивается. Сначала удар в плечо, тычок, потом куда-то в живот, и Дана, беззвучно охнув, сгибается. Отец хватает ее за локти и выпрямляет через силу, снова хлещет по щеке. Она жмурится и повторяет про себя, что все уже началось и вот-вот закончится, потерпи, только потерпи немного и молчи, нечего им слушать.

Кажется, ее молчание только выводит отца из себя.

Когда он лупит ее в обычные дни, пока Аля и Лешка в садике и школе, Дана орет во всю глотку: зовет соседей, лупит по батареям кулаком, отбивается и кусается. Он быстро отступает, когда видит ее затравленный взгляд, звериную решимость биться. Но сейчас кричать нельзя.

Обычно папа не бьет по лицу или предплечьям, потому что тогда придется прятать синяки, замазывать их жирным тональным кремом или носить водолазки, и такое не очень хорошо вяжется со званием образцового отца, но сегодня он срывается, и Дана чувствует на зубах ржавую соленость крови. Это хорошо, крови он боится – отступает и сразу же обхватывает себя руками, смотрит почти в удивлении.

Дана медленно опускается на пол, ноги у нее не слушаются. Вытирает лицо рукой, массирует живот – там ноет и тянет, там разольется кровоподтеком под кожей, но сегодня ей досталось немного, нет. Отец бьет не ради боли. Ради воспитания.

Она читала книжки по самообороне и пыталась понять, как лучше закрывать голову, нос, туловище, полюбила носить свитера. Пробовала разные методики успокоения, как для террориста или сумасшедшего, повторяла перед входной дверью защитные приемы, но от первой же пощечины все вылетало из головы.

Было жалко губу – распухнет еще, посинеет.

Дана радовалась, что все подошло к концу. Сейчас она поболтает с малышами, ляжет на свое кресло и уснет глубоко и крепко, без сновидений.

– Доченька… – шепчет отец, и она смотрит на него.

Глаза у нее влажные, и Дана не понимает почему, может, нерв какой-то задел. Но слезы производят на отца впечатление, и он осторожно опускается на колени и ползет к ней, как горбатый жук, и тянется лапками… Дана хочет уползти от него прочь, но нельзя – вдруг снова разозлится. Пальцы у него влажные, цепко бегут по голой коже, и Дана слабо морщится.

– Прости меня, прости, я не знаю, как так… почему… ты же помнишь, что я тебя люблю, да? Очень-очень, я просто слишком сильно тебя люблю, я такой дурак…

Он целует ее ладони – сначала прижимается с липким теплым хлюпаньем к правой, потом к левой – и снова извиняется, они как будто бы поменялись местами. Дана растирает губу, чтобы не накапать кровью на ковер. Она слышала все это уже тысячу раз и только в первый плакала от ужаса, цеплялась за его рубашку и прижималась к груди, думала, что он не специально, что он больше ни за что, что он просто устал… До той поры отец «воспитывал» только маму, но об ударах Дана не знала наверняка: они никогда не дрались при ней, уходили на кухню.

Потом она, конечно, выросла. И разделила мамину участь.

– Прости папку, прости дурака.

Скорее бы его поток извинений иссяк и Дана ушла в ванную. В сотый раз эта история про любимую доченьку («Я же не со зла, а ради тебя все, ну дурак, ну руки не слушаются») уже не кажется такой искренней и честной. Отец бежит на кухню, приносит бумажное полотенце и перекись водорода, капает на губу. Прозрачная капля шипит и пенится, Дана чуть вздрагивает, перекашивается лицо. Губы снова отвоевывают самостоятельность.

– Это же просто недопонимание, я не знаю, как это случается…

Недопонимание, да. Недопонимание.

Дана ухмыльнулась бы, но боится снова его разозлить. Да и губа пульсирует, тянет острой болью, надо подождать, чтобы сгустком свернулась кровь. Поджило немного.

– Простишь меня? – Он бережно держит полотенчико у ее губ, заглядывает в лицо.

Святой человек, даже подбородок дергается, будто отец вот-вот расплачется от ее вида.

– Прощу, конечно.

– Потому что ты умненькая девочка. – Он тянется к ее лбу и снова целует, кожа у него холодная, словно лягушачья. – А я слабый человек, никак не могу с собой справиться. Может, у нас группы какие-то есть, ну, как в фильмах? Чтобы с гневом бороться. Если надо, то я пойду, ради тебя, только прости, пожалуйста.

– Я поищу, – кивает Дана и подавляет зевок.

Групп, конечно же, таких не существует, да и он говорит это для проформы. Ему надо, чтобы Дана простила (хотя бы на словах), никому не проболталась (даже случайно) и поверила, что он искренне хочет исправиться (а вот это уже не обязательно, просто бонусом).

– Веришь мне?

Он обнимает ее, гладит ручищей по волосам. Дане интересно, выпачкался он в ее крови или нет, – каждый раз после вспышки гнева она чувствует такое спокойствие, такую сладкую тишину внутри, что готова даже посмеиваться над лиловыми синяками и лживым отцовским лицом. Ей хорошо.

Все закончилось.

Надо только потерпеть, когда он отлипнет от нее, остро пахнущий потом и угаснувшей злостью. Потерпеть его пальцы в волосах. Понадеяться, что теперь будет долгое затишье, и клятвенно пообещать внутри себя писать ему эсэмэски через каждые десять минут, зная, что лишь обещанием это и останется. Отец встает, и Дана выдыхает. Но он не уходит, как будто специально тянет, хочет поиздеваться над ней еще немного.

– Не болит? – Голос у него покаянный.

По лысой голове скользит отблеск света ночника, рыхлые щеки возвращают себе румянец. Отец расплывшийся, но сильный, и силы у него через край. Она взглядом цепляется за волосатую родинку над его губой – она всегда смотрит на нее, как на якорь, как на успокоение.

– Больно? – переспрашивает он уже нормальным голосом.

Дана торопливо бормочет:

– Нет, совсем-совсем не больно, быстро заживет. Просто спать хочется.

– Да, конечно. Спокойной ночи, сладких тебе снов.

– И тебе, пап.

Отец гасит свет и уходит за перегородку. Дана остается сидеть на ковре, и слабость, растекающаяся по телу, напоминает счастье. Потом Дана тщательно умывает лицо, сковыривает с губы корочку и прижигает ранку спиртом, потом заклеивает пластырем. Скользит в угол комнаты, за шкаф, за штору, где прячется крошечная детская, прислушивается: дышат ровно и как по команде прилежно жмурятся в темноте.

– Спите? – шепчет Дана и щелкает ночником, который прихватила с собой из гостиной.

Они делают вид, что только проснулись, распахивают рты, трут глаза. Наволочка у Али мокрая – то ли плакала, то ли искусала зубами.

– Мы с папой опять в драконов играли, – просто говорит Дана и забирается под одеяло к младшей сестре. – У, руки холоднющие! Ты на Северном полюсе, что ли, была?

– Нет, – тоненько пищит Аля.

Дане надо их успокоить.

Лешка свешивается с верхней кровати и молчит, глаза его горят тускло, понимающе. Слышно, как отец ворочается на раскладном диване, как гаснет с щелчком телевизор, как горько выдыхает мать. Никто не спит, но все прикидываются спящими.

Аля обхватывает Дану ручонками, жмется всем телом, и Дана успокаивает ее одними лишь объятиями. В мелких кудряшках, большеротая и с чуть раскосыми глазами, Аля искренне верит, что папа исправится, особенно когда Дана говорит ей про игру в драконов и весело смеется после семейных потасовок. Аля тянется, щупает пластырь пальцами, и Дана отмахивается от нее:

– Слишком много драконов на сегодня.

– Значит, папа – тоже дракон? – доверчивым шепотом спрашивает она, и Дана с трудом удерживается, чтобы не зажать ей рот ладонью.

У родителей снова скрипит диван, гудит пружинами, словно отец поднимается, но нет. Обошлось.

– Ну чего ты такое говоришь? Драконы страшные, огнем дышат, у-у-у, рычат! А наш папа разве такой?

– Наш папа хуже, – говорит брат.

– А еще он дымом выдыхает. – Аля вспоминает, как отец курит на балконе.

Лешка фыркает. Вместо ответа Дана зарывается сестренке в волосы, дышит сонным теплом, детским мылом, спокойствием. Аля почти забыла о страхе, но с братом сложнее – он быстро растет и быстро схватывает, ему уже не скормишь сказочку про драконов и игры.

Кажется, Аля уже дремлет – тянет Дану за волосы, сонно причмокивает, и Дана окончательно понимает, что они пережили этот скандал. Сестра кажется ей чудом, таким огромным и невообразимым, неизвестно за что посланным, рожденным будто бы для одной Даны. Она готова была проводить с Алей каждую свободную минуту и ждала, когда сестру можно будет брать с собой на подработки, на волонтерство, когда ей понадобятся взрослые советы. Ее хотелось защитить, уберечь от всего, чтобы она до старости не сталкивалась с болью и ужасом, и, хотя Дана прекрасно понимала, что такое воспитание обычно ничем хорошим не заканчивается, все равно не могла с собой справиться.

Ей хотелось унести Алю в рюкзаке, спрятать ее. Дана ни за что не разрешила бы ей забирать мертвые воспоминания или копаться в захламленных притонах, но некоторые квартиры хотелось показать. Например, квартиру-лес. Толстые стволы едва держались в мелких кадках, зелень тянулась от разбухшего паркетного пола до облезлого потолка, всюду стоял шелест листвы, валялись рассыпанные камешки или свисали подвядшие бутоны. Стояли подпорки, блестели ленты-подвязки, и всюду, даже на крышке унитаза, на стульях и на кровати, росли мясистые цветы, пробиваясь будто бы из наволочек, пола и деревянных столешниц. Пахло влажной землей.

– Выбрасывайте, – распорядился Палыч.

Часть растений они раздали по родственникам, часть забрали соседки умершей, а остальное отвезли в социальный центр и библиотеки. Но вот это шумящее зеленое море, полное воздуха и жизни…

Чудо.

В других квартирах обои прятались под сотнями вырезок, которые сухо хрустели, будто пытались говорить под сквозняком. Кое-где Дана находила старинные, еще довоенные открытки и без зазрения совести забирала их себе – кому они нужны-то? Где-то в шкафах сидели куклы с ярким макияжем и в пышных платьях, словно в музейных витринах, причесанные, залюбленные… Але понравилось бы такое приключение.

– Почему ты его терпишь? – спросил Лешка, перегнувшись с кровати так, чтобы его прищуренные, совсем не детские глаза оказались прямо напротив Даны. Она инстинктивно прижала Алю к себе покрепче, будто хотела сохранить ее сон.

– Потому что он наш папа.

В тесной однушке, разделенной шкафами на три комнаты, невозможно было вздохнуть, чтобы кто-нибудь не услышал, но Дана говорила слабо, едва слышно. Лешка загородил ночник головой, и теперь казалось, что вокруг его лохматой макушки подрагивает светлый нимб. Горько пахло мамиными духами, Аля будто пропиталась ими насквозь, как отравой.

– Все равно, – упрямо буркнул Лешка и скрылся из виду, скрипнули доски под его матрасом. – Ты же старшая, ты не должна ему подчиняться.

Дана молчала.

– Прости меня… – шепнула она после паузы, не уверенная даже, что он услышит.

Аля пока просто боится драконов, Лешка уже все понимает. Как быть с ними? Если бы отец рявкнул на них хоть раз, замахнулся или ударил, Дана тут же собрала бы в пакеты все вещи и отправилась бы с детьми на улицу, неважно куда. Но отец был слишком благородным, чтобы бить малышей. Он шипел и ругался, но грубости физической себе не позволял, по крайней мере при Дане. Может, лучше было бы, если бы он сорвался?

Лешка рос, и все чаще она ощущала в нем защитника. Слишком слабого, еще нерешительного, чтобы распрямиться перед отцом, но рано или поздно это случится, а что может быть страшнее?

Голова гудела то ли от беспокойства, то ли от страха за мелких, то ли от «воспитания». Дана осторожно уложила Алю на подушку и накрыла одеялом, прижалась губами к ее теплой мягкой щеке, напоминающей сладкий персиковый бок.

– Я сам его убью, – сказал Лешка сверху так отчетливо и громко, что Дана замерла, прижавшись разбитой губой к Алиной щеке.

Сестра поморщилась, спряталась под одеяло.

Дана встала, потянула Лешку на себя:

– Не вздумай. – Голос звенел от напряжения.

Лешка смотрел исподлобья, пыхтел от злой решимости, и Дана впервые в жизни заметила, как сильно он похож на отца. В изломе густых, совсем не мальчишеских бровей, в глазах этих, в поджатых до белизны губах… Видеть это в Лешке не хотелось – Дана помнила, как поливала его теплой водой из ковшика, а он с сосредоточенным видом топил уточку в мыльной пене, и ничего, ни-че-го отцовского в том карапузе не было.

– Если он еще раз тебя… Чего он вообще?!

Дана мягко погладила его по руке.

– Ничего. Если ты его убьешь, то тебя отправят в тюрьму, а мы одни останемся. Умрем с голоду. Лучше будет?

Он сопел.

– Не лучше, – продолжила Дана. – Лешка, не дури, я все сама решу, но это небыстро, понимаешь? Чем мы будем лучше его, если станем такие же злые? Ничем. Ты хочешь в папу превратиться?

Он не шевелился. Просверливал ее взглядом.

– Леш, ответь мне, пожалуйста.

– Да понял! Ничего не буду делать. Я такая же тряпка, как и ты.

Лешка рванулся к стене, вздыбил теплое одеяло и обхватил себя за колени. Дана еще немного потопталась у их кровати, подыскивая, чего бы такого мудрого и успокаивающего брату сказать, но ничего не придумала и махнула рукой. От усталости качало, и она надеялась, что крепкий сон всем пойдет на пользу.

Дана очнулась глубокой ночью от чувства, будто отец нависает над ней и вглядывается в ее сны – мало ли что там припрятано? Снилось что-то бесформенное, тревожное, мельтешащее, но она все равно испугалась этого пристального взгляда, вздрогнула, присела на влажной простыне… Отец спал. Посапывал и Лешка, совсем не видно было маленькую закорючку Али на кровати. Ночник подсвечивал угол мертвенным слабым светом, как замерзающий светлячок.

Ноги мгновенно замерзли от голого пола – родители, по-видимому, оставили на ночь приоткрытую створку окна, и теперь в квартире стоял предрассветный ноябрь. Губа пульсировала горячим и колким. Дана в задумчивости почесала ранку. Поправила одеяла на мелких по старой привычке: спящий и расслабленный Лешка казался совсем маленьким, щекастым карапузом. Дана охраняла и его: в школе Лешку порой пинали одноклассники, он прятался за гаражами и плакал. Дана нашла его как-то на улице в кресле, мокром и чавкающем от дождей, притащила в пустую квартиру и долго отпаивала кипятком с медом, чтобы не заболел. Если они всей семьей выезжали к речке (отец хорохорился перед сослуживцами и всюду тряс своей идеальной семьей), то половину времени Лешка бродил по окрестным кустам, выковыривал мошкару из паутины, подцеплял стрекоз веточками из воды и осторожно дул, подсушивая им крылышки.

И на́ тебе, убью…

Дана разгребла на узком письменном столе Лешкины футболки, Алины краски в пузатых баночках, учебники и карандаши, нашарила плоскую жестяную коробку. Прокралась в туалет, ступая там, где не скрипело, – за всю жизнь в квартире она выучила и вой канализационной трубы, и скрежет голых ветвей по уличной стене, и рев пылесоса у соседей…

От мохнатого и замызганного половика пахло мылом, зубной пастой, спокойствием. Дана открыла коробку. Открытки выглянули пестро и празднично, словно не слышали полуночных криков. Дана перебирала их с лаской, осторожностью, хоть и знала почти наизусть: и крючки индийского текста, и сложные имена немецких художников, и год создания, и тираж, и город выпуска… И каждую марку с угрюмым футболистом или веселым щенком в розовом бантике. Из Швеции к ней прилетел очаровательный кротик, мультяшка в клеверных листьях, из Словении прислали дельфина в блестящих брызгах морской воды, а вот и немецкий закат с сине-черным небом и слабой полосой заходящего солнца.

В большой комнате заунывно храпел отец, спали мелкие; если Аля проснется и не найдет Дану в кресле, то побежит барабанить в деревянную дверь или разрыдается в голос. Но это случалось нечасто, и ночь была только для Даны. Она брала кружку крепкого кофе, вытягивала гудящие ноги на холодном кафеле и гладила открытки. Эта – тонкая и гибкая, а вот эта – шершавая, словно акварельная бумага, особое удовольствие растирать ее подушечками пальцев. Она вглядывалась в стандартные сюжеты и раз за разом перечитывала человеческие истории: вот американка пишет ей с мексиканской границы, рассказывает про собственную кактусовую ферму, и Дана слышит скрежет песка на зубах и вдыхает пустынный жар. Вот дряхлая бабуля из Финляндии, она подписывала открытку в день своего восьмидесятилетия, а через несколько лет Дана заглянула в ее профиль и увидела приписку от внучки, что бабушка умерла. Мелькала мысль: а кто забрал пришедшие ей открытки, захотелось ли внучке разделить с бабушкой воспоминания о ее долгой жизни? Осталось ли там, в памяти, хоть что-то от посткроссинга, пусть легкое, слабое? Дане не хотелось, чтобы старушка, которая отправила ей таких очаровательных рисованных кроликов и прилепила марку с букетом цветов, просто исчезла, будто и не существовала никогда.

Дана почувствовала, что улыбается.

И улыбнулась этому чувству. Она окончательно вернулась в спокойствие.

Утро встречало запахом горелой яичницы. Канючила под ухом Аля, у которой никак не получалось найти колготки с розовыми бегемотами, и пропажа эта грозила перейти в крупномасштабную истерику. Дане пришлось подскакивать и собирать тяжелое кресло, заталкивать простыню и подушку в комод и искать запропастившихся бегемотов, чмокать Алю в макушку. На кухне оказалось, что горят не яйца, – мать жарила на закопченной сковороде сырники и отчаянно бубнила себе под нос. Лешка сидел за столом и играл в телефон.

Ноябрь казался Дане месяцем темноты, но в редкие их общие завтраки все же можно было дождаться холодного рассвета. Небо едва светлело, наливалось прозрачностью, а из-за домов поднимался краешек тусклого солнца, перечеркивался скелетами черных антенн. Дана любила эти завтраки, тем более что отец к тому времени уже уезжал на работу и на кухне стояла теплая, душистая тишина.

Мама варила какао, поливала сырники вареньем с крупными ягодами вишни или присыпала сахарной пудрой, накладывала в вазочку облепиховый джем. Лешка требовал конфет, мигом совал их за щеку и запивал чаем, чтобы растаяли от горячего.

– Дан, а чего у тебя с губой? – спросила мама как бы между прочим, когда старшая, уже умытая и причесанная, появилась в дверях.

– Упала, очнулась… пластырь. Падаю и падаю, такая неловкая стала, ужас. С чего бы это, а?

– Аккуратней надо. – Мама обмакнула светлую шайбу сырника в муку и бросила тесто на сковородку.

– Она с драконами дралась, – шепотом поделилась Аля, болтая ногами в колготках с бегемотами.

– Драконов не существует.

Мама делала вид, будто о чем-то глубоко задумалась, по работе, видимо. Она машинально переворачивала плещущие маслом сырники, подкладывала еду в тарелки, не участвовала в детской болтовне. Дана села за стол и через силу выпрямила спину. Она помнила, как мать нервно и рвано дышала этой ночью, как боялась пошевелиться на диване, прислушивалась и наверняка молилась. Теперь ей проще было делать вид, что ничего не случилось. Прикидываться слепоглухонемой.

Дана покатала длинное слово на языке, но оставила его при себе.

Они никогда не разговаривали об отце, глухих ударах или вскриках. Он уходил из дома, и все будто бы стиралось, забывалось за мгновение. Аля снова писалась во сне, кричала от кошмаров? Возраст такой. Лешка подрался с одноклассником? Игры и интернет. Дана расквасила нос? Носится как угорелая, и куда торопится? Поэтому и Дана ничего не говорила матери о своих подработках, то выгуливала на поводках чужих собак, то сидела со стариками или приглядывала за детьми у родственников. Она копила деньги, не тратила заначку на мелочи или удовольствия. Присматривала маленькую недорогую квартирку, придумывала, как уговорить маму отпустить с ней Алю и Лешку.

Или уговорить ее уйти самой.

Из-под рукава вязаного кардигана мелькнуло мамино запястье, чуть желтоватое, будто под кожу впрыснули каплю куриного желтка. Дана задержалась взглядом на ее руке. Обжигаясь, торопливо проглотила два сырника, запила сырой водой из-под крана. Поднялась.

– Я пойду.

– А завтрак? – Мама жалобно сморщила лицо.

– Я поела уже, а потом еще перекушу. Налей для Али варенья.

– Ага! – довольно пискнула мелкая.

Утренний холод лизнул бритую голову и, словно бы убедившись, что внутри этой головы немало печальных и тихих мыслей, довольно утек за угол, скрылся в тупике. Дана прибавила шагу.

Глава 3

Диабет или маша?

Маша стояла перед зеркалом голая и пыталась посмотреть на саму себя. Тело ее было рыхлым, белым, в растяжках и складочках, в мелких шелушащихся точках, и взгляд с него соскальзывал куда-то в сторону, будто с масляного. Она замечала пыль на подоконнике, оброненную тест-полоску с коричневой каплей крови и вытертый ковер под ступнями, но тело не давалось.

Маша тоже не собиралась сдаваться. Она воспитывала в себе силу воли, а поэтому сдаваться было никак нельзя. Время шло, Оксана ходила из комнаты в комнату, громыхала стеклом и хлопала дверцами шкафа, а Маша стояла и пыталась взглянуть, стояла и пыталась…

До выхода из дома оставалось пять или десять минут. Позавтракала торопливо, с наслаждением заталкивая в себя обезжиренную безвкусную еду, потому что много и вкусно есть было нельзя, сахар подскочит. Кольнула инсулин в живот привычным движением, подержала ватку со спиртом – уколола плохо, и из крошечной ранки вытекла кровь. Потом полистала ленту в телефоне, и вот, нашла это упражнение чертово. «Как полюбить и принять себя».

Маше только этого и не хватало.

Она выключила свет в комнате и зажгла тусклую настольную лампу, скользнула к окну – там, в прямоугольниках теней, в тишине и темноте ее тело отражалось призрачным силуэтом, в который Маша и смогла всмотреться. Ожидания не подвели – полная, с торчащим мясистым подбородком, медленно перетекающим в шею, с жирными и дрожащими ляжками, с салом на руках, на щеках, еще и живот барабаном… Никакой в ней не было красоты или грации, никакого очарования юности – только одышка от лестницы на пятый этаж и куча бесформенных свитеров, которые делали ее похожей на глыбу айсберга, но хотя бы не обтягивали эти чертовы складки, складки, складки…

Маша не понимала, как такую себя можно принять. Врач-эндокринолог говорил ей, что это все диабет – при втором типе часто встречается ожирение, слишком много глюкозы у нее в крови, организм не справляется даже с уколами. Надо много двигаться, ходить и плавать, надо контролировать количество еды, надо… Надо, надо и надо. Надо и складки – вот и вся ее жизнь.

Оксана, проходя мимо комнаты, костяшкой пальца побарабанила по двери:

– Выходим!

И Маша только сейчас заметила, как далеко за окном по улице бредут люди, сутулые фигуры с затянутыми удавками капюшонов, и представила себе, как кто-то равнодушно скользнет взглядом по окнам, наткнется на озеро слабого света, а в озере этом стоит она, Маша, совсем-совсем без одежды, огромная, неподъемная даже для себя…

И мигом кинулась за просторными джинсами и очередным свитером, на сегодня голубым. Что там насоветовали, найти в себе хотя бы что-нибудь прекрасное или очаровательное? Глаза зеленые, глубокий травяной цвет, или трогательно курносый нос, или россыпь веснушек по щекам? Но Маша видела только белизну сала. Может, виной всему полутемное окно и смазанный силуэт. А может, и сама Маша, которая настолько устала от собственной жизни, что все чаще и чаще чувствовала себя скорее старушкой, чем старшеклассницей.

А может, просто упражнение дурацкое попалось.

Проверила сумку – старая шприц-ручка с двенадцатью единицами инсулина на случай, если в обед сахар вскарабкается под небеса, протеиновый батончик – единственная сладость, которую Маше можно было съесть, не опасаясь глюкометра, и сплющенная шоколадная конфета. Если сахар упадет ниже четырех, то Маше надо будет срочно его приподнять – ее бросит в холодный пот, бешено заколотится сердце, и она, едва переводя дыхание от радости, съест эту конфету. Обычную, нормальную, вкусную. Целую конфету, всю подчистую, и долго будет катать ее на языке, и наслаждаться молочной сладостью, и тянуть, и…

– Мария! – крикнула Оксана уже из прихожей.

– Иду.

Вдвоем они спустились к машине – папа еще спал, ему не надо было вставать до рассвета на работу и ехать по пробкам через весь город, он мог пролежать до двенадцати и только тогда пойти готовить обед. Маша завидовала ему, самую малость, но любила так сильно, что даже зависть эта была какая-то ласковая и спокойная, из разряда «я тоже так хочу, но не особо страдаю из-за этого». Оксана громко цокала каблуками, рылась в сумочке в поисках ключей, прогревала салон, а Маша стояла у расплывшейся кривой лужи и вспоминала свое отражение в окне.

– Не хмурься, морщины будут, – посоветовала Оксана и поправила пальцами идеально уложенную челку.

Маша скупо кивнула в ответ.

Всю ночь ей снился Сахарок, Саханечка. Лысый и в корках, в незаживающих болячках, с печально-усталым взглядом пожившего кота, он спрашивал у хозяйки только об одном: почему она умерла и не забрала его с собой? Маша не знала, что делают в таких случаях, – наверное, на время отдают в приют, а потом выпускают на улицу, кастрированного, если никто так и не забрал. Только вот кому Сахарок нужен? Даже крохотные котята-облачка сидели в приютах до тех пор, пока не становились вечно подозрительными и злющими котами с колтунами в шерсти и торчащими ребрами, а уж больной и старый кот…

Маша улыбнулась – слишком много сахара для одного диабетика. Она все еще примеряла диагноз на себя, словно платье на четыре размера меньше, оно рвалось и скрипело, растягивалось, но вернуть было нельзя и снять невозможно. Обычно у детей выявляют диабет первого типа, они рождаются сразу с ним или рано узнают о своей болезни и быстро привыкают к новой жизни – а как к ней не привыкнуть, когда от этого зависит буквально все? Маша же столкнулась с диабетом чуть больше года назад и еще помнила, какое на вкус сливочно-фисташковое мороженое. Она теперь мечтала съесть тарелку картофельного пюре, молочного, с долькой тающего масла, но Оксана варила для Маши исключительно картошку в мундире, потому что остальные варианты мигом поднимали ей сахара.

У подвала орали коты – то ли от голода, то ли перед дракой, и бабка с первого этажа высовывалась в форточку и кричала на них, дармоеды, мол, погодите, пока каша сварится. Двор никак не хотел просыпаться, нежился и зевал, заполнялся сонными прохожими. Маша приглядывалась к орущей компании – может, Виталию Павловичу вообще было лень возиться с приютами и он вышвырнул Сахарка за порог.

Любовь Анны Ильиничны к древнему коту была такой сильной, что не шла у Маши из головы, не рассеивалась, прорастала в ее собственную память крепкими узловатыми корнями, и Маша почти не пыталась бороться с ней. Сон был долгий, горячечный: Маша то просыпалась, взмокшая от пота, то снова проваливалась почему-то в тесную комнату сауны, где Сахарок лежал на боку и дышал распахнутым ртом, а она пыталась поставить ему укол инсулиновым шприцем, и гладила, и уговаривала, что вот же она, Анна Ильинична, никуда не делась, всегда будет с ним. Сахарок смотрел неверяще, терся лысой шершавой головой о ладони и горбился, как маленький одинокий старичок.

Маше и во сне было его невыносимо жалко, а если представить, как Сахарок сидит под козырьком подъезда, бездомный, и на голову ему капает дождевая вода с крыши, и он не понимает, почему так и где теперь его хозяйка… Маша не могла смотреть даже рекламу фильма о Хатико, сразу же подступали к горлу слезы. Оксана посмеивалась над ее чувствительностью, и Маша прятала это глубоко внутри, но мысль не уходила – я же могу его забрать. Приютить.

Маша не заметила, как они забрались в машину, привычно юркнула на заднее сиденье и спряталась там, где было ее место. Они выехали со двора, разбрызгивая из-под колес воду в дробленой пленке льдин, и мимо Маши понеслись серые улицы, автобусы, спрятанный за запотевшим стеклом город.

Оксана в дороге молчала, и даже если ей надо было с Машей «серьезно поговорить», то она озвучивала это прежде, чем сесть в машину, и поглядывала в зеркало, как Маша до дома ерзает и напряженно глядит перед собой, не понимая, в чем провинилась. Чаще всего эти поездки проходили в тишине: Маша словно забывала о приемной матери, а Оксана непроницаемо белела накрашенным лицом.

Сегодня Маше было о ком подумать.

Анна Ильинична подобрала Сахарка на улице взрослым и взбалмошным котом – в первые дни их совместной жизни он драл когтями входную дверь и требовал выпустить его на свободу, но вареное мясо, молоко в блюдечке и куриные сердечки в конце концов сломили его сопротивление. Анна Ильинична и сама в сердцах порой говорила ему, иди, мол, только не возвращайся потом, не попрошайничай, но дверь все равно не открывала – за их двором на теплотрассе обитала свора бездомных собак, и Анна Ильинична боялась, что Сахарка мигом схватят.

Кошки пропадали, не успев появиться, – соседка грешила на пенсионера Савельича с первого этажа, который рылся в мусорных баках и даже летом ходил в вонючем полушубке, но доказательств у нее не было, а Сахарка очень уж хотелось спасти.

Анна Ильинична не понимала, как он столь долго прожил на улице при всех своих болячках, а потом вспоминала саму себя: на работе она бегала бодро и живо, забывала и про сердце, и про единственную слабенькую почку, а стоило выйти на пенсию, как все полезло, посыпалось, разошлось по швам… В постоянной опасности тело Сахарка сжималось в пружину, а когда Анна Ильинична принесла его под курткой в квартиру, подмороженного, хрипло и почти без звука мяукающего, коту незачем больше стало выживать. Теперь с каждой пенсии Анна Ильинична первым делом запихивала визжащего Сахарка в переноску и добиралась в самую дешевую ветеринарную клинику в соседнем городке, а потом покупала для кота таблетки и уколы. Толкла до серого порошка в ложке, училась колоть то в холку, то в безволосые лапы, гладила и просила прощения за эту боль. Ей нравился бесконечный и монотонный уход за котом: она варила бульон для себя и общипывала с костей жилистое мясо, чуть подсаливала гречку для Сахарка, перетирала ему свежие огородные кабачки в кашицу и кормила чуть ли не с ложки.

Он великодушно позволял ей любить себя, а она наслаждалась его компанией. Обычная история о двух одиночествах, которые нашли друг друга и зажили если уж не хорошо, то получше, чем было, – чем не идеальный конец? Только вот это был не конец. И, по-видимому, теперь Машиной задачей стало превратить унылую точку в запятую, взяться за кота самой.

Маша не умела принимать решений. Оксана, горделивая и даже высокомерная, в этом смысле взяла все материнские заботы на себя и решала ее проблемы, порой даже перегибая палку: например, могла прийти в школу и лениво поинтересоваться у математички, с чего бы вдруг той вздумалось перечеркнуть контрольную красной ручкой и не давать исправить оценку; или тянула за косы девчонок во дворе, если те били Машу и сыпали ей в глаза песком. Маша знала, что в любой беде сможет прибежать к приемной матери и спрятаться за ее длинными худыми ногами, на которых Оксана стояла так надежно, что без труда выдерживала и Машин вес.

Это мешало. В магазине Маша застывала перед витриной, искала этикетки «без сахара» и буравила взглядом йогурт с персиком или лесными ягодами, не зная, что лучше взять. Выбор казался очень трудным. Машу, словно дирижабль, огибали другие покупатели, врезались ей в бока пластиковыми корзинками, а она стояла и стояла, безвольно протянув руку к сияющей витрине. В конце концов появлялась нагруженная Оксана, хватала первый попавшийся йогурт с какими-нибудь семенами льна и буксировала ее на кассу.

Маша и сама не понимала, в чем сложность – выбрать персики или чернику, но решиться не могла – а вдруг она пожалеет о своем выборе? Вдруг ей до слез захочется другого, как только захлопнется набитый пакетами багажник? А вдруг… Вроде бы глупости, на которые и внимания обращать не стоит, но так было во всем.

Во всем, начиная с жалких йогуртов.

Оксана с первых дней поставила запрет на домашних животных, неважно, пекинес это или хорек, и Маша не решалась запрет нарушать. Она отказалась от этой мечты, как отказывалась от пирожных, плавленого сыра или сосисок, – маленькое ограничение, не более того.

Оксана прибавила громкость в магнитоле, привлекая Машино внимание. Парковка у школы, блеклые головы фонарей и бесконечная вереница из ярких рюкзаков и шапок. Маша сгорбилась – у нее сегодня контрольная по физике, а еще она не доделала домашнее по русскому языку, успеть бы переписать его на перемене, сгорбившись у подоконника в женском туалете, да и вообще… На крыльце сидела беременная трехцветная кошка и тоскливо провожала скрывающиеся за дверью ноги. Не кричала, не бросалась вперед, просто сидела в молчании и ждала, когда кто-то поманит ее или, быть может, покормит сосиской из мягкой дрожжевой булочки, огромной и несбыточной и для кошки, и для Маши мечты.

Маша пробежала мимо, не присматриваясь, – всюду ее теперь окружали кошки. Спрятаться, бояться контрольной, а не собственного безволия, не думать о Сахарке…

В школе было не лучше. И ладно бы Машу травили, били за гаражами после уроков, окунали лицом в снег – она даже мечтала об этом порой перед сном, переваливаясь с одного широкого бока на другой, думая, что так было бы проще находить оправдания своей бесконечной меланхоличной тоске, – но одноклассники ее попросту не замечали. Маша согласилась бы на шлепки и хохот, плакала бы после уроков над примерами в столбик, и расплывались бы под рукой сине-фиолетовые чернила, но школа оставалась такой же пустой и бессмысленной, как мир вокруг, как Машины планы, как и сама Маша.

– Здравствуйте, – вежливо сказала она, протискиваясь мимо директрисы в фойе, но ее снова никто не заметил.

Порой Маша сомневалась, что существует на самом деле.

Может, дело было в том, что ее одноклассники выросли. Их занимали вопросы поступления, будущей профессии и далеко уже не первой любви. Маша помнила, как было в младших классах: сначала кто-то пустил слушок, что от нее воняет тухлятиной, и каждый считал своим долгом подойти поближе, нависнуть и втянуть воздух так, чтобы ноздри слиплись. Маша толкала мальчишек, а они хохотали и морщились – правда же воняет! Маша мылась каждый вечер и каждое утро, по два-три раза в день переодевала белье, даже стала брать с собой в школу запасные блузки, но хохот продолжался.

Потом начались пакости – она шла к доске, а кто-то чихал и морщился, дружное гнусавое гудение сопровождало каждый ее удар по волейбольному мячу, а после школы молчаливая компания с серьезными лицами провожала Машу до подъезда, чтобы снова ударить противным визгливым смехом ей под лопатки. Маша убегала, пряталась от них в учительском туалете, ждала, пока завучиха соберется домой, и борьба делала Машу живой, настоящей.

Это было беззлобно и по-детски, но задевало. Каждая усмешка, косой взгляд, записка с призывом помыться. Каждый день, когда она тряслась перед школой и, больше того, боялась показать Оксане свою слабость, – Оксана сразу явится на разборки, и от этого насмешек станет только больше. Маша, конечно, слышала все эти истории про тухлые яйца в портфеле, следы от рифленых ботинок на спине и кровяную тягучую слюну, про ворованные из раздевалок вещи и толпу нагрянувших мальчишек, пока ты стоишь, голая и напуганная, но такого никогда не было.

Просто насмешки.

И обидное прозвище.

Детдомовская.

Она вспоминала об этом, выкладывая в кабинете учебник по физике и пенал в виде плюшевого медведя. Теперь у нее хотя бы была соседка по парте – такая же бессловесная и бесцветная девочка-моль Юля, которая обожала расковыривать прыщи на подбородке и общипывала секущиеся волосы, – но в младших классах Маша сидела одна, терпеливо снося все насмешки и плача лишь от этой «детдомовской». Она прожила в доме малютки всего несколько месяцев, пока папа с Оксаной оформляли документы, и мало что запомнила из того времени – память вычистила ластиком и даже оставшиеся резиновые серо-белые катышки выдула из головы, только не запоминай. Смазанное и нечеткое, будто подсмотренное в дневном сериале по телевизору, – нянечка с растрепанными кудрями, которая повторяла «не реви», даже когда Маша не ревела, глыба матраса под локтем и свет луны, от которого нельзя было спрятаться даже под подушкой. Можно сказать, что из одной любящей семьи Маша попала в другую, тоже не из самых плохих, но вот это «детдомовская» прицепилось к ней намертво.

Может, это было единственным, что отличало Машу от других, кроме выдуманного запашка. Теперь вот и диабет добавился.

Бой смешкам и подколкам, как ни странно, объявила учительница – она упирала один кулак, правый, в столешницу с такой силой, что дерево под ее рукой жалобно скрипело; раздувалась и краснела, кричала: как они могут быть такими жестокими, когда девочка осталась без родителей?! Как могут они, малолетние и бездушные, травить ребенка за трагедию? Разве это достойно человека? Учительница была молоденькой и несдержанной, швыряла тетрадки по всему классу, на переменах курила в окошко, но не жалела на детей ласки, и к ней тянулись и любили обнимать ее при встрече – все, кроме Маши. Но учительница бралась именно за нее, и во время таких вот «пятиминуток человечности» что-то проступало на ее лице, неуловимо напоминающее Оксану, и крохотной Маше хотелось забиться под парту, исчезнуть, превратиться в пыль.

Потом пришла одна мама, другая, на всю школу гремели скандалы, что нельзя педагогу так вести себя с детьми, доводить их до слез, тянулись и вялые пикировки, и крики на весь этаж, но… Но к тому времени от Маши почти отстали, переключились на что-то или кого-то другого, и она выдохнула с облегчением.

И Маша исчезла из жизни класса. Так и повелось – друзей или приятелей у нее не было, и некому было позвонить после болезни, спросить про домашнее задание. Оксана и это взяла на себя, сама связывалась с учительницами и записывала четким каллиграфическим почерком упражнения в Машин дневник.

Вынужденное одиночество Маше даже понравилось.

Или, быть может, она просто слишком хорошо убедила себя в этом.

Контрольная прошла спокойно, русский худо-бедно списался на перемене, хоть вечер у Анны Ильиничны и спутал ей все карты. Приближался обед – долгожданный и пугающий. Есть к двенадцати часам хотелось страшно, она могла иногда сгрызть пресную сушку за пару часов до еды или пила воду из каждого встречного фонтанчика, но ни поварихи, ни школьная администрация, ни поставщики продуктов – никто не вспоминал про диабетиков, а поэтому обед оставался лотереей.

Перед столовой она забежала в туалет, привычно сполоснула руки, пробила палец иголкой и сунула багровую каплю под тест-полоску – глюкометр сыто пискнул, чавкнул и выдал ей четыре с половиной. Маша заулыбалась. Четверка – это значит, что она сможет нормально поесть, не опасаясь молчаливых тяжелых Оксаниных взглядов перед ужином. Может, даже укусит корочку серого душистого хлеба или выпьет глоток компота с сахаром, такого сладкого, что язык прилипнет к зубам…

Хлопнула пластиковая дверь в соседней кабинке, и Маша принялась торопливо запихивать глюкометр в сумку. От салфетки крепко пахло спиртом, Маша прижимала ее пальцем, выскальзывая обратно, в облако теплого осеннего света. Мир казался ей таким радостным и распрекрасным, что хотелось зажмуриться, – забылось и утро, и вчерашний вечер, и безволие, остались лишь четверка на тусклом экранчике, солнце и предчувствие обеда. Школьный туалет был не лучшим местом для приступа счастья, тут пахло хлоркой и сыростью, капало из ржавого носика крана, а кафельная плитка темнела от наслаивающегося грибка, с которым боролись год от года, всегда проигрывая, но Маша не могла не улыбаться.

Она вихрем, сама удивляясь скорости и ловкости своего тела, сбежала по ступенькам и в высоких дверях столовой едва не столкнулась с кем-то – ученик этот, сутулый и рыжий, выходил с расстегаем в руке и, казалось, спокойно мог пройти по Машиным ногам. Она отшатнулась, сбилась с шага и пригляделась – это, кажется, Костя из параллельного класса, Маша запомнила шапку его космато-рыжих волос. В первый класс он пришел огненный, лохматый, и в памяти у Маши остались огромные пепельно-сиреневые шары букета у него в руках и эти вот волосы. Цветы давно рассыпались в прах, но прическа у Кости осталась прежней. Веснушчатый, с длинным носом и оттопыренной губой, он прошел мимо, свесив руки, и Маша сразу же забыла об этой встрече.

Она подбежала к столу, заглянула в первую попавшуюся тарелку… Суп, гороховый и густой. Манка на молоке, удар по ее только-только восстановившемуся сахару, хлебная запеченная котлета на белом тарелочном боку. А еще сахаристый чай – такой нестерпимо приторный, что из него леденцы можно было делать. В плетенке издевательски сиял белый хлеб.

И голодная Маша сразу перестала улыбаться и присела на дальний край общей лавочки. Ее снова не заметили, не подумали прервать разговор или подвинуться, только учительница гаркнула на кого-то и продолжила орудовать ложкой в гороховой гуще, причмокивая от удовольствия.

Маше до трясущихся потных ладоней хотелось есть. Подкатили слезы – ну почему?! Почему она не может проглотить всю манку и вытереть тарелку краюхой белого хлеба, почему вынуждена оглядываться и искать в чужих плетенках тусклый и невредный хлеб, а классная руководительница снова начнет гаркать, чтобы Маша не вертелась и ела побыстрей, скоро звонок. Она и правда похлебала супа, все же стянула с чужого стола кусочек хлеба и отломила четвертинку, а корку затолкала поглубже в белые куски, чтобы не соблазняться лишний раз. В сумке ее ждали два огурца и груша, которые Оксана клала с вечера, чисто вымытые и вытертые бумажными полотенцами, но Машу это утешить уже не могло.

– Будешь? – спросила вдруг Юля-моль, и Маша только тогда заметила, что в столовой пусто.

Разбежались по углам дежурные, сгребли в одну звенящую кучу тарелки, плеснули мыльной водой на крошки и густо-желтые капли супа. Классная тоже куда-то подевалась по своим учительским делам, и тишина после гудящего, заполненного людьми зала ударила Машу по барабанным перепонкам.

– Чего?

– Будешь, говорю? Я помню, что тебе нельзя, но ты с таким видом сидишь…

Юля протягивала пирожок. Обычный пирожок, румяный такой, глянцевый, из духовки – спасибо, что хоть не жареный, липко-маслянистый, аппетитный… Маша сглотнула слюну. Пирожки, конечно, были под строгим запретом.

– А с чем? – тихонько, как заговорщица, спросила она.

– С капустой и грибами. Отломить?

Маша не успела подумать, слова рванулись сами:

– Да. Отломи.

Мука высшего сорта, белая, от нее сахар улетит в вышину. Возможно, дрожжи, и все в желудке забродит, забурлит. Маргарин или сливочное масло – новый приговор. Тушеная капуста с кусочками шампиньонов, в сметане…

Юля не успела протянуть ей половину пирожка, как Маша уже проглотила его, не разжевывая. От пирожка во рту осталось слабое послевкусие и пустота – Маша разозлилась на саму себя, как злилась снова и снова. Нет чтобы долго держать его во рту, рассасывать, наслаждаться запахом, нет чтобы отламывать по крохотному кусочку и сидеть, зажмурившись, до самого вечера – она просто сожрала и не почувствовала. А дома глюкометр снова наябедничает цифрами, и Оксана вздохнет, и посмотрит этим своим взглядом свысока, и даже говорить ничего не будет или протянет лениво:

– Мария, это все-таки твое здоровье…

И неизвестно еще, что хуже.

Юля-моль сидела напротив и смотрела на Машу с неприкрытой жалостью. Молчала.

Маша поднялась под ее приговором-взглядом, сгребла сумку и сказала негромко:

– Спасибо. Вкусный.

– Да не за что. – Юля вернулась к кружке с остывшим чаем и зачавкала пирожком.

Маша сбежала.

В туалет. Закатать свитер, уколоть в жирную складку на животе несколько единиц инсулина. Только бы не видел, не знал никто о ее слабостях… До конца дня пирожок этот несчастный бурлил внутри Маши, а самой Маше хотелось прореветься. Она потратила долгожданную четверку на ту еду, которую даже не распробовала, не заметила, не почувствовала. С таким же успехом она могла съесть дольку шоколада на фруктозе, грушу из сумки или… Кишки схватывало, крутило, и Юля-моль косилась на нее, а Маша прижимала кулак к ребрам и кривила лицо. Ей даже не нужно было зеркало, чтобы в этом убедиться.

К последнему уроку она преисполнилась мрачной решимости – раз уж такая тряпка безвольная, не может отказаться ни от хлеба, ни от пирожков, значит, будет воспитывать в себе силу воли, ответственность. Она прошла мимо курящих и давно уже не хихикающих над ней одноклассников, снова заметила вдалеке густые рыжие волосы, встала за крыльцом бассейна, чтобы не задувало в лицо, и набрала номер Виталия Павловича.

Она твердо решила спасать Сахарка.

И пусть кто-нибудь: папа, Оксана, диабет, приют или собственная слабость – только попробует ей помешать.

Глава 4

Сын и краски

Стоило чуть звякнуть ключам в подъезде, как Юра уже верно ждал у двери, разве что тапочки зубами не подавал, да и то лишь потому, что тапочек у них в квартире не было, все как-то носками обходились. Кристина с трудом заволокла на пятый этаж распухший от вещей мешок, сгрузила на лестничной площадке и постояла, пытаясь отдышаться. И вроде бы немного безделиц собрали, и в гараж все сгрузили (отец Даны им мало пользовался, и стеллажи зарастали чужим мертвым хламом), да и сама Кристина выбирала только самое важное для полотна, а вот же – выпирает отовсюду из холщовых боков, лезет из горловины, не заткнешь. Так у беременной Кристины вздувался и каменел живот – его перекашивало, торчала напряженная, твердая мышца, скрючивала напополам, и Кристина думала, что это просто надо пережить и станет полегче. Не стало.

В гараже провозились почти до полуночи, Дана подбросила на машине к подъезду. Она редко воровала отцовские ключи и каждый раз так приплясывала губами, когда отец звонил, что Кристина сразу отводила взгляд. Пай-девочки из Даны не вышло, бритая макушка ее блестела под электрическими лампочками, а глаза темнели, она везде и всюду доказывала – я могу говорить, могу делать, я живая и свободная. Свободная…

На связке ключей болтался брелок – стекляшка с пробковой крышкой, внутри которой хранилась пыль. Кристина собирала грязь и паутину с чужих плинтусов, соскребала камнем схватившуюся землю в цветочных горшках, толкла таблетки от гипертонии или сахарного диабета. Никому не нужные разноцветные порошки она замешивала в краску, которой расписывала холсты, пытаясь ухватить умершую одинокую память. Переложить на бумагу, кусок картона или фанерный лист чьи-то бусы из желто-рыжего узорчатого пластика, вазу с отколотым горлышком или очечник в розовых пучеглазых ламах казалось ей недостаточным. Приходилось выкручиваться.

Однажды Кристина подобрала тонкий, полупрозрачный волос с головы одной из пенсионерок, стандартно одинокой, и наклеила в углу картины, щедро перекрыв масляным, тяжелым, только бы сохранить. Она часто спрашивала внутри – зачем? Кому это нужно вообще, мертвые бабки, пустые квартиры, желчный Палыч? Может, Кристина просто боялась на старости лет превратиться в никому не нужную развалину, которая мертвой пролежит полгода в квартире, ссохнется до мумии, до обтянутого серо-коричневой кожей скелета или сгниет до костей… В ее двадцать два о таком не задумывались, но Кристина часто вставала перед зеркалом и замечала не отросшие корни, не щеки в прыщах или провалы глаз с одной лишь мечтой в каждом зрачке – выспаться, а собственную старость, будущие морщины, незаметную глазу седину. Одиночество.

Если она не любит собственного сына, с чего бы вдруг он ее полюбил?

Возвращаться в квартиру не хотелось. Кристина повозилась ключами в замке, подтянула к себе мешок. Сегодня они разбирали жилье у дедульки с водянисто-прозрачными, бесцветными от долгой и невыносимой жизни глазами. Квартира была аскетичной, пустой – уже хорошо, не пришлось выгребать газеты, банки, крупы… Жили с дедулькой две табуретки на железных ножках, стол и пузатый телевизор на подоконнике, панцирная кровать, комод, полка с книгами. Голые стены хранили отпечатки старых обоев, в тон им были голый дощатый пол и лампочка в голом же патроннике. Кристина вдохнула дедулькину душу и почти ничего не почувствовала: была робкая тоска по деревне, по старой корове с больным глазом, по матери, были воспоминания о прочитанных книгах, вот и все. Не только глаза потеряли цвет, сам дедулька потерял и малейшую радость или горесть от жизни, ничего его не трогало уже много лет. Он слышал об умирающих друзьях, с которыми не виделся десятилетиями, и равнодушно шел варить макароны. Ни жены, ни детей, ни большеухой веселой собаки, на которую он смотрел бы как на сгусток жизни и сам бы барахтался потихоньку. Пенсия, магазин, кровать.

Пыли было в достатке, а вот книг, которые бы запомнились (Кристина выдрала пару страниц с карандашными скупыми пометками, а на остальные не стала и смотреть), не нашлось, и она схватила банку закисшего кефира. Полотно само вырисовывалось перед ней, накладывалось тонким, прозрачно-сияющим на запустение: голая выщербленная стена с куском обоев, кефир, карандашные наброски. Так даже лучше – если не было ничего в дедулькиной напрасной жизни, то пусть и картина остается пустой. Много воздуха и тишины.

В этом Кристина находила правду и суть. Мешок так давил на плечо, будто воспоминания на самом деле что-то весили. Юра сам распахнул перед ней дверь, наверное, устал ждать, пока Кристина соберется с силами. Она глянула на него исподлобья, но мешок передала – звякнул в полотняных внутренностях пустой аквариум, оставшийся музеем-памятью от единственной за всю жизнь рыбки.

– Долго ты. – Юра никогда не выговаривал, не орал, только чуть улыбался, и улыбка его напоминала Машину. – Думал, бросила сына на меня и сбежала за границу.

– Если бы деньги были, я бы так и сделала.

Настроение не располагало к шутливому тону. Кристина привалилась плечом к косяку, дернула молнию на куртке. Взглянула на себя в зеркало над комодом и не узнала – волосы торчали из-за ушей, темно-бордовая краска смылась, обнажила проплешины, но нигде – ни в блеске усталых глаз, ни в плотно сжатых губах, ни даже в волосах этих чертовых – самой Кристины не было. Что она только ни делала: и брилась наголо вслед за Даной, и красилась в кислотно-зеленый, и ноздри пробивала пирсингом, но отражение оставалось незнакомым.

Кристина устала искать собственное лицо.

Юра отнес мешок к ней в комнату и вернулся со Шмелем на руках – тот сонно тер глаза кулачками и зевал мелким круглым ртом. Кристина скупо кивнула ему. Юра проверил щеколды на двери, залепил глазок кусочком пластилина и спросил чуть напряженно:

– Никого в подъезде?

– Никого. Можешь спать спокойно.

Он просветлел. А вот Шмелю что-то не понравилось – то ли свет яркий, то ли Юрины объятия, то ли угрюмое материнское лицо, – и он мигом заверещал. Тоненько, по-девчачьи. Кристине захотелось заткнуть уши руками. Или даже сунуть носок ему в рот.

– Как съездила?

Перекричать Шмеля не получилось, и Юра ловко перебросил его с руки на руку, пощекотал живот. Шмель выгнулся дугой и зарыдал в полную силу.

– Унеси ты его. – Кристина разделась и, не оглядываясь, ушла на кухню. – Поесть-то приготовил?

– Конечно. – Юра пошел следом за ней, словно с мегафоном в руках. Кристина чувствовала их взгляды лопатками. – Я макарон наварил, а еще оладушки остались, на кефире.

– Идеальный муженек будешь кому-то.

Кристина отгородилась от них дверцей холодильника, съела холодный маслянистый комок. От криков у нее начинала трещать голова.

– Видишь, не твой даже, а счастья и тебе перепало. – Юра все же всучил ей ребенка, улыбнулся во все зубы и принялся, как фокусник, разогревать еду, дирижировать тарелками и вытряхивать крошки сахара из банки. На кухне он всегда размягчался, становился миролюбивым, и если бы еще Шмель так не орал… Она скосила глаза на лицо сына, чужого для Юры, родного для нее, но надоевшего, ненавистного. Кристина не чувствовала по отношению к нему ничего, кроме раздражения, и это было единственным во всей ее жизни, что вызывало стыд приливами жара к щекам, кололо в горле рыбьей костью и толчками будило по ночам. Багровое щекастое лицо, щелочки глаз в налившихся веках, слезы и сопли, реденькие брови – Кристина видела в нем свои черты, видела и черты его настоящего отца, но как-то неопределенно, неясно. И нос вроде бы ничей, и глаза чужие, а проскальзывает что-то в нем иногда, то ли опущенные уголки губ, то ли нахмуренность, то ли…

Шмель заорал ей в лицо, и она через силу прижала маленькую темную голову к груди. Подкинула сына на коленях, пытаясь качнуть, промычала что-то вроде извечного «а-а-а». Шмель задергался в руках.

– Ты его покормил? – вставила Кристина, когда Шмель чуть хватанул воздуха широким ртом.

– Покормил, марлю новую положил, укачал. Капризничает, по мамке соскучился. Пообщаетесь хоть.

– Я устала. – Кристина поднялась.

В ее комнате никогда не бывало темно – дрожал чуть голубоватый, холодный свет уличного фонаря, раскачивался от кроватки к дивану. Вроде живут высоко, но свет этот сводил Кристину с ума. Она задергивала шторы и пряталась под подушку, но чудилось, что свет беззастенчиво и нагло высвечивает ее, скрюченную, на матрасе, выставляет всем напоказ. Шторы, тюль и планка на окно не помогали, свет будто бы пробивался сквозь стену и мешал ей спать.

Кристина закинула Шмеля в кроватку, торопливо и пусто погладила его по голове, даже чмокнула в воздух над макушкой. Шмель, хоть и маленький, не был дураком – материнскую вымученную ласку не замечал, хватался за пластиковые перила, тянулся. Кристина в очередной раз с ужасом подумала, что будет, когда Шмель научится выбираться из кроватки, побежит следом, заканючит, а она и тогда ничего не сможет ему дать.

Даже уличного света хватало, чтобы разглядеть багрово-мокрый блин вместо Шмелиного лица.

Кристина сбежала. Крепко закрыла за собой дверь, чтобы крики остались в комнате. Хорошо еще, что третья их соседка, с которой Юра и Кристина снимали квартиру, на время переехала к подруге, – они снова поцапались с Кристиной почти до крови и поклялись, что жить вместе не будут. Яна, с которой Юра пытался выстроить какие-то немощные отношения – то расставался, то встречался исключительно ради постели, – выдала им напоследок, что слишком добра и не будет выгонять безмозглую Кристину с приплодом на мороз, а потому уйдет сама.

Но все знали, что она остынет и вернется. И снова будет вычерпывать чайной ложечкой Кристине мозг, почему это у нее такой шумный ребенок и когда все эти вопли прекратятся.

Юра заканчивал накрывать на стол:

– Успокоила бы хоть, покачала. Может, животик болит.

– Детей нельзя приучать к рукам, – буркнула Кристина, отщипывая хлебный мякиш. – Балованный вырастет.

– Это ему точно не грозит.

Ударило упреком, и Кристина заела его тремя макаронными рожками с кислым кетчупом. Юра смутился, кинулся наливать ей чай. В комнате поутихло. Шмель, может, и всхлипывал себе под нос, но почти успокоился, а это значит, что он скоро уснет. Все Кристина делала правильно. Он накормлен, он поиграл с Юрой, у него все в порядке.

Не такая уж она и плохая мать.

Да?

Юра присел напротив, вяло подковырнул горелое тесто пальцем. Плечи и скулы у него были напряженные, и Кристина знала, что он хочет поговорить. Знала, что он испортит ей остатки аппетита, а поэтому давилась макаронами, и заталкивала внутрь хлебные подсохшие корки, и заливала водой, и грызла сушки…

– Как день прошел? У кого квартиру разбирали? – решился Юра, отодвигая пустую кружку.

– Да там разбирать-то нечего, – с набитым ртом ответила Кристина и прямо заглянула ему в лицо. – Дедок, ни жизни, ни смысла. Умер и сам не заметил.

– Да уж… Каких только не бывает, да?

– Угу, – вздохнула она. – Ты если хочешь сказать, так говори, не надо мне этих долгих заходов. Я понимаю, что ты устал и тебе надоело нянчиться с чужим ребенком, но денег лишних нет и не предвидится. Даже на еду.

– Мне не трудно со Шмелем посидеть. – Он примирительно поднял ладони в воздух. – Все равно же целыми днями дома, курс по веб-дизайну долгий, потом пока работу найду… Но и тебе надо с ним общаться, хоть иногда. Я же не могу как мать…

– И я. – Кристина втолкнула последнюю макаронину и отложила вилку.

– Я серьезно вообще-то.

– Я тоже.

Юра уставился на нее – лицо у него было такое всепрощающее и даже с каплей извинения за свою слабость, что Кристине стало противно. Захотелось уйти, спрятаться и от него, и от сына.

– Я у нас вообще-то за добытчика в семье, а ты тогда отвечаешь за быт, уют и потомство. – Голос скрипел по-старушечьи, Кристина поморщилась.

– Это же не мое потомство. – Он улыбался. – Ты не подумай, Шмель классный, и нам с ним здорово, но я ему не мама. И не папа даже. Да и учиться проблематично с таким ребенком. Пока ползунки перестираешь, марлю на подгузники просушишь, пока выкупаешь… Поможешь мне завтра с купанием? Одному неудобно.

– Врешь. Просто хочешь, чтобы я помогла.

– Ну какой же я отвратительный человек, правда?

Она кривовато усмехнулась:

– Я тебя услышала. Как выйдешь на работу, я возьму Шмеля на себя.

– Ты уже так говорила. Но даже когда работа находится…

– Слушай, отстань от меня. Я устала, еще и полночи концерты эти выслушивать, кроватку трясти, а потом с рассвета за отрисовку садиться. Ты думаешь, продукты сами в холодильнике вырастают? У меня эти макароны из ушей скоро полезут, не могу эту гадость жрать. А ты, вместо того чтобы помочь, подработать, только пилишь, что мамаша из меня не очень. Спасибо огромное. Ог-ром-но-е!

Да, она не пример матери-героини, но и ему поменьше надо читать ей нотации, а побольше искать работу – три человека на Кристинины заказы выживали с трудом, деньги за счетчики и съем сжирали больше половины, а еще надо было заказывать лекарства Шмелю, искать продукты, смесь подешевле…

Юра сжался на стуле в точку, как будто и оладьи на кефире, и макароны с кетчупом (все – купленное на ее деньги) встали ему поперек горла.

– А сейчас, если урок нравственности и милосердия закончен, я спать пойду. У меня сил нет уже просто приходить сюда, не то что с вами общаться.

И она прекрасно знала, что Юра не возразит, не прикрикнет, что он сгорбится над столом и попытается ногтями, как гниду, раздавить чувство вины, которые выросло в два или три раза больше его самого. А завтра весь день проведет со Шмелем на руках, как бы желая исправиться, и Кристину встретит все тем же печально-просящим взглядом… Нет бы ему проявить волю, грохнуть по столу, рявкнуть, что он в няньки не нанимался, уйти и снять другое жилье, нет – Юра из штанов выпрыгивал, чтобы нравиться всем и каждому, быть полезным, а поэтому даже с работой не мог от всей этой младенческой чепухи отказаться.

И Кристина пользовалась этим, и радовалась, и ничего не собиралась менять. Она надолго закрылась в ванной, хотя ненавидела ее больше других комнат в квартире – отслаивающаяся от стены краска, хлопья влажной штукатурки и чернота: то ли плесень, то ли ржавчина, то ли въевшаяся грязь. Даже кафель отставал от стен, грязно-желтый, советский еще… Лампочку вкручивали мелкую, чтобы не видеть коричневого дна эмалированной ванны, чтобы мелкое зеркальце в белых каплях-брызгах терялось в полумраке, а вечно журчащий туалетный бачок не занимал половину комнаты.

Но Шмель мог еще не заснуть, а тогда приход Кристины стал бы началом нового грандиозного плача. Если бы не этот разговор с Юрой, она напросилась бы к нему в комнату – Юра послушно лег бы на пол, на комковатый худой матрас, который всегда дожидался своего часа под кроватью. Сейчас видеть его виноватое лицо не хотелось.

Умываясь холодной водой – опять авария на теплотрассе, весь двор перекопан, горы жирной горячей земли и вонь то ли от канализации, то ли от гнилых труб, – Кристина думала, где бы достать денег. Краску она заказывала из Китая, баночки пахли пластиком и едкой химией, от них кружилась голова; в магазине среди бесконечных полок Кристина виртуозно выбирала самое дешевое и по большой скидке, но даже тогда вопрос об обычных подгузниках не стоял и приходилось использовать марлевые рулоны. Молоко после родов, кесарева сечения, к ней так и не пришло, да она и не хотела превращаться в доильный аппарат, а поэтому покупала самое дешевое питание, и, слава всем богам, Шмелю оно подходило.

Кристина много общалась, звала приятельниц из колледжа, старых подружек, лишь бы кто-то с ее сыном посидел. Хорошо, что Юра вылетел с работы, – теперь ему не найти причины, почему он не может днями напролет носить по квартире крикливое создание и качать его по ночам.

Она пробралась в комнату, осторожно зажгла ночник – Шмель поерзал в дешево-розовой кроватке, вздохнул, по-взрослому и устало, отвернулся к стене. Кристина перевела дух: меньше всего ей хотелось тратить время на ерунду. Огромный белый мешок из-под муки перегородил комнату, нарушил стройную гармонию беспорядка. Горшки с высохшими геранями и сгнившими кактусами, разбросанные полотнища и холсты, кое-где исчерченные, а кое-где перекрашенные или новые, еще не испорченные… Летом Кристина с Юрой ездили на заброшенные огороды, искали доски и гвозди в горелых головешках, а потом сколачивали полки и стеллажи – всюду лежали чужие вещи, воспоминания и мысли, то, что Кристина забывала отвезти в гараж или оттягивала, словно это было ее собственное.

Шмелю такой завал из подрамников, вязаных кофт или мухоловок, шляп, бус или блестящих диско-шаров очень нравился – иногда он просыпался и долго сидел, глядя, как прыгают солнечные зайчики от разбитого зеркальца или как в старых оплавленных свечах будто бы все еще мерцает огонек. Главное, что в такие мгновения он молчал, а поэтому и Кристина готова была принести ему что угодно, только бы это не заканчивалось.

Она тихо разобрала вещи, на каждый пенопластовый фрукт с кислотно-яркими боками, на кружку или корову-солонку она наклеивала стикеры, на которых писала имя, фамилию и отчество. Все заносила в блокнот, черкала пару слов о комнатах, квартирах или домах в частном секторе, чтобы самой не забыть. Что потрясло, что искалось с особой тщательностью, что стоит поставить на первый план, а что призрачно обозначить как бы между двумя мирами, легкая дымка и белая акварельная пена. Оттенки, тени и блики, и вот уже человек оживает перед ней в вещах.

Каждый новый день затирал чужие воспоминания, они зарастали, как коряги в иле на речном дне. Оставалось что-то огромное и непосильное вроде нежданного острого счастья-вспышки, или потери, или аварии, в которой разбились трое, а ты вышла с ушибленной о подушку безопасности грудиной, села на асфальт и расхохоталась – то ли жизни радуясь, то ли не соображая ничего. Бывало и такое.

Очень быстро что-то внутри определяло чужие эмоции, и вытаскивать их приходилось с усилием, долго расковыривать пальцами, счищать наносное, будничное. Все противилось – да, Кристина никогда не ездила на все лето в Грузию, не воровала инжир из-за проволочного забора, не работала слесарем-сантехником в ЖЭКе и не бегала по сырым полям с овчаркой Найдой, но… Кристина боялась, что в один день все эти воспоминания окончательно пропадут, и сохраняла их в картинах.

На колченогом, криво сколоченном Юрой мольберте сушилась последняя из работ. Кристина шагнула к ней в полумраке и коснулась, словно погладила. Это Анна Ильинична, ее сухие рыже-фонариковые ветки физалиса, зеленые серьги с будто бы пластиковыми камешками, браслет из фиолетовых ракушек. Кристина писала Анну Ильиничну широкими мазками, не жалея красок, по всем правилам композиции, но назвать это произведение натюрмортом все равно не смогла бы. Ей виделась то печальная смешинка в глазах, то румянец на яблочках щек, то тихая бесконечная тоска по мужу, будто старушка держала Кристину за руку все то время, пока кисть стелила по холсту.

Внутри пробивался тихий, вкрадчивый голос – она будто бы чуть шепелявила, голос сливался с другими, такими же насильно подселенными в голову, но все же можно было разобрать ее слова. Рассказывала снова и снова то про ракушки в фиолетовой краске, то про синячок-другой на локте. Кристина кивала и выписывала ее речь на белом прямоугольнике перед глазами. Она вся дрожала, едва успевала за мыслью, за желанием, суетилась, будто бы лилось из нее это чувство, будто она была обычным проводником и надо было впустить чужую душу в краску.

Дописав, она под извечный Шмелиный рев упала на кровать и проспала долго-долго, без снов и кошмаров, просто отключилась. Как будто вышла Анна Ильинична из нее болезнью и поселилась на холсте.

Сейчас, в ночи, в тихом посапывании сына и нервных шагах Юры по кухне, Кристина перевернула готовую картину и быстро, угловато нацарапала на заднике черной ручкой, о ком и о чем это было. Она не писала ничего, что Анна Ильинична хотела бы сохранить от чужих людей в тайне, только наброски. Только бы не забыть.

Кристина надеялась рано или поздно организовать выставку в каком-нибудь арт-пространстве, в московской галерее или даже за границей. Умрет и сама Кристина, и Шмель станет старым брюзжащим дедом, протащит через всю жизнь свои детские комплексы и недолюбленность, умрет, а память об Анне Ильиничне останется. И денег опять же выручат, и няню наймут, и Кристина наконец-то поспит не три-четыре часа за ночь, а сколько хочется…

Мешок она быстро сунула за батарею, в компанию таких же, выпотрошенных и пустых. Надо сгрести весь хлам и отвезти в гараж, собрать со стеллажей чужое, отжившее. После того как отрисуешь, становилось легче, спадала лихорадка, уходила болезнь. А вот готовые холсты Кристина могла разглядывать часами – вешала на одном подрамнике на стену, на гвоздь, просыпалась солнечным утром, и всматривалась, и будто путешествовала внутри чужой головы, и наслаждалась бризом, запахом сладкой вареной кукурузы в крупинках соли и даже пяткой, распоротой острой раковиной: боли-то нет… Если просыпался Шмель, Кристина уносила полотно на кухню и сидела там в тишине, прочерчивая выпуклые мазки пальцем.

Она верила, что в этом и есть ее предназначение. Вовсе не в материнстве.

Шумела на кухне вода: Юра устал ходить из угла в угол и взялся за мытье посуды. Звенели вилки, громыхала крышка от кастрюли, шипело холодом – тонкие стены легко пропускали звук, только если это были не Шмелиные крики. Она порой думала, что такого Юру нельзя отпускать: загс, дети и работа, он всегда будет любить и ухаживать, но даже от одной мысли воздух в легких наполнялся затхлостью. Она сразу вспоминала его друзей и накрепко запертую входную дверь, ночные звонки, отсутствие работы… Отпускало.

Ночник погас, Кристина сдвинула на покрывале плетеные миски и чьи-то детские рисунки, грязные кисточки, забралась на диван. День был долгим и неприятным, хотелось выставить его за дверь, а все проблемы решать уже завтра, и… Рев. Словно гром разорвал комнату, контузил, и Кристина прикинулась на матрасе мертвой. Прошла минута, вторая, Кристина сжимала подушку и молилась всем существующим и несуществующим богам, чтобы Шмель угомонился и уснул. Она что-то такое читала про кошек, что они могут спать по двадцать часов в день, так почему с детьми такое не проходит?

Шмель плакал до тех пор, пока не пришел Юра. Из желтого коридора в комнату упал клин света, и Кристина залюбовалась им – острый и четкий, полный электрической фальшивости. Написать бы его таким, похожим на облегчение…

– Со слухом проблемы? – неловко пошутил Юра, доставая Шмеля из кроватки. – Ого, вот это ты навалил, мужик. Пошли мыться.

Крик уплыл в ванную, Кристина выдохнула.

Хрустнуло что-то картонно-твердое под рукой, незнакомое, шершавое. Из коридора все еще светило, и Кристина вчиталась в мелкие буквы – сертификат на курсы молодых или будущих матерей. «Как полюбить своего ребенка, если тебе кажется, что ты плохая мать». Онлайн-вебинары, группа поддержки, работа с психологом и коучем-наставником.

Разлилась за грудиной липкая, холодная злость – это что, он так вежливо намекает, что не мешало бы ей исправиться? Кристине хватало ума и сил признаться себе, что как мамаша она не фонтан, конечно, но от других она это выслушивать не собиралась. Пришлось зажимать ноздри, глубоко дышать ртом – в конце концов, это Юра сейчас менял изгаженную марлю и мыл Шмеля под ледяной проточной водой в раковине, а Шмель орал и брыкался, но…

Она поверила на мгновение. На одну секунду, одну-единственную, слабую и светлую, что одного вшивого вебинара будет достаточно, чтобы умиляться Шмелиным гримасам и с любовью застегивать крохотные кофточки, щекотать толстые красные пятки. Что вся беда в каком-то переключателе в ее голове, и надо просто его найти и щелкнуть, и мир переменится, она с учебы будет бежать домой, чтобы поскорее увидеть сына, чтобы ни шага его не упустить, ни слова…

Вернулся Юра. Он щипал зареванного Шмеля за нос, и Шмель пытался уцепиться за его пальцы и, кажется, даже слабо улыбался. Их лица сразу стали серьезными, стоило Кристине появиться в поле зрения, и ей захотелось желчно ухмыльнуться. Юра потоптался в проходе, раздумывая, не передать ли ребенка ей, но Кристина молчала, и он укрыл Шмеля в кроватке:

– Дрыхни давай, дай хоть поспать немного. Мама устала.

– Это что такое? – спросила Кристина, вздыбив воздух картонным сертификатом.

Юра смутился:

– Я это, подработку нашел, ну и подумал… Ты же переживаешь.

– Да что ты говоришь.

– У тебя на лице написано. Я и решил помочь, вдруг не шляпа будет.

– Деньги на ветер, лучше бы жратвой затарился, курица скоро праздником будет. – Она поймала его взгляд и медленно, с наслаждением изорвала сертификат на мелкие кусочки, ссыпала на пол.

Шмель тревожно выглядывал из-за прутьев.

– Там по куару можно зайти, я на почту тебе пришлю, – глухо сказал Юра и вышел из комнаты.

Желтый клин света исчез.

Шмель снова завозился на матрасике, не отрывая от Кристины глаз.

– Я сплю, – грубо сказала она, зная, что он все поймет по голосу. – И вставать к тебе не собираюсь.

Анна Ильинична с мольберта глядела на Кристину с укором, но та закуталась в простыню и мгновенно ушла в сон. От недосыпа, от крикливого младенца она иногда словно проваливалась: засыпала на парах или над планшетом, теряла минуты, часы, и в голове у нее не оставалось ничего, кроме желания поспать.

Шмель, видимо, сообразил, что орать нет ровным счетом никакого смысла, и уснул следом за ней. На полу жалкой горкой лежал порванный сертификат.

Глава 5

Оранжево-маринованное

Она бежала на очередной вызов. Странно, но Палыч позвонил сам, долго мялся и говорил загадками, пока сонная Галка не рявкнула, чтобы он прекратил телиться и нормально все объяснил. Палыч разорался, конечно, но как будто с облегчением. Дело предстояло интересное, и Галка мигом сообразила, что учеба откладывается на потом.

Искали всего одного волонтера – довольно необычная история. Родственники всегда могли собраться хотя бы вчетвером или звали приятелей, и только одиноким, чаще всего пожилым, требовалась волонтерская помощь. На этот раз все сложилось идеально: никакого разбора квартиры, загаженных холодильников или накопленного за десятилетия хлама, только чистые человеческие эмоции.

Общага стояла на ушах: комендантша несколько раз проходила мимо их комнаты и грохотала кулаком в дверь, но Галка недавно прикрутила небольшую щеколду и теперь наслаждалась вседозволенностью. Соседки сонно вздыхали на своих кроватях, Галка пряталась под подушкой, пока комендантша не признавала поражение и не уходила дальше по коридору. Она, конечно, еще выскажет все Галке при встрече, но так хотя бы оставался небольшой шанс подремать.

Шумела вода – в душевой напротив их комнаты кто-то бесконечно включал лейки, вскрикивал от ледяного потока или топтался по осклизлым, разбухшим от воды деревянным поддонам. Зато в коридоре всегда приятно пахло горячим паром, мылом и шампунями, Галка обожала высунуть голову в проход, набрать полные легкие водяного воздуха и снова скрыться в комнате. А вот кухня была далеко, и к лучшему – кто-то опять закоптил сковороду, гарь просачивалась под фанерную дверь и щекотала ноздри. Кажется, жарили колбасу, и Галка торопливо нашла в сумке раскрошенное печенье, высыпала его из пакетика в рот. Сладость прошлась по всему телу, и Галку легонько кольнуло – вспомнилась Машка, которая каждый толстый ломоть хлеба провожала с такой жадностью, что хотелось покормить ее, как белого медведя в зоопарке. Галка протолкнула в желудок и вину, и печенье.

Автобус привез ее в промзону, на окраину с серо-черным пустырем и несколькими пятиэтажками, которые сливались с пасмурным небом. За гаражами брехали бездомные собаки, от холода глючил телефон, и Галка забежала в продуктовый ларек погреться. Походила мимо витрин с приклеенными пакетиками быстрорастворимой лапши и приправ, постояла над палками копченой тонкой колбасы – маминой любимой. Захотелось купить буханку горячего хлеба и обгрызть корочку – они иногда завтракали так в детстве, а если в холодильнике оставалось земляничное варенье, которое мама варила в здоровенном тазу после сбора ягоды в осиннике неподалеку, то завтрак становился поистине царским. Мякиш крошили воробьям, Галка отгоняла хлопающих крыльями голубей и подсыпала прелых семечек.

– Девушка! – Из-за прилавка перегнулась продавщица с длинным печальным лицом. – Чего брать будем?

– Ничего, – миролюбиво улыбнулась ей Галка. – Я погреться зашла.

– Греться надо в сауне, а тут магазин. Или покупайте, или уходите. Еще и без маски, а нас ругают вообще-то…

Даже сырой ветер не мог прогнать мысли о маме. Хорошо, хоть телефон перестал выделываться и загрузил карту района – надо обойти сиротливые пятиэтажки, потом пробежать мимо больничного забора до перекрестка, потом… Небо казалось льдисто-хрупким, промерзшим насквозь, и от одного вида этого неба становилось холодно. Редкие голубые прорехи и прозрачные лучи не согревали, солнце забивалось в тучи, как в вату. Спина зудела от мурашек.

Больница была последней в городе, где все еще оставались койки для коронавирусных пациентов. Пустая тропинка заросла белым льдом и прелыми листьями, вдалеке маячил одинокий мужичок в распахнутой куртке и, просовывая лицо между прутьями, вглядывался в темные окна. Видимо, люди все еще болели, и боролись там, и умирали, хотя Галка уже настолько привыкла ко всему, что больше не пугалась.

Вообще-то Галке повезло: она или переболела бессимптомно, или не болела совсем. Верилось с трудом, ведь она бесконечно моталась по городу, даже во время локдауна мыла столики в кафе и прибегала сдавать задолженности по учебе, толклась в прокуренной общажной кухне… Общагу грозили закрыть на карантин, одна из соседок по зиме съезжала в комнату «для задохликов», но запахи не пропадали, а обычную простуду с забитым носом и небольшой температурой Галка предпочитала не замечать. Первое время она береглась, ела лимоны и апельсины, грызла аскорбинку, только бы не притащить заразу в квартиру к матери, а теперь и про маску совсем забыла.

Больница притягивала взгляд. Невзрачная и непривычно тихая, она казалась обычным зданием, и не верилось, что там, за окнами, в бесконечных гулких коридорах и крошечных, забитых кроватями палатах без конца умирают люди. От этих мыслей становилось не по себе, словно зыбкость жизни, ее конечность – и конечность маминой жизни, что сейчас было главнее всего, – подступали вплотную и дышали в затылок. Галка ускорила шаг, но все равно то и дело косилась на каменное обшарпанное крыльцо, хлопающую пластиковую дверь, оглядывалась на человеческий голос…

У черного входа гробом стояла машина скорой помощи, и в распахнутой двери угадывался маленький старушечий силуэт. Шелестели белые скафандры фельдшеров, старушка подтягивала маску на подбородке и слабо моргала заплаканными глазами. Галка замерла и схватилась за забор – пальцы обожгло, в голове чуть прояснилось. Скорая стояла слишком далеко, и старушка эта была далеко, но Галка видела все очень ясно: и летний платок на седой голове, и пакет с торчащими из него бутылкой и краем бело-цветочной сорочки, и домашние тапки на ногах, и носки ярко-оранжевые, пушистые, дочкины, наверное…

Фельдшер прокатил туда-сюда пустую инвалидную коляску, из больничного окна высунулись с криком, тряхнули бумажками. Старушка не шевелилась. Ей сунули в сморщенные руки баллон с кислородом, стянули маску с синих губ. Зашипело, дунуло в лицо, и старушка дернулась. Посмотрела из машины на небо – как будто для нее мелькнуло вспышкой солнце и снова ушло.

Галке захотелось бежать. Ярко-оранжевые носки стояли перед глазами, как ожог от сварки.

В очередной прихожей дожидался багровый Палыч.

– Батюшки, родные лица! – Галка присела, расшнуровывая ботинки. – Как я рада вам, Виталий Павлович, словами не передать. Вы не волнуйтесь только, с сердцем проблемы будут.

– Невыносимая! – только и выдохнул он.

Кажется, и Палычу эти перебранки нравились, чуть разбавляли будничную жизнь: ему мертвецы и их воспоминания давно приелись, не вызывали на мясистом лице ни одной эмоции, кроме серой скуки.

– Я и не сомневался, кто из вас согласится на такое. – Он чуть надавил голосом.

– Конечно, – поддакнула Галка, – вы же сами мне и позвонили. И в свиточке у вас написано, что это буду я. А читать – много ума не надо, видите, даже вы справились.

– Язва, – почти восхищенно вздохнул он. – Изобрази серьезного человека, тут горе вообще-то у людей.

С родственниками волонтеры почти не встречались, и Галка считала это огромным плюсом своей неоплачиваемой работы. Никаких влажных платочков и рыданий, никакого чужого горя – Галке и своих проблем хватало по макушку, чтобы еще и незнакомцев утешать, но сегодняшнее дело стоило того. Она с любопытством заглянула в комнату.

Пустой просторный зал, вытертые подлокотники на кожаном диване, рябой телевизор. Будто бы съемное жилье, уже вычищенное после чужой памяти: никаких тебе личных вещей или книг, фоторамок или одежды. Только в углу на столе ровной стопкой были составлены коробки с яркими крышками. Пазлы, что ли? Да, говорить о себе эта квартира явно не торопилась. Небольшое зеркало на вбитом в стену гвозде завесили черной тряпкой, пропал половик – светлое пятно сияло на досках.

На диване, свернувшись калачиком, лежала женщина и прижимала большие пальцы к нижней губе, будто тосковала по соске. Лицо у нее было зареванным и распухшим – пустота, словно все самое страшное она уже увидела и испытала, а теперь с волнением заглядывала внутрь и пыталась понять, как же ей жить. Напротив нее в продавленном советском кресле громоздилась женщина помоложе с виноватым и чуть испуганным видом.

– Это Галина, – представил Палыч, выходя в центр комнаты. – Волонтер.

– Мои соболезнования, – брякнула Галка.

Никто не ответил, женщина в кресле заерзала:

– Я Надя, а это моя подруга Людмила, или Люда по-простому. У нее папа… это…

Снова замолчали. Палыч возился со свитком, Людмила давила на губы почти до белизны. Галка поджимала пальцы на ногах, чтобы никто не заметил дырку на правом носке. От чужого горя дышалось тяжело, скверно, и хотелось поскорее взяться за работу. Галка не могла отделаться от чувства, что все это вскоре предстоит ей самой.

– И во что я ввязываюсь… – оглушительно вздохнул Палыч, как бы готовя Галку, но не решаясь сказать прямо.

– Вы согласились, – из-под пальцев ноюще протянула Людмила. – Я же объяснила все…

– Люд, ты подумай еще разок, может, и не надо тебе этого, – подала голос подруга Надя, и Галка перебила их нестройный хор:

– А можно уже и мне узнать?

Палыч пожевал губами и стушевался, немало Галку удивив. Надя подобрала ноги, поглубже провалилась в кресло и теперь мрачно наблюдала оттуда, Людмила плакала. Галке не хотелось смотреть на ее слезы, ей больше по душе были родственники с лицами каменными, непроницаемыми, где скорбь и глубокая боль угадывались только по глазам, и сама Галка хотела такой стать, когда придется, а эти истеричные всхлипы, этот вышитый платок под щекой, эта влажная от слез диванная подушка…

– Отец, – в конце концов сжалился Палыч. – Шестьдесят три года, тромб. Людмила хочет, чтобы все воспоминания только у нее остались, она вроде как поклялась в этом отцу. И…

– Меня папа один воспитывал, – прогнусавила Людмила и подняла на Галку смущенный взгляд. – У матери новый муж появился, они уехали на другой конец страны, не звонили даже, а папа остался. Я обещала. Ни табуретки не выброшу, ни газетки, буду жить сама и хранить его память. А этот мне доказывает, что нельзя! И почему…

Она разрыдалась с влажным хлюпаньем, и Палыча перекосило:

– Я тысячу раз объяснял!

– Да подождите! – одернула Галка. – Дайте ей договорить.

– Не хочу я его на четыре части, как маньяк какой-то… Нельзя так. Понимаете? Вижу, что не понимаете! Но я просто не могу. Не мо-гу.

– Тогда отказывайтесь. – Палыч лупил толстым пальцем по экрану с такой силой, будто хотел его пробить.

– Ну пожалуйста. – Людмила канючила, как ребенок, и этот просящий голосок слишком странно сочетался с ее немолодым усталым лицом. – Папа такой у меня был… Один всегда, ни друзей, ни приятелей. Зато какие заготовки делал, все соседки завидовали! Я вам дам с собой банку баклажанов и помидоры сладкие, вы вкуснее не пробовали… И вам дам. – Она перевела взгляд на Палыча. – Пожалуйста.

Соленьями Галку еще никогда не подкупали.

– Это опасно, вы же понимаете? Не с бухты-барахты четыре человека нужны, эксперименты же проводили, опыты… – Палыч хмурился. – Нельзя так. Вам всю личность изрешетит, и все. Еще и девушку впутаете, а у вас сын маленький, сами же говорили…

– Хотя бы вдвоем. Я очень прошу, я денег дам, если хотите. Или на колени встану. Чего там эта четвертинка? А я хочу, чтобы он всегда со мной был. Ну давайте, а…

– Люда, это эгоизм, это детская позиция, – подала голос Надя, почти слившись с обивкой кресла.

Галка вздрогнула:

– Я согласна.

Слова вылетели сами собой. Лицо Людмилы прыгало, будто рябь шла по воде, и Галке казалось, что нет-нет, но мелькает в чужих чертах ее собственное выражение лица, изогнутые губы, слипшиеся влажно ресницы. Людмила выглядела перемолотой горем и ничуть этого не скрывала, выставляла напоказ, просила о жалости. Галку потряхивало.

– Ни за что! – Палыч оторвался от планшета. – Два барана упрямых, ну что же вы делаете…

– Вы сами меня вызвали, – тихо сказала Галка. – Одну. Так что давайте не тянуть, мне еще на учебу надо.

– А вы пробовали так раньше, на двоих? – вмешалась Надя, растирая подушечки и мечась взглядом с одного лица на другое.

Палыч зыркнул исподлобья, насупился так, что колючие брови полностью закрыли глаза.

– Пробовали, – вздохнул. – Ничего, вроде не помер никто. Но! Если человек слабенький, как некоторые, то я ручаться ни за что не могу… Это ж моя ответственность! На меня потом…

– Это кто еще тут слабенький, – фыркнула Галка. – Доставай свои чемоданчики быстрее. А с документами чего?

– А нас сколько в комнате человек? – спросил Палыч, и Галка вспыхнула.

На щеках проступил румянец, и Палыч, заметив это, засиял – кажется, даже успокоился немного. Людмилиного горя стало так много в комнате, что хотелось ухватиться хоть за что-то обычное, спокойное, почти родное. Галка незаметно показала Палычу язык, пусть порадуется своей победе.

– С работы-то не уволят? – спросила, растирая руки.

– Уволят, конечно. Когда-нибудь. Но если никто не узнает, то точно не сейчас. И расписки мне напишите, от руки. Что без претензий.

Галка присмотрелась к нему – с чего бы вдруг такое милосердие? У Палыча ведь наверняка чего только не просили и какие только взятки не предлагали, но он, закостенелый даже не от страха, а из нежелания перемен, все делал по правилам, держась за свое непыльное местечко. А тут одна просьба от какой-то истеричной, капризной женщины, и он на все согласен. Прихоть, рожденная тоской по отцу, слишком острой, будто живот вспороли ножом и бросили умирать. И рана глубокая, черная, и кровь хлещет, и мечешься по квартире в поисках ваты и перекиси, не соображаешь ничего… Но ведь ничего такого в просьбе Людмилы не было, родственники часто не понимали, что делают, но Палыч-то, Палыч куда?

И почему именно Галка? Были среди волонтеров и возрастные тетки, и пропитые мужики, которые под пенсию потянулись к батюшкам и захотели отмолить все прежние грехи, но он отчего-то позвонил ей. Доверяет, что ли? И у Галки чуть потеплело внутри.

Надя поставила отпечаток первым – быстро коснулась экрана и отдернула пальцы, как от кипятка, а потом и вовсе сбежала. Людмила проводила ее пустым взглядом, даже не поблагодарив. Палыч нервничал, суетился, не попадал по кнопкам. Галка тайком вытирала руки о джинсы.

– Готово. Разрешение получено, – ледяной голос из планшета, казалось, подыграл сообщникам. – Доступ разблокирован, можете воспользоваться воспоминанием.

– Боже ты мой, – шепнула Людмила.

В банке плескалось голубовато-гнойное и очень мутное, нездоровое на вид. Нет чтобы расспросить, что это за отец и сколько он всего пережил, где работал и чем запомнился, откуда взялся этот плотный, студенистый осадок, но было поздно передумывать. Без робкой Машки, поджимающей губы Кристины и верной Даны казалось, будто это неправда. К горлу подступил комок, липкий и тяжелый, словно подмоченный кислый хлеб. Галка сглотнула через силу.

Людмила тем временем опустилась перед банкой на колени, обняла прохладное стекло пальцами:

– Пап…

– Осторожно! – У Палыча вышел полузадушенный писк, но Галка слишком тревожилась, чтобы ерничать. – Я выйду, и тогда откроете.

Людмила цепляла крышку отросшими бледными ногтями. Когда в комнате не осталось больше никого, кроме Людмилы и Галки, нереальность обступила плотным кольцом, забилась запахом маринованных помидоров в глотку. Людмилу пришлось поднимать, держать за руки, но все это Галка делала молча – подвывания не утихали, и Галке казалось, что ей на руки спихнули больную девочку с ангиной какой-нибудь или гриппом и теперь именно ей, Галке, отчего-то девочку эту нужно спасать.

Банка открылась со звонким щелчком. Людмила склонилась, распахивая рот, и Галка нехотя, слабо потянула ее за плечи. На самом деле она была бы не против, чтобы Людмила «выпила» всю душу отца в одиночку, но что тогда будет, не хотелось даже представлять… Вместо мелодичного пения раздался скрежет, будто металлической булавкой царапнули по стеклу, и сразу же все осеклось. Стены впитали и звуки, и запахи, и хрип плачущей Людмилы, и саму Галку, которая все еще впивалась в холодные предплечья. Ее выкрутило, вывернуло наизнанку, отжало, как тряпку в меловых разводах у школьной доски, снова швырнуло в молчаливую гостиную недавно умершего человека.

Глаза заволокло молоком, Галка заморгала, уверенная, что ослепла. Мир рванулся снизу вверх, сделал сальто и вернулся на место, но оказался по ощущениям совсем другим, чужеродным. Людмила с криком повалилась на пол и зацепила рукой стеклянную банку, чудом ее не разбив, та покатилась по полу, выплевывая чужие останки эмоций. Галка попятилась в прихожую – шарф, куртка, сигареты. Бежать!

Влетел в комнату Палыч, первым делом схватил и ощупал банку, держа на вытянутых руках, как отраву, дернулся к Галке, потом подбежал к Людмиле. Потянул ее, раскинувшуюся, за руки, забормотал:

– Люда, Люд, ты чего, поднимайся…

Галка видела все это сквозь плотно сомкнутые веки. Мир все еще раскачивался, в голове эхом гремел сиплый и незнакомый голос, хотелось вычистить его, вырвать из ушей, только бы замолчал… Ощутив лопатками холод стены, Галка медленно сползла на пол и закрыла уши руками. Не помогло.

Чужие мысли, эмоции, боль. Осознание своей смерти. Людоедик на полу рыдает и всхлипывает, кричит что-то гортанно, но слов не разобрать. Палыч отнес ее на диван, уложил, сбегал на кухню за мокрой тряпкой. Цветом тряпица слилась с щеками Людмилы, и Палыч задергался, как приколотый на картонку мотылек, не зная, чем еще ей помочь. Людмила выла.

Галка не хотела смотреть, не хотела видеть, но мир прервал качку и подошел к ней, маленькой и съежившейся, чужим огромным человеком. Отец Людмилы бился внутри и кричал, не принимал нового тела, и Галка уговаривала его переждать, перетерпеть, скоро станет легче, но его как будто целиком втолкнули внутрь Галки, растянули ее, как старый детский купальник с лопающимися от старости завязками.

Кажется, она что-то сипела или кричала, этого не запомнилось. Палыч встряхивал за плечи.

– Ты как? – Голос его стал высоким и смешным, но Галке не хотелось смеяться.

Она хваталась за красные горячие ладони, она вскидывала лицо и распахивала рот, но звука не было.

– Номано… – только и смогла выдавить она, едва шевеля распухшим языком, который не помещался во рту, а потом все почернело рывком, растаяло, распалось.

И в черноте этой, лишенной звука и мертвых отцов, ей было так уютно и хорошо, что захотелось остаться там навечно.

* * *

Общага, что удивительно, совсем не изменилась, а Галке казалось, что все вокруг рассыпалось в мелкое мутное крошево, и собирать бесполезно, только руки изрежешь. Сначала надо было вытравить Михаила Федоровича. Она с трудом добралась до комнаты, стуча зубами и дрожа, будто проглотила целиком тухлую рыбину и кишки в животе завязались узлом. Чужой голос шептал у нее в ушах, и она озиралась, надеясь, что это и правда какой-то идиот подсел к ней в автобусе. Рядом дремали пожилые женщины, хихикали пацанята в растянутых спортивных брюках. Михаил Федорович засел внутри Галкиной головы.

Она терла лицо и подбородок – никакой седой щетины. Сгибала пальцы – мизинец на левой руке снова слушался ее, а ведь по молодости Михаил Федорович раздробил кость, и она потом ныла на любую перемену погоды, мизинец стал бесполезным обрубком, слабостью, которую приходилось прятать. Галка почти насильно вспоминала, что никогда не ломала ни рук, ни ног. Целые, тонкие девичьи мизинцы – надо накрасить ногти черным лаком, такого Михаил Федорович даже любимому Людоедику не позволял. Галка куталась в шарф, дышала в него влажным теплом и пыталась не разреветься, на нее и так косились. Вот сейчас медицинская маска пришлась бы кстати, но, как назло, в карманах не оказалось.

В общаге будто отсекло – знакомая лестница, скользкая, в лужах ледяной, лаково отблескивающей воды. Чей-то раскатистый хохот, стук в хлипкие двери. Кровать. Галка упала на подушку, зажмурилась. Кажется, она молилась, чтобы память Михаила Федоровича улеглась внутри, утрамбовалась и стало полегче.

На столе ждала гневная записка от комендантши, выведенная кроваво-красным, но Галка, не читая, смяла ее и бросила в мусорное ведерко под столом, куда вечно по забывчивости совали пустые банки и пакеты из-под еды, и все это воняло и отравляло воздух. Соседок, раздражающих и громкоголосых, в комнате не было, но и одной оставаться Галке сейчас было невозможно. Она пошла на кухню в надежде на вечное столпотворение. И не ошиблась.

Забилась в угол, к батарее, схватилась ладонями за раскаленный чугун и почти обрадовалась боли – своей, такой правильной и сильной. Из приоткрытой форточки летел дождь, сыпал на макушку, от заляпанного абажура по лицам бегали тени. Булькали в кастрюле макароны, шкварчала яичница, и Галка сделала вид, что просто дожидается очереди на закопченную сковороду. Порой мысли о маме становились такими удушающими, остро-режущими, глушащими, что Галка застывала посреди тротуара и не могла ни сдвинуться, ни моргнуть, легкие будто слипались в груди. Желудок выкручивало рвотными спазмами, и Галка пыталась отвлечься: разглядывала лица и витрины, асфальт в глубоких трещинах, пыльную траву у разбитого бордюра или сметенную листву. Порой это помогало ей сдвинуться, доковылять до ближайшей урны и, схватившись за липкие края руками, выплюнуть и обед, и желудочный сок, и страхи.

Сегодня прием не сработал. Звон тарелок, хохотки, чужие разговоры.

Галка чувствовала себя среди них, молоденьких, совсем одинокой.

Она приглядывалась к волосатым предплечьям и веснушкам на бледной коже, к всклокоченным волосам и помятым от подушек лицам, но слышала голоса будто бы через тонкую пластиковую перегородку. Улыбалась кому-то невпопад, пробовала заговорить, но ее почти не замечали. Соскребли подгоревшие яйца и свалили белок с расплывшимися кляксами желтка в общую миску, заодно сунули сковороду под воду, и Галка пошла ее мыть. Долго держала пальцы под ледяной водой, потом терла нагар губкой с теплым моющим средством, не слушая, как кто-то в ее голове вспоминает молодость в большом малосемейном общежитии неподалеку от казахских степей.

Хорошо, что Галка купила вареной колбасы, теперь ее можно было долго жарить на огне, влезать в разговоры – настоящие, человеческие. Розовые ломтики поджаривались и шкварчали, но Галка понимала, что ей сейчас кусок в глотку не полезет. От колбасы пахло тошнотой.

Срочно требовалось с кем-то поговорить.

Дана не отвечала – Галка набрала раз, другой и между долгими, тянущимися гудками с улыбкой переложила на чужую тарелку колбасу. Кристине звонить смысла не было, Машка едва могла разобраться со своими проблемами, нечего ей, маленькой, голову забивать. Да и маму беспокоить не хотелось, голос ее мог оказаться пресным и пустым, Галка боялась услышать в трубке этот голос.

Вспомнилась Людмила, Людоедик. Она сидела на отцовской кухне, чихала без конца и большой ложкой собирала кабачковую икру из банки, а Михаил Федорович разводил ей малину в кипятке и улыбался, слушая, как она гонит его прочь, – еще заболеть не хватало. Маленький Людоедик, улыбающийся так искренне и открыто, во всю свою детскую душу.

– Не переживай ты, – с набитыми щеками сказала Людмила, оказавшись вдруг на общажной кухне. – Все наладится.

От ужаса Галка сбежала в коридор, вырвалась в пасмурный, приглушенный свет, который почти не пропускали узкие пыльные окна. Кто-то шлепал тапками по коридору, кто-то бродил с тетрадью в руке, кто-то судорожно матерился, а Галка нашла дальний угол, забилась в него и набрала Юлькин номер.

– Выслушай меня. – Голос почудился ей чужим, и это испугало. – Просто выслушай.

Принялась бормотать. Про мать, от которой рак оставил лишь плоскую, едва живую тень, и тень эта все еще шутит, и держит удар, и подбадривает, но всем уже все ясно, и они просто ждут. Как от ожидания смерти мамино лицо пустеет, становится плоским, будто старая фотография из бабушкиных закромов. Про саму себя, про желание безвылазно сидеть с мамой, почаще звонить и прибегать, только бы не растрачивать время попусту, и про страх видеть ее такой, понимать ее болезнь и подступающую смерть, а поэтому Галка тянет, и медлит, и боится, и ненавидит себя за это…

Она все реже приезжала в гости, реже набирала номер, и мама не надоедала ей, будто и сама все понимала и отдалялась потихоньку, чтобы проще было пережить. Галка передавливала себя, собирала волю в кулак и ехала, сидела под входной дверью и возвращалась в общагу. В автобусе или между сальными клеенками в кафе, в училище или в квартире с чужой смертью можно было отвлечься, забыть, но… Рядом с мамой это было невозможно, и Галка малодушничала. Понимала, что упускает время, злилась и терла глаза, но ничего не могла изменить.

Рассказала она и про Михаила Федоровича, и про беззаветно влюбленную в отца дочь, которую он ласково называл Людоедиком, про пазлы, которые пылились в квартире, а надо было забрать их с собой; про разносолы и про то, как Галка на обратной дороге зашла в овощной ларек и под пристальным взглядом таджички-продавщицы выбирала мясистые баклажаны и помидоры – на зиму, на засолку… Как сбежала, и вид у нее, судя по всему, был такой, что продавщица горько скривила рот и потянулась перепачканными в земле пальцами, будто желая утешить.

Галка выпалила все на одном дыхании и осеклась, поняв, что перед глазами замелькали черные точки. Но, даже пытаясь прийти в себя, Галка чувствовала, как чуть проясняется в голове. Стало стыдно за разбазаренный шмат колбасы и рыдающую запятую в темном общажном углу, на которую проходящие мимо косились с жалостью, ускоряли шаг.

Прошла комендантша, не заметив Галку. Из щелястых окон пахло зимой, затекла спина, а от ледяного пола онемели ноги.

– Ужас какой, – наконец-то проклюнулся телефон Юлькиным голосом. – Галочка, милая, можно я тебе перезвоню? Или тебе срочно надо еще что-то сказать, а? У меня дети тут.

– Отбой тревоги, – хмыкнула Галка в трубку. – Твои терапевтические навыки уже подействовали. На работе увидимся.

Она медленно поднялась, беспокоясь, что от неосторожного движения снова внутрь ворвется Михаил Федорович и заполнит ее до самого дальнего уголка. Размяла хрустящие суставы, потянула шею – простые и действенные вещи, это – я, это – мое тело, а голова нужна только для того, чтобы держаться на шее. Захотелось поесть, потом поспать, потом попробовать улыбнуться. Галка начала с кривой пресной улыбки и вернулась к общему холодильнику за колбасой.

И пусть Юльке было некогда, и пусть Дана не брала трубку, Галка чувствовала себя так, словно все чужое вышло из нее, выплеснулось, и осталась лишь хрупкая, звенящая пустота. Накромсав бутербродов из колбасы и хлеба, Галка упала на кровать в комнате и запретила себе думать про маму. Толку от этих мыслей не было, кроме вины, которая кислотой разъедала внутренности. Галка жевала, слушала, как ветки бьют по окнам, как кто-то в коридоре требует денег, как носятся табунами ошалевшие от свободы первокурсники – запахи и звуки, картинки, но никаких мыслей. Нельзя хныкать и разваливаться.

Она аккуратно дотянулась до сегодняшних воспоминаний, едва подковырнула их, но бури не поднялось. Галка видела себя будто со стороны, как, плача, она на коленках ползла к Людмиле, как гладила ее широкой мужской рукой по лицу, уговаривала:

– Людоедик, не конец света…

Широкие белые плечи Людмилы задрожали, она перестала рыдать, рывком села и потянулась к Галке привычным жестом. Губами коснулась мягкой женской щеки, зажмурилась, поцеловала костяшки.

– Я же никуда не уйду, – успокаивала ее Галка словами, что сами, против воли, просились с языка. Они горчили на вкус.

И Людмила кивала, и улыбалась расплывшимися в пол-лица губами, и обнимала, стараясь на саму Галку не глядеть. Ее крутило и трясло, отцовские воспоминания внутри кричали ей то о проводах в армию, то о любимых пирожных из магазина за углом, то о Людмилиной матери, которая скидывала халатик и улыбалась так доверчиво, так сладко… Галка видела, как эти эмоции, как отцовская память искореживают ее, словно Людмила лежала без дыхания под водой и накатывающий ледяной ручей стирал, вымарывал ее черты лица.

Они сидели, обнявшись, и не было больше между ними смерти.

Палыч стоял в углу и молчал.

…Галка жевала бутерброды и доказывала себе, что пошла на поправку.

Она не помнила даже, как заснула.

Но улыбка не сходила с ее лица.

Глава 6

Бананы

Ее звали Лидия.

Она была обычной тридцативосьмилетней женщиной, на которую при встрече и внимания не обратишь, но мир внутри нее был сочный, полный эмоций и вспышек. Кристине хотелось слиться с ней, забиться внутрь и исчезнуть, пока Лидия ее рукой рисует себе надгробный камень. Но у них двоих ничего не получалось, потому что во входную дверь, судя по звукам, лупили молотком или кувалдой, и… нет, все-таки молотком, наверное, он меньше и быстрей.

Кристина не появлялась в прихожей – Юра стоял там уже почти час, уткнувшись в глазок, и держал в руке литую сковороду, доставшуюся Кристине от матери. Через каждые пять-семь минут он спрашивал жалобно:

– Может, полицию вызвать?

– На фига? – Ее раздражал этот бесконечный монотонный грохот. – Потому что твои друзья пришли выбивать деньги и вежливо стучатся в дверь? Никто не приедет, у нас полиция в соседнем городе теперь, им ехать долго и лень. Можешь даже не пытаться.

– Но…

– Но голову почаще включай, когда с такими дебилами связываешься.

Единственное, что было хорошего в этой ситуации, – Шмеля вместе с кроваткой Юра унес в пустую Янину комнату, где было потише. Кристина жила напротив входной двери. Шмель хныкал и пытался вырвать пластиковые перекладины, кричал, но всем было не до него – Юра боялся, что дверь вскроют, хоть и поставил на всякий случай несколько крепких щеколд. Кристина пыталась вспомнить Лидию.

Лидия ненавидела грохот и вообще предпочитала полное отсутствие звука, ничего не было ей милее тишины. У нее все было продумано. На кухне она установила сложную систему из ящичков для всего на свете (приправ, ложек-поварешек, тряпок, круп в маленьких стеклянных банках), все стояло на своих местах и подравнивалось каждый день, нигде ни пылинки, ни соринки. Кристину мать вечно попрекала, мол, умрешь в пожаре, приедут тушить огонь и увидят, что у тебя трусы везде разбросаны, кровать не заправлена… Кристина парировала, что к тому моменту все уже давно сгорит и краснеть будет некому.

Лидия же как будто всегда была готова к визиту пожарных.

Она попала под машину – задумалась, выбежала на проезжую часть, даже не поняла, отчего небо вдруг оказалось под ногами, а в ушах раздался страшный треск. Потом она долго, почти неделю, висела в какой-то зыбкости, холодном мутном киселе. Гудели реанимационные приборы, сдавалось тело. И волонтеры с мешками из-под муки и пластиковым коробом на пороге – этого она уже не видела, но Кристина могла поделиться с ней.

Еще до тридцати Лидия написала завещание и распорядилась передать эмоции волонтерам, квартиру переписала на родителей и, против извечных правил, черкнула в бланке: «Не хочу грузить стариков». Будто объяснялась перед Палычем и девочками, которым предстояло все это пережить.

– А нас, значит, можно, – развеселилась тогда Галка, закатывая рукава джинсовой рубашки.

– Можно, конечно. Мы зачем вообще приходим? – буркнула Дана.

Лидия была красавицей с непослушными рыжими волосами, расчесанными до пуха, до состояния перезрелого одуванчика, который макнули в яркую акварель и подсушили феном. На каждой фотографии она улыбалась во весь рот, не смущаясь желтых мелких зубов, ведь они ничуть ее не портили. Лидия много работала, пробовалась в айкидо, садоводстве, рисовании спиртовыми маркерами или вязании на спицах, но быстро бросала – ей нужно было в каждом деле оставаться идеальной, а это получалось не всегда.

Отсюда неврозы, походы к участковому психотерапевту, слезы и срывы. Идеальность была только на кухне, в шкафу с крупами, а жизнь у Лидии трещала и разваливалась, и она хваталась то за одно, то за другое, не получалось, она рыдала и так мчалась, что не успевала оглядеться по сторонам, переходя дорогу, только бы везде успеть… Муж Лидии к приезду волонтеров вывез из квартиры всю бытовую технику, выгреб золото и деньги, все мало-мальски ценное. Буркнул на прощание:

– Забирайте что хочется, остальное – на мусорку.

Когда каждая получила дозу чужих воспоминаний, приехала мать Лидии, неприятная и громкоголосая старуха, принялась орать, хватать безделушки из белого ящика и швыряться ими в разные стороны, лезть в драку. Испуганная Машка заперлась в ванной, Дана тщетно пыталась бабку угомонить, а Кристина меланхолично перебирала цветные альбомы с фотографиями, вглядываясь в притворно сияющее лицо. Мать Лидии вырвала очередной альбом у нее из рук и замахнулась, будто хотела прибить, как навозную муху.

Кристина, прекрасно зная все-все про эту женщину, спокойно посмотрела снизу вверх. Бабка осела на пол и зарыдала.

Муж ее был отставным военным, подполковником, гипертонию он без конца заливал водкой, доказывая, что хочет умереть первее всех, но Лидия, дочка, его обогнала. Всю жизнь они с семьей мотались из одного конца страны в другой: ни дома, ни привязанностей, скрипучие морозы с разводами блеклого северного сияния или степной колючий жар, бесконечные переезды, коробки и тюки, потерянные друзья и оставленные кому-то в подарок вещи, игрушки. А еще мать, которая без работы превращалась в размякшее нечто и без конца плакала, лежа в кровати и уставившись мутными глазами в потолок, а на службе за два месяца изматывалась так, что едва волочила ноги. Мать трудилась то товароведом, то продавщицей, то нянечкой в садике, и Лидия помнила, как надолго застывала от невинного вопроса: «А кем у тебя мама работает?»

Маша первой нашла темностекольную бутылочку с каплями, которыми Лидия отпаивалась после очередного скандала с мужем. По комнате потянуло спиртом и травами, бабку напоили из кружки, она тряслась и охала, всхлипывала почти без слез. Ее усадили на диван, укутали в одеяло.

– Оставьте мне… доченьку… одну.

Маша сидела с горестным лицом и гладила бабку по руке.

Та чуть пришла в себя и разъярилась еще больше, насухо вытерла лицо, заорала что-то ради самого крика. Собрала старые записи, фотографии и рамки в пакеты, кое-как отодрала от сердца вязаную крючком салфетку, залитую свечным воском, оставила высохшие спиртовые маркеры. Ни один из проб-рисунков не отдала, сказала, что могут ей руку отрезать, сердце вырвать, но она не дастся. Даже пустые глиняные горшки из-под умерших цветов забрала из коробки.

Останавливать ее, конечно, никто не стал, хотя Кристине очень понравились керамические блюдца со сложным этническим узором – муж тогда признался Лидии, что полюбил другую, но уходить не спешил, потому что Лидию якобы любил сильнее. Она промочила сапоги по дороге домой, наорала на какую-то девчонку, зашла в первый попавшийся магазин и купила хоть что-то, показавшееся ей прекрасным. Лидия любила пестрый рисунок и гладкие, будто обточенные морской водой края у блюдца и чуть успокаивалась, расчерчивая их пальцем.

Писать по памяти было сложно, и Кристина искусала древко кисточки до тонких светлых заноз. Молотком теперь били как будто ей по голове, грохот вопреки здравому смыслу становился все громче, в подъезде орали и свистели, тряслась железная дверь.

– Они замок пытаются вскрыть, – паническим шепотом сказал Юра Кристине.

Она побултыхала кисточкой в стеклянной банке с водой.

– Там же щеколды.

– Они отмычкой ковыряются, понимаешь!

– Много назанимал?

Он отвернулся. Перебросил сковороду из левой руки в правую, примерился, будто и правда смог бы ударить ею человека по лицу, проломить череп. Кристина не в первый раз видела его таким, пошатывающимся от болезненного напряжения, но больше не собиралась успокаивать.

– Так сколько?

– Двадцать тысяч! Я все, просто сейчас…

– Вот иди и скажи им это.

– Я говорил. – Нижняя губа выпятилась. – Они не слушают. Говорят, что на счетчик поставят.

– Рада за тебя.

Юра ушел.

Будь ее воля, Кристина вообще запретила бы ему иметь друзей, – словно чувствуя его мягкотелость и доброту, которая быстро превращалась в слабость, к Юре тянулись столь мутные личности, что хотелось унести Шмеля из квартиры и никогда больше не возвращаться. Улыбочки, цепкие пальцы и ничего не выражающие глаза – один другого лучше. Кто уже отсидел, кто еще бегал, кто приторговывал. Когда у Юры получалось подкопить или найти работенку, все деньги он спускал на друзей – занимал и тут же прощал долги, кормил и поил, водил в рестораны или кальянные, помогал с покупкой машины или мотоцикла. Даже сигареты у него исчезали, не успев появиться. Юра был щедрым до безмозглости, говорил, что лучшее для него – помочь другу. Покупал какие-то запредельно дорогие игрушки для Шмеля, а Кристина вспоминала про последний кусок хозяйственного мыла в ванной.

Друзья пользовались им чаще и хуже, чем сама Кристина, – появлялись в день зарплаты или сразу же после нее, обирали любимого Юрчика до нитки и исчезали на месяц. И снова по кругу, и снова, а потом Юра терял работу, и становилось спокойней.

До той поры, пока в его голову не приходила очередная отличная идея. К примеру, построить приют для бездомных собак – передержка была одна на весь город и едва держалась на волонтерах, администрация назначала тендеры, искала подрядчиков, пока голодные псы сбивались в стаи и рвали штанины случайным прохожим. Приют – это, конечно, хорошо, но Кристина прекрасно знала Юру – он занимал денег у одного друга, потом у другого, оплачивал аренду участка, закупал доски и крепеж, утеплитель, а потом кому-то вдруг срочно требовалась Юрина помощь. Бабушка заболела, у другана юбилей, тачку разбил – они редко придумывали что-то новое, шли по одной и той же истоптанной до литосферных плит тропинке, и деньги у Юры заканчивались.

Аренда слетала, доски мокли под дождем. Приют откладывался.

А вот любящие и верные друзья Юре задолженностей не прощали – то и дело он возвращался домой с разбитым носом и долго промывал его проточной водой или прятался в квартире от кредиторов, и Кристина сидела с ним, потому что друзья караулили под дверью, расписывали ее баллончиковой краской, обещали и саму Кристину… Впрочем, пока ее не трогали. Но это пока.

Юра брал кредит или находил столько подработок, что засыпал прямо за столом, и отдавал все деньги. Друзья хлопали его по плечу и говорили, что он настоящий пацан. И Кристина тоже оформляла микрозаймы – иногда просто на еду или на вещи для Шмеля, иногда чтобы Юре не оторвали голову в подъезде. Кредитов становилось все больше, росли проценты, долги, отдавать их было нечем. Так и пользовались марлей вместо подгузников и ели бесконечные макароны с кетчупом.

Потом Юра загорелся снимать обучающие ютуб-видео, и ему понадобился телефон с мощной камерой, потом он захотел поступить на сталевара и принялся копить на колледж, а потом… Идеи в его голове разрастались за пару дней, перекрывая малейшую здравую мысль, разговоры с Кристиной не помогали. Он не выбирался из долгов, но многочисленных приятелей считал своей семьей и отказывался говорить по этому поводу.

Юру воспитывала бабушка – мать его мотала срок на зоне (судя по всему, до сих пор. Зарезала, что ли, кого-то по пьяной лавочке?). Отец пропал еще до Юриного рождения. Всю жизнь бабушка твердила внуку, что, если что-то пойдет не так, он мигом загремит в детский дом, она старая и больная и никакие выкрутасы терпеть не намерена. И Юра изо всех сил старался ее не расстраивать: учился на пятерки, участвовал в соревнованиях по волейболу. Только заслужить бабушкину любовь было не так-то просто – ни волейбол, ни олимпиады по математике, ни спасенные галчата, вывалившиеся из гнезда, бабушку не могли растрогать, но Юра не терял надежды и брался за новое дело.

Друзья, как думалось Кристине, стали для него новой бабушкой. Есть деньги – никакого детского дома. Да и со Шмелем… А вот об этом точно думать не хотелось.

И вот оно, обострение. Однажды очередные его друганы поступили по-умному – слетели по лестнице, когда Кристина возвращалась из магазина, швырнули ее так, что покатилась по ступенькам, потом ворвались в квартиру и заперлись изнутри… Кристине пришлось наращивать отколотый зуб, а Юре сломали руку, он отдал в два раза больше, чем занял, и сердечно друзей простил.

Хоть бы соседи почаще полицию дергали, может, и забрали бы тогда «друзей»… Кристине хотелось сбежать из квартиры, сказать, что собирается написать город с натуры и продать эскиз подороже, но она вспомнила, что уже дважды за неделю использовала этот предлог. Ничего она, конечно, не рисовала – бродила по улице с баночкой пива, ездила в трамвае туда-сюда, дремала между остановками, заявлялась к кому-нибудь из приятельниц. Потом делала маленький набросок углем за полчаса, а Юре жаловалась, что вдохновения нет: столько бумаги изорвала, столько перепробовала, не получается.

Можно было собрать картины и якобы пойти продавать их на остановку. Можно было прикрыться волонтерством, или сказать, что Галка просила приехать помочь, или… Хотя какое тут «или», когда квартира на осадном положении.

Кажется, Юра расплакался – тонкие всхлипы из коридора били по нервам сильнее, чем грохот. В подъезде взревело что-то, напоминающее болгарку, и Кристина равнодушно подумала, что сейчас им с петель срежут дверь, потом изобьют Юру, потом бросят ее саму на кровать, а ведь в соседней комнате Шмель… Она настолько устала от всего вокруг, что просто рисовала дальше. Легкие блики на холст, бело-желтые, напоминающие улыбку. Маркеры в запаянной упаковке – это мечта, которая не сбылась. Сзади мутная, словно бы призрачная бутылочка успокоительного, за ней другая и еще одна. Порой Лидия чувствовала себя пьяной от одного лишь этого сиропа со спиртом, глотала и глотала его, но легче не становилось. Край серо-казенной справки о клинической депрессии, воспоминания, которые невозможно забросить на спину и просто нести с собой, от них тяжелели веки и смертельно хотелось спать.

Спать. Спать…

Может, болгарка и молоток не помешают Кристине спать?

Душа у Лидии была насыщенно-синего цвета. Кристина долго разглядывала оттенок на дне стеклянной банки, мечтая перенести его на холст. Без конца замешивала краски, подбирала тона, доставала старые баночки и тюбики, лила воду и растворитель, но цвет не получался. Не такая уж темная душа, но боли внутри у Лидии было предостаточно, как и у любого другого их «клиента». Кристина макала пальцы в краску, пробегалась смазанными отпечатками – она и сама не понимала, почему так хочется оставить здесь что-то, врасти в этот скрежет сминаемого бампера, в хруст дробящихся костей…

Лидия ускользала – все вроде бы так: и композиция, и цвета подобраны верно, и синева вышла похожая, но человека там нет. Вокруг Кристины бегал Юра, верещал и не попадал пальцами по экрану телефона. Ревела болгарка, наверняка высекая искры из их железной двери, – Кристине захотелось выглянуть, всмотреться в них, запомнить. Разрывался криком Шмель.

Кристина вытерла кисть и поднялась с места – ее будто ударило этой давно переваренной, но все еще отчего-то острой мыслью. Если люди берут с собой болгарку, чтобы выбивать из «друга» долги, это уже чересчур. Сломанная рука и наращенный зуб – тоже, но можно было списать на случайность, погорячились, в конце концов. Кристина отобрала у Юры телефон и вызвала полицию. Рявкнула на дежурного, что им вот-вот срежут дверь, а в квартире младенец и сама Кристина стоит на окне и подумывает прыгнуть, потому что этим уркам она не дастся. Голос дежурного от таких откровений ничуть не дрогнул, велел ждать и пропал.

Следующим был Юра – она залепила ему пощечину, приказала успокоиться и вытереть нос. Она – женщина, Шмель – ребенок, защищать их тут некому. Юра, будто протрезвев, вытер лицо ладонью и побежал в коридор за сковородой. Кристина перебрала кухонные ножи, поняла, что ей не хватит смелости даже пригрозить живому человеку ножом, а уж тем более «нанести тяжкие телесные», возможно даже «с летальным исходом», и взялась за деревянную скалку.

Крикнула через дверь, что ее брат работает в ментовке и уже мчится сюда с группой захвата, в запертую дверь ударило глумливым хохотом. Снова раздался металлический визг.

Шмель сидел в тепло-влажных штанах и смотрел на Кристину такими огромными потерянными глазами, что ее замутило. Она взяла сына из кроватки, прижала к себе – старый инстинкт, почти животный, взрослый зверь в племени всегда должен защищать слабого, особенно своего. Может, ей оставить Шмеля в прихожей, посадить на затоптанный грязной обувью, истертый линолеум? Эти ворвутся, увидят ползунки мокрые, испуганный взгляд, распухшие от рыданий губы… Захотелось вымыться, вытащить себя из тела и прополоскать в кипятке. Кристина злилась, что не испытывает никакого материнского чувства к Шмелю и может спокойно строить такие планы, а поэтому так ласково, как только могла, прижимала его голову к плечу, гладила и сворачивала новый марлевый рулончик.

Он чуть унялся, ухватил пальчиками ее футболку, взглянул как на божество, как древние смотрели на молнию и не могли сдержать восхищения. Даже с кровати Шмель следил за каждым ее движением – жесткие черные волоски на голове встали дыбом, в раскосых глазах мелькал страх. Она снова сбежала от него.

Поменяла в ящике для столовых приборов скалку на нож. Да, она понимает, что это слишком, но вряд ли у Юриных друзей хватит мозгов на похожие выводы. С кухни она вышла, сжимая в кулаке холодную рукоятку, – Юра, увидев, подавился воздухом. Теперь он, как в эстафете, перехватил Шмеля и подбрасывал его вверх. То ли игра эта так нравилась сыну, то ли он неправильно понимал перекошенное Юрино лицо, но казалось, что теперь шум и тревога забавляли Шмеля. Кристина подумала пусто, что этим он пошел в нее.

– Положи нож! – зашипел Юра.

– В пустую комнату идите. И не появляйтесь, пока я не позову.

Хлопнула дверь, и Кристина потянулась к первой щеколде. Страх ушел – вспомнился и зуб, и сколько пришлось отдать денег в государственной стоматологии, сунув купюры в карточку («У нас же камеры в кабинете», – поделились с ней доверительным шепотом.), но сильнее всего хотелось вернуться к Лидии. Нырнуть в нее, утопиться в чужом, и чтобы никто не мешал.

Она рывком распахнула входную дверь, и Юрины друзья отскочили в стороны. Двое из них держали в руках старую чугунную трубу с хлопьями ржавчины по краям, третий заносил над ней машинку с железным кругом, напоминающую автомобильный пылесос. Кристина рассекла воздух ножом, выпучила глаза, как сумасшедшая, и заорала во всю глотку:

– Хорош ребенка мне пугать!

– Мамаша, не кипятись, – послышалось справа, и… грянул веселый смех.

Они не резали петли, а половинили трубу – правда, прижимали ее к железу, оставляя на двери росчерки и царапины, но скорее издевались, чем пытались войти. Чугунина валялась в предбаннике первого этажа, это сосед менял канализацию и в третий раз за месяц отрубал весь стояк, а Кристина разливала воду по пластиковым бутылкам и расставляла их на подоконнике.

Мини-болгаркой размахивали, как бы здороваясь с Кристининым ножом.

Она казалась себе неисправимо глупой и жалкой. Отовсюду блестели желтые зубы и влажно, по-кошачьему светились недобрые глаза. Она уже жалела, что открыла дверь, – ввалятся сейчас, перебаламутят весь дом, закатят пьянку…

Хлопнула снизу деревянная дверь – это соседка теть Люся услышала голос Кристины, решилась смело выглянуть в подъезд и заорала:

– Я милицию вызову!

– Бабуля, – в ответ ей перегнулся один из парней, лопоухий, с расчесанным прыщавым лицом, и плюнул в колодец из лестниц, – нету твоей милиции. Люди ремонт делают, стараются. Хочешь, мы и тебе че-нить отрежем?

Ржание. Кристина вернулась в квартиру:

– Все нормально, теть Люсь! Прикалываются они.

– Вот пусть с милицией и прикалываются, обормоты…

Все завалились в тесную прихожую, тараканами расползлись по углам, нашли Юру со Шмелем. Заулюлюкали, засвистели, вывели друга на свет, обнимая его за плечи, и приказали «не ссаться». Юрка жалобно улыбался и кивал. Кристина забрала у него Шмеля и, не прислушиваясь к сальным шуточкам, заперлась в спальне.

К зиме темнело быстро, всюду тянулись длинные тени, пачкали комнату, пропитывали холодом и диван, и стеллажи, и чужие воспоминания… Шмель жался к Кристине, как к переносному обогревателю. Кроватка осталась у Яны, и Кристина уложила его в россыпь подушек, пригладила чуб, вгляделась – будто бы по ее просьбе за окном вспыхнул фонарь, высветил все четко и ярко.

Из Шмеля выглянул Ильяс – с белозубой и будто бы слишком мелкой для его широкого лица улыбкой, с прищуром непроницаемо черных глаз, с бритыми висками и щетиной над губой. Вылитый папаша, Кристина даже дернула брезгливо лицом, и Шмель захныкал. Большая и красивая история любви, о которой Кристина читала в романах для девочек, оборвалась стандартно, грязно и мерзко, с мордобоем и капающей на снег алой кровью. На память о случках (по-другому их называть она больше не могла) остался Шмель, и Кристина злилась, что отец мог вот так вычеркнуть сына из собственной жизни и не мучиться угрызениями совести, а она нет.

Но даже злость была будто бы выкипевшая, бледная, оттенок злости. Накатила сонливость, упасть бы сейчас на подушку, отключить и слух, и зрение…

Кристина включила свет и вернулась к картине, размялась, оттягивая, чуть беспокоясь перед первым мазком, – нерешительность всегда приходила даже после небольшого перерыва. Шмель не хотел уходить из головы, хоть и молчал на диване.

Кристина вовсе не считала себя ужасной матерью. Да, она старалась сбежать из дома при любой возможности, даже работала в студенческой столовой неподалеку, набирала волонтерских заказов или просто слонялась по улице в одиночестве, будто ища что-то, чему сама не могла найти названия, но! Но Шмель никогда не залеживался в грязных штанах, не мучился голодом, почти не оставался один. Раскаиваясь, Кристина то покупала связку игрушек и вешала их над кроваткой, то находила бутылочки с автоподогревом и тратила весь гонорар, то трясла над ним пачкой с подгузниками, будто горшочком с золотом… Она много чего делала, и Юрины подарки дожидались, пока Шмель чуть подрастет, но даже в этой бедности откупиться от сына не получалось. Кристина собирала погремушки из чужих воспоминаний, лучший подарок – своими руками, и все в таком духе, но любовь так и не пришла.

Разве Кристина в этом виновата?

Шмель закряхтел недовольно, сорвался в хныканье, и Кристина сунула ему зеркальце – пусть знакомится со своим лицом, привыкает. Она даже читала об этом где-то, увидела заметку в соцсетях, – отлично развивает детей с четырех месяцев. Можно ли после этого называть ее плохой матерью? Можно, конечно. Но Кристина не оставляла надежды измениться.

На кухне гудели и пили, Кристина расслышала визгливый рассказ о том, как Лысый купил переносную болгарку и теперь зачем-то возил ее в багажнике, вот и пригодилась: «Здорово ты пересрал, да?» Можно было выйти, наорать, вытолкать пару человек, но они залезут в дом снова, она проходила это уже не раз.

Посидела, покрутилась перед картиной – ушло то тонкое и хрупкое, что соединяло ее с Лидией, растаяло в запахе молочной смеси, влажных ползунков на горячей батарее, в эхе далекого детского плача. Лидия шептала в голове: «Я училась вязанию, бормотали документалки в телефоне, и ровная петелька ложилась к петле, чудилось, что все получится, и получалось! Как хохотала, отломав каблук и зашвырнув туфли с моста в мелкий ручей, который разрезал городок на две половины и сейчас разрезает, наверное, только меня уже нет. Как бежала на новую работу, думая о ссоре с мужем, материнской гипертонии, и отовсюду тянулась ноябрьская мутная вода, визжали тормоза, а холод пальцами скользил по щекам…»

Кристина знала, что кое-кто из волонтеров подсаживается на сильные эмоции, это похоже на игровую зависимость. Ощущение собственной смерти, хоть и уменьшенное в четыре раза, с силой било внутри: сначала не понимаешь, кто из вас умер, ты или Лидия, то паника, то судорожная радость, адреналин… Для Кристины это скорее было излишком, ненужной суматохой, куда как ценнее мелкое и будто незаметное, но пробивающее насквозь, пронзающее тонко и глубоко.

Картина не вышла – пестрая и сюрреалистичная, без намека на Лидию. Порвать бы холст, но жалко денег, лучше будет использовать его в следующий раз. Кристина завинтила баночки с краской и устало откатилась в сторону. Шмель нарыдался и заснул.

Она шагнула к окну, понимая, что вечер пропал, – звенели на кухне кружки, шумела музыка, кто-то стучал в Кристинину дверь. Алкогольного куража не хватало, и этот кто-то отступал, а Кристина надеялась только, что он не разбудит Шмеля. На подоконнике дозревали бананы, Кристина купила их, зеленые и мелкие, по скидке и теперь держала на газете, пока не покроются коричневыми пятнами и не станут мягкими, как каша.

Не успела – то ли от батареи, то ли от сквозняков бананы подгнили и липко, гадко растеклись по газете. Кристина подковырнула мертвый банан ногтем, прищурилась от фонаря и… заплакала.

Бананы расстроили ее едва ли не больше, чем все остальное за этот вечер.

Глава 7

Приют

Машиного запала хватило ненадолго – к тому времени, когда она выпала из автобуса на нужной остановке и сверилась с адресом, носки в ботинках промокли насквозь, шарф колол беззащитную шею, а глаза горели от запаха потных тел в зимних куртках и чьих-то ядреных духов. Маша забралась под козырек, коснулась лавочки перчаткой – сырая. Не посидишь, прикидывая, стоит идти или нет.

Больше всего ей хотелось дождаться нужного трамвая, своего, домашнего, признать поражение и уехать домой. Только воспоминания о том, как Анна Ильинична присаживалась на кровать, как звала Сахарка, а он нехотя, даже не шевельнувшись на подоконнике, переводил на старушку взгляд, не давали Маше уйти.

Тем более что на телефон пришло сообщение от Палыча: тот собирал волонтеров к пяти вечера в новой мертвой квартире. Первым заявку одобрил татарин Сафар, темноглазый и улыбчивый, старше Маши, она очень любила его смех и не боялась разделить с ним любые воспоминания, поэтому согласилась без раздумий. Теперь от мыслей о вечерних разговорах даже мокрые колготки уже не казались ей такой бедой, и, подбодрив себя парой мотивирующих цитат, вычитанных в одном из психологических пабликов, Маша почти побежала к приюту.

Ей хотелось бы думать, что кошки и котята в таком приюте живут дружно и весело, что для них высаживают газон с ярко-зеленой травкой и подвязывают шеи алыми бантами, когда приходит кто-то из будущих хозяев, без конца чешут за ушком и кормят рыбными консервами. Она понимала, что если бы такой рай на земле существовал в их городе, то наверняка каждый житель знал бы о нем. Поэтому, пока Маша петляла по одинаковым, будто залитым серым киселем дворам, зеленая лужайка перед ее мысленным взором становилась все призрачнее. С деревьев на Машу пучеглазо таращились прибитые на гвозди мягкие игрушки, мокрые, со слипшейся черной шерстью; тянулись к небу грязные стебли пластиковых цветов, выпирали лавочки, напоминающие инвалидные кресла. Маша уже начала думать, что заблудилась, когда впереди раздался визгливый собачий лай, оборвавшийся от окрика.

Она пошла на звук.

Лужаек, конечно же, никаких не нашлось, но Маша все равно немного расстроилась. Стоял покосившийся двухэтажный дом с рытвинами сырой, отслаивающейся побелки, незаживающие раны на кирпичной стене, были крохотные, словно бойницы, оконца ни в одном из которых не горел свет, а еще деревянный забор, щелястый, но с виду крепкий. Из-за забора не просто пахло, а несло влажной собачьей шерстью, разваренной перловкой и гниением.

Маша потопталась у калитки, не решаясь позвонить. Справа, за забором, будто почуяв ее сомнение, завыл один из псов.

Дверца распахнулась сама – перед Машей стоял человек в бушлате со слежавшейся опушкой, в дырявых спортивках и резиновых сапогах, будто он только-только вышел из коровника и сейчас пойдет пить парное молоко в хате у бабушки. Из волос его, светлых и коротко стриженных, торчали тонкие перышки сена.

– Чего? – грубовато спросил он, шаря по карманам в поисках сигарет.

– А Сахарок тут живет? – глупо спросила Маша и еще глупее улыбнулась.

Желание сбежать стало физическим, плотным и концентрированным. Она вздрогнула, но устояла, разглядывая костлявую фигуру в распахнутом бушлате. Сначала человек показался ей немолодым, с потекшим усталым лицом, но выбился из-за туч прозрачный луч света, и Маша с удивлением поняла, что перед ней почти ровесник. Из самой Маши можно было вылепить сразу трех таких, мосластых, с острым подбородком и хрящеватым носом.

В груди заскреблось. Желудок все еще не смирился с пирожком, и Маша сгорбилась, заталкивая урчание поглужбе.

– Кто? – Человек фыркнул, и кожа у него на лбу собралась белой гармошкой.

Это получилось так привычно, что Маша догадалась – он почти всегда недоволен.

– Кот, – объяснила, чуть заикаясь. – Лысый и старенький, Сахарок. Ему уколы надо делать.

– А, этот, от бабки дохлой?

– Ну да.

– А зачем он тебе?

Маша набрала полные легкие холодного осеннего воздуха:

– Забрать хочу.

Он ухмыльнулся, и лицо его расправилось, помолодело. Он предложил ей сигарету, а потом махнул рукой:

– Ну заходи. Тетя за кормом поехала на базу, скоро вернется. С ней и будешь говорить, я тут что-то вроде уборщицы, только говно за ними разгребаю. Пошли-пошли, там чайник есть, в приемной…

Маша замешкалась – идти куда-то с этим типом в бушлате и сапогах ей не хотелось, тем более что низенький дом выглядел едва ли не заброшенным. Но она знала, что на улице тетю не дождется, замерзнет и сбежит, а поэтому выбора не оставалось. След в след за провожатым проваливаясь в глубокую, чавкающую грязь, она пошла к перекосившейся двери.

Выкошенную поляну у кирпичного дома застроили, как деревенское подворье, – громоздились вольеры из железных прутьев и крепкой сетки, из старых досок и проволоки, и отовсюду из щелей светились жадные и тоскливые собачьи глаза. Маша и представить не могла, что кошек и собак держат в одном приюте, – а где бы им еще быть, у них по всей области этих приютов и не найти даже, никто не хочет заниматься бездомными животными. Денег это не приносит, а затрат и времени требует немало… Только волонтеры и справляются. Маша нащупала в кармане несколько мятых стольников и испугалась вдруг, что Сахарка придется выкупать, а у нее с собой ничего нет… Ответственность, взрослость!

Маша решила не расстраиваться раньше времени.

И все равно расстроилась.

На крыльце стояло алюминиевое ведро с горячей кашей, из которой то тут, то там, как черные гнилые стволы из речного потока, торчали кости, и незнакомец попросил Машу подождать. Он убрал лопату и рабочие рукавицы, плеснул половником по пестрым мискам, чашкам и тарелкам. Псы забегали взад-вперед, заскулили, залаяли, и одному из них, безухому и припадающему на лапу, Маша даже улыбнулась, хотя побаивалась собак. Тот в ответ добродушно завилял хвостом, а когда ему в вольер спустя мгновение влетела миска с кашей, то радостное тявканье разнеслось по всем окрестным дворам.

Псы были неухоженные, в струпьях и с густым слежавшимся подшерстком, но никто из них не выглядел отощавшим или больным. Маше захотелось тоже покормить их чем-нибудь, хотя бы огурцом или грушей, но она постеснялась лезть в сумку за овощами и фруктами – засмеет ведь. Обед подходил к концу, псы довольно чавкали, вылизывая пустые миски, каша в ведре закончилась.

– Заходи, второй этаж, первый кабинет. Можешь чайник щелкнуть, я переоденусь пока.

Маша поднялась по лесенке, озираясь по сторонам. Кажется, это была старая контора, которую неловко переделали в офис, и теперь комнаты стояли пустые, заколоченные, лишь кое-где висели распечатанные на принтере таблички: туристическая контора, замерщики окон, установка кондиционеров. На стене под огромным, кое-как прикрытым листом картона окном пестрел масляный затертый пейзаж. Художнику не хватало ни умения, ни таланта, но рисовал он искренне и с душой. Маша любила такие картины. Непропорциональный и какой-то весь выгнутый мужичок шел по песчаной дороге, а вокруг него цвели тюльпаны и ирисы, свисали сочно-зеленые лианы, облетали кленовые листья, и небо с облаками-перышками казалось высоким, недостижимым… Маша долго разглядывала выпуклые мазки, даже трогала их рукой, и ей казалось, что картина эта – хороший знак. Не обязательно во всем быть идеальной. Надо просто делать свое дело и верить, что получится. Улыбка против воли растянула губы, и Маше захотелось скорее увидеть Сахарка.

В нужной комнате стояло несколько деревянных кресел с вязаными накидками, стол с подпорками вместо ножек, а на побеленной серой стене – календарь с котятами за прошлое тысячелетие. С подоконника едва слышно хрипело радио, рядом с чайником в пакете лежали сахарные крендельки и песочное печенье, пахло пылью и старостью.

Маша не глядя зажгла электрический чайник и присела на краешек одного из жестких кресел. Сквозняками тянуло со всех сторон, незаклеенные окна тоненько дребезжали и позвякивали, но то ли от толстого старушечьего ковра под ногами (на который Маша смогла наступить, только разувшись), то ли от неубиваемых, расползшихся алоэ в пластиковых ведерках из-под майонеза кабинет казался ей на удивление уютным.

А потом появился незнакомец в растянутой футболке и даже наспех причесанный, без сена в волосах. Буркнул, не глядя:

– Стас.

– Маша, – быстро ответила она.

– Сладкое будешь?

– Нет, спасибо. – Маша понадеялась, что он не станет расспрашивать.

Стас и не расспрашивал. Налил две кружки крепкого чая, проглотил пряник одним махом и упал за теткин стол:

– Рассказывай.

– Что?

– Ну, почему кота этого решила забрать, он же облезлый, дикий. Где живешь и с кем, хватит ли у вас денег на уколы, на питание ему, нет ли детей маленьких. Прорепетируем перед тетей.

И Маша, отхлебывая горький кипяток из кружки, принялась рассказывать. Она ничего не утаивала, говорила обо всем: о волонтерстве и муже Анны Ильиничны, о вычищенной слабыми руками квартире, о мисках Сахарка у стены, которые теперь лежали в Машином рюкзаке на всякий случай, и о том, как они обычно разбирали вещи. Как Галка пререкалась с Палычем, Кристина рылась в поисках чего-нибудь для картины, а сама Маша… «ну, тоже помогала». Ни слова о слезах, которые сопровождали каждый ее вечер с чужой «душеводицей», как любила повторять Дана, – значит, все же спрятала от Стаса немного. Щеки потеплели от смущения.

Стас смотрел на нее внимательно и даже с интересом, часто кивал – Машу вообще редко когда так слушали.

Остыл чайник, за окном столпились сумерки, и все чаще и чаще Маша поглядывала в телефон. Стас отвел ее на первый этаж в «кошатницу»: огромный и гулкий зал в мелких клетках и переносках, несколько вручную сделанных когтеточек с намотанной на тонкие древесные стволы пеньковой веревкой, запах мочи, влажной стружки и чего-то кислого… Коты встретили гостей молчанием – в отличие от прыгающих и чересчур дружелюбных псов, они глядели исподлобья. Стас провел Машу к дальней стене, где в плетеной корзине на мягкой детской пеленке лежало почти с десяток котят – слепых и нервно запищавших, стоило только электрическому свету вспыхнуть у них над головами. Они копошились, тыча друг в друга влажными носами, тянули почти невесомые лапы, и Маша не выдержала, присела к ним, накрыла клубок рукой – котята примолкли и замерли, словно бы почувствовали ее тепло.

– Дурью не майся, – посоветовал Стас, – намучаешься с Сахарком своим. А этих нам коробками подбрасывают, каждую неделю, я уже, как заправская мамуля, любого инвалида с пипетки выкормлю…

Маша посмотрела на него снизу вверх – он хмурился и специально кривил лицо, но Маше показалось, что она впервые увидела его настоящим. Без этой шелухи в виде сигарет, саркастично приподнятой брови и показной суровости – с пеленкой на плече, писклявым комком в ладони, на которого Стас ругался и которого мог ущипнуть за крохотное ухо, но все равно кормил.

– Дохнут, как мухи в рамах. – Он кивнул на окно. – Но кого-то выхаживаем, живут себе в клетках. Некоторых на улицу выпускаем, когда место заканчивается. И денег нет. Даже на еду.

Маша осторожно кивнула, не зная, что сказать. Внутри нее разлилось чувство, которое она прежде не испытывала и которому потому не могла подобрать название, – что-то вроде нежности, желания прийти сюда и завтра, и послезавтра и вместе со Стасом заталкивать в уличные вольеры куртки с заброшенных дач, подсыпать накошенную за городом траву и нести молоко в трехлитровых банках для котят, которые снова поползли из корзины, но Стас быстро накрыл их пеленкой, чтобы не разбежались.

К забору подъехала машина, заглох мотор. Посигналили.

– Это тетя. – Стас нацепил на лицо маску. – Сейчас я корм занесу, он по десять килограммов, а у нее спина сорванная, она и телят этих, ну, псов, на себе к ветеринару таскает, а потом…

– Помочь? – предложила Маша, не зная, чем она может быть полезной.

– Тут сиди, – скомандовал он. – Следи за этими.

И ушел.

Маша улыбнулась закрывшейся двери и почувствовала – вот оно.

Вот.

* * *

В нужный дом она приехала за полчаса до назначенного времени – Маша ненавидела опаздывать и всегда нервно грызла опушку на капюшоне куртки, если задерживалась хотя бы на минуту. Переноску с Сахарком, замотанную в тряпки и простыню, она спрятала в одной из комнат – Виталий Палыч фыркнул, блеснул глазами, но никаких комментариев не последовало, и Маша была ему за это благодарна.

Ее немного подташнивало от голода. Она собиралась не есть до позднего ужина, чтобы сахар пришел в норму и было не так стыдно за съеденную половину пирожка. Пирожок… Вот бы купить целый поднос вкуснющих столовских пирожков и съесть их, обжигаясь и запивая сладким какао, – настоящая предновогодняя сказка.

Дом был загородный, с высоким каменным забором и сухими кустами роз, высаженными у плиточной дорожки. Маше пришлось трижды перечитать сообщение от Палыча, чтобы поверить – да, ей именно сюда. Она ни капли не удивилась бы очередной однушке в спальном районе, но в такие дома их никогда не звали. Тут находились и родственники, и многочисленные наследники, жадные до воспоминаний и куска общего семейного пирога.

По пятам за Машей и Виталием Павловичем ходила какая-то близкая родственница умершего – в черной косынке и черной блестящей кофте, бесконечно улыбалась кому-то в телефоне и следила краем глаза, чтобы никто ничего не утащил. Внутри дом оказался небогатым и обшарпанным, но с претензией на благородство – с золотыми вензелями на обоях, начищенным паркетом и гипсовой статуей, перекошенной, косоглазой, якобы в древнегреческом стиле. Всюду были заметны потертости и подклейки – денег у хозяина отчаянно не хватало на все желания и капризы. Маше отчего-то стало его жаль.

Они с Виталием Павловичем устроились на здоровенном бело-блестящем диване, сложили руки на коленках и приготовились ждать.

– А вы с нами будете? – с вежливой улыбкой спросила Маша.

Родственница фыркнула:

– Нужен он мне больно… Да и никому эта гадость не нужна, но раз написал в завещании, то пусть уж. Где там ваши все, а?

– Спешат со всех ног, – не удержался Виталий Палыч, которому эта поза со сложенными ручонками, по-видимому, казалась унизительной.

Но он сидел, потому что пристальная слежка, как в супермаркете, где за тобой по пятам следует продавщица и делает вид, что просто поправляет бутылочки на витрине, была невыносимой.

С приездом Сафара даже дышать стало легче – Палыч, например, полез обниматься со старым другом, а Маша смущенно подала ему ладонь. Сафар был из тех людей, которые очаровывают с первого взгляда. Он работал водителем молоковоза, без конца улыбался («Как дурачок, но мне не жалко», – все с той же улыбкой повторял Сафар), выпиливал резные панно из дерева и, кажется, был беззаветно влюблен в жизнь, какой бы она ни была. Низенький и круглолицый, как детский резиновый мячик, с блестящей лысиной и парой черных волосинок за ушами, Сафар излучал мягкий свет, подобно августовскому солнцу, и никого не оставлял без комплимента.

– Машенька, – остановился он перед ней и галантно поклонился, – у тебя так глаза сияют и щеки такие румяные сегодня! Загляденье. Признавайся, чего такого радостного стряслось?

Сафар был спасением. На жалобы он сочувственно сдвигал брови и кивал через каждое слово, гладил по плечу, а вот рассказы о счастье, любом, даже самом маленьком, приводили его в такой щенячий восторг, что, дорассказав, хотелось начать заново и прибавить подробностей, растянуть момент. Он умел подобрать такое слово, от которого светлело вокруг.

Только вот Сафар ничего не рассказывал о себе самом – ни о родных, ни о семье, ни о детях. Только насвистывал за рулем молоковоза и улыбался как заводной. Маша как раз хотела рассказать ему о Сахарке, который дожидался в одной из комнат, о битве с тетей из приюта, о своем поступке, как снова прозвучал дверной звонок. Искусственное чириканье разлетелось по дому.

Два других волонтера были незнакомые, старше Маши и моложе Сафара, новички, так что Виталию Павловичу пришлось брать подписи на все подряд, подсовывать анкеты и добровольные согласия, долго и нудно проводить инструктаж. Маша все же успела шепнуть Сафару про кота, и он с неизменной улыбкой поднял вверх сразу два больших пальца.

– А вдруг я не справлюсь? – спросила Маша. Это казалось ей самым тяжелым.

– Справишься, куда же ты денешься.

Иногда вот такого безрассудного, но полного искренней поддержки Сафара Маше и не хватало для решимости.

Душа в банке была темной и серой, смазанной, будто хотела слиться то ли с ковром, то ли с начищенными стеклянными стенками. Машу снова замутило, закрутило в животе, и она с тоской подумала про огурцы, которые остались с Сахарком в далекой комнате. Новые волонтеры смотрели на банку круглыми, взволнованными глазами, и Маше хотелось их как-то поддержать, вот только она не знала как.

– Гнилье, – вставила родственница в тишине.

Маша присела к душе так, как тянулась к котятам. Ей попадались всякие: и светлые, чудом уцелевшие за долгую жизнь души, и общажные истории с воспоминаниями темно-оливковыми или желтыми, как подсохшая рвота, и старческие воспоминания, в которых были не только выезды на картошку, пионерское детство или радость кабачково-томатных закруток, нет. Кто-то к старости становился жестким и желчным, кто-то всю жизнь помнил, как топил новорожденных щенят, кто-то воровал, пил, изменял жене… Маше интересно было рассматривать их «душеводицы», крутить, как стеклышко на свету.

Эта же душа не давалась, мимикрировала под дом.

– Начинаем, – скомандовал Виталий Палыч и вместе с родственницей отошел в дальний угол залы.

Выходить из комнаты родственница отказалась, считая, видимо, что волонтеры тут же бросятся распихивать по карманам пластиковые позолоченные статуэтки, стеклянные пепельницы или бог знает что еще. Машу смущало, конечно, такое отношение, но она могла родственницу понять. Чужие люди, чужие мысли.

Рывок, темнота и вскрик – это кто-то из новеньких пригнулся и заголосил, а Маша подавилась нервным смешком, зажала себе руками рот. Сафар таращился в пустую банку, медленно моргая черными ресницами. Лицо его осунулось, проступили рытвины на темной обветренной коже, стерлась улыбка.

– Чего там, совсем жесть? – с хищным любопытством спросила родственница.

Маша круто развернулась на пятках и ушла к переноске с Сахарком. За спиной у нее выговаривали, доносились всхлипы, скрежет, скрип, Виталий Павлович разбирался, что же произошло. Маша не слушала. Пахло горькими духами жены – крепкими, как дешевые папины сигареты, но запах рассеивался и оставался лишь спирт, крепкий перегар, как напоминание. Влезла какофония нескольких зажатых одним пальцем клавиш – она притащила откуда-то синтезатор и по вечерам сидела, в задумчивости наигрывая мелодии из головы, а он злился. Она дышала Маше в загривок, она скрипела больными зубами, потому что до истерики боялась стоматологов, и Маша истерично хихикала в ответ, уже не сдерживаясь. Дыхание жены было зловонным, но не от смерти даже, а от гниения заживо.

Не нужно было выволакивать диваны на улицу или искать в старых рукописных листах зазубренные обломки чужой памяти, никаких крошек сухой земли на подоконнике, припрятанных золотых колец, дешевых картин в рамках, нет. Просто надо вернуться домой.

Сахарок в чужой, не подходящей ему по размеру переноске забился в дальний угол и глядел с такой злобой, что Машу обожгло. Она открыла решетчатую дверцу, протянула руку – кот ударил ее по пальцам, порвал тонкую кожицу до крови. Маша сунула пальцы в рот, слизывая солоновато-горячую кровь, вспомнила про глюкометр: измерить бы, чтобы не пропадала зря… Лицо ей разрывало чужой ухмылкой, мрачным торжеством, и Маша отталкивала его обеими руками.

– Саханечка… ну прости меня.

Она позвала его так, как звала Анна Ильинична, и даже старушечьи нотки скользнули в негромком Машином голосе, но кот не поддавался. Она едва различала его в полутьме, темный абрис и ненавидящие глаза, сияние лысой шершавой кожи.

Внутри у Маши клокотал бульон, кислый и застоявшийся, с хлопьями белой пены, который ставят на огонь в надежде прокипятить и выпить залпом, лишь бы не отравиться, и она не понимала, кто в этом бульоне – человек из этого полудачного дома с безразличной родственницей или Анна Ильинична. При виде Сахарка она, казалось, поднялась во весь рост, выпрямилась, надавила на чужую память.

Слишком много чужих эмоций для одной лишь Маши.

– Я буду заботиться о тебе, – хрипло и уже от себя пообещала Маша коту. – Прости, что пришлось тебя в клетку запихивать, но надо ведь как-то нам до дома доехать…

Сахарок зашипел, и Маша не решилась больше совать к нему пальцы. Ранки припухли, заныли, и она без конца растирала их, сидя на теплом полу из больших мраморно-блестящих квадратов кафеля и не видя ничего, кроме нового питомца.

Что же она наделала…

Пришел Виталий Павлович и сел рядом, скрестил по-турецки ноги.

– Ты как?

– Хорошо.

– Он никогда не привлекался по уголовке, даже штраф административный у него всего один, древний. Ни скорость не превышал, ни пьяный не дрался – святой, если по документам. Мне откуда знать?

Маша пожала плечами и снова хихикнула, сухие смешки сыпались у нее изо рта сами собой. Конечно, Виталий Павлович не знал – иногда и родственников спросишь, и документы проверишь, а как вдохнешь чужую душу, и хоть вой, хоть под кровать забивайся: не слышать, не слушать, не вспоминать.

– У тебя кровь…

– Кот царапнул, я сейчас заклею пластырем. – И без паузы: – Когда жена у него пропала?

– Она не пропадала. Мать ее подала заявление на розыск, но этот… – Виталий Павлович выматерился. – Извини… В общем, заявил в полиции, что она с мужиком новым сбежала. Показал, какие вещи забрала и чемоданы, деньги со всех карточек сняла, уехала, а ему записку оставила, ну из принтера. Полиция и послала мать подальше, мол, сами свою дочурку по мужикам ищите. Вот… Никто не искал.

– Не искал… – эхом прозвучала Маша, протолкнула в глотку смех и снова заглянула в переноску.

Сахарок нервно саданул по прутьям лапой, зашипел.

– Поможешь ребятам карту составить, где кости закопаны? Или я слишком о многом прошу?

– Вы же не вызываете никогда полицию.

– Не вызываю. Но родственница говорит, что мать ее жива до сих пор, вроде как появилась на горизонте и попросила вещи дочкины, если найдут, передать – этот даже на порог мать не пустил. А тут тело, похоронят ее хотя бы по-человечески… Поможешь?

– Да. Но потом. Мне домой надо.

– Я подвезу. – Сафар все это время, как выяснилось, стоял в дверном проеме и слушал.

Лицо у него было расслабленное, но глаза чернели воспаленно, глухо. Он не улыбался, хоть и пытался подбодрить одним лишь взглядом. Это же Сафар, он по-другому не умеет.

Маша поднялась, снова замотала переноску в тряпки и простыню. Она не понимала, как избавиться от чужой памяти, – занесенная рука и затылок жены, блестящие от лака волосы, которые затем слипнутся и побуреют, ковер, торчащие узкие голые ступни, тряска, тяжелый стук в багажнике… Она хотела развестись и могла отсудить у него деньги, а он больше всего на свете боялся хотя бы копейку потерять. Она сама толкнула его на это, ушла бы – и жила бы спокойно. Он не виноват. Его мысли, не Машины.

Она свернула чужой голос, как коврик, и придавила его ногой.

Столько раз читала о похожем в книгах или соцсетях, но увидеть своими глазами, прожить, как оттягивал руку строительный молоток, и потом, когда все закончилось, как наступило облегчение…

Она не могла. И не знала, сможет ли.

– Маш… – окликнул Виталий Павлович, когда Сафар распахнул перед ней дверь. Обернулась. – Прости.

Она кивнула и вышла в беспроглядную ночь.

Глава 8

Все люди умирают

– Мам, я пришла!

Нет ответа. Галка составила на пол банки с вишневым компотом и помидорами в сахарной заливке, которые Людмила все же сунула ей в конце, прошептала заговорщически: «Ешь, пап, и я тут за тебя есть буду».

Галке уже тогда показалось, что вся эта история отдает сумасшествием, – не было больше никакого Михаила Федоровича, остались только мертвые его воспоминания, но обижать Людмилу не хотелось, и банки Галка все же забрала. Поставила под кровать, надеясь, что в особо голодный месяц запасы ей помогут, но, даже спрятанные, банки не давали уснуть, и Галка решила перевезти их к матери.

Она заглянула на кухню, потом в спальню, надеясь, что мама просто крепко спит, – так и вышло. Сморщенная, уменьшенная в размерах мама лежала на подушке почти всем телом, серые щеки ее ввалились еще больше, она дышала через силу, с трудом вгоняя в легкие затхлый кислород. Отечность после химии прошла, как облезает с газонов весенний снег, и обнажилась сырая почва, бесплодная, неживая. Галка отвела взгляд. С каждым приездом мама угасала.

Главное, что дышит. Галка сняла со стула плед, осторожно укрыла выпирающие косточки под синюшной кожей, за которые все еще каким-то чудом держалась душа. Или дух, или сознание, черт их знает… Галка видела только, что мама еще здесь, и уже этого было достаточно. Она забила холодильник продуктами, наспех пожарила картошку и натерла свежую капусту с морковкой на салат, раньше мама его очень любила – с укропом, правда, с маслом… Может, ей и нельзя было сейчас это есть, но Галке хотелось порадовать маму хотя бы запахом. На всякий случай она быстро почистила луковицу, соорудила суп на куриной косточке, жиденький и пресный.

Лилии Адамовне, по-видимому, маму подкармливать было некогда.

Часы поторапливали Галку, напоминали о ночной смене, но будить маму не хотелось. Пусть отдыхает. Галка доказывала себе, что это забота, но это опять было малодушие – так легко было представить себя маленькой, дожидающейся маму с работы. Вот придет она, пахнущая ветром и терпкими духами, обрадуется ужину. Они поедят и будут смотреть какую-нибудь глупую комедию, обнявшись на диване, пока мама не уснет, а потом Галка выключит телевизор и долго будет лежать, радуясь своей взрослости и самостоятельности.

Она прибралась в квартире, то и дело заглядывая в маленькую комнату с наглухо закрытыми шторами, во мрак и тьму, в кисловатый запах мочи и старости у молодой еще мамы. Чаще всего в последние дни Галка задумывалась о смерти: понимала, что не встретилась еще с ней, что мысли эти наивные и расплывчатые, картинки – страницы чужих представлений, но не думать не могла. Лучше бы мама уходила без боли, в спокойствии, не растягивала бесконечно свою предсмерть. Эгоистичная часть Галки радовалась, что время еще есть и можно все же попытаться подобрать слова, и проститься, и подготовиться. Для нее, конечно, больная, умирающая мама была лучше мертвой. Но другая ее часть, бо́льшая, не желала матери таких мучений.

Только мама никогда не признается, каково ей самой.

При виде запыленных полок вспомнилось, как Людмила торопливо надиктовывала Галке свой номер телефона, совала в руки истертые на пятках вязаные мужские носки, как просила взять баночку острого лечо, и в желудке у Галки холодело.

– Бери, пап. Все, что захочешь.

– Это Галина, – повторял усталый от волнений Палыч, – не твой отец. Просто воспоминания, понимаешь?

Галке хотелось поскорее оттуда сбежать, и поэтому она кивала на все и, спрятав руки за спину, пятилась к двери. Потом, правда, ругала себя за пазлы – любовь Михаила Федоровича проросла в ней корнями, и пришлось идти в магазин, брать самую большую коробку, стоящую для Галки каких-то фантастических денег. Железная дорога, угольный состав с белым облаком дыма, осенний лес с еловыми лапами… Это тоже перешло от Михаила Федоровича, который обожал ездить в душном плацкарте, бродить среди выставленных в проход чужих ног, среди запаха горячей лапши и запеченных с чесноком куриных бедер, глядя на мелькающие за окнами пасторальные пейзажи…

Соседки доказывали друг другу шепотом, что Галка сошла с ума.

Она была с ними согласна.

Михаил Федорович прорывался, влезал в голову и выталкивал Галку в безвоздушное пространство, висеть в солнечном свете и кружащих пылинках, и тогда ее тело не понимало, чье оно вообще – старика, горюющего по дочери и прежней жизни, или молоденькой Галки? Она то заставала себя бродящей под окнами квартиры (не своей, нет, Михаила Федоровича!), то пугалась включенного в комнате света – кто там, неужели Людоедик забежала в гости? То падала на лавку посреди проспекта и, оттягивала шарф, а мокрые снежинки впитывались в ее вытянутое, расплющенное даже по ощущениям лицо, и билась мысль – зачем он едет к матери?! Мать давно померла, ее похоронили на деревенском погосте. Старушка ушла тихо и незаметно, два года готовилась к смерти и копила деньги, подшивала передничек. Михаил Федорович приезжал к ней на родительскую, полол траву, раскладывал крашеные яйца и рассыпчатый куличик по блюдцам…

Нет, она – Галка! Она едет к маме. Своей, живой. Пока что.

Мама все чаще капризничала, только капризы у нее были недетские – она просто не хотела умирать. Собираться к ней стало еще сложнее, день за днем Галка с матерью ругались из-за любого пустяка, шипели друг на друга, но обе далеко обходили тему смерти и похорон. Спрятаться под мамино крыло уже было невозможно, и Галка считала это очередным признаком взрослости, надвигающегося одиночества.

– Соседушка? – хрипло и наугад позвала мама, и Галка бросилась к ней.

Остановилась в дверях, успела сохранить в себе удивленную и полную счастья мамину улыбку, еще не омраченную болью, – после сна в ее тело как будто не сразу возвращалась болезнь.

– Лучше, чем грымза эта старая! – сияя, сказала Галка.

Они так и не пообщались: мама то и дело проваливалась в сон, одурманенная лекарствами, и Галка сидела на краешке ее кровати, поглаживая высохшую, словно кленовый лист, ладонь. При маме обычной она стеснялась этой ласки, стеснялась своих воспаленных, припухших век и смущалась говорить о любви, но спящую маму можно было поцеловать в высокий лысый лоб под очередной кислотной банданой или подержать за руку, даже шепнуть что-то. Мама не злилась, не рычала и не смотрела так пусто, будто в ней совсем кончились силы жить. Галка любила эти сонные часы.

Мама мерзла, в полудреме натягивала на подбородок плед. Плотные темно-коричневые колготки то и дело выглядывали из-под одеяла, виднелись тонкие щиколотки, будто готовые сломаться от любого взгляда, и Галка быстро укутывала их обратно. Она развела чай с облепиховым вареньем и поставила в изголовье, чтобы запахло ягодами. Мама морщилась во сне, вздрагивала, потом приходила в себя ненадолго, бормотала что-то и снова засыпала. Повторяла, что это сон и Гала ей снится. Галка не противилась.

Главное, чтобы не больно.

Раньше мама просила ее переехать, а Галка отнекивалась, объясняя, что долго добираться до учебы и работы. Потом они до хрипоты спорили, нужна ли маме сиделка, – эта тема была вечной, неисчерпаемой. Потом все чаще говорили про погоду, или тараканов в общежитии, или долги по учебе, только бы слушать друг друга и не молчать. То разыгрывали диалоги, как в плохо написанной повести два персонажа в комнате, не замечающие третьего, – четко отпечатавшуюся на обоях тень.

– Я мармелад тебе привезла, – сказала вдруг Галка, чувствуя едва различимое тепло от маминых пальцев.

Ее исколотая рука безвольно лежала дохлым кальмаром, выброшенным на песчаный плед.

– Мне? – Мама хмыкнула.

– Нет, блин, себе любимой. Ты же говорила, что мармелада хочется.

– Мне и на море хочется, и мужа богатого. – Мама зевнула, не прикрывая рот. – И что теперь?

– Если не хочешь, то я заберу.

Мама прищурила запавшие глаза:

– Ты чего это, прощаешься со мной?

Галка вспыхнула. Вспомнила со стыдом, как хотела купить цветы в павильоне на остановке, лилии или герберы, просто подумалось, что никогда она не приносила маме цветы, а начинать с земляного холма и венков ну никак не хотелось… Думать об этом было больно, боль закручивалась острой спицей в желудке, и Галка, потоптавшись под козырьком, отказалась от этой идеи. Верное решение – мама сейчас устроила бы ей выволочку, оборвала лепестки с букета и потребовала гвоздик, раз уж на то пошло.

– Глупости, – фыркнула Галка.

– Гала, – мама издала странный шипящий звук, чем-то похожий на вздох, – ты совершенно не умеешь врать.

– А и пусть! Чего я, не знаю, что ты умираешь? Вечные разговоры об этом, а я уже не могу! У тебя все к этому сводится, даже мармелад этот несчастный. Скоро мусор буду выносить, а ты крикнешь в спину: что, на помойку меня отправляешь?! Не хочешь есть, и не надо. Но и мозг мне не выклевывай.

– А тебе лишь бы об этой смерти молчать.

Вздох. Тишина. Галка сглотнула кислоту, и все внутри – и пищевод, и желудок, и сердце – загорелось. Лучше бы в нее влез сейчас Михаил Федорович, делал что ему вздумается, но даже он затаился. И вообще, никакого «затаился», он же не человек, не личность, не душа! По крайней мере, не целая. Он просто сильные надоедливые воспоминания, которых Галка боится так, что воображает, будто бы это сам Михаил Федорович и есть.

– Ты не умрешь, – буркнула, как обиженный ребенок, прекрасно все понимая.

– Гала моя прекрасная. – Мама взяла ее за руку и прижала к своей щеке, зажмурилась. – Умру, конечно. Все люди умирают.

– А ты не торопись. И вообще, хватит сопли на кулак мотать, совсем расклеилась. Даже гроб еще не присмотрела, платье с туфлями, а все туда же… Или я должна этим заниматься?! Самостоятельная дочка – горе в семье.

Шуточки не помогали. Галке казалось, что она вдыхает мамину болезнь, и та расползается в легких, с кровью бежит по телу, отравляет. В первые месяцы Лилия Адамовна отказывалась к маме даже подходить, она по телевизору услышала, что рак заразный. Галке пришлось уговаривать, доказывать, таскать книжки и распечатки из интернета, но, кажется, соседка все равно изредка обрызгивала маму святой водой.

Сухие мамины пальцы пахли лекарственной горечью, казалось, отпусти, и мама воздушным шаром выскользнет в форточку, не ухватишь. Она снова задремала, но быстро очнулась.

– Никаких больше трагических речей, – предупредила Галка. – Не порти мне настроение.

– Сама же возвращаешься к этой теме, – ухмыльнулась мама, и в приподнятом уголке ее губ скользнуло что-то давно знакомое, но утерянное. – И кто тут слабачка?

– Я, мам… Я.

На голоса за хлипкой стеной прибежала неугомонная Лилия Адамовна – в переднике, словно собиралась кашеварить или наводить порядок, и как же так удачно совпало, что Галочка тоже оказалась здесь! От неприкрытого вранья у Галки сводило челюсти – она бы посидела еще рядом со спящей мамой, перебрасываясь колкостями и подшучивая, если маме хватит сил, но при соседке ни о чем говорить не хотелось.

Лилия Адамовна в глупых розовых тапках-зайцах подавила зевок, улыбнулась во все свои желтые крупные зубы и ударила кулаком в грудь:

– На полчасика, Галочка, отошла, и гости у нас! Чай заварила, да? Умница. Иван Петрович все зовет, говорит, что дома не бываю, а только нос высунула…

Мама весело хмыкнула с кровати.

– Рассказала про врачей-то? – на голубом глазу спросила Лилия Адамовна, и Галке почудилось, что все внутри нее за миг превратилось в холодец: осколки костей, жилы и мутный бульон, растекающийся слизью от малейшего тепла.

Это тоже, видно, легким сквозняком принесло от Михаила Федоровича – он знал тысячу и один рецепт холодца, любил вываривать бульон на говяжьих костях, с лавровым листом и горошками черного перца, разливал муть по салатникам и плошкам, собирал Людоедику с собой. Она ругалась, плевалась хрящиками и косточками, выковыривала их из зубов, но Михаил Федорович считал, что холодец должен быть настоящим, по-мужски грубым, и только наслаждался гримасами дочери. Галка с готовностью уцепилась за чужие мысли, нырнула в них с головой, как в топкий ил, но соседка не сдавалась.

Мама закашлялась через силу:

– О чем рассказывать?

– Партизанка! – Лилия Адамовна схватила какую-то тряпку, видно платок на голову, и принялась растирать пыль по книжному шкафу. Глаза вспыхнули жадным огоньком. – Химия не помогла! Столько крови выкачали, а толку… До анемии ее довели, глянь, какая бледненькая. Ей гранатов надо, орешку грецкую, печеночку опять же…

– Не помогла? – Галка знала, что и со второго раза не поверит.

– Галчонок… – начала мама, но это стало последней каплей.

Не Гала, не Галка. Галчонок. Прощальная песнь, извинение, что не справилась. Что надежды больше не осталось. Что они готовились-готовились к этой смерти, и вот она, молотит кулаками в дверь, и будто бы выбили табурет из-под ног, а ты летишь, летишь и летишь, раздумывая, что внизу – ледяная вода или провал, как в игре, ни дна, ни надежды?

Галка подскочила, чувствуя, как горит лицо.

– Больше лечения нет, – рубила Лилия Адамовна с удовольствием престарелой сплетницы. – Предложили хоспис, опухоль растет. Жить, сказали, осталось…

– Да заткнись ты! – Кипящие в Галке беспомощность и злость прорвали оборону. – Помолчи хоть немного, дура бесчувственная! Неужели не понимаешь, а?

Лилия Адамовна потрясенно распахнула провал рта, задержала тряпку над книжными корешками. Мама дернулась всем телом, очнулась от криков и пристыженно втянула голову в плечи, будто всего лишь выдрала из дневника страницу с двойкой или разбила цветочный горшок. Ей нужно было Галкино сочувствие, а не злость. Но потрясение не давало справиться с собой.

– А ты… ты! – Галка склонилась над ней, но слова закончились. Хотелось разрыдаться, сесть на пол и реветь во весь голос, но плакать при маме было нельзя.

Расхохоталась Лилия Адамовна, и Галка обернулась на нее почти что с ненавистью.

– Ох, Галочка, ну как пошутите, хоть стой, хоть падай! Только шутки у вас… грубые… Другой бы и обиделся.

Мама молчала.

– Вставай. – Галка вцепилась в ее хрупкое запястье, дернула. – Поднимайся, хватит лежать и плакаться, в гроб готовиться! Пошли.

– Не могу. – На мамином лице мелькнула тень страха.

В первый раз мелькнула, и Галка чуть не выпустила рыдания, перехватила уже у самых зубов, утрамбовала обратно в грудину. Рано еще, вот вернется в общагу, забьется в угол, и тогда… Усадила маму, закинула ее руку на плечо.

– Все ты можешь, не ври! Ты живая, ты боец, столько вынесла. Вставай, кому сказала, ну!

– Галочка… – Соседка попыталась мягко придержать ее, но Галка оттолкнула ее. Злость давала сил.

Доедающая маму болезнь оказалась не тяжелой, а уж сама мама – и подавно. Ее так легко было поднять, выволочь за собой в комнату, и мама упрямо перебирала ногами, будто пытаясь Галке помочь. Просила, конечно, отнести и положить ее обратно, нечего, мол, песком из нее полы засыпать, но Галка перла, как таран. Она усадила маму в кресло, заметила, как дернулись от боли мышцы на ее лице, но не дала себе времени передумать и бросилась в прихожую. Схватила куртку, шапку, сапоги – последние были влажными внутри, это Лилия Адамовна, вернув маму в квартиру после обследования, не догадалась засунуть их под батарею.

Худенькая мама утонула и в куртке, и в шапке, настороженно следила за Галкой из-под лысых надбровных дуг. Штаны с начесом застревали на костлявых ногах, и Галка рывками натягивала их, понимая, что ее злая решительность тает с каждой секундой. Маячила за плечом Лилия Адамовна, бормотала, но Галка не слушала ее.

На улицу они не выйдут – если Галка, пыхтя, еще дотянет маму до лавочки, то обратно сил точно не хватит. Значит, балкон. Четвертый этаж, тесный проходной дворик под ногами, много холодного и ясного воздуха. Галка еще помнила истлевший от дождей и времени ковер, из которого веник выдирал длинные мягкие нитки, как мама ругалась и притаптывала их тапкой, но ковер загибался и разваливался кусочками, как опухоль…

Влажно-ледяной деревянный стул пришлось застилать пакетами, одеялом и только потом усаживать нахохленную, перекошенную болью маму. Галка потянулась поправить шапку со смешным бело-золотым помпоном, но мама хрипнула – она сидела, прижимая руки к груди, выкручивала беспомощные бело-серые кисти. Да и куртка… Огромная, нелепая, а ведь раньше красная плащовка так хорошо смотрелась с ее румяными щеками и темной помадой… Легче было поверить, что это куртка выросла и раздалась, чем задумываться о прежней маме.

– Показала матушке мир? – хрипло спросила та. – Угомонилась?

– Нет, – огрызнулась Галка и схватилась за кованые перила.

Соседка стояла за балконной дверью с таким лицом, будто боялась, что Галка вышвырнет маму с четвертого этажа. Правда, стоило ли ее для этого так тепло одевать?

Мама наконец-то нашла нужную позу и притихла, глаза ее чуть посветлели. Она спиной откинулась на Галку, перевела взгляд в небо, и что-то в ней мелькнуло от той старухи с ярко-оранжевыми носками, то ли смирение, то ли усталость. Галка никогда не испытывала сильной, нечеловеческой боли, чтобы маму понять, и поэтому просто придерживала ее за плечи. Мама молчала, впитывала улицу и крики детей, чужую минорную мелодию на телефоне, воробьиное чириканье… Галка не мешала.

Прохлада заливалась за шиворот, за рукава, но холод не отрезвлял, не успокаивал. Все внутри горело.

– Простынешь. – В маме проснулась та самая мама, настоящая, но дальше слов дело не двинулось. Она вообще старалась не шевелиться, видимо наслаждаясь редким затишьем.

Заскреблась в дверь соседка, но никто не обернулся.

– И что я должна увидеть? – еле слышно спросила мама.

– Улицу. Людей.

– Я думала, ты что-то новенькое придумала, а ты все о стареньком…

– Мам… – Галка пальцами впилась ей в плечи. – Хватит, а. Ты уже сдалась, а нельзя сдаваться. Даже сейчас.

– А кто мне запретит-то? – Мама сонно улыбнулась, как разомлевший на солнце кот. Галке захотелось встряхнуть ее. – Эх, Гала ты моя, Гала… Оптимистка.

– Хотя бы до весны, – хрипло взмолилась Галка.

– Я обязательно передам это моей опухоли, может, она и…

– Мам! – Галка чуть сдвинула табурет, чтобы мама привалилась к кирпичной стене и пыльно-серому карнизу подоконника, присела перед ней на корточки. – Не смешно уже. Совсем. Я не хочу, чтобы ты смирилась.

Вместо ответа мама слабо клюнула сложенные в щепотку пальцы и прижала их к Галкиному лбу. Улыбнулась светло, но безнадежно, не стала ерничать, скривилась от легкого движения. Снова перевела взгляд на улицу под балконом – она редко выбиралась в больницы, ее быстро заталкивали за тонированное стекло, пристегивали ремнями и везли к врачам, она даже не успевала схватить жизнь, заметить ее, распробовать. Ее мир сузился до комнаты с вечно задернутыми шторами, до запаха лекарств и смертельной болезни, до самоуверенной Лилии Адамовны. Она озиралась так, будто впервые видела уснувшие на зиму тополя, лужи в ледяном панцире, молочную белизну облаков…

– Буду почаще тебя на улицу выводить, – пообещала Галка.

– Выносить, – каркнула она.

Галке хотелось кричать, что это мама в итоге оказалась слабачкой, что опустила руки и теперь просто ждет смерти, чтобы поскорее избавить Галку от себя. Мама, возможно, наскребла бы сил и сморщилась бы, назвала бы ее маленькой эгоисткой, а Галка верещала бы в ответ, что это просто любовь, а не собственничество. Они бились бы, поддевали бы друг друга, и сырой ноябрьский день нагревался бы от их споров, и Галка продавила бы маму, заставила ее бороться даже через нежелание, но… Крик клокотал в горле, лопался горячими кислыми пузырьками и болью утекал в желудок. Галка прижимала к животу кулак.

Вместо всего этого они сидели вдвоем и смотрели на день, на серость и задержавшуюся осень, которая никак не могла разродиться зимой. Галка попросила соседку сбегать за хлебом к холодильнику, и та, удивленная, даже не стала задавать вопросов.

– И за мармеладом, – шепотом попросила мама. – А то не улица, а грязища одна, лучше уж мармеладом за жизнь держаться…

Соседка принесла и сладости, и зачерствевшую горбушку, сунулась к ним, но ее снова заперли в квартире. Мама с наслаждением жевала мармелад, а Галка крошила воробьям хлебные крошки. Они смотрели на птиц, вглядывались в облака в поисках основательного снега, который наконец-то выпадет и не растает, не растечется грязью по улицам, и обе, но тайком друг от друга надеялись встретить вместе хотя бы Новый год.

Забрать бы маму с собой в общагу, спрятать под полосатый матрас в чьих-то давно высохших чайных лужицах и бог знает в чем еще, только бы смерть не нашла ее, не забрала к себе. Но пришлось нести маму обратно на кровать на пару с Лилией Адамовной, поить ее супом с ложечки, а мама щурилась и агукала, только бы чуть скрасить эту слабость, и Галка подыгрывала, вытирала губы платочком. Потом мама снова заснула, но соседка стояла над плечом, пыхтела, распространяя запах хозяйственного мыла и старой, сухой кожи, а Галка никак не могла придумать, как бы выставить ее вон.

У дверей Лилия Адамовна не выдержала:

– Галочка, мои соболезнования.

– У вас что, кто-то умер?

– У меня? – моргнула она. – Нет, но мама твоя…

– Вы денег хотели попросить или чего? – вздохнула Галка, не настроенная на глупые беседы.

Проверила на всякий случай ключи в сумочке, замоталась шарфом, словно надеялась спрятаться. Я в домике, я в безопасности, мама молодая и сильная, а самая страшная проблема – тройка по физике, потому что не быть больше Галке хорошисткой…

Лилия Адамовна поджала губы:

– Я могу и не просить.

– Извините меня. – Галка растерла припухшие веки, понимая, что снова ищет виноватого. – Вот, все, что есть в кошельке, потом еще принесу.

– Ты неси, неси. Бензин дорогой, машинешка наша не молодеет, да и мы еле на таблетках ползаем… Кормить маму твою скоро нечем будет, одной перловкой все трое перебиваемся, а ты мармелад вон покупаешь…

Галка кисло улыбнулась ей. Она отдавала соседке бо́льшую часть своей зарплаты, денег едва оставалось на дорогу и скудную еду, а от Лилии Адамовны явно пахло подкопченной горбушей. Но злиться было не на что – Галка высунулась на миг из своего огромного шарфа, подсчитала мысленно, сколько месяцев уже не колола матери уколы и не ставила капельницы в вены, не выносила судно, не застилала кровать клеенчатыми пеленками… Не сидела рядом, когда после очередного курса химии маму выворачивало в пластиковый таз и она клялась, что вот-вот выплюнет печень, а противорвотные – «разводилово для лохов». Это Лилия Адамовна со своим никогда не видимым, но бодрым Иваном Петровичем возила маму в онкоцентр, на анализы и приемы, бегала по аптекам и получала льготные лекарства, научилась ставить катетеры, с легкостью пробивала вены, да и вообще – что бы без нее Галка делала?

– Спасибо вам, – сказала она со всей искренностью, которую только смогла внутри наскрести.

– Сколько надо, столько и будем ее провожать. – Соседка потупила взгляд и молитвенно сложила ладони.

В подъезде Галка спустилась на один пролет, присела на ледяные ступени и закурила. Заполнить пустоты в груди горячим дымом не вышло. Галка знала, что теперь приезжать к матери будет еще труднее, хотя раньше думала, что они добрались до потолка. Двойственность окружала ее: вроде бы сидишь с мамой, особенно со спящей, гладишь ее по руке и радуешься, что она здесь, а в то же время выглядываешь в прихожую, и все внутри скручивает, так хочется бежать. Как показывать свою любовь, когда времени почти не осталось? Лилия Адамовна на прощание всучила Галке мусорный пакет со скрипящей упаковкой из-под мармелада, но разве это о любви? Сладкое и сладкое… Цветы, громкие клятвы, траурные речи – мама высмеяла бы все это или даже разозлилась бы.

Галка медленно выпустила дым в потолок, пощелкала зажигалкой – колесико заедало. Заедала и она сама.

Пришла мысль об облегчении – мама умрет, и тогда… От мысли этой было стыдно, и Галка отгоняла ее прочь, но понимала, что после маминой смерти мало что останется в жизни страшно, да и чувство вины чуть сдвинется в прошлое, а то, как бывает, сидишь в общаге или разбираешь очередную конуру, а могла бы с мамой побыть… Галка маму любила так, что больше и некуда, а поэтому от одной мысли об облегчении сразу чувствовала себя бездушной, никчемной.

Она надеялась, что увидится с мамой еще хотя бы раз. Но понимала, что когда-то эти разы закончатся.

…Михаил Федорович заглянул в пакет – там, на целлофановой глубине, лежал крохотный коробок с пазлами. Лупоглазый щенок щурился с картинки, и Михаил Федорович вздохнул. Ну чего там собирать? Правда, ни на что другое денег не осталось, так что пусть хотя бы щенок.

Сейчас он вернется домой… в общагу… (в общагу?) и выложит новую картину. Единственное, чего он не понимал, – откуда же взялась такая нестерпимая, въедливая тоска, от которой даже водка не избавляла?

Глава 9

Чужое добро

Кристина запустила колонку – пощелкала, выбирая советские хиты, которые так любила слушать мать в предновогодний вечер, когда вовсю крошились майонезные салаты, досаливались куриные бедра в раскаленной духовке, а Кристина пряталась в комнате и листала ленту в телефоне. Столько лет прошло, а музыка эта все еще успокаивала, выдергивала в спокойное детство.

Колонку пришлось бросать в сугроб, тянуться за старой челночной сумкой, в которой лежали и картины, и широкая клеенчатая скатерть с лупоглазыми праздничными оленями. Ветер забирался под куртку, щипал лицо, но Кристине было не привыкать торговать на свежем воздухе.

Она приехала на конечную, к заводской проходной. С трудом выбралась из автобуса, картины в жестком кофре цеплялись за сиденья, отовсюду торчали чужие колени и локти, люди возмущались и шипели за спиной, Кристина не обращала внимания. Она приезжала сюда, в дальний конец города, потому что никто из ее знакомых не тянул лямку на металлургическом комбинате, а она почти стыдилась этого «магазина на асфальте». Разве что самую капельку.

Каждую картину она протирала варежкой, примерялась, оглядывая лаковый слой, который не брали ни снег, ни дождь, ни равнодушные взгляды. Иногда Кристине казалось, что если бы она относилась к Шмелю с той же любовью и заботой, что и к своим работам, то всем им – и ей, и Юре, и Шмелю – жилось бы куда легче.

Сгущались сумерки, люди текли через проходную бесконечным потоком, чернокурточным и хмуролицым, а Кристина улыбалась во все зубы и приплясывала, чтобы не окоченеть на ветру. Она раскладывала работы на продажу недалеко от поста охранников, раньше заглядывала к ним с просьбой погреться, но лица сразу становились серо-кирпичными, непроницаемыми.

– Нельзя, штрафанут.

И одними взглядами выталкивали ее обратно.

Она привыкла: брала с собой термос и бутерброды из хлеба и дешевого плавленого сыра, надевала валенки с голубыми ежевичными ягодами, вышитыми на войлочных боках (это мама прислала подарком, Кристина тогда фыркнула и стыдливо засунула валенки в диван, не зная, как они пригодятся), утеплялась пуховыми носками и платком. Платок Юре достался от бабушки, пережил несколько переездов – память все же, но теперь им пользовались то Кристина, то Шмель, когда из щелястых, не заклеенных на зиму окон тянуло сквозняками, а батареи топились едва-едва.

Обычно Кристина продавала рисунки через соцсети или сайты с объявлениями, но иногда сбегала из квартиры, прикрываясь извечным «мне деньги надо зарабатывать». Чаще всего это бывало перед праздниками, Восьмым марта или Днем матери, когда быстрые натюрморты-наброски, ветки мокрой, поникшей сирени или фальшивые пейзажи расхватывались, едва Кристина успевала выложить их на клеенку.

Или вот под Новый год. Кристина специально намалевала всяких заснеженных елок, каминов с желто-оранжевым огнем, собак в дед-морозовских шапках и рассчитывала заработать за один вечер на праздничный стол и подарки для Шмеля. Картины шли потоком – она рисовала их небрежно и быстро, просто чтобы занять чем-нибудь руку и стрясти побольше денег, но иногда против воли получалось хорошо. Как вот этот ночной лес: лунный серебристый свет, будто выпуклые тени на синем снегу и слабый хвойный запах от масляных красок… Расставаться с этим холстом не хотелось, а поэтому на ценнике, криво налепленном на двусторонний скотч, она заломила огромную цену.

Елки купили первыми – мужчина в добротном пальто все поглядывал на часы и притоптывал ногой, пока она искала сдачу по карманам пуховика. Вокруг музыки и красок столпились работяги: кто-то смеялся во всю глотку, кто-то отколупывал ногтем присохшую каплю, а Кристина зазывала всех невыразительным голосом и подкручивала громкость на колонке. О чем-то спрашивали, и она отвечала, приподнимала картины и крутила их, как кусок нежирного мяса на рынке, отчего-то успокаиваясь. Ей нравился этот гам, ярмарочность – быть может, за этим она сюда и сбегала. Кто-то из теток хвалил Кристину тонким голосом, кто-то фыркал и кричал, что вызовет полицию, устроили тут базар-вокзал, людям после смены отдохнуть не дают…

Один лысоватый паренек крутился рядом с Кристиной, сколько бы она ни стояла на морозе, сколько бы ни растирала варежками онемевшие щеки и губы, – обычный такой человек с усталыми глазами и простецким выражением лица. Шапка у него была дешевая, из нее кудрями торчали нитки, он горбился и сплевывал, много курил, а потом предлагал подвезти Кристину на своей старенькой иномарке. Кристина поначалу отказывалась, мало ли что у такого в голове, а в один из дней устала настолько, что просто махнула рукой. Он довез до подъезда, даже не шевельнув пальцем в ее сторону, и Кристина считала его теперь кем-то вроде личного водителя. Они собирали рамы, сминали одеревеневшую клеенку и прятались в салон, где к тому моменту уже вхолостую работала негреющая печка.

Работягу звали Ильей, и ей сразу ударило по ушам сходство с Ильясом, а поэтому она насмешливо звала его Ильей Михалычем, не спросив ни разу настоящего отчества. Илья Михалыч не сопротивлялся, сторожил ее, довозил до дома и ничего не требовал взамен. Она знала, что это только до поры до времени, но не торопила события. Помогает, и на том спасибо.

Почернело, зажглись холодно-белые фонари, разлился по сугробам их холодный свет. Люди почти иссякли, разве что трудоголики мерзли и приплясывали на остановке, дожидаясь автобусов или захудалого трамвая. Кто-то еще прогуливался мимо клеенки, словно на выставке, и Кристина опять полезла за термосом. Пальцы ног кололо даже в валенках, бутерброды бурчали в животе, а чай, от которого теперь ныл кончик языка, почти закончился – Кристина пила его мелкими глоточками из крышки, грея об нее побелевшие пальцы.

Она не обратила внимания на женщину, которая присела на корточки за чьими-то ногами и хищно вытянула над клеенкой голую скрюченную кисть. Вот рука эта почему-то отпечаталась в памяти до самых мелочей: глубокие шершавые трещины между пальцами, объеденные до мяса ногти и резиновая, плотная кожа. Пока Кристина разглядывала эту руку, пальцы схватились за самую маленькую из картин, котенка с голубым бантом и глупо-стеклянными глазами, рванули на себя, и женщина бросилась бежать.

Кто-то вскрикнул. Последние прохожие озирались в удивлении, с места сорвался Илья Михалыч, а Кристина осталась стоять, нахохленная, втянув голову в плечи. У нее раньше никогда не воровали картины, ни на автобусной остановке под теплым летним дождем, ни на городской ярмарке, где холсты со всех сторон окружали баночки золотистого меда и переспевшие дыни.

Ни здесь, на проходной.

Колючей снежной крупой ударило в глаза, и Кристина медленно пошла следом – ей казалось глупым и жалким бежать с криком, выдирать котенка из потрескавшихся пальцев, драться за него. Подталкивало почти что любопытство – зачем этой женщине воровать, тем более самую мелкую и неказистую, самую «коммерческую» из картин, как называла их Кристина, оттопырив нижнюю губу?

Воровка не придумала ничего лучше, чем запрыгнуть в салон рейсовой газели, которая стояла с настежь распахнутыми дверьми и лениво дожидалась, пока в салоне наберется хоть немного народу. Следом за женщиной влетел Илья Михалыч, выволок ее на холод и вырвал подрамник из рук. Женщина не сопротивлялась, только щурила воспаленные глаза и прикрывала голову рукой – Илья Михалыч толкнул ее в плечо, и воровка послушно повалилась в снег. Присела, глотая слезы.

Кристина подошла, постояла в молчании. Илья Михалыч замахнулся картиной, будто хотел пробить ее о голову плачущей женщины, но Кристина остановила его:

– Холст-то пожалей.

Он обернулся. Глаза его то ли от охоты, то ли от злобы изменились, и в них так явно и неприкрыто мелькнул Ильяс, что у Кристины все вспыхнуло внутри, и уголок рта пополз вниз, безобразно, как при инсульте. Илья Михалыч тут же отвернулся, прокашлялся и протянул ей глуповатого котенка.

Кристина, не глядя на него, подала женщине руку и помогла подняться, отряхнула тонкое осеннее пальто – левый карман, плотно пришитый темно-синими, не подходившими по цвету нитками, оказался оборван, рукава и воротник засалены, а маленькая сумка шелушилась черными пятнами, словно кожа слезала от солнечного ожога.

Женщина дрожала и извинялась через слово.

– Полицию вызываю, – буркнул Илья Михалыч.

Кристина фыркнула. Спросила у женщины:

– Зачем вы?

Та смотрела в продавленный собственным телом сугроб. Неухоженная и растрепанная, с залысинами – там, где слетела вязаная шапка, светились заплатки белой кожи. Кристина уже видела такое у одноклассницы – та сначала от нервов просто грызла ногти, потом начала выдирать волосы и скручивать их колечками, а после летних каникул вернулась в бандане, которую не снимала даже на уроках. И все равно ее пальцы по-паучьи лезли под ткань, дергали тонкие бесцветные ресницы, и глаза у нее становились такими непроницаемыми, мертвыми… Кристина встряхнула головой.

Женщина забормотала что-то о дочери – скоро праздники, а у них шаром в кошельке покати, а она ведь работает, но ипотека и два кредита, на холодильник и телефон, они все сжирают, остается на еду и квартплату, а хочется праздника, вот она и сглупила, вы пощадите ее…

– Врет, – влез из-под руки Илья Михалыч.

– Лучше бы и правда врала, – сказала ему Кристина.

Женщина вскинула лицо:

– Вы простите, я не должна была так, хотите – пусть полиция приезжает, пусть меня оштрафуют или посадят, я виновата… Я дочери только один подарочек купила. И знаете какой?

Лицо ее прорезало кривой ухмылкой.

– Какой? – Кристина смотрелась в нее, как в зеркало.

– Вафельное полотенчико с тигром, они по тридцать рублей на остановке… Отличный подарок для восьмилетней девочки, правда? Да о чем я вообще… Я поеду. И больше… больше так не буду.

Илья Михалыч противно, издевательски расхохотался – знаем, мол, таких вот, бывалых. Принялся доказывать, что женщина пьет – лицо у нее и правда было распухшее, а тело костлявое, но запаха не было. Дочери, скорее всего, тоже не было – но мало ли для кого она хотела взять картину в подарок. Кристина зажмурилась, потому что в голосе женщины мелькнуло такое сожаление, такое отвращение к самой себе – нищей и взвинченной, сутками пропадающей на работе, но не способной ничего сделать, что Кристина молча протянула ей картину, ткнулась рамкой в легкое осеннее пальто.

Женщина отшатнулась.

– Я не буду брать. Ни копейки нет, я не могу, я и так ведь…

– Тогда я ее выброшу. – Голос стал хриплым и вязким, как от простуды. Кристина прямо смотрела ей в лицо.

– Не возьму, правда, не жалейте нас. Мы бедные, да, но я придумаю что-то. Не сворую, нет, займу, смену возьму лишнюю, хоть сережки пластиковые…

Кристина обогнула ее, почти зашвырнула в салон картину и помогла женщине подняться в газель – та, словно ослабев от стыда и короткой пробежки, вцепилась в протянутую руку. Ладонь у нее была очень сухая и твердая, как холщовый мешок.

– Если вы сможете повесить кота на стену и не вспоминать каждый раз про этот вечер, то берите, – сказала ей в спину Кристина. – А если нет, то пусть кто-нибудь другой забирает.

И сама захлопнула тяжелую автоматическую дверь.

Илья Михалыч стоял рядом, сопел недовольно – сколько он таких встречал и слышал, проработает месяц-другой, вылетит и снова будет жить на пособия, и ладно бы, если правда бездетная, а то дочку ее, быть может, несуществующую, все же жалко… Кристине его «жалко» было безразлично. Подумалось про клеенку, про разложенные на морозе наброски и огромные холсты, про марлевые подгузники у Шмеля и виновато-заискивающий Юрин голос, который твердил, что еда закончилась, готовить не из чего, еда – закон… Она на негнущихся ногах вернулась к картинам и, кое-как присев, принялась их сгребать. Полноватая низенькая тетка в норковой шапке и лыжной куртке отрапортовала, что они приглядели за другими холстами, и Кристина поблагодарила между делом, даже не поняв смысла сказанного.

Кристина думала не про женщину даже, а про ее, возможно, существующую дочь. Какой она видит собственную маму? Какая она сама, с жалобным взглядом или слишком взрослая, прожженная на вид, тоже рвет с головы волосы или режет руки тоненькими лезвиями? Вытаскивает маму из запоев или уходит, чтобы не замечать? Даже если та и не пьет, то каково дочери знать маму такой, хватающей на улице картину и бегущей к газели, словно на соревнованиях, а потом застывающие на морозе слезы, сопли, извинения?.. Всегда ли мама тащит то, что плохо лежит, или это и вправду впервые? Каково ей самой видеть дочь в ворованном? Стыдятся ли они, кричат до хрипа или просто не замечают друг друга? Целует ли эта женщина свою дочку перед сном?

И нужен ли ей вообще, дочери, этот котенок нелепый, словно несмышленому ребенку?

Кристина взяла у молчаливого Ильи Михалыча дрянную крепкую сигарету, сплюнула в снег – показалось, что сжавшийся комом желудок забросил кислоту в пищевод, и все внутри обожгло, загорелось. Люди разбрелись, кто-то просил показать вон ту зарисовку, но Кристина только покачала головой.

Казалось, застыл даже воздух, морозный и неподвижный, будто стыдящийся чего-то.

– Я на автобусе, – сказала Кристина.

Илья Михалыч насупился:

– Ты прости, это из-за бригадира все, сука… Нервишки шалят. Не смотри на меня так. Я довезу, и все.

– Я на автобусе.

– Зачем?

Она пожала плечами. Илья Михалыч забормотал, что срывается по глупости – бывшая жена нервы выматывает, работает шлюхой в местной забегаловке, с одного мужика на другого вприпрыжку, а Илья Михалыч должен при этом детей ее, неизвестно от кого нагулянных, кормить и поить. И развода она ему не дает, и звонит постоянно, то кредит у нее, то из съемной квартиры грозят выгнать… И вообще он после того, как они разбежались, разочаровался в настоящей любви, а тут вдруг Кристина, как ангел, что-то неземное, с картинками своими, и он готов просто стоять рядом и на нее смотреть, только бы не прогоняла. Ничего ему не надо, ни-че-го, просто сложит в багажник ее картинки, просто довезет и уйдет сразу же, прости его, безмозглого, он никогда больше…

Илья Михалыч шепелявил, его смерзшиеся губы не успевали за мыслью.

Кристина почти не слушала.

Он придержал дверь, пока она забивалась в душный автобусный салон, затаскивала кофр с нераспроданными «картинками», как он их называл. Хрустели вырученные деньги в пуховике, но и они, и разговоры хохочущих румяных женщин, которым тяжелые смены, мороз, пьющие мужики и даже бедность были нипочем, – все это не помогло, и в груди у Кристины заныло.

Она высунулась из автобуса, пока Илья Михалыч упрямо ждал под дверью, будто надеялся, что она перебесится и выйдет:

– Как отца твоего зовут?

Лицо его вытянулось.

– Кого-о?

– Папу. Отчество, говорю, у тебя какое?

– А, это. Валентинович я. И нет отца, лет двадцать как.

– Понятно, Илья Валентиныч. Не мерзни, езжай домой.

Он посветлел глазами и буркнул:

– В следующий раз тогда отвезу.

И ушел в ночь. Захлопнулись двери, завод медленно поплыл назад и растаял, затерялся в темноте светлым дымом и промышленными прожекторами. По дороге Кристина, навьюченная громоздкими и тяжелыми картинами, заглянула в детский отдел, долго бродила между полками и тосковала. Она взяла больших металлических солдатиков в коробке – дорогих, – потрясла, представила пробитые каски и выставленные ружья-штыки, гримасы на игрушечных лицах и вернула набор на полку. Остановилась на саквояже юного доктора – может, Шмель все же вырастет нормальным и без ее любви, пойдет терапевтом в местную поликлинику, вылечит всех окрестных бабулек, и даже вредная соседка теть Люся до этого дня доживет. Не самая плохая судьба.

За подарок Кристина отдала больше половины заработанных денег, и ни копейки ей сегодня было не жалко. Уже на выходе из магазина пискнул телефон – это Палыч набирал волонтеров на новое дело. И Кристина, все еще зыбко-шаткая, разболтанная внутри, прямо с тяжелым кофром, отправилась туда.

Долго шла по заметенному снегом частному сектору: сюда невозможно было добраться даже на такси, машины намертво застревали в сугробах и на едва прочищенных дорожках. Кристина злилась, что отказалась от помощи Ильи Михалыча, вернее, Валентиныча. В конце концов, он ведь не замуж ее звал… Из кирпичных и жестяных труб тонкими струйками вился дымок и вплетался в едва угадывающиеся силуэты снежных шапок; за каждой шторой горел теплый свет, гудел тоскливо-унылый лай. Кристина валенками проваливалась в невидимые ямы и с трудом тащила картины следом за собой – ей хотелось бросить кофр у очередного забора из профлиста, но столько времени, столько сил было вложено, да и перед праздниками пару раз Кристина еще успеет выйти на продажу…

Улица Садовая сменялась Ягодной, у колонки с водой лежали глыбы наколотого прозрачно-синего льда, а голые кусты и деревья стояли в снежных шапках, недвижимые, равнодушные. Нужный ей домик утопал во тьме – рвалась с цепи собака у калитки, и Кристина обошла ее широким полукругом. Палыч помог снять кофр и унес его в комнату, пожал ей ладонь, как давнему другу.

Она поняла, что почти соскучилась: и по Галке, и по их взаимной с Палычем любви. Сегодня ни Галки, ни других девчонок-волонтеров не было, Палыч на все расспросы только отмахнулся и представил новенькую, Юлю. Эта новенькая была давней Галкиной знакомой, и сегодня именно Галка должна была помочь ей с первым в жизни делом, да вот как-то у Галки не срослось, и Юля теперь то смущенно мялась в углу, то сидела с краю, боясь поднять глаза. Кристина присматривалась к ней: пышные бедра и плечи, усталое лицо. Юля без конца заглядывала в телефон, словно торопила время.

Приехали и волонтеры, едва, но все же знакомые – полная тетка с розовым влажным кончиком носа, будто бы собачьим, и Равиль, студент медколледжа с нечеловечески добрыми глазами, спокойный и сосредоточенный, подрабатывающий на скорой помощи. Он однажды даже приезжал к Кристине на вызов, когда Шмель почти два дня температурил под сорок, и Кристина не сомневалась, что он умирает, и боялась этого, и старалась не слышать подленькие мысли в голове, что так, может, и к лучшему…

А еще в комнате ждала внучка покойного – нечесаного старика, который неодобрительно косился на гостей с фоторамки под траурной лентой. Потрескивали в деревенской печи дрова, в углу стоял затянутый паутиной самовар, все еще ждали хозяина расплющенные тапки. Кристина с сожалением вспомнила про пластиковый короб и подумала, что здесь было бы чем поживиться для картины.

Пахло водкой, печенной на углях картошкой, старостью и затхлостью. Внучка суетилась, прибиралась и протирала лавку тряпками, выносила в предбанник пустые ведра:

– Мы тут с мужем и дочкой будем жить, разбирать ничего не надо.

Про деда она ни словом не обмолвилась, будто и не помнила уже.

Кристина решила не вникать.

Душа в банке оказалась прозрачной, почти невидимой – Равиль уточнил у Палыча, не забыл ли он чего, но нет, старик прятался внутри. Он и из банки выбираться не спешил, вздыбливался слабым паром, едва дотекал до ноздрей. Юлю держали под локти, объясняли ей каждый шаг, успокаивали, как делали это с любым новичком, да еще и старались всегда уменьшить память, разделить ее хотя бы на пятерых или шестерых, чтобы не ударило с непривычки.

Когда старик все же скользнул в распахнутый Кристинин рот, она ощутила лишь слабое эхо, тоску. Знакомые чувства, почти все их бабульки или дедульки были бесконечно одинокими и привыкшими к этому одиночеству, но старик никак не мог с ним сжиться, до самой своей…

Выли за калиткой бездомные псы, и даже щелканье душистых березовых поленьев в покосившейся печи не согревало. Старик мелькнул слабым холодным огнем и рассеялся. Пустота.

Каждое утро грести снег лопатой, кормить Матроску на цепи, уже третью с этой кличкой, вываривать потроха и перловку для псов понесчастней. Собирать огурцы, тыкву, кабачки – внуки приедут и заберут, вспомнят деда хоть каким-нибудь словом. Жечь по осени ботву на узком пятачке огорода, вырезать червей из яблок, а зимой при свече прислушиваться к вьюге. По всей улице от непогоды выбивало пробки, и старики ходили от калитки к забору, обменивались впечатлениями и рано ложились спать, но Ивану Никанорычу не спалось. Раньше кошка еще была, Тамара, котят приносила каждый сезон, а потом ушла и пропала, кошки всегда уходят подальше умирать. Долгая длинная жизнь: два развода за плечами, дочка на старости лет, внуки и тишина, забвение. Трижды поломанный на стройке позвоночник, некогда было крепить тросы или страховку, отвлекаться, но все три раза бог уберег, сохранил ему жизнь – а зачем? Чтобы вот так сидеть и таращиться в свечное пламя, прислушиваться к очередной Матроске и думать, зачем ему жизнь вообще – такая длинная, бесконечная, пустая. Раньше думал, счастливый – другие бы свалились, и насмерть, а он живой.

Спина болела на любую перемену погоды, иногда он и выпрямиться не мог, но все равно упрямо ковырялся в огороде.

Потом все чаще и чаще стала появляться мутная самогоночка в стеклянной единственной бутылке: сходить к Вальке, поболтать с ней о том о сем, и ее муж, бывало, угостит салом со специями, домашним, ароматным. Стекло бутылки грело даже через бушлат. Пил понемногу, по стакану перед ночью, как снотворное. Знал, что так и спиваются, но не боялся.

Стакан становился больше, глубже, Иван Никанорыч этого не замечал. Кашу варил все реже, Матроска скулила под окнами, рвалась с цепи. Внуки перестали заглядывать даже за помидорами – огромные и черные, сладкие, сорта «бычье сердце», томаты портились в погребе, потому что Ивану Никанорычу лень стало делать закрутки. Он лежал на печке, гладил ее остывший бок и согревался вновь наполненной стеклянной бутылкой.

Потом пришел Валькин муж за долгами, уже без сала, и Иван Никанорыч отдал ему всю свою небогатую пенсию, в честь этого распили еще бутылку. Повздорили – глупо так, из-за огорода, можно ли из куска пластиковой трубы сделать хорошую поливалку. Слетела кружка со стола, разбилась мелкими, остро-блестящими осколками, попался под руку нож… Глупо так умер, по-дурацки, самому стыдно, но слабо, будто разучился Иван Никанорыч и стыдиться, и радоваться.

И прожил обычно, и умер как собака. Забыть бы про себя, и дело с концом.

– Вообще-то нельзя криминальные нам давать, – хрипло сказал Равиль, когда в комнату вернулся Палыч.

Внучка молчала, кусала распухшую до красноты губу.

– Так он сам же, ну, себя. – Палыч полез в планшет.

– Сосед его пырнул. – Чужая Кристине тетка нервно потирала бок, справа, где печень.

Юля стояла на дощатом полу на коленях, перегибалась пополам и пальцами зажимала несуществующую рану, с губ ее бесконечно рвалось:

– Ни за что больше, ни за что…

У Кристины тоже болело над животом, но слабо, тягуче, как плохо зарастающий шрам.

– Ножиком пырнул? – уточнил Палыч.

Галка бы ответила ему, мол, нет, веткой яблони или полотенцем с веревки, ну конечно ножом, Виталий Палыч, ну разве можно таким быть на старости лет… Галки не было. Равиль кивнул, внучка промолчала.

– Вы знали? – Палыч снова запыхтел.

– Догадывались… Но разбираться-то никто не будет. Вот я и подумала…

– Вызовем полицию и все объясним, – вмешалась Юля, но от нее отмахнулись.

Нет таких правовых норм, нет законов, бесполезно вызывать наряд и доказывать, что деда убили. Как докажешь-то? Жил себе, пил, не выдержал – ткнул ножом в бочину и умер тихонько, дом теперь внукам перейдет.

– Я сообщу, конечно. – Палыч почесал лысину и вздохнул. – Но чтобы никаких разборок, ясно? Если хоть нос этому соседу разобьете, я лично вас и упрячу в клетку.

Внучка злобно покосилась на него и отвернулась.

– Знаю я вас, мстителей, – продолжал Палыч. – Ты тоже молодец, нет чтобы еще кого поискать, на волонтеров мне скинула, а им каково в этом говне руками ковыряться, а? Еще и новенькой! Дети же совсем, а со смертью вечно…

– И что мне, надо было оставить как есть? – вспыхнула внучка, взмахнула руками. – То ли сам, то ли убили. И воспоминания его не забирать, да? А я, может, для детей хочу древо семейное сделать, распечатать и заламинировать. От него не допроситься было, ни про мать, ни про отца.

– Так вы и не ездили к нему вообще-то, – фыркнула тетка.

Нос ее разбух, как те самые мясистые помидоры с куста, и Кристина подумала как-то равнодушно, что это может и простуда быть, и корона. Если Шмель опять заболеет – она вздернется на той самой батарее, за которой лежат мешки из-под муки.

Пришлось кашлянуть. Какая бы внучка ни была, все свои мысли волонтеры обязаны оставлять при себе. Скажешь сгоряча, и начнется: внучка заверещит, что они ни черта не знают про их семью, что дед пил беспробудно, вонял и загибался, они и его кодировать пытались, и в санаторий увозили, а он снова находил и компанию, и чекушку, и что вы вообще… Кристина присела в затертое кресло в углу, откинулась на подушку. Равиль стоял рядом, скрестив руки на груди, и готовился разнимать драку. Палыч перекрикивал чужие вопли.

Обычная история, но на новенькую, Юлю, больно было глядеть – она съежилась на полу и, казалось, вот-вот по-детски зажмет уши руками. Кристина подавила зевок: ей хотелось достать маленький акварельный альбом и набросать эту комнату, не очень-то похожую на жилье обычного алкаша. Иван Никанорыч хоть и пил, но старался то тут дощечку прибить, то вон там подмазать, держал огород в три грядки и пять кустов петрушки, кормил Матроску бездомную и других псов, которых просто некуда было подселять. Может, это ему и помогло человеком остаться, сохраниться в дряхлом теле, не опаскудиться окончательно…

Внучка схватила половник и заорала, что она любила деда всей душой, просто не хотела смотреть, как он спивается. Тетка наступала на нее, давила своим багровым носом. Равиль тяжело вздыхал.

Он ушел первым, сослался на подготовку к зачетам. Палыч отпустил и его, и Кристину, только вот она не ушла, даже задремала в кресле, вслушиваясь в жаркий шепоток огня за заслонкой, в крики и вой, в попытки передраться или переубедить. Про старика никто больше и не вспоминал, плакала на полу Юля. Потом приехал внучкин муж с новорожденной дочерью в пухлом коконе, и скандал понизил громкость почти до шепота.

Палыч переключился на правнучку Ивана Никанорыча, которую тот при жизни так и не увидел, зато теперь глядел на нее тремя парами чужих глаз. Девочку достали из конверта, развязали атласные завязки-бантики, склонились, почти сталкиваясь макушками. Она примирила всех, спящий младенец, спокойный и прекрасный, будто бы бросающий вызов стариковой смерти. Только Кристина и дальше дремала в кресле, не думая подходить. Что она там не видела? Пальцев этих мелких, светло-розовых, выпуклого или сплющенного лба?

Если уж со Шмелем не получалось, то какое ей дело до чужих детей… Шевельнулся внутри знакомым одиночеством Иван Никанорыч, Кристина подумала, что, если она сегодня найдет в магазине редьку, натрет ее с солью и съест, будет ли это последней трапезой и для распадающегося в пыль старика?

Дети, как нарочно, окружали ее повсюду. Лезли в глаза, тянулись в трамваях, напоминали – ты неполноценная, ты не любишь своего ребенка, ты хуже животного. Сквозь полузакрытые веки Кристина наблюдала, как внучка бережно берет уже свою дочь на руки, как целует ее теплыми губами в лоб, приглаживает тонкие волосенки. Обычная хорошая мать, даже противно.

Борясь с тошнотой, Кристина вылезла из кресла, взяла кофр и побрела в опустевший двор. Матроска выла под яблоней, будто бы все понимая. Над низкой избушкой висела огромная круглощекая луна, заливала сугробы желтоватым светом. Город казался покинутым и пустым.

Видимо, Кристина слишком долго стояла на едва протоптанной тропинке, запрокинув лицо: умчалась красноносая тетка, и хватало одного взгляда, чтобы убедиться – она бы спорила еще и еще и все волосы бы внучке повыдергала, если бы только этого розового младенчика не принесли. Вышла, как глубоко больная, новенькая Юля, следом за ней семенил Палыч в смешной ушастой кепке.

– До автобуса же, да? – спросил он у Кристины. – Давайте я вас провожу. Может, и такси брать придется…

Кристина послушно передала ему картины. Хрустел наст под ногами, оплакивали старика бездомные псы, поджимая отмороженные уши, расступались перед странной процессией. От запаха снега невозможно было глубоко вдохнуть, и покалывало внутри предчувствием дома, предчувствием Шмеля.

Палыч травил байки, что у него еще и не такое на вызовах бывало, смешил омертвевшую Юлю, и в половину его историй даже Кристина не верила, но ей было хорошо – просто идти вот так, пряча подбородок в воротнике, склоняться и зачерпывать снег рукой, лепить влажные, крепкие снежки… Будто и не существовало ничего плохого. Будто не надо было как-то воспитывать в себе мать.

– Виталий Палович, – в конце концов решилась Кристина, – а вызовите меня на ребенка как-нибудь. Маленького. Совсем.

Палыч сбился с шага и трусливо оглянулся на Юлю, но та слишком глубоко ушла и ничего не слышала.

– Ты сдурела такое просить?

– Есть немного. Но вы все равно зовите.

– Ты же прекрасно знаешь, что память маленьких детей под запретом. Я не могу.

– Прекрасно знаю, конечно. Как родственники вам конвертик в карман засовывают, а вы звоните проверенным людям и все спокойно решаете, только тайком. То одного волонтера в придачу к родственнику, то сидельца оформляете, то детей, то шизофреников – просят же, как людям отказать. Все от большого сердца.

Снова подумалось про Галку. Палыч насупился, даже кофр теперь нес, отстраняя его от себя. Кристина спокойно вышагивала рядом и надеялась, что улица никогда не кончится.

– Глупости какие, – тихо сказал Палыч.

– Так позовете?

– Да.

– Чудесно. Мне нужен кто-нибудь до годика, с любящими родителями. Прямо идеальными.

– Нелюбящие не будут платить, – фыркнул он. – Шантажистка.

– А куда мне деваться?

Газельку они все же дождались, пустую и вонючую, с зевающим водителем и ободранными креслами. Юля под конец, то ли от мороза, то ли просто от прогулки, отошла, даже улыбалась немного, но все молчала, а Кристина помнила, как в первый свой раз захлебываешься эмоциями. Юле про старика говорить не хотелось: она рассказывала о детях, дочка в садике, сын учится в третьем классе, отец у них – ни на что не годный, даже туфли не может на физкультуру купить. Как снимает квартиру, дешево, но хозяйка требует от нее ремонта, грозится выселить. Что они работают вместе с Галкой и что Галка – отличная, хоть и на язык острая…

Палыч в этот момент громко расхохотался.

Он проводил Кристину до дверей, донес кофр и пообещал порекомендовать ее работы всем знакомым, может, и купит кто. В конце совсем расчувствовался, нашел в кармане лимонную карамельку и сунул Кристине в кулак.

Она сухо поблагодарила его.

Еще с улицы Кристина заметила горящий на кухне свет – значит, Шмель или спал в кроватке, или дожидался ужина вместе с Юрой. Вторая догадка оказалась верной, уже в коридоре она услышала детский смех и Юрино ужасное пение. Оставила картины в прихожей, незаметно нырнула в комнату. Даже одеяло не согревало, и Кристина пожалела, что не легла на диван прямо в куртке.

Главное, что Юра не станет ее будить.

Ивана Никанорыча было почти не слышно внутри – он шептался тихонько, вздыхал, прощался. И любовь его, далекая и слабая, отзвук никогда не встреченной им правнучки, Кристина всеми силами старалась в себе сохранить, присвоить чужое чувство.

Знала, что ничего у нее не получится, и все равно пыталась.

Глава 10

Привыкнуть друг к другу

– Оклемалась?

Маша успела задремать. От прорезавшего тишину голоса она стукнулась о стекло, подтянулась на руках и вытерла слезящиеся глаза. Заморгала беспомощно: поздний вечер, проносящиеся огни машин, витрины в предновогоднем блеске и сырой туман, в который молоковоз то нырял, разрывая своим огромным темно-желтым брюхом, то вновь всплывал из него, словно возвращающийся в порт траулер.

– Разбудил? – В голосе Сафара скользнула вина.

– Нормально, – хрипло ответила ему Маша.

Нормально – это было типичное состояние и то слово, которым она, как мокрой тряпкой, отбивалась от чужих расспросов и волнений. С Сафаром это казалось Маше нечестным, и она вытянулась до хруста в позвонках, вспоминая, где оказалась и что вообще происходит. Вдвоем они возвращались после разбора очередной двушки, где жила мать – уже и не женщина, не человек даже, последние семь лет после гибели сына она только и делала, что ждала смерти и копила с пенсии на мраморный памятник в виде солдата с ребенком на руках. После того мужика со строительным молотком в ладони, его жены с босыми ногами, после раскопок в мерзлом осиннике и нескольких походов к следователю Маша поклялась поставить волонтерство на паузу. Но долго не протянула – тем более что из дома ей хотелось сбежать все чаще и чаще. Сахарка разрешили оставить, но кот вовсю наводил новые порядки, так что…

Молоковоз ехал по городу пустым, но Маше казалось, что она слышит, как урчит в его железном животе, как тяжело перекатывается свежее молоко. Работы у Сафара становилось все меньше, «только тетрапаки столичные им подавай», но после службы он все чаще умудрялся забрать здоровую «машинешку» и, полный детского счастья, рассекал на ней по городу.

– Как кот твой? – спросил Сафар, подождав, пока Машино лицо вновь соберется складками от беспокойства.

Взвыл мобильный – восемь часов, пора колоть инсулин (в бедро, живот или плечо, но с плечами обычно помогали папа или Оксана, сама бы Маша не справилась). Она решила потерпеть до дома – ничего, на ее взгляд, не было хуже, чем колоться на людях.

Разве что голод.

С котом все было плохо, и Маша уже пережила стадию «это он привыкает», «скоро все изменится», «надо потерпеть, любить его, и все будет хорошо». В тот вечер Маша вернулась домой с побитым видом и с маленькой переноской в руках. Она уже отрепетировала каждую Оксанину гримасу, каждый прищур, каждый изгиб темно-накрашенных губ и была уверена, что на Оксанино: «Нет. Вези обратно» – молча выйдет из прихожей, но все оказалось гораздо проще. Они втроем возвращались на молоковозе, Сафар рассказывал что-то неважное и смешное, а у Маши не было сил даже улыбнуться ему. Она гладила переноску сквозь простыню и уверяла себя, что справится. Удивляло, как мысли об Оксане и Сахарке оттесняли эти голые узкие ступни, зачем он вообще их заметил, зачем растер пальцами, будто бы проверяя, окоченевшие или нет, и они были твердые, как гранит…

Оксана вышла с бокалом вина в руках. Каждый вечер в последние дни она встречала Машу с одним и тем же бокалом, и вино в нем будто не заканчивалось. Кислый дешевый запах, от которого чесалось в ноздрях, впитывался в ковры и обои.

– Голодная? – спросила Оксана с порога и прищурилась. – Чего принесла? Кота?

Маша подобралась, глянула прямо и с вызовом, кивнула.

Оксана пожала плечом и вернулась на кухню.

Даже не поверилось поначалу, видимо, это сон – Маша скрючилась на сиденье молоковоза, положила голову на переноску, на холодные тряпки и висит на ремне безопасности, ее треплет из стороны в сторону, но… Нет, все же правда. Маша пришла ужинать с переноской под мышкой – хотела достать Сахарка, показать всю серьезность своих намерений, но кот шипел и не давался. Измерили сахар: Маша сгорбилась, увидев огромные цифры на дисплее глюкометра, вспомнила недобрым словом пирожок.

– Лысый? – Оксана снова отхлебнула вина.

– Да. Старенький, надо уколы ему покупать…

– Это ты у Димы проси.

И все. Маша разогрела еду, сунула Сахарку немного вареной картошки в мундире, попила чай. Ей все казалось, что Оксана поставила ее, Машу, на паузу, – сейчас ворвется на кухню и, не повышая голоса, сделает так, что завтра же Маша поедет в приют и стыдливо оставит кота на пустом первом этаже, даже записку не напишет. Стасова тетка доказывала: лет мало, мозгов нет, зачем тебе больное животное, да еще и без родителей приперлась – самоволка, выставят тебя из дому с ним – и правильно сделают, недели не продержишься. Маша пунцовела ушами и доказывала, что справится: что сама себе колет инсулин, что привыкла заботиться обо всех вокруг, что не может по-другому. Рассказала даже немного об Анне Ильиничне, хоть и не хотела, – стыдным и горьким казалось вспоминать о старушке и ее любви, столь огромной, что, даже поделенная на четыре части, она занимала все Машины мысли. Заступился и Стас – сказал, что пусть хотя бы попробует, денег-то с них за это не возьмут, а вот вредный Сахарок уедет подальше.

Тетя пообещала приехать с инспекцией и потребовала, чтобы завтра же ей позвонил кто-то из Машиных родителей.

– Они не родители, а опекуны, – от злости и бессилия рубанула Маша, но тетю это не смутило:

– Да хоть птеродактили. Мне надо убедиться, что они согласны покупать лекарства дорогущие и вообще животное спасать.

Маша пообещала бы все на свете. Она выслушала кучу заверений в том, что силенок у нее не хватит, и только больше утвердилась в своих планах. Подписала столько бумаг, будто собиралась взять ребенка, а не кота, – хорошо еще, что денег не попросили. Отдали ей несколько пакетиков диетического корма, переноску на пару дней, даже простыни и тряпки нашли. Тетя печально трясла головой:

– Дети ж вы, дети…

– Не брюзжи, – говорил Стас.

Маша вышла из приюта выжатая, выпотрошенная, но глянула на медленно сыплющий снег, прижала к груди переноску и почувствовала такой жар, такое безотчетное и явное счастье, что захотелось вернуться и расцеловать в обе щеки и Стаса, и вредную его тетю. Оставалось лишь пережить препирательства с Оксаной, которые с каждым метром приближения к дому казались все невыносимей и яростней. Но первый и самый важный шаг Маша сделала – Сахарок был с ней.

А тут тишина, спокойствие. Негромкое чавканье в переноске (потом Сахарка всю ночь рвало этой картошкой, а до Маши дошло, что она совсем забыла про диетический корм в пакетиках), приглушенный кухонный свет и Оксана, которая так и не вернулась из комнаты. Маша несколько раз вымыла руки теплой водой, выпила отвар шиповника, чтобы хоть немного справиться с гипергликемией, немного поела сама – аппетита не было.

Папа ждал ее в комнате: сидел в кресле, зажмурив глаза, и прислушивался. Его идеально гладкая, только что выбритая голова чуть светилась, будто внутри зажгли лампочку – папа ненавидел застрявшие в стоке волосы, волоски на подушке и на полу, а поэтому сражался с шевелюрой упрямо и самозабвенно, пару раз даже, увлекшись, сбривал брови подчистую, но Оксана поговорила с ним, и «эта дурость прошла».

– Чего слушаешь? – спросила Маша издалека, прижав к груди переноску.

– Дом. – Папа едва разомкнул губы. – Пойдем, вместе со мной послушаешь.

Раньше Маша вскарабкалась бы к нему на колени, но сейчас такая туша вдавила бы худенького отца в подушки по самый подбородок, а поэтому Маша устроилась на твердом подлокотнике. Папа чуть сдвинулся вбок, освобождая ей место, выдохнул, словно Маша потревожила невидимую музыку дома. Она взгромоздилась на кресло, как облезлый потрепанный грифон, поскрипела, зажмурилась.

Возился в переноске Сахарок. Булькало вино из картонной коробки, все громче бормотал телевизор, шипел паром утюг – видимо, Оксана гладила рубашки на завтра. На улице прогрохотала и сразу же затихла музыка, кажется, шансон из проезжающего такси.

– Слышишь? – спросил папа негромко, бессильный наполнить легкие воздухом.

– Нет, – честно призналась ему Маша.

Папа был один из немногих, перед кем она не скрывалась и не боялась говорить то, что думает на самом деле. По сути, он оставался почти единственным – чем-то Маша могла поделиться с Сафаром, что-то доверить доброй Дане, но ближе папы у нее никого не было.

– И фиг бы с ним тогда, с домом. – Папа открыл серые, вечно спокойные глаза. – Вода шумит, стиралка у кого-то работает, новости… Музыка обыденного. Потом еще послушаем. А сейчас показывай, что за чудо-юдо ты принесла.

Папа, конечно, был Маше неродным, но если Оксана звалась исключительно Оксаной (по-другому язык не поворачивался), то папа с первого дня, как Машу забрали в новый дом, стал папой, и она даже забывала порой, как зовут его по-настоящему, не по-родительски. Он был первым, кто примчался в больницу со всеми ее документами, документами своего старшего брата и его жены – Машиных родителей, зачем-то взял даже ее метрику из роддома и несколько газет, где на обложке в коллективе почетных металлургов стояла и Машина бабушка.

Тот день запомнился плохо – что-то говорили, расспрашивали, Машу просили посидеть то здесь, то там, совали распухшую руку под рентген, потом вкатили ее целиком в белый гудящий аппарат, и Маша спокойно ходила следом, сидела или лежала, спрашивала только:

– А мама скоро придет?

Лица у медсестричек вытягивались, и девочку обступала тишина. Маша догадывалась, что мама не придет, – маму подбросило выше всех, под самые облака, и, как говорил потом новый папа, она пальцами зацепилась за самое пушистое облако, да так и осталась там. Маше это казалось предательством – в конце концов, она и сама хотела бы ухватиться за перистый бок и погулять там, в вате и свежем ветерке, но ей помешала коляска. Коляску смяло от удара, отбросило, но маленькая Маша, которая каталась под бледно-розовым козырьком и болтала ногами скорее от лени, чем по необходимости, не просто выжила, но и почти не пострадала.

Если мама улетела высоко-высоко, то папа отскочил дальше всех. Все в тот день поставили свои спортивные рекорды, а выжила почему-то одна лишь Маша. Это было слабым утешением для нее.

На память осталось несколько белых шрамов – она хотела сделать там татуировки, но не для того, чтобы прикрыть, а чтобы всегда помнить. Родители у нее были замечательные: мама запомнилась мычанием-пением, от которого Маша зажимала ручонками уши, а папа после работы по весне приносил ей первые млечно-горькие одуванчики. Маше казалось, что этого вполне достаточно для звания хороших родителей.

Честно говоря, она думала так и сейчас.

Ей жалко было, что авария случилась так рано – прожить бы с теми родителями, настоящими, хотя бы до десяти лет, чтобы лица и взгляды не смазывались в памяти, как мыльная пена, как растоптанные мягкие яблочки в осенней грязи. О родителях вспоминалось неизвестно отчего, а потом память и потеря торопливо затягивались, подживали почти без боли, и Маша нервничала по этому поводу – она же должна горевать, мучиться всю жизнь, почему же все чаще ей кажется, что это случилось с кем-то другим…

В конце концов, новые родители тоже были не промах, а папа так вообще делал все, чтобы Маша не чувствовала себя сиротой. Детдомовской. Он с детства расспрашивал про ее эмоции, почему Маша плачет и не хочет ли об этом поговорить, а она таращила глаза и рыдала, потому что не понимала, чего он требует. Но папа всегда был рядом, к папе можно было прийти с любой проблемой, папа поддерживал, папа любил.

И Маша любила его в ответ так сильно, как только могла.

Он все это время сидел и задумчиво рассматривал ее, чуть склонив голову. Она видела всполохи света в его зрачках, он будто бы вместе с ней видел искореженную, словно изжеванную коляску, которую оставили на обочине; как маленькая Маша в этой коляске, словно под панцирем, ползла до первого папы, настоящего; как фельдшер скорой помощи наспех обрабатывала раны и всю дорогу до приемника гладила Машу по слипшимся от крови волосам.

– Кот. Сахарок. Он жил у той бабули, где мы вчера убирались. – Маша усилием воли вернулась в реальность.

– Лысый? – Папа склонился, пытаясь заглянуть в переноску.

– Да, чуть-чуть шерстка есть на шее, но у Оксаны ничего не должно, ну, из-за аллергии появиться… Он старенький уже, болеет. Будем уколы ему делать.

Щелкнул замок, и переноска открылась. Сахарок, будто только этого и дожидался, зашелся рыком. Папа разглядывал кота, лицо оставалось расслабленным и спокойным. Прошла минута, две, а затем он резко сунул руку в переноску, схватил Сахарка за загривок и, не обращая внимания на кошачий визг, выволок на свет. Сахарок сжал тонкие морщинистые веки, взбрыкнул всем телом, выгнулся, но папа держал крепко.

– Сахарок, значит… – сказал он в задумчивости.

Маша ждала. Она сразу убрала переноску на пол, чтобы не дать коту шанса на отступление, прислушалась. Папа рассматривал расчесанные болячки на голове у Сахарка, впалые бока и раздутый живот, серо-розовую бархатистую кожу. Кот глядел черными, сузившимися от ярости глазами, он явно хотел вырваться и вскрыть папе горло.

Папа погладил кота пальцем по хребту.

– Ты уверена? – спросил у Маши.

И Машу прорвало. Она столько репетировала речей, подбирала слова, думала, как будет оправдываться перед Оксаной и вымаливать для Сахарка жизнь в их квартире, что теперь фразы эти, невысказанные, потрескивали внутри горячим красным углем. Маша вскочила с места, Маша бегала из угла в угол, Маша размахивала руками. Она барабанила, как гвозди заколачивая, надеясь, что хотя бы пара из них прошьет папу насквозь.

Она говорила о том, какая чудовищно несамостоятельная, слабая, что ей скоро поступать в институт в другом городе – да, обязательно в другом, – а она ничего не может сделать сама. Что боится лишний раз попросить в автобусе об остановке, что стесняется своей робости, несамостоятельности, диабета. Даже выглядит Маша как мясистый хряк, ей надо побольше гулять и поменьше жрать, но даже этого она сделать не может! Как беда – она бежит плакаться к папе, и папа долго с любовью гладит ее по жирным плечикам. А когда надо в школе разобраться с документами, приезжает Оксана и все делает сама.

А ей, Маше, пора бы научиться быть человеком. Научиться брать ответственность хотя бы за небольшое, но дело, готовиться к новой жизни и взрослеть, в конце-то концов.

– Вот это вот чудо – то самое небольшое дело? – Папа приподнял Сахарка, и тот взглянул на Машу почти с обидой. – Старичок с уколами и диетой?

– Да! – гаркнула Маша, переполненная волнением и страхом.

Это, в конце концов, один из последних ее шансов решиться на что-то большее, чем не сделать домашку по русскому или съесть кусочек шоколада с сахаром. Если она в очередной раз сдастся, даже не попробовав, – откуда ей наскрести в себе хоть немного уважения? Она уверена, что справится. Научится ставить уколы, будет кормить Сахарка по часам. Снова завела разговор про Анну Ильиничну и снова не нашла слов, чтобы описать ее любовь к коту, махнула рукой.

– Ну, – дождавшись, пока она выговорится, выдохнется и встанет перед ним, глядя влажными и печальными глазами, он освободил одну руку и поскреб переносицу, – значит, полная самостоятельность. Потом не жалуйся только. Лекарства я куплю, чего ему из продуктов надо, тоже напишешь. Но всем будешь заниматься сама, договорились?

– Да!

Он поднялся, спустил Сахарка на пол и попытался погладить его за ушами, но кот пулей влетел под диван и забился в угол. Маша крепко обняла папу двумя руками – она и не сомневалась, что он поддержит ее решение, но отчего-то без конца тряслись поджилки. Выглянула из спальни Оксана, прошла мимо них, словно не заметив. Папа гладил Машу по спине.

– Но я тебя предупреждаю, что будет очень тяжело. Ты не представляешь себе насколько. И ты должна быть к этому готова.

– Я готова!

– Ничего ты не готова. Но и эту проблему мы, если что, решим…

Оксана вернулась в спальню, и папа, шутливо Маше отсалютовав, ушел за ней. Маша опустилась на ковер – ей казалось, что квартира вертится и перекручивается, что сил у нее осталось ровно на один взмах ресницами, что день этот не закончится никогда. Спать она легла не у себя в комнате, а в гостиной – расстелила простыню на собранном диване, под которым прятался Сахарок, только бы быть с ним рядом. Лежала в темноте и шепотом рассказывала воспоминания, эмоции Анны Ильиничны, будто он мог ее по-настоящему услышать, понять.

Услышала Оксана, пришла и отправила Машу в ее комнату, заявив, что нечего бормотать по полночи. Сахарок так и не появился.

А наутро Маша проснулась первой, и в этом ей повезло – Сахарка рвало всю ночь, и ковры, полы и даже кресло оказались перемазаны розово-желтой жижей. Кот принципиально стороной обошел старый лоток и в довершение всего наделал кучу в нескольких сантиметрах от песочного наполнителя. Так что вместо измерений сахара, быстрой зарядки и завтрака Маша все утро бегала с тазом и тряпками в руках, уговаривала Сахарка не расстраиваться, со всеми бывает.

Это и правда было только начало, но Маша была настроена на дружбу, любовь и счастливый конец.

Молоковоз угодил колесом в яму, кабину встряхнуло, Сафар пискнул и расхохотался от этого. Маша улыбнулась ему – в кабине было уютно, не хотелось даже думать о плохом. На зеркале покачивались замызганные одноразовые маски, Сафар недавно переболел и все еще не чувствовал запахов, но тут, в молоковозе, для Маши было куда безопаснее, чем в автобусе. Поняв, что никаких откровений от нее он так и не дождется, Сафар прокашлялся:

– Я это, чего попросить-то хочу… Разделишь мои воспоминания с родственниками?

– Тебе лет-то сколько? – хмыкнула Маша, но Сафар не ответил шуткой или привычной для его усталого лица улыбкой.

Он вообще не ответил – сосредоточенно смотрел на дорогу и двумя руками держался за руль.

Тишина повисла скверная, липкая. Маша проснулась окончательно, взглянула Сафару в лицо:

– Ты чего… правда, что ли?

– Да все нормально. – Он отмахнулся, но нервно, с напряжением. Маше стало не по себе. – Сердечко пошаливает, оно у меня увеличенное чуть ли не с детства, мать смеется: «Большое сердце, большой человек». Колоть стало, ну, как иголочкой, я – к терапевту. Операция будет, в общем. Месяц и семнадцать дней. Я так уточняю, просто на всякий случай…

– Ты, – Маша надавила на слово голосом, будто это оно было во всем виновато, – просто на всякий случай не стал бы ничего говорить.

– Так заберешь или нет?

Маше хотелось ударить кулаком в стекло и закричать, что он не умрет, потому что такие улыбчивые и полные радости Сафары обязаны жить до ста лет, радоваться и радовать всех вокруг своих светом. Что он молодой и, как бы ни барахлило сердце, врачи вылечат. Что про эмоции и память стоит говорить, только когда совсем плохо, а с ним все хорошо, хорошо-хорошо, ХОРОШО! Это невозможно. Так нельзя, неправильно.

Зарыдать, в конце-то концов.

Вместо этого Маша шмыгнула носом, вытерла его рукавом и кивнула:

– Заберу. Точно.

Он глянул на нее странно, но согревающе:

– Спасибо. Взрослеешь, Маш. Правда, что ли, кот на тебя так действует…

– Еще как действует, – вздохнула она и, собравшись, начала свой долгий и тяжелый рассказ о том, как они с Сахарком пытались привыкнуть друг к другу, сжиться, справиться. Смириться.

И как ничего у них не получалось.

Глава 11

История из общаги

– Ножками шевелим, – буркнула Дана, дергая Алю за руку.

Младшенькая изо всех сил бежала следом, сбивалась, повисала мешком. Лешка брел за ними, длинноногий и сутулый, с великоватыми для его худого тела руками. Он вечно вырастал из брюк, рубашек и курток, а мама жаловалась, что у них нет столько денег ему «на шмотье». Лешка шмыгал носом, как будто был в чем-то виноват. Он то и дело заглядывал в телефон, но с легкостью поспевал за Даной.

От ветра ныли зубы, и ей казалось, что каждая щетинка на бритой голове покрылась ледяным панцирем. Солнце ползло к горизонту, огромное и рыжее, как вылинявшая собачья шерсть. Надо было успеть добежать до темноты.

– Слушай! – прикрикнула Дана на брата, злясь на себя, на всех вокруг и понимая, что неправа. – Может, без телефона быстрее будем идти?!

– Не будем, конечно, – философски ответил Лешка, – а так еще и с удовольствием топаем.

– Если ты не уберешь мобильник, я тебя убью, – пообещала Дана. – Будет тебе удовольствие.

– А долго еще? – Аля запыхалась.

– Почти пришли. Каждый день тут ходим, а ты все спрашиваешь и спрашиваешь.

– А мы же к папе идем, да?

– К папе.

– А папа сегодня добрый или злой?

Дана задумалась.

– Если успеем, то будет добрый.

В кармане, не умолкая ни на минуту, жужжал мобильник. Волонтеры ждали Дану в новой квартире, и сама она с нетерпением ждала, когда передаст малышню с рук на руки и уедет в наступающую ночь, в новую человеческую память. Машину она решила сегодня предусмотрительно не брать, слишком уж мрачный ходил отец в последние дни. Ей пришлось сбегать в садик за Алей, Лешку сунули в довесок, чтобы Дана проветрила брата, растрясла его, но Лешка упрямо не хотел трястись и переписывался с кем-то, сохраняя таинственное выражение лица.

Дана резко остановилась посреди улицы, Лешка ткнулся ей в спину и отступил. Аля дернула сестру за рукав:

– Ты же замерзнешь…

Только сейчас до Даны дошло, почему телефон не успокаивается. Звонили не девочки, не злой Виталий Палыч. Звонил отец.

Кожа на руках побагровела и стала резиновой, Дане пришлось подуть на пальцы – сенсор не работал. Солнце скрылось за каскадом многоэтажек, Лешка подпрыгнул на месте и открыл в телефоне игру, Аля прижалась к ногам старшей сестры. Окатило горячим в груди, но Дана понимала, что это обман.

– Я долго буду вам названивать?! – вместо приветствия заорал отец.

Дана спокойно улыбнулась Але и ответила так ласково, как только могла в этом красно-голубом леднике, по ошибке казавшемся улицей:

– Мы уже возле дома.

– Беги быстро, с мелкими посидишь. Я отъеду по делам.

Дана поперхнулась:

– Но я же отпрашивалась на вечер!

– Перенесешь.

– Я не могу, это срочно.

– Опять жмурики? – Видимо, поездка отцу предстояла хорошая, потому что он казался на удивление терпеливым. – Не последние в твоей жизни, ничего страшного. Пусть Алексей математику решит, и Алю искупаешь вечером.

– Но…

– Ты глухая?

Дана замолчала. Она знала, что бесполезно уговаривать и умолять, отец уже все решил. А она мысленно была там, в новом чужом доме, слушала, как ехидная Галка измывается над Палычем, как Кристина скребет карандашом в блокноте, а Маша тихонько плачет, гладя вышитое крестиком полотенце.

– Не грусти, – хмыкнул отец в ответ на ее молчание. – Ты же не девочка по вызову, можешь и отказаться. Все, я уехал.

Дану передернуло, а отец сбросил вызов. Гудки. Зашвырнуть бы телефон в заснеженные колючие кусты, растоптать его, разломить экран, чтобы отец никогда больше не смог ей дозвониться…

– Новый план! – скомандовала Дана. – Мы не идем домой, мы бежим на остановку. И едем на приключение.

– Приключение… – Аля от восторга шептала так тихо, будто боялась спугнуть.

Лешка покосился на старшую сестру из-под челки, но благоразумно промолчал. В конце концов, Дана ведь обещала как-нибудь показать им мир волонтеров, память других людей. Значит, это случится сегодня.

…Через последний двор пришлось нести Алю на руках – она устала и замерзла, хныкала без остановки, просилась к маме. Лешка лез из-под локтя, вытягивал длинные руки и предлагал передать маленькую ему, но Дана упрямо шла вперед. Ничего страшного, эта ноша не тянет, даже если руки смертельно затекли.

– Глупо нас туда вести, – в очередной раз сказал Лешка.

Губы у него налились синевой, будто он объелся черной смородины. Дана и сама уже была не рада такому «приключению».

– А куда мне вас девать? – огрызнулась она, подсаживая Алю поудобнее.

– Домой. Я бы приглядел.

– Ага. И квартиру бы сожгли, и соседей бы затопили – плавали, знаем. А отец потом меня… В общем, вместе погуляем, хоть жизнь посмотрите настоящую. Полезно для неокрепшей психики.

– Зато у тебя прям окрепшая, – фыркнул Лешка, но замолчал.

Вообще, Дана была к нему несправедлива, и если бы он еще чувствовал пальцы на ногах и на руках, то непременно бы на нее обиделся. Он много раз оставался без надзора старшей сестры, когда Аля еще только родилась, быстрее всех менял подгузники и даже несколько раз кормил ее смесью из бутылочки (правда, однажды чуть не обжег ей губы, но для его возраста результаты все равно были выдающиеся). Дана порой перегибала с заботой, но тоже не считала это преступлением.

Нужный им дом оказался общагой.

– Так, дети мои. – В темном закутке за подъездной дверью Дана поставила Алю на ноги и полезла за телефоном. – В наши приключения врывается опасность.

– А драконы будут? – сонно спросила Аля, тут же разомлев от тепла.

Она стояла, покачиваясь, и цеплялась за Данины джинсы.

– Их тут даже слишком много.

– Смотри, стена сыплется, – доложил Лешка. – Кирпичи на полу…

– Добро пожаловать в реальность. Возьми ее тоже за руку.

Запах сырости чесался в ноздрях, а дыра в стене казалась провалом в преисподнюю. Дана прибавила шаг, мечтая скрыться в нужной комнате и втолкнуть туда мелких, – ей чудилось, что обитатели общаги шарят по ним взглядами даже сквозь стены. Ей самой к общагам разной степени обшарпанности и заброшенности было не привыкать, но вот Аля, которая снова проснулась и теперь жадно вертела головой по сторонам, и напряженный Лешка, в лице которого вновь проступили отцовские черты…

Стены шелушились масляной краской, как обмороженная кожа, фанерные двери чередовались с черно-железными, решетчатыми или литыми. Мягкий пух Алиной рукавички колол Данины руки. Редко какой мешок здесь добирался до помойки, целлофановые свертки и пакеты складировали по углам, щедро присыпая очистками и бутылками с гниющим молоком. Запах с каждым этажом становился все гаже, Лешка прикрыл лицо рукавом, Аля чихнула.

Бежать, бежать отсюда, спасать малышню! Но Дана не привыкла так просто сдаваться. Никто ей не испортит сегодняшний вечер: ни отец, ни общага.

От волнения она замечала каждую мелочь. Отсветы лампочек прыгали в глаза с горлышек бутылок, шеренгами стоявших у основания лестницы, завернутый линолеум цеплялся за ботинки, и даже бесформенный серо-сизый куль в углу напоминал человеческий силуэт. Дана понадеялась, что это просто воображение разыгралось.

– Притон, – шепнул Лешка у нее за плечом.

В последнее время волонтерам, как нарочно, попадались бабулечки – божьи одуванчики или тихие старики: один – грибник, другой – конструктор всякого летательного хлама. Чистые квартирки и собачий корм в десятикилограммовых мешках, ровные ряды закаток с пыльными крышками, одна пластиковая мыльница, зубная щетка и губка на каждую ванную… Дана расслабилась, потеряла бдительность. Ей надо было сразу уточнить у Палыча, что это за «45к». Не квартира, комната.

Взвизгнули позади дверные петли, и Дана с трудом подавила желание побежать. Тишина в коридоре стояла гулкая, приправленная чем-то нездоровым, и они будто шли сквозь тяжелый ночной сон.

Из выбитого окна на лестничной площадке дохнуло снегом.

Вот она, загадочная «45к». Дверь бледно-серая и стальная – это хорошо, если бы тут жили алкаши последние, то вряд ли они стали бы тратиться на крепкую защиту. Дана сунулась в комнату, одновременно и держа Алю рядом с собой, и заталкивая ее за спину. Она уже чуяла очередную поножовщину: въевшийся запах перегара, жирно-бурые пятна цепочкой от кровати ко входной двери, мебель со всех окрестных помоек. Все это предстоит выносить на мусорку, оттирать, вымывать, проветривать… Да уж, не с такой жизнью ей хотелось познакомить Алю.

Вместо всего этого комната светилась мягким розовым светом.

– Явилась! – фыркнула Галка, довольная, что в этот раз опоздал кто-то, кроме нее.

– Чего там такое? – Лешка старался говорить лениво, растягивал слова, но Дана слышала, как звенит от напряжения его голос. Брат подошел к ней так близко, что почти дышал прохладой в голый загривок, храбрый защитник старшей сестры. Дана подавила улыбку.

– Быстрее заходите, воняет. – Кристина оторвалась от телефона и тут же снова зашипела: – Нет, это я не тебе. Мы начинаем, да, постараюсь ненадолго. Ну какие у тебя могут быть дела? Это ж разве дело?! Я обзвоню девочек, конечно, но вряд ли кто-то сможет приехать. Да. Нет. Слушай, мне вообще уже надоело…

Дана машинально расстегнула куртку на Лешке (он гневно хмыкнул и предложил ей стянуть с него еще и перчатки), сняла с Али шарф и варежки. Даже в вечернем полумраке комната казалась светлой, и Дана чувствовала, что это заслуга вовсе не люстры на три плафона или витой лампы на письменном столе. Кажется, здесь оставался отпечаток человеческой души, искреннего желания сделать уютно и по-домашнему. Редкий случай для современной квартиры. Только вот это все же было желание, а не само счастье.

Галка сидела на кровати, на пушисто-девичьем пледе, и комкала в руках декоративную подушку в виде селедочной головы, с шуршанием перекатывая внутри нее мягкие шарики. Она подчеркнуто спокойно смотрела в окно, в росчерк на стекле и блики от люстры, но что-то в ней казалось изломанным, напряженным. Дана с удивлением оглядывалась по сторонам: ровные стопки книг на узком подоконнике, бледно-розовый махровый ковер под ногами, а на выбеленной стене – бесконечные от руки написанные стихи, цитаты, вырезки из журналов и принтерные распечатки, несколько выцветших от солнца фотографий… Комната восьмилетки. Пучеглазые медведи и лисы из чьего-то далекого детства, облезлые и кое-где одноглазые, засушенные букеты в стеклянных банках (видимо, цветы дарили хозяйке на всевозможные праздники, но выкинуть их не поднималась рука, и они сохли, съеживались, мертвели под участливым взглядом). Стены были щербатые и кривые, но выкрашенные матовой краской, общажное окно было заботливо заклеено от сквозняков, и вообще все вокруг как будто говорило Дане, что хозяйка ненадолго выбежала по делам, оставив раскрытую тетрадь у подушки, кружку с черным чайным ободком и капроновые колготки на полу.

Бедненько и уютно.

В одно мгновение волонтеров словно прорвало – они загомонили, обступили Дану и мелких, перебивая друг друга, и Аля юркнула за ноги старшей сестры. Пальчики у нее были красные и холодные.

– Ша! – негромко сказала Дана. – Детей мне перепугаете.

– Зашибись! – Голос Палыча зазвенел от злости. – Детский сад на выгуле, да? Отлично работаем, девочки.

– Работаем? – Галка заметила, как вытянулось Данино лицо, и приподняла выщипанную бровь. – О, у нас будет зарплата, здорово! Я как раз прикидывала, что сегодня сделать на ужин, хлеб с сахаром или сухую овсянку, а тут такие новости…

– Хлеб с сахаром вкуснее, – шепотом поделилась Аля, и все рассмеялись.

Воздух чуть улегся, успокоился. Палыч запыхтел, подбирая слова.

– Не с кем малышню было оставить, – оправдывалась Дана, и Лешка вновь хмыкнул у нее за плечом.

Челка его прилипла ко лбу, но он все еще стоял, прижимаясь к сестре плечом, и глядел с подозрением. Какая там малышня? Сплошные взрослые заботы… Правда, Дана и себя считала слишком мелкой и неразумной, иначе давно бы уже придумала, как решить вопрос с отцом и спасти младшеньких.

– И чего, – упрямо гудел Палыч, – при детях теперь трупы на воспоминания будем потрошить?

На него зашикали, а Маша, которая все это время стояла в углу и разглядывала исписанные мелким округлым почерком тетради, вздохнула:

– Ну зачем вы так, а?

– А что такое трупы? – вмешалась Аля.

– Это когда у взрослых нет мозгов. – Дана погладила ее по кудряшкам. – Спасибо, Виталий Павлович, за воспитание моих брата и сестры. Уж язык-то можно было и придержать.

– Тебе бы тоже не мешало. Мы начинать будем или у нас сюсюканье? – Палыч побагровел и кистями рук, и пальцами, и жирно блестящим лицом. Чуть смилостивился: – Надо же, на внучку мою похожа. Только глазки темные…

Волонтеры по очереди оставляли отпечатки в планшете, переглядывались и морщили лбы. Галка все еще выглядывала в окно, будто надеялась, что там вот-вот пройдет кто-то знакомый, долгожданный, и даже новая смерть, казалось, больше не волновала ее. Она то замирала в неподвижности, то суетилась, то прощупывала сквозь карман корпус телефона. Делала вид, что ничего ее не беспокоит. Совсем ничего. Ни-че-го. Даже Палыч поглядывал на нее с беспокойством, хоть и не решался заговорить в открытую. Молчали и остальные.

– Кого забираем хоть? – сварливо спросила Галка, все же чувствуя их взгляды. – Вдруг там маньяк-пропойца, а я барышня мягкая, непривычная к таким вещам.

– А разница? – Кристина, гневно блестя глазами, дописала очередное сообщение и сдула волосы с лица. – Все равно никуда уже не денешься.

– Да и вряд ли маньяки любят пушистое. – Маша кинула в нее розовой подушечкой с бантиками и рюшами, улыбнулась.

Галка отбила подушку рукой.

– Ты себе не представляешь, каких только маньяков не бывает. Знакомьте, Виталий Палыч.

Палыч выругался и тут же прикусил язык, вздохнул с таким видом, будто Галка забралась к нему на плечи и подпрыгнула пару раз, как отбойный молоток вбивая несчастного Палыча в землю.

– Нет, вы совсем охамели уже! Указывать они мне тут будут…

– Дети, – негромко напомнила Дана.

– Еще и спиногрызов натащили полную комнату, я вам столько всего позволяю, а вы скоро вообще… вообще… – Он осекся, словно выронил изо рта все слова, что у него были, зыркнул на Галку, но она снова смотрела в окно.

Ни на кого другого привычные вопли Палыча не произвели эффекта, и он съежился в размерах, продышался. Нормальный он мужик, Палыч. Опять, наверное, не с той ноги встал или нервничал просто, что натащил полную комнату молоденьких девчонок в очередной притон, а сам он, даже если понадобится, ничего особо и предпринять не сможет.

Дане захотелось сделать для него хоть что-нибудь. Правда, желание это было недолгим.

– Девочка Саша, девятнадцать лет. – Палыч перевел дух и отодвинул планшет подальше. – Родители живут в своем доме в частном секторе, с Сашей не общались больше года. Выгнали ее за что-то там, мать орет, как умалишенная, нормальных слов не допросишься. Говорит, что нет у нее никакой дочери.

Кристина обхватила себя руками, поежилась от неощутимого сквозняка.

– Потом все же приехали сюда, забрали все мало-мальски ценное, вам забирать ничего нельзя, только на помойку, и воспоминания разрешили передать. Сами понимаете, завещания нет, куда там, девятнадцать лет девчонке… Мать облаяла всех, до кого дотянулась. Ни слезинки, ни жалости. Бедная девочка… на машиниста-крановщика училась.

– Как я, – вставила Галка.

Вот и причина, почему Палыч такой крикливый и несдержанный, – Дана бросила на него еще один сочувственный взгляд. Хорошо хоть, уехала эта мать обратно в свой частный сектор, не пришлось ее выслушивать. От скандала никто не удержался бы.

– А от чего она, эта Саша? Ну… – Машка потопталась на месте.

Палыч покосился на Алю:

– Река, в общем. Вот.

– Утонула? Или убили? – Галка зажмурилась и снова присела на кровать. Ее ткнули в плечо, чтобы замолчала. – И чего теперь, в шарады играть? Надоело уже.

– Ниже по течению от Федоровского моста нашли, – оборвал еще не начавшуюся перепалку Палыч. – А остальное – это тебе в судмедэкспертизу, я вообще-то не врач.

– Нам папа у этого моста кувшинки рвал! – вспомнила Аля, и Дана сухо кивнула ей, уцепилась за мелкую ладошку.

Шапка с лупоглазой пчелиной мордашкой больно кольнула пальцы.

Помолчали.

– Саша, значит, – вздохнула Галка. – Ну, отдавайте нам эту Сашу. Посмотрим хоть на нее.

В стеклянной банке гудела иссиня-черная жидкость, плескалась в шторме, всплескивала и опадала. По комнате прокатилось бормотание, Кристина присвистнула:

– Девятнадцать лет?!

Казалось, что в черноте и мути проскальзывали крохотные золотисто-белые молнии. Дана зачарованно вглядывалась в них, по привычке придерживая Алю рукой, но совершенно позабыв про них с Лешкой. На фоне чистой белой стены банка с чужой памятью выглядела инородно – как прокисший чайный гриб. Вспомнились ревущий пенистый поток чуть ниже моста, мель и некрутые пороги с острыми булыжниками, на которых летом фотографировались отдыхающие или сидели с удочками рыбаки.

Где-то у кустов нашли Сашу. Реку наверняка начало сковывать первым хрупким льдом, и там, под сыростью и влажным наметенным снегом, плавала девятнадцатилетняя девушка с прокаженной душой, лежала в воде, как мертвая русалка с распущенными волосами… Захотелось выйти из комнаты, пусть даже и в общагу, но вместо этого Дана спокойно улыбнулась младшей сестре.

Палыч кашлянул:

– Ты это, мелких…

– А, да. Леш, присмотришь за сестренкой? Выйдите буквально на минутку, а мы пока… заберем Сашины воспоминания.

– Я тоже хочу! – влез Лешка.

Плечи его расправились, голос стал уверенным и хриплым, низковатым – он специально подражал то ли отцу, то ли деду, но выглядело это смешно. Он сцапал Алю за руку, шикнул на нее за тихое хныканье. Аля потянулась к Дане.

– Воспоминания можно присваивать исключительно после шестнадцати лет, да и то с согласия родителей. – Палыч устал ждать и, подхватив Алю на руки, успокоил остальных: – У меня двое внуков, чуть-чуть этой малявочки старше, так что я, можно сказать, заправский дед. Пошли, пошли, я вам такую историю про мертвяков расскажу, закачаетесь…

– Только без аппетитных подробностей, – взмолилась Дана.

Сухо пронеслось по комнате хихиканье. Ушел Палыч, ушли дети, и показалось вдруг, что помутнел и помрачнел свет, а нервозность расползлась по углам и забила в уши: остались лишь волонтеры и банка с черной душой, которую ну никак не хотелось вдыхать, разбираться, как можно было столько всего перенести к девятнадцати годам. Все медлили, и только Дане хотелось, чтобы брат с сестрой поскорее вернулись из коридора.

– Ты как? – шепотом спросила она у Галки, пока все неохотно поднимались и делали вид, что разминают руки и шеи.

– И ты туда же? – Губы у Галки дернулись. – Нормально. Выдержим.

– Звони в любое время, поговорим.

Галка кивнула и в ответ слабо пожала ее плечо. Видеть Галку такой, не желчной и колючей, не взирающей на все с усмешкой и холодком, было дико – склоненная голова, изгиб тонкой шеи и растрепанные волосы, только бы закрыть воспаленные глаза. Мама, конечно. Но не будешь же Галку заставлять…

Палыч снаружи трижды ударил в дверь, причем третий удар они явно сделали с Алей на пару, звонко и радостно, а волонтеры столпились над банкой. Отскочила крышка, запрокинулась, словно и сама не хотела соприкасаться с жижей. Под ребрами заколотилось, заходило ходуном, и Дана вдохнула во всю мощь легких. Саша рванулась к ним будто из глубокой проруби, и Дана отпрыгнула бы, отшатнулась бы, но чужие руки удержали ее на месте.

Густой липкий пар, головокружение и слезы. Машу усадили на кровать, сунули ей лупоглазую селедку в руки, и она спрятала в игрушечном чешуйчатом боку свое бледное лицо. Галка стояла, покачиваясь на носках, Кристина снова полезла в телефон, но видно было, как в ней с трудом обживается ошметок чужой души, – будто вспучивалось что-то под кожей, по лицу ходили желваки, а губы обескровились.

Дана рвалась позвать Алю с Лешкой, но торопиться было нельзя. Она села прямо на пол, скрестила по-турецки ноги. По икрам и плечам разливалась мутно-белая, мертвенная слабость, хотелось откинуться на спину и просто лежать, таращась в пыльные плафоны, как раньше вечерами напролет лежала сама Саша. Она рвалась изнутри, криком рассказывала историю.

– Отчим, сука… – сквозь сжатые зубы выдавила Кристина, строча очередное сообщение.

Дана услышала в ее голосе свой собственный гнев.

– А мать так и не поверила. И сейчас не поверит. – Губы у Галки кривились, нехорошо так, незнакомо.

Тихая девочка Саша, прилежная ученица со спрятанным под кроватью кальяном и снами, от которых хотелось сбежать. Она красила волосы в черный и стриглась под мальчика, никаких русалочьих волос в зимней свинцовой воде, но вот же она, вот – подушечки и розовый ковер, книжки, стихи…

– Не поверит, конечно. Иначе одна останется. – Дана поднялась, прокашлялась. – Скотина, как он согласился-то вообще… Ладно. Виталий Павлович, идемте!

Ей было легче всех – ее за крепкой железной дверью ждали дети, и она ждала их и не могла позволить себе провалиться в Сашу, в шелковую ночную рубашку с разрезом на бедре, в темную детскую с игрушками на каждом шкафу и тихим хрипом из каждого угла. В побег и одиночество, в общагу и под замороженный мост…

– Надо сообщить, – сквозь слезы шепнула Маша. – В полицию.

– Ага, в спортлото. – Веселясь, Галка выхватила какую-то тетрадку и принялась рвать ее: сначала смяла обложку, потом листы, буквы, и шорох сухой бумаги напомнил Дане шипение сковороды. – Никто не поверит, Машенька. Даже мама.

– Но мы же знаем, что это правда!

Машины глаза светились горячо и решительно. Сколько раз уже заводился этот разговор, сколько они спорили, стоит ли сообщать о чем-то важном, но постыдном для родственников, можно ли как-то надавить на полицию, чтобы возбудить дело о мертвом человеке, и нужно ли это хоть кому-нибудь… Кто-то из волонтеров пробовал раз за разом, но в лицо смеялись, докажите, мол, найдите улики, наболтать что угодно можно, и все затихало, не начавшись.

Дане пришлось выглянуть в коридор: Палыч прижимался спиной к замызганной стене, поодаль от него струной тянулся Лешка, а перед Алей на корточках сидел незнакомый серенький мужичок. Он пьяно хихикал и показывал на пальцах фокусы, Алька жалась стеснительно, но не могла отвести взгляда. Мужичок был рыхлолицый, совершенно не запоминающийся: стоило ему повернуться или чуть склонить лицо, как нос переползал к губам, глаза вваливались, а лоб блестел испариной. Дана дернулась и подхватила Алю на руки, прижала ее к себе.

– Присмотрел, – зашипела на Палыча.

– Барышня… – Мужичок остался сидеть на корточках, улыбаясь доверчиво и даже ласково. – Миль пардон. Не хотел пужать. Просто волшебство, ничего лишнего… личного! Ухожу, я уже ухожу.

Он растаял в полутемном коридоре.

– Да мы смотрели же… – Лешка казался виноватым.

– Нормальный мужик, – обиделся Палыч. – Мы с ним несколько раз тут курили уже, ты не гляди, что он такой на внешность. У него своих пятеро, всю жизнь по садикам и школам, клоун с сорокалетним стажем! И пальцем бы ее…

Дана грохнула дверью.

От Саши во рту было кисло. Волонтеры достали со шкафа темно-синий таз и принялись сбрасывать в него вещи для помойки. Галка сматывала шнур от электрической плитки, на которой вечерами аппетитно закипал маленький чайник, и струи его прозрачного пара подсвечивались розовым закатным светом. Полетела из шкафов одежда: сплошь черные джинсы и свитера под горло, цепи, заклепки, шипы: «Я сильная и стойкая, я выдержу…» Лишь пара платьев пылилась на вешалках, и одно из них, бело-воздушное, с широким декольте, заставило Галку поперхнуться, смять ткань и глубоко затолкать ее в мусорную кучу, утрамбовать кулаком.

– Хорошее, алкашам отдай, – вмешался Палыч.

– Нет, – с хрипом сказала Кристина, и одного этого слова хватило на всех.

Палыч всмотрелся в ее вытянутое лицо, кивнул. Поскреб потную шею, снова глянул в планшет и цокнул языком. Видимо, все его предположения подтвердились – в конце концов, он видел и истеричную мать, и того самого отчима, который не побоялся отдать Сашины воспоминания, до того чувствовал себя спокойно и уверенно. Дане захотелось выцарапать ему глаза.

– Вы идите, – сказала Палычу Дана. Малыши помогали ей, выбрасывали все без разбора. – Мы справимся.

– В этих чудесных хоромах? – Палыч ухмыльнулся. – Нет уж, посижу. Покараулю.

– Тут дверь железная, щеколда. Закроемся, и все. – Галку, кажется, стесняло присутствие Палыча.

– Ага, а вдруг украдете чего? Я присмотрю, Галина, все будем делать по правилам. – Он задорно подмигнул Але, и она, что удивительно, беззаботно рассмеялась. Кажется, они и вправду поладили с «мировым дедом».

Галку передернуло. Она нашла где-то ножницы и принялась сосредоточенно резать платье, будто не доверяла мусорному мешку, будто боялась, что его найдут в мусорном баке и станут надевать на семейные застолья, улыбаться в нем, радоваться… Никакой памяти об этом человеке. И бесконечная тоска по Сашиной жизни.

Лешка лез Дане под руку, расспрашивал, волновался – как бы она ни храбрилась, девятнадцать страшных лет все же отпечатались на лице. Ей хотелось сказать, что все в порядке. Что она просто немного устала, что Сашины воспоминания никак не улягутся в голове, что это напоминает несварение, раздутый барабаном живот, бульканье и урчание, от которого не спрятаться. Что все будет хорошо…

– Бывает тяжело, – призналась она со вздохом. – И самой Саше, и нам из-за ее воспоминаний. Но это ненадолго, я справлюсь, ты не переживай. И если я не буду закрываться от ее боли, то все пройдет спокойней. Только не расспрашивай меня ни о чем, пожалуйста. Дашь мне немного погрустить, ладно?

Он серьезно кивнул. Дана давно заметила, что если говорить с ним откровенно, не делая скидки на возраст и оленьи печальные глаза, то брат относится ко всему гораздо проще и, кажется, даже с признательностью. Ей не всегда удавалось ухватить этот момент, потому что она все еще видела в Лешке сущего ребенка, но вот от таких разговоров и ей самой, и ему всегда становилось легче.

Аля уснула, и Виталий Павлович бережно уложил ее на кровать, закутал в плед. Принялся мурлыкать то ли песенку, то ли сказку, и волонтеры переглянулись между собой: надо же, Палыч, оказывается, все-таки человек. Наверное, дедушкой он был совсем не таким, как Палыч-на-работе. Может, еще огурцы солил в банках на зиму или, чего доброго, голубей сухарями подкармливал. Удивительно.

Маша половину вечера простояла у окна, глядя в ледяную черноту, будто бы сменив Галку на ее посту. Она вздрагивала, баюкала внутри Сашины переживания, отогревала, отмаливала, оплакивала. И казалось, чем больше Маша отдавала дань памяти человеку, который так рано и беспомощно все оборвал, тем легче становилось в комнате дышать.

Они сложили мягкие тканевые шторы, учебники из колледжа, которые Галка пообещала назавтра вернуть в библиотеку, немного печенья и шоколадных вафель из навесных шкафов. Кристина выискивала хоть что-нибудь для картины, делая вид, что в упор не замечает Палыча и его приказа ничего с собой не брать, но вещей нашлось отчаянно мало. Саша просачивалась хрупкостью в каждую вещицу, но ни одна из них так и не смогла понять и отразить ее саму. Никаких личных записок или дневников, только обрывки чужих фраз или зарифмованные в столбик не менее чужие мысли, прикрывающие пустоту белых стен.

Саша хотела выучиться на юриста, но поступила в колледж на крановщицу, лишь бы сбежать от родителей после девятого класса. В неуютном домишке с собственным огородом и баней по-черному остался ее младший брат, косоглазый и беззубый, смешной, с самым чудесным на свете смехом. Осталась там и половина самой Саши.

На все рассказы об отчиме мать костенела лицом и кричала, что Саша выдумывает, только бы сломать ей личную жизнь. Не помогало ничего: ни смазанные, сделанные на телефон фотографии, ни окровавленные тряпки. В конце концов Саша устала сражаться и спряталась в пропитой дешевой общаге: местный слесарь без разговоров приварил щеколду к новой железной двери, а потом при встрече угощал то румяным яблоком, то пастилкой. Саша надеялась сбежать, но легче не становилось. Глаза отчима таращились на нее со стен и из глухо-черных окон, глядели с чистых тетрадных листов.

Дана понемногу отдалялась от Саши – та тускнела, превращалась в нечеткое воспоминание вроде старого фильма, который и запомнился картинкой, но вот о чем он был, о ком… А рыбалка, например, осталась. В шкафу волонтеров ждал здоровый пластиково-прозрачный короб с мелкими ячейками, где лежали грузила, крючки, блесны, мотки лески на белых, выгоревших палочках… Под кроватью пылился спиннинг, главное Сашино сокровище, а в спичечном коробке на дне рюкзака осталась блесна-талисман: поеденная ржавчиной рыбешка с единственным уцелевшим пером, бледно-розовым, облезлым. Дана дотронулась до нее, ледяной, пальцем, царапнула кожу, но кровь не выступила.

– Сокровища. – Палыч задохнулся. – Дайте я гляну…

Зеленые рыбешки с рисованным блеском в резиновых боках, воблеры и божьи коровки, хрупко позвякивающие хвостики и разрисованные бело-черные глаза – из коробки пахло подгнившей тиной и речной водой, рассветом, туманом в пойме реки. Саша убегала на рыбалку, как только приходила весна и снег чуть сходил с полей, – устраивала складной стул среди сухих камышовых зарослей, без конца поправляла камуфляжные штаны и обжигалась чаем из термоса.

– Ты улыбаешься, – заинтригованно шепнул Лешка.

Дана и правда сидела на ковре, раскачиваясь, и вслушивалась в плеск рыбин и лягушачье кваканье, следила то за ярким пятном поплавка, то за туго натянутой леской. От запаха жареных карасей на кухню тянулись обитатели общаги, и Саша щедро угощала всех уловом. Пыталась заговаривать с женщинами, но те отворачивали плоские серые лица и кутались в байковые халаты. Саша тянулась к детворе, но ребята глядели на нее недоверчиво и, едва ухватив горячий хвост, обжаренный в яйце и сухарях, мигом прятались за дверью. Саша не расстраивалась и из-за пустых вылазок на реку, она готова была вечность сидеть на берегу, слушая тишину и разглядывая плывущие по течению листья.

Никто не заметил, как проснулась Аля. Она нашла выпавшую из короба блесну и проколола палец, зашлась негодующим ревом. Дана с Кристиной вместе кинулись к выдвижному ящику стола, где хранилась перекись водорода. Лешка, устав таращиться по сторонам, снова склонился над телефоном, а Маша сидела у него за плечом и подсказывала. Комната быстро подошла к концу: последним завернули ковер, и Галка похлопала по его мягкому боку, как будто прощалась с верным другом.

– А это куда? – спросила грубовато, почти по-мужски.

Дана всмотрелась в ее лицо.

– Сам отвезу… – Палыч заалел кончиками ушей. – Нуждающимся.

– Ага. – Кристина обнажила зубы в ухмылке. – Нуждающимся Виталиям Павловичам.

– Разговорчики! А то я не знаю, как вы и деньги тащите, и коробки эти свои, «для искусства». – Он тоненько передразнил. – Ну-ну. Нечего мне тут святых строить.

– Мы вообще-то память пытаемся сохранить… – подала голос Машка.

– А я чего, по-вашему, ворую?!

Поспорили еще, но как-то нехотя, словно по привычке. Незаметно сами для себя разбрелись по домам. Галка побелела губами от телефонного звонка, но после короткого разговора выдохнула, кивнула Дане и уехала к матери. Вызвала такси Маша, сбежал Виталий Павлович с добытыми блеснами, и только Кристина никуда не торопилась. Дане тоже пора было вести мелких домой.

На улице неожиданно потеплело: с неба хлопьями валил мягкий снег. Сияющее покрывало чуть приглушало холод, идущий от земли. Аля замешкалась на крылечке, пытаясь ухватить пригоршню белых мух варежкой, Дана в полные легкие дышала морозом, Лешка улыбался. Кажется, приключение удалось.

Вместо дома они пошли на детскую площадку в соседний двор. Дана присела на качели, поскрипывающие от мороза, как несмазанные механические суставы, а мелкие взялись за очередного снеговика. Снег пошел сухой и пористый, он не лепился, и Аля капризничала, а Дана покачивалась на месте и прислушивалась к засыпающему городу. Едва тлели над их головами окна в девятиэтажках, проносились мимо собаки, волоча за собой на поводках хозяев, снегопад глушил и звуки, и запахи. Даже мыслей в голове не осталось, все укрыло густой белой тяжестью.

Молчала и Саша, разглядывая последний снег.

Дана искала среди туго набитых туч проблески колких звезд, носки ее ботинок цеплялись за мерзлую землю.

– А чего эта Галка такая странная? – спросил Лешка, когда очередной ком из свежего снега рассыпался, словно сахарная пудра, и Аля вновь захныкала.

Дана не хотела отрываться от неба:

– У нее мама умирает.

– А разве можно без мамы как-то? – Аля уже вовсю топтала так и не родившегося снеговика, и Дане пришлось вмешаться, потуже затянуть ей шарф и поправить варежки, чтобы не простыла. Ветром кусало за лицо.

– Без мамы… Можно, наверное. Я не знаю.

– Лучше бы без папы. – Лешка смотрел себе под ноги, будто надеялся отыскать там ответы. – А отец у нее есть?

– Нет, она его не видела никогда.

– Везуха…

– Да ладно вам. – Дана поморщилась. – Нельзя так говорить. Без папы и уж тем более без мамы всем непросто. А идеальных людей вообще не бывает.

– Да лучше уж одним жить, чем… – одними губами шепнул Лешка, и снег съел его слова.

Аля вскарабкалась к Дане на колени, и, кажется, минула бесконечная полярная ночь, прежде чем снегопад перешел в колючую ледяную крупу, а потом и вовсе оборвался на полуслове. Двор сиял белым, холодным светом, от ветра приходилось закрывать сестру рукой. Скрежетали качели, умирал свет в окрестных домах. Дана надеялась, что к их приходу отец еще не вернется после своих дел, и радовалась малодушно, что малышня будет толкаться с ней плечами в прихожей, – при них отец не посмеет ударить.

В тот вечер внутри у Даны мелькнуло счастье: маленькое и очень торопливое, разлилось по рукам и ногам неизвестно от чего: то ли от снегопада, то ли от упокоившейся Сашиной души. Дана потянула за цепочку соседние качели, обхватила рукой Лешку и крепко прижала Алю к груди. Шепнула им:

– Я всегда с вами буду, чего бы мне это ни стоило. Всегда. Верите?

– Верим! – с такой серьезностью ответила Аля, что они засмеялись.

Счастье, пойманное на остро заточенный крючок, сорвалось, ушло в глубину. Пора было возвращаться домой.

Глава 12

Куда он исчез?

Маша выскочила из квартиры, и с грохотом захлопнулась дверь у нее за спиной – ошпарило испугом, что из-за этого проснется папа, будет долго крутиться между подушками, вздыхать и вспоминать бессовестную Машу. Нет, папа ведь уехал из города, можно не переживать. Хотя бы из-за этого. Маша помчалась вниз, перепрыгивая через три ступеньки, – утренний сахар снова подпустил к горлу слезы, и Маше хотелось разогнать кровь в неповоротливом, неловком теле. Она вылетела в зимнее утро в распахнутой куртке, со взмокшей грудью и шеей, набрала снега в ладони и изо всех сил растерла лицо. Кислорода не хватало.

Она не справлялась. Она не справлялась уже довольно давно, но только сейчас начала впускать в голову эту простую мысль, и та тонким змеиным телом сворачивалась в мозгу, шипела, прокусывала ядовитым клыком. От пальцев воняло влажной кошачьей шерстью, чистящим порошком и желудочным соком, кислотой, которую Маша все утро оттирала с ковров и линолеума. Она должна бы уже привыкнуть, каждый ее день начинался так – Сахарка кормили исключительно вареной курятиной и дорогим премиальным кормом, весь день кот прятался то за шторой, то под диваном и чувствовал себя вроде бы сносно, но по ночам тихо, лишь бы не попасться, вытворял свои грязные дела. Маша плакала, набирала в чашку теплую воду, разводила мыльный раствор и споласкивала, терла, чистила… Сахарок с ехидным прищуром наблюдал за ней со шкафа. Он будто специально издевался, хотя коты не умеют издеваться, не должны, и Маша не думала, что в этой расчесанной лысой голове может быть такая хитрость, такая ненависть.

Она начала называть его Солонкой – думала, может, это из-за прозвища, которое никак не вязалось с ее диабетом. Сахар от слез поднимался настолько, что Маша рыдала и глядя на глюкометр, и вытирая пробитый палец спиртом, и вкалывая максимальные дозы. Оксана все больше молчала; когда они с Машей оставались в квартире вдвоем, тишина сбивалась в комки лежалой шерсти, и Маша ходила в ней, как сквозь простуду, дурную бесконечность. Лишь иногда Оксана позволяла себе наморщить нос:

– Тебе надо меньше обжираться.

Она наверняка думала, что нервотрепка – это оправдание для таких слабачек, как Маша. Всю жизнь Оксана пыталась вырастить из приемной дочери человека храброго и стойкого, но Маша тянулась слабенькой, пряталась за ее коленками и бесконечно ревела. Отсюда росли ноги и Машиных увлечений: кружки по кройке и шитью (потому что Оксана любила рукодельные вязаные жилеты или брошки из бисера), попытки прыгнуть тройной тулуп на дорогущих коньках, школьный хор, гимнастика… Маша раз за разом порывалась доказать, что ее забрали из детского дома не напрасно, что она справится, она будет полезной. Отсюда же по нескольку раз за вечер переписанные домашние работы, чтобы ни одной помарки, отсюда истерики из-за троек и четверок.

Маша упрямо пыталась стать той, кем не являлась. И оттого, что такой жизнью у нее никак не получалось жить, становилось лишь хуже.

Оксана варила брокколи и цветную капусту, по ложке булгура или безвкусной гречки, ставила куриную грудку на пар, и Маша послушно давилась пресным, постным, забыв и про отрубной хлеб, и про сушки, и про хлебцы, не говоря уже о чем-нибудь вкусненьком. Хотя бы сахар для Оксаны она должна была удержать в норме… Вот и сегодня Маша завтракала твердым сыром и обезжиренным творогом – единственным, что позволялось при ее гипергликемии. Живот урчал от голода, и Маша, плача, жевала колюче-ледяной снег.

Отвлекаться. Надо отвлекаться. Вечерами, наревевшись, Маша читала статьи по психологии – как обрести смысл в жизни, как бороться со сложностями или справляться со вспышками агрессии. За последние недели она расколотила несколько рамок с фотографиями, одну кружку (бледно-бежевую, с нелепыми детскими пчелками, которую ненавидела), разбила костяшки пальцев о стену. Бешенство чередовалось с унынием, и Маша замечала, как вязнет в этом все глубже и глубже, уходит по самую макушку. Кто-то из интернет-психологов рекомендовал ей смотреть на три предмета вокруг, вслушиваться в четыре звука, произносить пять слов – в общем, заземляться, возвращаться в реальность.

И Маша заземлялась. Может, именно поэтому она одной из первых и заметила пропажу рыжеволосого из параллельного класса.

Мысль промелькнула, не давшись в руки, и Маша туго застегнула куртку – от ветра онемел подбородок, посинели ладони. Злость всегда приходила с дрожью: хотелось или заорать в черное небо, или пнуть ни в чем не повинную лавочку, но Маша всматривалась до рези в глазах: разбитая фара у соседского форда, черные росчерки маркером на деревянных рейках, глубоко утоптанные следы. Из подъезда вышла Оксана – она пахла терпкими, горько-сладкими духами, пушистый ворот шубы едва прикрывал ее тонкую шею, а губы красиво темнели на строгом лице. Маша все бы отдала, чтобы стать хоть немного на Оксану похожей, пусть даже и внешне.

– Едем? – спросила Оксана, глядя куда угодно, лишь бы не в Машино лицо.

Та кивнула. Достала маску – в школе снова ввели карантин и оставляли учеников в одном кабинете, но Маша надевала маску еще у подъезда. Будь ее воля, она закрыла бы марлей все лицо: и обломанные ресницы, и толстый нос, и лоб в прыщиках, спряталась бы, как в кокон, но на таких сумасшедших точно будут пялиться во все глаза.

Заднее сиденье, Оксанина любимая музыка, молчание.

Маша немного забылась, отвлеклась от Сахарка и переключилась на Колю. Мысль – ее единственное спасение, друг и советник, который не уедет, не пропадет, не предаст. Значит, надо пользоваться.

Колей и был тот конопатый рыжеволосый парень из «бэшек». Маша долго не могла понять, что же беспокоит ее на переменах. Тогда она бегала в столовую, покупала кружку чая без сахара (там продавали пирожные-корзиночки с вареной сгущенкой, пирожки с картошкой и грибами, яблочные слойки, но Маша брала один пустой чай и отходила подальше), в одиночестве сидела за столом, вглядываясь в широкое панорамное окно. На пришкольной аллее ветер рвал с деревьев замороженную сухую листву, и та, уже мертвая, билась о стекло раненым стрижом. Маша слушала чужое щебетание и уверяла себя, что успокаивается.

Но рыжий Коля пропал и больше не встречался Маше на пути. В очередную пожарную тревогу всех выгнали в школьный двор – сработала сигнализация, и директриса с выпученными глазами бегала по этажам, а учителя слабыми мотыльками бились в закрытые двери запасных выходов. Пацаны искали по карманам сигареты, девчонки хихикали, радуясь, что сорвалась физика или геометрия (у Маши была литература, и ее класс расстроился – лучше бы химия или алгебра, на худой конец). Стоять под холодным, продрогшим небом было сложно, все мерзли и перетаптывались, обнимали друг друга раскрасневшимися руками под тонким шифоном рукавов, но, пока учителя не убедились, что тревога была ложная, классы оставались пустыми. Куртки забыто висели на вешалках, Маша растирала плечи и разглядывала соседний класс – они стояли такие же бледные и хохочущие, с синевой на губах, но шапки медных волос среди них не было.

Ее не было нигде – Маша, захотев поиграть в сыщика, иногда заглядывала к «бэшкам», чтобы проверить, появился ли рыжеволосый, или на его месте теперь сидит кто-то другой. Выяснилось, что зовут его Коля, живет он без отца совсем неподалеку от школы, водит младшую сестренку в садик. Коля не появлялся уже месяц, и учителя говорили «бэшкам», что он с семьей переехал в другой город.

Как-то вечером, когда Оксана опрокинула на дуршлаг пропаренный бурый рис и покрошила в салатник помидоры, пахнущие свежескошенной травой и на вкус ровно такие же, как сено, Маша с приемной матерью разговорились – такое бывало редко, приступами, и все еще удивляло.

– Чего там за расспросы у тебя в школе? – спросила Оксана лениво, пока Маша пристально следила за каждым ее движением. Как Оксана взмахивала рукой, вынимая из навесного шкафчика кружки, как привставала на цыпочки и улыбалась, просыпав горсть соли на мойку.

– Настучали уже?

– Ну чат-то я читаю. Периодически.

– Да просто кто-то с семьей уехал из города, вот и все.

– Коля, да?

– Да.

– А вы с ним общались?

– Не особо. Но его издалека видно, как бы он ни горбился. Просто интересно стало, куда пропал…

– Уехал и уехал. – Оксана облизнула чайную ложку со сметаной, единственной разрешенной заправкой для салата (нежирная, совсем капелька, просто для вида). – Голову не забивай.

У Маши внутри загудело тонкой сиреной, звякнуло – обычно Оксану не интересовали Машины друзья-подруги (несуществующие), она скорее спрашивала про деньги на жалюзи в кабинет, потому что шторы запретили после очередной проверки, про школьные обеды или драки, в которых Маша все равно не участвовала. Когда тебя не замечают, трудно влезть в чужой скандал. А тут вдруг – Коля.

Почему?

На кухню сунулся Сахарок, и Маша склонилась над ним, сложилась пополам, погладила по шершавому загривку, и кот дернулся, отбежал. Мяукнул требовательно. Оксана набросала ему в миску пресных куриных волокон, и кот зачавкал.

Мысли о Коле не ушли, наоборот, они стали приходить все чаще, звучали все настойчивей – в переезд Маша не особо поверила, а если учесть Оксанин интерес, то дело и вовсе принимало странный оборот. Наевшийся Сахарок привычно забился под диван и орал оттуда дурным голосом, а Маша снова поддалась приступу тоски, безграничного своего одиночества, и сосредоточилась на расследовании.

Она прислушивалась к чужим разговорам, слухам, шепоткам. Попробовала расспросить Юлю-моль – та в любую карантинную перемену, когда нельзя было выходить и нельзя было спускать маску с носа, сидела, таращась перед собой, и в кровь расчесывала воспаленное лицо. После того случая с пирожком Маша надеялась, что обретет если не подругу, то приятельницу, – они будут перебрасываться пустыми фразами о тесте по литературе, о разыгравшейся метели с ледяным дождем, о чем угодно, лишь бы поговорить, но Юля упрямо молчала. Молчала и Маша.

Про Колю одноклассница ничего не слышала, зато взглянула так, будто Маша встала перед ней, прорвала пальцами кожу и раздвинула ребра – загляни, мол, что у меня внутри. Больше вопросов Маша не задавала.

Выяснила немного о Колиной семье: сестренка, как и прежде, ходила в садик, мать работала в разливной пивнухе, а это значит, что переехать они никуда не могли. Вряд ли Коля сделал бы это один – в графе «отец» в школьном журнале у него стоял жирный прочерк.

В конце концов один из Машиных одноклассников с родителями побывал на кладбище – недавно у него умерла бабушка, и надо было подсыпать земли на зиму, чтобы могила не провалилась. Одноклассник заметил неподалеку свежий бело-золотистый крест, возвышающийся над остальными могилами, словно ангел с нарисованными крыльями. Венки густо укрывали землю и снег, пряталась в пластиковых венчиках выцветшая фотография, а на табличке блестело Колино имя.

Даже если бы Маша и не играла в детектива, этой новостью ее наверняка сшибло бы с ног – оба класса гудели так, что эхом отзывалось в каморке у поварих и в подвале, заваленном списанными партами и коричневыми досками. Маша не вмешивалась, только чутко слушала, ощущая себя слоном с огромными ушами-локаторами. Версии строились самые разные, одна другой кровавее, жадные слушки мелькали то тут, то там, на время все забыли и про карантин, и про учебу, и про влюбленности – остался только силуэт сгорбленно-рыжего Коли и его высокий белый крест.

– Хватит вам, – не выдержала Машина классная руководительница, закатывая глаза в приступе нервного тика. – Да, в параллели у вас умер мальчик, царствие ему небесное. Сердечный приступ, клапан митральный у него плохенький был, с детства лечили, наблюдали, но не спасли. Может, перед экзаменами волновался сильно, я столько раз повторяла – пересдать ЕГЭ на другой год вы сможете, а вот из петли в случае чего… Не надо мне, в общем, такого. Плохо вам – топайте к психологу или к врачу, а то вся школа на ушах, первоклашки шепчутся, господи, прости наши души грешные.

Классная, проговаривая все это, хрустела тонкими, испачканными в мелу пальцами и смотрела то в сторону, то на облезлый потолок, то в окно, лишь бы не на своих подопечных. Маша попыталась поймать ее взгляд – глазки под толстыми учительскими линзами выглядели крошечными и беззащитными. Маша снова не поверила ей.

А потом слухи разом перестали крутиться вокруг расчлененки, убийства из-за материнских долгов в пивнухе или донорства органов и сошлись на единственной версии, пересказанной столько раз, что Маша чутьем поняла – это правда.

Коля повесился.

Никто не знал почему, и слухи стремительно потекли в эту сторону, но Маша понимала, что поиски ее зашли в тупик, до правды уже не докопаешься. Может, он был бесконечно одинок, страдал без отца или ревновал мать к младшей сестре. Может, близкое окончание школы пугало его сильнее, чем Машу: экзамены, поступление и взрослая жизнь, где не будет помощи от Оксаны и надо решать все самой… Может, он уже пристрастился к выпивке или к чему покрепче, такое тоже бывало.

А может…

Только вот мысль о том, что человека далекого и, по сути, незнакомого, пусть и ходил он, растрепанный и рыжий, по тем же школьным коридорам, больше нет, ударила неожиданно хлестко. Вечерами Маша рано уходила в спальню, ложилась на кровать и рассматривала комнату, заполненную тьмой и бледными тенями. Был себе человек, покупал пирожные-корзиночки в столовой, получал тройки или пятерки, а потом повесился. И нет его, и больше никогда не будет.

Маша даже зашла в ту самую пивнуху, где работала его мать, – обычная женщина с тяжелым, набрякшим подбородком, облезлым носом и ловкими руками. Она выслушала сбивчивую Машину просьбу взвесить сто грамм сушеных кальмаров, одернула пуховый свитер и сделала все так быстро, что Маша не успела ее толком разглядеть. Никакой печати горя на лице, никаких черных запавших глаз – может, она не сильно плакала по единственному сыну, или хорошо держалась, или не раскисала ради дочери. Маша и тут не смогла ничего понять – глупо было надеяться, что она припрется и прочтет чужую женщину с первого полувзгляда, поймет ее боль, сможет найти нужные слова.

Лезть с расспросами Маша просто физически не смогла бы, а поэтому поблагодарила, взяла кулек с кальмарами и вышла на безлюдную улицу. Со скрипом качались железные листы на крыше, деревья отбивались друг от друга голыми ветвями, ветер пах снегом, стояла чернота.

Маша поежилась и выбросила пакетик в ближайшую урну.

Операция Сафара прошла хорошо, и кто-то из волонтеров – может, Галка или добросердечная Дана – даже съездил к нему, прислал в общий чат фото серой больничной стены с горящими желто-белыми окнами. Сафар стоял в одном из них, улыбался и махал рукой, будто ему не вскрывали грудную клетку, не давали наркоз, будто вырвали зуб и отпустили домой. Маша перевела немного из карманных денег в общий сбор – никакой помощи Сафар, конечно, не принял бы, но апельсинам и персиковому соку обрадовался, а палкой индюшачьей ветчины потрясал так, будто был охотником, а это – его желанная добыча.

Маша до сухости в горле переживала за него – когда шла операция, был урок русского языка, и Маша поняла почти с ужасом, что разучилась писать. Ручка в нерешительности царапала тетрадную разлиновку, Маша обгрызала с губы мертвую кожицу, а голос у доски казался далеким и гулким, как из железной трубы. Юля-моль не обращала на Машу внимания, как и все вокруг, но сегодня это было благом. Едва очнувшись от наркоза и не попадая пальцами по кнопкам, Сафар написал волонтерам: «Жив. Рад».

И Маша снова вспомнила, как пишутся буквы, и торопливо переписала с доски все до последней запятой, пока не стерли тряпкой, не уничтожили, не превратили во влажную меловую пыль. На тетради остались мокрые отпечатки ее ладоней.

Пока она беспокоилась за Сафара, умер Коля. Остались в Машиной памяти только буйная шевелюра, рассыпанные по щекам крупинки веснушек и худые плечи. Даже голоса не было – она не слышала, как он разговаривал хоть с кем-нибудь, а может, просто раньше не обращала на это внимания.

Это была первая смерть, с которой взрослая Маша столкнулась не лицом даже, так, по загривку пробежалось дыхание, но встреча потрясла. Да, Маша без конца ездила на волонтерства, забирала память покойников и переживала вспышку чужой смерти, иногда горячей и яростной, иногда сливочно-сладкой, иногда недоуменной, – не может такого быть! Но все это было издалека, как сериал или фильм, в который Маша погрузилась на вечер, пережила яркие эмоции, выдохнула и легла спать. Даже тот мужик из дачного, безвкусно обставленного домика быстро забывался – и синеватые ступни, торчащие из свернутого в рулон ковра, и собственная глухая ярость, перетекающая капля за каплей в спокойствие. Четвертинка чужой памяти, даже черной, даже с душком, растворилась в Маше без остатка – иногда ночью ей не верилось, что это было правдой и мало чем отличалось от концовки скандинавского триллера.

Здесь все было по-другому. Маша не видела, как Коля болтался в петле, не помнила выражения его лица, и даже крест, золотисто-белый, стоял на далеком кладбище невидимым, нереальным для Маши, а она поднималась по ступенькам на третий этаж, к кабинету русского, и застывала, схватившись за перила.

Несколько месяцев назад за эти же перила мог держаться и Коля.

Она находила рыжие волосы на подоконниках, которые технички часто «забывали» протереть во время уборки; она будто бы слышала шарканье Колиных шагов (конечно, это был другой человек) или вспоминала, как он дергал куртку с крючка, и Маше казалось, что такими рывками он рано или поздно оборвет петлю. Что подумывала вообще подойти к нему, такому же тихому, одинокому, как и она сама, а теперь он лежит в гробу и через пару лет превратится в белые хрупкие кости.

Мысль эта пугала, завораживала. Сколько бы Маша ни ездила по зову Виталия Павловича, ей как-то не думалось, что рано или поздно умрут и папа, и Оксана, и даже моль-одноклассница Юля умрет, а потом (или даже до всего этого) умрет и сама Маша. Если рыжий Коля из параллельного класса смог оборвать свою жизнь, значит, все они смертны. Смертна и Маша.

И родительская смерть из детства, почти стертая, тупая и привычная, вдруг выросла до размеров отсыпной шлаковой горы за городом, на ее вершине мелькали капли ярко-желтых самосвалов, Машиных беспрерывных мыслей. Она стояла рядом со смертью и видела ее в каждом вокруг.

Еще и Галкина мать… Маше она была незнакома, но болезнь ее казалась страшной, а теперь смерть по пятам ходила и за Сафаром, а Маше, быть может, совсем скоро пришлось бы пережить и ее, хотя человек-улыбка и не мог умереть, и не должен был…

Хотелось закричать. Маша, потрясенная, впервые выглянула в реальность, лишенную Оксаниной защиты и папиного успокаивающего голоса. А тут еще и Сахарок сорвался с цепи.

И Маша поняла, что все. Край.

Когда папа был дома, они вдвоем учились ставить уколы – на инспекцию приезжала Стасова тетка, крепко хватала Сахарка, отщипывала кожную складку и вгоняла лекарство. Сахарок орал и брыкался, но, туго перемотанный полотенцем, не мог отомстить. Обижался, улетал под кровать и сутками не показывался оттуда, даже еду не брал. Маша потом ползала под этой самой кроватью с чашкой теплой воды и проклинала мечту стать взрослой и самостоятельной.

В первый день вместе с теткой приехал и сам Стас в отглаженной рубашке и свежих джинсах, причесанный. Маша металась от Сахарка к Стасову гладко выбритому подбородку, а папа отмахивался от советов:

– Да понятно, не маленькие же.

Но уколы превращались в битву: Сахарок орал и чернел огромными глазищами, то папа, то Маша не могли удержать его ни руками, ни с помощью бедер, пока инсулиновые иглы спокойно прорывали тонкую кошачью кожу. Сахарок разодрал все предплечья, искусал все пальцы и визжал каждый раз с таким отчаянием, будто вот-вот умрет, и Маша то боялась этого, то хотела со стыдом, то просто плакала.

Стас сунул ей записку со своим номером, как было принято раньше, еще до мобильников, и это показалось на удивление романтичным. Внутри Маши в последние дни бушевало столько совершенно разных чувств, что она давно не понимала себя.

– Погулять сходим? – спросил Стас и, не дожидаясь ответа, губами прижался к ее виску.

Губы у него были теплые и чуть шершавые, как Сахаркова лысина, и Маша замерла, задохнулась, зажмурилась и долго стояла так, сжимая записку в кулаке.

Сахарок снова завизжал, и Маша вернулась в вонючую, как бы она ни мыла и ни чистила, квартиру. Уколы и витамины, удочки-игрушки, мышки из кошачьей мяты – Маша делала все, чтобы подлечить его и подружиться, но Сахарок не давался. Она все еще помнила, как кот мурчал Анне Ильиничне, и снова плакала из-за этого. Рева-корова. Нытик. Безвольная…

Этот ряд Маша продолжала до бесконечности.

А потом папа уехал, и Маше пришлось самой ставить уколы, давать Сахарку толченые таблетки и добавки, отсыпать нужную граммовку корма. Маша думала, что просто надо войти в колею, но легче не становилось. Кот оброс болячками, из которых сочилась мутная жидкость, раздирал присохшие корочки до крови, а по ночам протяжно орал из-под кровати, никому не давая спать.

Старый лоток, лоток новый и лоток специальный, на который Маша потратила столько накопленных денег, что жаль было даже вспоминать, он не признавал принципиально. Прибавить к этому ежеутреннюю уборку и мытье ковров, незаживающие кисти с тонкими бордово-черными царапинами, добавить темнеющий Оксанин взгляд и вечное молчание, которое было красноречивее всего…

А потом Сахарок понял, что этого недостаточно, и принялся драть мебель. Маша бегала за ним с криком из угла в угол, швыряла мягкими подушками, замахивалась тапкой – кот смотрел на нее с ненавистью, выгибался дугой и шипел, но продолжал раздирать когтями то кресло, то обои, то мягкие подлокотники. Рвалась ткань, торчали истрепанные нитки, отовсюду лез поролон, а Маша скупала новые когтеточки и расставляла их по опасным местам. Сахарок опрокидывал стойки, чтобы не мешались, и полосовал диван до крови – подкладка у него оказалась алая, с багряной нитью, и Маша думала, что дивану больно.

Оксана подчеркнуто не вмешивалась – Маша ведь доказывала, что это ее кот и ее ответственность, пусть теперь и разбирается. Долго стояла над продольными рваными ранами на обоях, разглядывала, будто рассчитывая, что под взглядом они затянутся, зарубцуются, а Маша от стыда боялась поднять взгляд. Она читала статьи зоопсихологов, она пыталась и криком, и шлепками, и лаской, что она только не делала.

Не работало.

Не помогало.

И когда Маша, отчаявшись, вдруг поняла, что сидит посреди комнаты на полу, рыдает и выдирает из головы волосы, что руки у нее покрыты новыми кровоточащими царапинами, а Сахарок сидит напротив и глядит с презрением, как смотрели и учителя, и одноклассники, и Оксана, и даже сама Маша смотрелась в зеркало, – она заорала так, что кота сдуло из комнаты. Побежала следом, перевернула кровать, швырнула в Сахарка матрасом, и кот заверещал, улепетывая прочь, она разбила еще что-то, и кричала, все это время кричала, и плакала, и умоляла хоть что-то, хоть как-то, она ведь живая, она не может, она…

Сбежавший кот схватился когтями за диван и, глядя бешено, беспощадно, продрал еще одну глубокую царапину.

И тогда Маша упала, и, кажется, потемнело все вокруг, и она увидела себя будто со стороны – всю черную, обездвиженную и слабую, неспособную справиться даже с жалким больным котом. Когда она снова открыла глаза, Сахарок сидел рядом и шершавым, колючим языком слизывал влагу с ее щек. Она потянулась к нему, получила новый удар лапой и снова зажмурилась.

Ей казалось, что она совсем не умеет жить.

– Приехали, – поторопила Оксана, дожидаясь, когда краснощекая и тяжело дышащая от воспоминаний Маша освободит салон.

Долго просить не пришлось – машина, газанув, уехала, а Маша осталась одна в кругу бледного фонарного света, наедине с мыслями своими, разъедающими, отравляющими, беспощадными.

Ни о чем другом, кроме Сахарка, ей не думалось, закольцованная мысль шла по одной и то же тропинке, заросшей жгучей крапивой и колючими ветками ежевики. Маше захотелось упасть в сугроб и заснуть, но вместо этого она подтянула сумку на плече и, свесив голову, поплелась к школьному крыльцу.

Глава 13

Два в одном

Мама отчего-то ездила по квартире в инвалидном кресле – колеса скрипели, цеплялись за ковры, но мама лихачила с детским азартом. Галка стояла в дверях, держа пакеты то ли с продуктами, то ли с карамелью на помин, и смотрела на нее как на чудо. Из маминой головы росли пышные, кудрявые банданы, и мама заплетала их в косу.

– Ты чего тут? – спросила Галка, но мама ее не заметила.

Скрип стал пронзительней.

– Мам! Ты же на кладбище, в гробу…

– В гробу я твой гроб видала! – расхохоталась мама и, резко заклинив колесо, поднялась с кресла. – Приснилось тебе, а ты поверила. Иди, обниму.

И Галка швырнула пакеты на пол, и кинулась к ней, и почти успела схватить… Колеса остановились, но все еще скрежетали, будили, тянули из сна. Галка просыпалась.

По потолку бродили серо-черные пятна, смешивались и разбегались, как амебы, и Галка решила, что будет разглядывать их до рассвета. Ей ночь за ночью снилась какая-то чушь: то рассыпающийся плитами дом и мама на крыше, на телевизионной антенне, лысая и раздутая; то шипящая змеей Лилия Адамовна, то Машин кот, говорящий человеческим голосом, с заточкой, зажатой в пушистой лапе… Что спишь, что нет – силы кончились.

Похороны прошли быстро и слились с суетой предшествующих дней: Галка кому-то звонила и разбиралась, выбивала скидку на венки и черно-золотой деревянный крест, договаривалась о месте на кладбище и ругалась с моргом, который не хотел выдавать ей свидетельство о смерти, а без свидетельства маму нельзя было хоронить… Галке хотелось только одного: лежать носом в стенку и подвывать своему огромному горю, которое никак не умещалось у Галки внутри и лезло отовсюду, из всех щелей, отпугивало соседок и прочих сочувствующих.

Оказалось, что бегать и ругаться даже лучше, это хоть немного отвлекало от боли. Мама в гробу была совсем на себя не похожа, и Галка формально чмокнула ее в ленту на лбу, отошла, потеснилась, пропуская соседей у подъезда. Всем руководила Лилия Адамовна, пересказывала последние мамины дни, когда та почти не просыпалась и только дышала тяжело, отрываясь душой от тела. Соседка раздавала дешевые стеклянные кружки и пакетики с карамельками, чтобы помянули, Иван Петрович ехал следом за газелью с гробовщиками, и Галка была им, неуемным и говорливым, очень за все благодарна.

Сложили подвядшие гвоздики в ноги под кружевной простыней, забили крышку гвоздями, засыпали землей. До горизонта, теряясь в мутно-белом зимнем тумане, тянулись одинаковые кресты, холмы комковатой промерзшей земли, венки и яркие искусственные букеты. Галка никогда еще не видела столько смерти разом, вспоминала и оранжевые носки, и светлый прощальный взгляд, и сводки еженедельные, как с фронта, и мелькали перед ней чужие имена на золоченых табличках. Теперь мама будет жить среди них. Ей же холодно…

Выпили. Галка купила бутылку, но Лилия Адамовна пригубила всего ничего, а Иван Петрович был за рулем и проглотил поэтому лишь одну рюмку. Замахнула горячего в живот и Дана, она мялась поодаль, смотрела круглыми глазами. Приехала Маша, сунула Галке в руки букет из четырех гвоздик и сбежала, боясь даже заглянуть в гроб.

От маминого черного блестящего свитера кололо горло, и Галка оттягивала его рукой, как удавку. Зачем было вообще доставать этот свитер, пахнущий затхло и мертво, из шкафа, зачем обряжаться в эту черноту, ради кого? Свитер душил.

Поминки Галка решила не проводить – какой смысл? С соседкой и ее мужем, а еще парой давно утерянных, но заглянувших на прощание маминых приятельниц они поели на кухне сладкого риса с изюмом, запили чаем в молчании. Ничего не обсуждали, не вспоминали – Галка от одиночества выхлебала почти всю бутылку, и от водки ей стало плохо. Соседка уложила ее в гостиной, и полночи Галка бегала к унитазу, надеясь, что ее вывернет еще и этим невообразимым горем.

На следующий день она взялась за генеральную уборку, встретила Лилию Адамовну сияющей белозубой улыбкой и постаралась не замечать косого взгляда. Позвонила Палычу и потребовала, чтобы он побольше навешивал на нее волонтерской работы, а Палыч в ответ на обычное Галкино хамство смолчал, согласился. Донесли ему уже, рассказали во всех подробностях. Галка вгрызлась в учебу – ее хотели отчислить за постоянные прогулы и долги, так что времени на рыдания не было.

И кафе помогало – Юлька пробовала поначалу Галку от работы разгружать, но та злилась и кричала на нее, легче было метаться с подносом между столиками, разнимать пьянчуг и вытирать разбитые губы у дам их сердца, чем сидеть ночи напролет и таращиться в пустое ослепшее окно. Галка брала смену за сменой, жаловалась напарницам, что денег совсем не хватает, только бы не возвращаться домой с ясной головой, не видеть пустых ампул на тумбочке, не замечать, как рассеивается родной запах.

Она старалась даже не вспоминать о матери, пусть немного переболит.

Не получалось, конечно. И облегчения никакого не появилось, зря она себя корила столько времени. Горе становилось таким беспросветным и засасывающим, что Галке казалось, будто она не выберется, – как вступила в лужу горящего битума, так намертво и вмуровалась в него, не отодрать. После смены в черный рассвет она без сил возвращалась в материнскую квартиру, закутывалась в кокон из простыни и сразу же засыпала на диване. Так ей было легче.

Даже Михаил Федорович успокоился со своими бесконечными воспоминаниями, закрутками и пазлами, которыми зарастала и комната в общаге, и пустая материнская квартира. Галка, может, и хотела бы отвлечься, но ее начинало пугать то, как старик не отпускает, сидит глубоко под ребрами, выжидает.

Заглянули девочки, якобы на новоселье. Маша мялась на краю кресла, будто боясь, что если откинется на спинку, то провалится, как в бездну, в черно-мутное Галкино горе. Кристина хмуро поздоровалась, хмуро скользнула взглядом по стенам и сразу ушла на балкон курить. Дана расставила торт и несколько йогуртов по пустым полкам в холодильнике, перемыла грязную посуду, сваленную горой в мойке.

– Поглазеть пришли? – хлестнула их Галка с сигаретой в зубах.

Маша вскинула чуть обиженные, влажные глаза, но обида сразу сменилась сочувствием, и Галке стало противно от себя. Кристина специально не стала спрашивать разрешения на курение в комнате, а Галка специально не стала ее останавливать. Пусть проветрится, а то опять будет ходить из угла в угол с кислым лицом, а Галке и своей физиономии хватало.

– Зря ты так. – Дана, казалось, похудела больше прежнего, над острыми скулами слабо горели глаза. – Мы узнать хотели, может, помочь чем надо. Или поговорить с тобой…

– Или помолчать, – мягким шепотом прибавила Маша.

Галке хотелось схватить веник и вымести их из квартиры.

Маминой квартиры.

Вернулась Кристина, упала на диван и полезла в карман за телефоном. Склонилась над экраном, почти уткнувшись в него красным кончиком носа, забарабанила пальцами, напустив на себя вид деловой и независимый, спрятавшись за этой ширмой. Маша держала у груди огромный рюкзак, и Галка догадалась, что там сидит больной Сахарок.

– Выпусти животное, – смягчилась она. – Сейчас стол вам набросаю.

Лилия Адамовна принесла мясные конвертики и свежий хлеб из пекарни, на полке все еще стояли сладкие помидоры от Людоедика, плавали в солоновато-зеленом рассоле, как в формалине. Галка нашла россыпь твердых шоколадных конфет, сообразила яичницу-глазунью, заварила чай на травах. Перед глазами мелькали материнские пальцы, срывающие пучок за пучком, вот зверобой, душица, чабрец… А это – водяная мята, они с Галкой как раз присели на камень у ледяной тоненькой горной речки. Скривило отвердевшие губы, Галка вернула их на место.

Принесла стопку тарелок в комнату, брякнула траурно на столешницу.

– Спасибо, – улыбнулась Маша и вздрогнула.

Галке показалось, что она застеснялась своей улыбки. Разве можно улыбаться, когда у человека траур? Когда вообще улыбка придется к месту? Галка подумала, что и сама бы не отказалась от свода правил – месяц рыдаем, месяц лежим на кровати, потом понемногу отряхиваемся и пытаемся приподняться на ломких ногах…

– Я не хочу, – подала голос Кристина.

– Флаг в руки. И приходить было не обязательно. – Галка поставила сковороду с яичницей на пробковую подставку и вытерла лоб. Руки вздрагивали.

– Ты это ей скажи, – фыркнула Кристина и ткнула пальцем в сторону Даны.

Та покраснела смуглыми щеками и потянулась за вилкой.

Ели молча. Маша все же выпустила Сахарка, и он сразу же забился под диван, зашипел оттуда, и Маша вздохнула. Рассказала, что он и дома не дается в руки – только раздирает когтями в кровь и прячется, еще и пронести его может, но Маша, если что, все уберет. Решила в первый раз вынести его из квартиры, может, впечатления ему новые нужны, чтобы успокоиться.

– Коту-то? – поинтересовалась Кристина.

Маша опять вздохнула.

Она украдкой отщипнула кусочек от пирожка с мясом, сунула его в рот и зажмурилась, рассасывая. Галке хотелось спросить, как ее дела с диабетом и инсулинами, но вопрос прилип к языку и смылся в желудок горячим чаем. От гастрита Галка ела таблетки горстями, но не помогало – под грудиной резало порой так, что невозможно было лечь и заснуть, боль крутила с боку на бок, бросала в жар.

Дана ногтями выскребла фарш из пирожка и позвала к себе лысого кота. Маша вздрогнула:

– Нельзя ему, диета. И так или рвет, или…

– Приятного аппетита, – влезла Кристина, что-то штрихуя на экране. Видимо, готовила очередной заказ.

– Я колю его каждый день, но не помогает. Не надо ему такую пищу, – почти взмолилась Маша и уставилась на конфеты.

– Они каменные и невкусные, – успокоила ее Галка, закуривая новую сигарету.

Она торопливо хватала горячую яичницу, обжигая язык и губы. Дана осторожно поглядывала за ней, но не лезла с расспросами, не вздыхала тяжело, вообще ничем не показывала, будто бы это не обыкновенная встреча старых подруг.

– Чего, похожа на нормального человека? – не сдержалась сама Галка.

Эта тишина давящая, эти спокойно лежащие на коленях руки – все возвращало ее в то туманно-серое утро, когда… Не думай!

– Похожа. Мы думали, ты тут в слюнях и соплях валяешься, а ты бодрячком. Уборки наводишь.

– Не время для отчаяния! – пафосно сказала Галка и проглотила мягкий, скользкий помидор, даже не разжевав.

Маша тихонько кискискала Сахарка, но тот и не думал вылезать. Галка мимолетно порадовалась, что вымыла там полы, – только аллергии у этого полудохлого зверя им еще и не хватало. Радость была тусклая, будто вынужденная, – ты помыла пол, ты молодец, надо испытать это. Надо так надо.

Но ничего не почувствовалось.

Включили телевизор, чтобы он бубнил фоном, разбавлял тяжелое молчание.

– Выпьем, может? – предложила Галка, припоминая, осталось что-то в квартире или нет. Руки чесались нажраться и отпустить себя с поводка, там с нее никакого спроса не будет.

– Хватит тебе, – поморщилась Дана. – Вся квартира перегаром провоняла.

– Поддерживаю, – подала голос Кристина.

– Давайте-давайте, поучите меня по матери горевать.

Все замолкло, даже телевизор поутих, прикусил несуществующий электрический язык, всем в комнате Галку было жаль, и становилось только хуже. Она схватила пульт и прибавила звук, но он не прорывался сквозь барабанные перепонки, застревал, а новое воспоминание о матери, ее любви к дракам в политических ток-шоу и длинным любовным сериалам по «России» укутало Галку плотным одеялом.

– А я говорила, что она вас сожрет.

Кристина все же подошла к столу, развернула конфету и сунула в рот. Сморщилась, плюнула и завернула обратно в фантик. Маша склонилась над пустой тарелкой.

– Все нормально, – сказала она с настойчивостью милосердного человека. – Мы понимаем, что тебе тяжело. Твоя мама наверняка была…

– …Совершенно чужим для тебя человеком, о котором ты ничего не знаешь и не будешь сейчас блеять эти глупости для моего спокойствия. – Галка схватила еще одну помидорину пальцами. – Хочешь солененького?

– Мне нельзя, – одними губами ответила Маша.

– Правда, прекращай. – Дана отодвинула сковороду в центр стола и поморщилась. – Хочешь побыть одна, так и скажи. Мы уйдем. А твои шуточки тут никому не нужны.

Галка картинно вздохнула, усмехнулась и отхлебнула из кружки. Ее веселили их показательно печальные лица, собственная боль делала несдержанной, желчной, будто бы разжижала застоявшуюся кровь. Неправильно, глупо, но так легче… Все же отыскалась бутылка темного нефильтрованного пива за холодильником, и Галка первой отхлебнула из горлышка. Дана протянула ей свою кружку, вылив чай в горшок с алоэ, а Маша предусмотрительно отодвинула посуду. Выполз Сахарок, забился на подоконник и следил за ними прищуренно из-за нестираного тюля. Галка помахала ему полной кружкой.

От первого же глотка полегчало – скорее Галка убедила себя в этом, чем почувствовала, но захотелось показаться радушной хозяйкой.

– И как вы с котом? – спросила она у Маши.

Та заерзала, смущаясь повторять все снова, но не в силах промолчать:

– Нормально. Оксана говорит, что смирилась с моим геморроем, но она вообще редко его замечает, я сама и колю, и мою все, и ловлю его… Папа с уколами помогает, но говорит, что это моя ответственность.

– Когда в приют обратно повезешь? – Кристина снова склонилась над телефоном.

– Надеюсь, что никогда.

– Оптимистка.

– Оставь ребенку мечту, – отмахнулась Галка, снова плеская себе в кружку.

Дана тоже потянулась, она напомнила Галке жену алкоголика, которая старается выпить побольше, чтобы муженьку не досталось и он пораньше ушел спать, а не принялся колотить ее и детей. От мысли в голове стало пусто и легко, Галка рассмеялась.

Все напряглись.

– Добро пожаловать в истерику, – пробубнила под нос Кристина.

– Ой, заткнись. – Дана говорила грубовато и коротко. – Галь, ты воспоминания оставлять будешь? Думала уже, с кем их делить?

Смех оборвался. Галка сгорбилась, втолкнула в рот пирожок и замерла, словно у нее не нашлось сил, чтобы его прожевать.

– Не знаю. Подумаю. Вас, если что, позову.

– Зови, – закивала с готовностью Маша. – Мы придем.

– Чего ты там рисуешь постоянно?

Дана чутко следила за разговором и все пыталась перевести его в нужное русло. Маша чуть повеселела, Галкино опьяневшее лицо морщилось, надо было вмешаться.

– Заказ.

– А много платят? – Маша отщипнула еще кусочек пирожка, но не ела его, катала в пальцах.

– Мне не хватает, но деваться некуда. Тебе зачем? Тебя же папочка с мамой обеспечивают.

– Папа и мачеха, – поправила Маша и, увидев кивок от Кристины, чуть расправила плечи. – Корм дорогой, уколы тоже. Хочу подрабатывать начать.

– Так ты же маленькая совсем. И рисовать не умеешь.

– Повзрослею. Научусь.

– Я могу помочь. – Дана достала вибрирующий телефон и погасила экран. – В смысле, с работой. Рефераты там, доклады… Не очень сложно, хоть и платят мало. Курсовые научу оформлять, если хочешь.

– Хочу. Хотя бы попробовать.

– Наш человек! – Галка подняла кружку, как рюмку. – За тебя, Маш. Борись, и все получится.

– Слушай, а Анна Ильинична готова? – Маша отложила растерзанный пирожок и взглянула на Кристину.

– Давно уже. Лидию дописала, еще там по мелочи… Меня эти вещи чужие скоро из дома выселят.

– А меня не вещи. – Галка понимала, что ее несет не туда, но не могла промолчать. – Меня другой человек из головы выгоняет!

И снова жалко и пьяно засмеялась. Вспомнилась Людоедик – Галка не сомневалась, что выглядит сейчас точно так же, но была еще недостаточно выпившей, чтобы этого не замечать. Маша робко потянулась к ней.

– Нет, я серьезно. – Галка положила локти на стол и заговорщически склонилась к ним. – Палыч меня вызывал на одно задание, мы вдвоем с дочерью мертвого мужика принимали. Вдвоем, прикиньте! Вот я никак… не могу с ним… это… Крепкий Михал Федорович, мерзкий мужик. Немного мне осталось…

– Галь, тебе хватит на сегодня, – посоветовала Кристина, поднимаясь. – Пойду. Меня Шмель ждет.

– Ты не слушаешь! Я говорю, что внутри… думаю, что я не Галя. Я мужик этот мерзкий, представь!

Машины глаза встревоженно округлились. Дана вытерла губы пальцами, сложила фантики и поднялась.

– Хорош сочинять, Галь. Давай, заканчиваем. Я еще посижу, помогу, если что.

– Я одна буду, – нахохлилась Галка. – Езжай.

– Но ты же…

– Справлюсь! Я трезвая. И в норме. Вон шторы буду стирать…

И, обрывая тюль с крючков, потянула его на себя. Ей помогли, заодно вылили остатки пива в унитаз, а Дана сходила за Лилией Адамовной, чтобы соседка приглядела – не натворила бы Галка дел. Та забилась в кресло и следила за ними, как за врагами.

А наутро Галка поняла, что заболела.

* * *

Силы закончились, но Галка и больной поднимала себя за шиворот и волокла по квартире, тыча носом в особенно грязные углы. Пересыпала ванну едким порошком, подклеивала отслаивающиеся обои в туалете, потом спала несколько часов, ползала под креслами и диваном, выдергивала ковер, чтобы потом бросить его на балконе и забыть. Не прикасалась к книжным полкам и комодам, боялась даже взглянуть на мамины вещи (мама после начала болезни все повыбрасывала, говорила, что выздоровеет и купит новые, а нет – Галке будет легче, но Галке не было легче, как бы она ни старалась). И дальше мерно зарастали пылью безделушки в серванте, фоторамки с выцветшими снимками, документы, сваленные кучей, – мама ненавидела разбирать бумажки…

Галка наскоро перевезла вещи из общаги, обняла вредную комендантшу, как родную, прощая ей и выброшенные из холодильника продукты, и побудки в пять утра, и яростные крики о выселении… Квартира Галку не принимала.

Галка не принимала саму себя.

Чем больше росло в ней горе, раздаваясь, как мягкое дрожжевое тесто под вафельным полотенцем, тем больше в голове становилось эмоций и памяти Михаила Федоровича. И голос, и мысли его все чаще убеждали в том, что он живой и продолжает жить, отвоевывать Галкино нескладное худое тело. Она то забывала есть, то не пила таблеток и антацидов, а то глотала горстями, то беспробудно спала или закрывала все долги за пару дней… Стены сжимались, как больной Галкин желудок.

Вечерами она сидела над пазлами и видела себя будто со стороны – на шее торчала мясистая складка, горбилась широкоплечая мужская спина, а пальцы бегали по разноцветным кусочкам так неловко, тяжело, и деревянный этот мизинец… Он тоже болел, фантом, чужая травма. Галка смотрела и не понимала, она это или нет. И, по правде говоря, не сильно пугалась.

Ее раздирало на двух совершенно разных людей, но она так сильно тосковала по матери, что едва замечала это. Словно почечная колика из далекого детства, вызов скорой и укол болючего спазмолитика – вскрик, онемение в ноге, боль впитывается в мышцы, рассеивается, и сразу же становится лучше, только ногу будто бы сняли и увезли с собой, мама даже колола в пятку иголочкой, чтобы Галка не переживала… Это онемение теперь появлялось всякий раз, когда она забывала про черные кресты в сыром холодном тумане или теряла собственную личность. А потому какой-то там мужик, поселившийся в голове, был словно обезболенный.

Еще и простуда подоспела.

Заходящуюся от кашля Галку выгнали с первой же ночной смены, чтобы она своим чиханием не забрызгала и так не блестящие чистотой столы. Галка даже обиделась – обычная простуда, зря панику разводят. Температура была невысокой, только сильно тянуло, чесалось в горле и груди. Она сходила в поликлинику за больничным, долго плутала по переполненным коридорам под бдительными взглядами старух, бесконечно сидела в очереди у бело-безразличной двери. От температуры Галка то и дело проваливалась как бы в сон, и ей чудилось, что в конце коридора маячит мама, а у мужичка справа на лавочке отрастают красно-шипучие ветвистые рога… В кабинете Галке сказали, что тут вообще-то здоровый прием, и отправили ее к другому входу. Там все повторилось заново: блуждание и огромная очередь, чихание, раздутые носы.

У Галки измерили температуру, выписали справку (она надеялась хоть немного стрясти денег с хозяина рыгаловки), а еще взяли мазок. Галка попыталась слабо возразить, что у нее обычная простуда, что пандемия пошла на спад, больницы стоят полупустыми, что раньше мазка было не допроситься, а теперь… Но даже думать было тяжело, и поэтому Галка послушно запрокинула голову и зажмурилась, когда ватка скользнула глубоко в нос. Много месяцев назад Дана звонила в Минздрав и требовала взять у них с малышами тесты, потому что к страшным головным болям прибавилась потеря обоняния. На том конце трубки ей со скукой в голосе ответили, что тесты берут только у пожилых и пневмонийных.

Но время шло. Только не лечило почему-то.

Галке позвонили через три дня и сказали, что анализ пришел положительный. Потребовали, чтобы она изолировалась, пила витамины и бессмысленные противовирусные, ела лимоны и малиновое варенье, если что – вызывала на дом врача.

Галка безропотно закрылась на все замки.

И вот тогда стало страшно.

Словно очнувшись от бреда, Галка стояла перед заляпанным зеркалом в ванной, и подбородок был густо намазан мыльной пеной, а в руке дергалась бритва. Галка отгоняла чужие мысли и раз за разом протирала светло-белые капли со стекла, словно они одни были во всем виноваты. Она забирала из-под двери заказ с пазлами, сушеным укропом и перцем горошком, стеклянными банками на засолку и долго мысленно считала, хватит ли ей теперь денег хотя бы на пшено. Похороны высосали последнее, что ей удалось скопить.

Иногда Галка думала, что говорит мужским басом, неприятным таким, с хрипотцой. По загривку бежали мурашки, и Галка отмахивалась. Ее все сильнее засасывало в Михаила Федоровича, но она почти не сопротивлялась. Забиралась в кресло, закинув ногу на ногу, набирала незнакомый номер и вслушивалась в гудки.

– Алло. – Голос смутно напоминал о чем-то тянущем, сладком.

– Настенька?

Конечно, Галку не узнавали. Не помнили.

И Михаилу Федоровичу было от этого только больней – он распрямлялся в Галке во весь рост, выталкивал ее, тошно бился в желудке, и Галка ощущала это телом: в правой руке кололо тоненькими иглами, билась жилка на лбу, пересыхали губы.

– Это Миша, – шептала Галка. – Михаил Федорович…

Трубка дышала часто и нервно. Настя была немолодой и полногрудой, с набрякшим фартуком мягкого белого живота, зато смеялась так жизнерадостно, что Михаил Федорович приходил к ней снова и снова. Она закрашивала седину гранатово-бордовым, носила хлопковое нижнее белье и обожала огородные лилии. Весной и летом под ногтями у нее чернела корочка земли, она умело управлялась со шлангами и объедала малину прямо с куста, а еще у нее было трое внуков и полное нежелание хоть что-то менять в своей устоявшейся, спокойной жизни. Встречи с Михаилом Федоровичем ей нравились давно забытой, почти юношеской любовью, но она всегда держала его чуть поодаль. Михаил Федорович понимал это и принимал ее нежелание сближаться.

Сейчас, наверное, она винила себя за это. Галка стиснула телефон и поразилась тому, что вообще набрала номер этой Насти.

– Девушка, – прошипела трубка, – вы с такими шуточками можете идти в задницу!

Будто на нее направили шланг с ледяной арктической водой: Галка встряхнулась, отбросила мобильник и уставилась на него в ужасе. Телефон прополз по ковру, шипя и выплевывая проклятья, ненависть, которые могли родиться только от большой беды. Такой, какая была у самой Галки.

Трубка замолкла.

Галка стиснула виски руками.

Пазлы лежали повсюду – на обеденном столе, на полу, на табуретках со сдернутыми мягкими подушками, засаленными, помнящими мамино тепло. Галка прятала подальше ее комплекты постельного белья, застилала кровать общажными простынями, от которых несло сыростью и чужими сигаретами, рассовывала по шкафам миски и чашки, в которых мама любила готовить салаты из помидоров и молодых кабачков, выбрасывала шампуни и душистые обмылки… В последний раз мама попросила купить ей мыла, дорогого, «шикарнючего», чтобы пахло раем, – она не просила ничего и никогда, и Галка тогда разрыдалась на кухне, понимая, что все. Истратила последние деньги, развела в тазу ароматную мыльную пену и вместе с Лилией Адамовной принесла маме, но та уже не отвечала, хоть и жила еще долго, но все в каком-то забытье.

Галка подумала, что неиспользованное мыло надо будет отвезти на кладбище.

В соседней квартире каждый вечер ругались Лилия Адамовна и Иван Петрович, гремели тарелками и врубали звук у телевизора так, чтобы орать во всю глотку. Галка лежала на диване – материнская комната стояла законсервированной, нетронутой, – и слушала их крики. Соседские ссоры, или песни Ивана Петровича, или даже телевизионный шум ее немного успокаивали. Обычные люди, обычные крики, и все такое простое и понятное, как эти два старика, смертельно уставшие друг от друга, но несогласные расстаться даже на несколько дней…

Только бы не вспоминать.

Голова болела все сильнее – вирусы росли в ней на пару с Михаилом Федоровичем, и Галка иногда слабо делала ставки, кто же убьет ее первым.

В очередное утро, проснувшись, она сперва подумала о похмелье – спекшиеся глаза не открывались, нос не дышал, а тело ныло, словно избитое. Галка застонала, перевалилась на твердом диванном боку, взмолилась и вспомнила. Обмякла, полежала немного и встала за горячим чаем. День встречал ее ярким негреющим солнцем и кислотным небом, от которого горели глаза. Хотелось проспать столько, чтобы забыть и о болезни, и о себе, и о матери, но… Нет, о маме забывать не хотелось.

Мамины эмоции она оставила на потом, на выздоровление, заранее договорилась обо всем с Палычем. Ела аскорбинки, желтые и круглые, сладко-кислые на языке, отключала звук на телефоне и забывала про него на пару дней. Пила антибиотики, пару раз позвонила в поликлинику, и ей фыркнули:

– Задыхаться начнешь, так звони в скорую. Дышишь нормально. Терпи.

Осколки материнской памяти, даже запертые в одной из стеклянных банок у Палыча, резали до крови, стоило наткнуться на них в пустой гулкой квартире. И обои вроде бы все те же, и мебель никуда не делась, даже ковер на одной из стен висит, приглушает чаячьи крики Лилии Адамовны, а нет же, будто в ремонт вынесли, вывезли, будто душу этой квартирки мама забрала с собой, и бьется глухо эхом под потолком, и Галка ловит его взглядом и плачет…

От Михаила Федоровича негде было спрятаться.

И нет бы это была милая, уютно-широкая бабулечка вроде Анны Ильиничны с ее больным котом и любовью к давно умершему суровому мужу, нет. Галка согласилась бы даже на одинокую тетку из тех, которые часто забредали к ним в кафе, орали матом на подчиненных по телефону, а потом шли домой, вязали спицами носки и плакали над сериалами. Но это был Михаил Федорович, желчный и брюзжащий, которого ничего больше не интересовало в жизни, кроме пазлов и солений. Он открывался перед ней понемногу, словно старику не занимать было кокетства.

Галка то и дело порывалась закатать аджику, лечо, сделать овощной салат, накупить подорожавших к зиме баклажанов или перцев или… Останавливалась на пороге, дергая себя за щеку, била кулаком в бок. Сползала по двери, не веря себе.

Что это, сумасшествие? Чем глубже ее всасывало в другого человека, тем сложнее было вспомнить себя. Собственные Галкины мысли расползались, как выпрыгнувшие из ведра мальки на рыбалке, и она хватала их ледяными от температуры пальцами, засовывала обратно в голову, но казалась самой себе все более и более далекой.

Михаил Федорович был человеком подлым, а Галка ненавидела подлых людей. Волонтерам разные попадались, запрет стоял исключительно на осужденных, кто еще не отбыл срок, на людей с психическими заболеваниями (но сколько попадалось их, без справок и лечения), на самоубийц и детей, но оставались алкаши, домашние тираны и кто только не… Галка все еще помнила мужика, седого до серости, с одной ногой и погашенной судимостью за разбой: он пил по-черному, растерял за жизнь все потомство, зато под хмельком рвал яблоки на чужих огородах и раздавал сладкий белый налив окрестной детворе. Малыши хрустели яблочными дольками, а мужик смотрел на них и этим спасался. И надо же, память свою захотел оставить, завещание написал, – правда, и самому ему эта память не особо-то понадобилась, а уж волонтерам и подавно…

Галка заблудилась в мыслях, растерла виски и чихнула в наволочку. Диван утешающе скрипнул ей.

Михаил Федорович ходил на работу, только чтобы кого-нибудь нагреть, неважно кого, даже приятеля можно, лишь бы поживиться. Сама Галка, конечно, вовсе не была святой: по ночам в баре она нахлебывалась из дорогих бутылок до рвоты, или просила кухню приготовить ей жюльен «мимо кассы», или не делилась чаевыми ни с кем, кроме Юльки, но всему был предел. Михаил Федорович лебезил и заискивал перед начальством, а вот коллег за людей не считал. Ему много где довелось поработать: и в автосервисе, и на заводе слесарем, и на птицеферме, и грузчиком… Везде он находил «лошочков», как ласково их называл, и к завершению жизни остался не то что без друзей, даже без мало-мальских приятелей. Ему не подавали руку при встрече, старались выдавить из коллектива. Только огромная и бескорыстно-искренняя любовь к Людоедику делала его для Галки человеком, да вот внезапно проклюнувшееся под старость чувство к Насте чуть утешало. Но и тут было не без гнильцы: сколько их, женщин, прошло через его руки, скольких он обокрал, за счет скольких жил, а потом переезжал и находил новую «лошочку».

Иногда бил их, и Галка чувствовала собственную горящую ладонь, чужие глаза с пленочкой застывших, как несвежий яичный белок, слез, расходящуюся внутри желчную, подлую радость. Иногда от воспоминаний ее рвало, но облегчение не приходило. Казалось, что такие моменты Михаил Федорович собирал с особой бережностью, и Галке хотелось плюнуть ему в лицо, но лицо напротив, отраженное зеркалом, всегда оказывалось ее собственным.

Температура взлетела почти под сорок, глубокий вечер сквозил воспалением и краснотой, а от прикосновения к простыне становилось больно. Галка прошаркала в ванную, сунула голову под кран с ледяной водой. Горячий воздух распирал легкие, словно гелий, – Галке казалось, что она вот-вот задохнется. Умрет здесь, как мама.

Мысль успокоила.

Накатило чужое, и Галка успела заметить это, но не отшатнулась, втянулась в пустоту. Михаила Федоровича били – озеро с лужицу в пустом парке, светлячки далеких фонарей и жар от мангальной решетки. Во рту привкус перченых обугленных шашлыков, от водки внутренности ходуном ходят, а самого Михаила Федоровича пинают в ребра – один, второй удар, он плачет, закрывается, умоляет простить…

Галка повалилась на колени и глубоко зарылась пальцами в топкое дно. Его оттащили за подмышки, швырнули в холодную сентябрьскую воду, он попытался выбраться и тут же пинком отправился обратно, в ряску и кувшинковые листы.

Человек, стоящий напротив, казался щуплым и слабым, но кричал с такой яростью, что Михаил Федорович всерьез подумывал переплыть холодное озеро и спрятаться на другом берегу. Сначала они с товарищем долго сидели на траве, закусывали мясные угли половинками бордовых помидоров и мелкими горькими огурчиками, потом спорили до хрипа, кто и чего украл, потом человек поднялся, подбадриваемый злобой, и посыпались удары…

– У меня у дочери ДЦП! – орал он, возвышаясь над Михаилом Федоровичем. – Хоть бы копейку оставил!

– Так ты бы и ее пропил! И вообще, ничего я у тебя не брал, – швырялся в него враньем Михаил Федорович.

Если зачерпнуть полную ладонь грязи, кинуть в глаза, то можно выбраться из топкого берега и побежать к дороге, но разве хоть одна попутка остановится… Человек присел, скрючился, зарыдал горько и визгливо. Михаил Федорович вылез, отряхиваясь от воды и цепких водорослей, присел рядом с ним. Вылил из ботинок холод, поежился.

– Что ты, Миша, делаешь? Кого из меня, а? – полузадушенно спросил человек.

– Каждый сам себя делает, – как ему показалось, сумничал Михаил Федорович, но парк отозвался брезгливой тишиной, даже лягушки молчали.

Михаил Федорович поднялся, пошел по пустой аллее прочь. Пусть попробует докажет, что Миша у него хоть копейку взял. Не получится, все чисто.

Из рваных луж на брусчатке на Михаила Федоровича смотрело изумленное Галкино лицо.

…Она кричала. Лилия Адамовна ломилась в дверь – ключи у нее Галка предусмотрительно забрала, – требовала открыть, ванна гудела и позвякивала. Галка стояла перед зеркалом и зажимала руками рот, кажется, даже бросалась чем-то в стены, визжала и вопила, просила прекратить… Ей чудилось, что в легкие заливается горькая вода, что человек клянется ее (его) утопить, что ночной холод скользит за шиворот…

– Вы же умерли, – прошептала Галка, глядя себе в глаза. – Вы мертвый, на кладбище, вас нет. Остались только мысли, но почему… Зачем они меня топят?!

Тишина. Соседка побежала или вызывать полицию, или искать слесарей. Черт бы с ними, не до того.

…Ванная пульсирует красным, хлещет из крана ледяная вода. Стены зябко шевелятся, будто живые, но Галка не отрывается от выражения лица – глаза в бордовых прожилках, землистое худое лицо, взгляд. Это она или?..

– Это мое тело. – Она уговаривает себя и обращается к нему: – Ты не можешь забрать мое тело. Ты вообще больше ничего не можешь, ты же умер…

Михаил Федорович не может ответить, но Галка хотела бы, чтобы заговорил. Рассмеялся своим мелким, хорьковым смехом, с хрипотцой, обнажил желтые зубы в ухмылке, объяснился.

Он. Не может. Говорить.

– Ты не человек, – шепчет она и понимает, что из прокушенной губы течет кровь. – Ты вообще не существуешь. Ты не можешь так…

От коврика в ванной пахнет стиральным порошком – мама раз за разом просыпала его из огромной упаковки с мелкой дырочкой на боку. Галка лежит, старательно дышит этим порошком и снова слышит стук в дверь. Ей кажется, что это мама вернулась со смены, вот-вот полезет за ключами в сумку, потом наварит супа на ужин… В комнате темно, наверное, лампочка лопнула, или электричество отключили во всем районе, или Галка умерла. Михаил Федорович тихонько сидит внутри нее, как в убежище, выжидает. Она боится его. Цепляется за запах, вкус, звук. Раньше помогало отвлечься, ведь так?

Температура чуть спала, в голове посветлело. Сколько она лежит тут – час, день, всю жизнь? Смертельно хочется пить.

Ночью она сидит перед распахнутым настежь окном в маминой комнате, кутается в пушистый халат и смотрит, как растворяются в воздухе влетающие с улицы снежинки. Она нашла настойку, рябиновую, что ли… это была мысль Михаила Федоровича, выпить, но Галка не стала сопротивляться. Она подремала на маминой кровати, на простыне, все еще пропитанной потом и смертью, от подушки шел тяжелый запах рака. Теперь Галка зашла сюда, она сможет разобрать вещи и вынести их к мусорным бакам, как будто горе ее лежит между колготками и лифчиками, спрятано в тазах под кроватью.

Тяжесть в груди такая, что Галка ложится к себе на колени и жмурит от боли глаза. Ей надо с кем-то поговорить.

…Дана ответила после второго гудка, и Галка выдохнула с шумом и легкостью – испугалась даже, что через телефон заразит Дану болезнью, хохотнула нервно. Губы дернулись в хорьковом оскале, как у Михаила Федоровича, и лицо свечным воском оплыло вниз. Галка царапала пластиковый бок телефона и молчала, будто Дана должна была понять все сама.

– Тяжело? – вместо приветствия спросила та.

– Да. Нет. Не знаю.

Тишина.

– Самочувствие как?

– Как будто сейчас сдохну, – хмыкнула Галка и зажала губами сигарету. – Еще бы мужиков всяких из головы выгнать…

– Слушай, мы на вызове. Я сейчас выйду, подожди… И не паникуй ты, справимся! Еще и не из такого говна вылезали.

Галка горячо дышала в трубку. Захотелось открыть новую коробку пазлов, и она отмахнула эту мысль. Дана, Дана, давай быстрее… Лязгнула тяжелая невидимая дверь. Щелкнула колесиком зажигалка.

– Рассказывай.

– Я не знаю, что происходит. Он как будто бы захватывает все мое тело, у меня провалы в памяти, я не могу даже… Я делаю то, что он хочет.

Слова не находились, она ворочала их, и они с полым звуком ударялись друг о друга, а вместо слов повисало молчание. Галка рассказала про зеркало, про парк и маленькое озерцо, ей стыдно и страшно было признаваться, но Дана слушала и вроде бы не собиралась бросать трубку. Взяла вторую сигарету, выдохнула из легких дым.

– Ясно, – сказала в конце концов. – Жди, уже еду.

– Куда?! У меня же корона.

– А у меня скипетр. Сейчас, только отчитаюсь, сегодня не Палыч тут…

– Я тебя не впущу.

– А куда же ты денешься.

И сбросила вызов.

Глава 14

Нормально-обычная

– Привет! – Маша присела напротив, положила локти на мягкую, вспученную от старости столешницу и отодвинула тарелку из-под супа. Кристина едва кивнула, сгорбившись над планшетом: что-то в этом портрете было не так, но вот что? То ли выпуклый черно-блестящий глаз косил, то ли усы топорщились густо и неопрятно, то ли нос слишком влажный…

Столовая гудела. Бормотала, хохотала, звенела ложками и вилками, громыхала чашками по пластиковым кислотно-желтым подносам. С шипением лился кипяток на чайные пакетики, звенела мелочь в чужих кошельках. Кристине хотелось молитвенно вытянуть руку, может, и подаст кто-нибудь. В прошлую пятницу к ним снова ломились в дверь, правда, уже не Юрины друзья, а обыкновенные вонючие коллекторы. Кристина подумывала взять новый кредит, чтобы погасить старые.

Яна съехала с концами, вывезла все вещи, и теперь ее комната стояла пустой. Нового жильца искать не хотелось, и Кристина планировала перебраться на другую съемную квартиру, не засвеченную. Может, и платить надо будет меньше.

Маша единственная в столовой сидела в маске, и на нее косились, как на чумную. Никто не вспоминал про санитайзеры и самоизоляцию, никто не думал об умерших бабушках или дедушках – страх и паника первых месяцев отошли, пришло смирение, спокойствие. Кристина и сама была такой.

– Я думала… – начала Маша.

Кристина оборвала ее поднятым вверх указательным пальцем:

– Поешь сходи.

– Я дома пообедала. Да и нельзя мне ничего тут брать…

– Угу. Посиди тогда молча, я заканчиваю.

Платить за квартиру через три дня. Три! Юра все еще учился, с подработками у него было туго, и все уходило на долги. Кристина хваталась за курсовые и порой развозила продукты по домам, но чаще всего спасалась портретами животных. Кажется, она одна была такая продуманная в городе, догадалась отрисовывать пуделей и мопсов, дымчатых котят или пожилых персидских кошек, хомячков и попугаев. Бывшая одноклассница Кристины помогала с рекламой в соцсетях, делала ее с большой скидкой, а сама Кристина не задирала цены, предпочитая работать много и за небольшие деньги, чем дожидаться одного-единственного золотого билета и от нервов сгрызать ногти в мясо. Та женщина с заснеженной проходной, то ли с дочерью, то ли нет, снилась ей в вязких, липких кошмарах.

Больше всего Кристине запомнился маисовый полоз, красно-белая тоненькая змейка, от одной фотографии которой по шее бежали кусачие мурашки. Или черепаха, например, – ну распечатали бы на холсте фото любой другой черепахи, эти земноводные все равно на одну морду, но хозяева огромной Вишенки с треснутым панцирем долго Кристину благодарили, очень, мол, похожа на себя получилась наша красавица, и даже привезли свежий ананас в корзинке. Кристина спрятала его в холодильник до праздников.

Маша тихонько поднялась и все же пошла на кассу. Кристина заметила это краем глаза и поморщилась вредной кошке на фотографии, сдувая челку с глаз.

Трехцветная Паранойя, над которой Кристина трудилась вот уже который вечер, оказалась невыносимой, и хозяева со смехом признались, что сами устали от нее. Им и одной-то кошки было много, чтобы еще портретом ее любоваться, но заказ оплатили друзья – подарок на вторую годовщину свадьбы. Раньше у семьи этой был милейший тихий хомячок Гошан, но теперь, кроме Паранойи, рисовать было некого. Кристина заверила, что сделает все в лучшем виде, но кошка получалась фальшивой, чужой, и Кристина никак не могла догадаться, в чем же причина.

Заказ ждали завтра вечером. Время поджимало, часики тикали, и все в таком духе, обычно спокойная Кристина отчего-то в этот раз не могла унять нервную дрожь в пальцах. Встала пораньше, сбежала из квартиры, пока все спали, – Шмель до рассвета орал от боли в животе, выгибался дугой, – и сразу же поехала в маленькую столовую при институте. Сюда она как-то заглянула с друзьями-студентами, и ей так понравились крошечные столики, в хаосе разбросанные по залу, подоконники в стопках учебников и художественных книг, запах картофельного пюре и компота из сухофруктов, что она возвращалась снова и снова. Шумно тут было только на переменах, чаще всего в обед, но Кристина готова была это пережить, если можно взять кусок яблочного пирога за пятьдесят рублей и несколько раз попросить кипяток в один и тот же стаканчик с чайным пакетиком.

Пока друзья работали фрилансерами или колумнистами, сидели над ноутбуками в кофейнях, Кристина приезжала в свою столовую. Она слушала, как повариха теть Зоя (которую все звали теть Заей) на раздаче бранилась и замахивалась щипцами, если кто-то долго выбирал суп; морщилась от хлорки, которой протирали столы, и раскрашивала трехцветных кошек в планшете.

Вернулась Маша с двумя кружками чая, поставила одну, с долькой лимона, перед Кристиной. Подышала над кипятком, тронула его кончиком языка и уставилась в низкое окно.

Кристина подавила вздох. Ей куда больше нравилось рисовать второй заказ, французскую бульдожиху Марту с послушным взглядом, тем более что Марту заказали на холсте, а Паранойю – в электронке. За работу на планшете Кристина брала меньше, да и требовалось от нее просто отправить файл заказчикам, но масло и акварель все равно ничем нельзя заменить. Она сохранила набросок, сунула стик в чехол и глянула на Машу.

– Чего рисуешь? – слабенько улыбнулась та.

– Заказчикам, кошку. – Кристина отмахнулась.

Паранойя была красавицей с аквамариновыми глазами и лоснящейся шерстью, ушами разной длины, но не идет работа, и все. Маша, будто почувствовав, кивнула и замолчала. Пригубила остывающий чай.

– Нас через сколько ждут? – уточнила Кристина, поглядывая на кружку.

Хоть она и выхлебала полную столовскую тарелку наваристого супа, все еще хотелось есть. Столовая опустела: кто-то вернулся на пары, кто-то сбежал в общагу, и Кристина думала об этом почти что с завистью. Она скорее согласилась бы жить с четырьмя (да хоть восемью!) невыносимыми соседками, чем каждый вечер возвращаться к Юре и Шмелю.

Особенно к Шмелю.

Маша сверилась с телефоном:

– Еще час.

– Тогда я пожрать возьму, посиди еще…

Кристина купила минтай в кляре и быстро об этом пожалела – на пальцы налипала масляная пленка, костей было больше, чем мяса, да еще и пересолено. Маша косилась на поджаристый рыбный кусочек, как на чудо, но молчала. Кристина иногда представляла, как она без конца колет себя инсулиновым шприцем, – если что-то и было в жизни, что пугало Кристину до сухости во рту, так это уколы.

Глаза у Кристины горели – Паранойя эта, Шмель с животом, Машины добрые дела… Стыдно признаться, но Кристина даже второпях изучила купленные Юрой курсы для непутевых матерей, которые не могли полюбить никого, кроме себя, и ничего приличного там не обнаружила.

Ехать к Машиным «бедным детишкам» решили на автобусе. Кристина не понимала, как ее вообще смогли уговорить, – просто доверчивый взгляд, пылающие румянцем щеки и жар в каждом слове, просто это была Маша, и ничего с этим не сделаешь. Робкая и незаметная, иногда Маша становилась очень убедительной.

– Ты здорово рисуешь, – сказала она однажды самую банальную вещь, заметив, как Кристина заканчивает очередную кошкособаку в планшете.

– Я и на машинке умею, и крестиком… – лениво отозвалась Кристина.

В тот вечер им попалась не квартира, а самый настоящий кошмар – от пола до потолка разрастались гниющие мусорные горы, на подоконнике в тарелках кисла еда, газетные обрывки, книжные корешки, платья и плащи грозили высыпаться в коридор, если не успеешь прижать входную дверь. Даже Палыч дожидался волонтеров в подъезде, выкуривая одну дешевую сигарету за другой. Воспоминания поделили на семерых – только лишь для того, чтобы справиться с этой однушкой-хламовником.

Кристина помнила, как жутко хотела в этот вечер спать и даже подумывала зарыться в одну из вонючих куч и подремать хотя бы полчасика. В чисто вымытой, выпотрошенной квартире она первым делом схватилась за планшет – только бы не уснуть.

– Слушай, а хочешь чего-нибудь доброе сделать? – выпалила Маша и покраснела так, что почти слилась цветом с ярким абажуром, который не стали засовывать в пластиковый короб, а просто поставили у выхода и напоследок включили в розетку.

Галка подавилась смешком, Дана вышла в коридор, чтобы дозвониться отцу. Кристине показалось, что она сама все же уснула.

– Какое еще «доброе»?

– Ну, помочь детям из многодетных семей, с родителями-наркоманами, с алкоголиками, асоциальными…

– А-со-ци-аль-ны-ми, – важно повторила Галка и снова хмыкнула.

Палыч задерживался, и ей не на ком было отыгрываться, чтобы отвлечься от невеселых мыслей в собственной голове.

Маша умолкла, вцепилась пальцами в бахрому на абажуре и дернула с такой силой, что отодрала несколько плетеных ниток. Покраснела еще гуще, спрятала нитки в карман.

Кристина сохранила проект кошкособаки и взглянула на Машу:

– И как я им помогу? Денег нет. Совсем.

– Да нет же. – Маша смешно, по-детски сморщила нос. – Это я знаю. Я про то, что можно устроить мастер-класс, научить их рисовать хотя бы акварельками. Это же счастье! Ты просто покажешь им, как рисуешь, и они сами попробуют чего-нибудь намазюкать, поговорят с настоящей художницей. Здорово же!

– Здо-ро-во!

– Да заткнись ты, – отмахнулась от Галки Кристина. – Училка из меня что надо, тебе самой-то не смешно? Я же распугаю всех твоих несчастных деток. Да и где мы их учить будем, зима за окнами.

– В КЦСОНе!

– В большой и страшной аббревиатуре, – поддакнула Галка.

У нее осталось удивительно много сил на хамство, хоть она и упала на чисто вымытый пол и подложила под голову руку, измученная и серолицая, как и все вокруг.

– Комплексный центр социального обслуживания населения, – мрачно растолковала Маша и снова взялась обдирать абажур. – У меня там Оксана работает. В бухгалтерии.

– И чего, прямо наркоманские дети? – Кристина отложила планшет и размяла руки, шею. Любопытство чуть прогнало сонливость.

– Ну да. Родители за пособиями приходят, а для малышей там праздники устраивают: то Новый год у них с живой елкой, то Баба-яга прибежит и апельсины подарит…

– …А то и Кристиночка наша с кисточками зайдет.

– Или лепят – из пластилина! – перекрикнула Маша. – Там такие дети, ты бы их видела, глазищи в пол-лица. Мне их жалко. А рисовать всем нравится, вот я и подумала… Глупо, конечно. Прости. Не надо было даже говорить.

– Съездим, чего бы и нет, – ляпнула Кристина и вытаращилась на Машу.

Та вытаращилась в ответ:

– Ты серьезно?

– Видимо. Добрые дела, чудеса под Рождество, бла-бла-бла. Поможем обездоленным и несчастным, мне несложно.

– Отлично! – Машино лицо осветилось таким ровным и нежным светом, что даже абажурная краснота не смогла его перебить. – Тогда я найду листы и краски, кисточки, мы с тобой выберем день, а я договорюсь, и перед праздниками приедем туда, дети обрадуются, очень-очень, вот увидишь…

Голос ее становился все тише, она поперхнулась словами и замолчала, заулыбалась смущенно. Маша вообще привыкла молчать, украдкой вытирала слезинки и хваталась за самый тяжелый шкаф, а на нее орали то Галка, то Дана, гнали к навесным полкам и приказывали разбирать что-нибудь маленькое, не тяжелое. Кристине было удивительно, как взрослая уже Маша смогла остаться таким хрупким стебельком в душе.

Вернулась Дана, из-за плеча у нее выглядывал румяный с мороза Палыч.

– Инспекция! – гаркнул он, и все разом поникли, предчувствуя скорое возвращение по домам.

Тем более что в тот вечер и Дана не осмелилась взять у отца машину, и Кристинин Илья Михалыч, который на самом деле оказался Ильей Валентинычем, тоже подъехать не смог.

Кристина не понимала, зачем вообще трясется сейчас в автобусе, зачем согласилась даже на вечер стать учительницей рисования. Последние дни она снова и снова задавалась этим вопросом, но не отвечала на него и будто бы не хотела уж слишком прислушиваться к тараканам в своей голове. Для побега из дома слишком сложно, для доброты душевной – неубедительно, и даже перед Юрой собственным великодушием козырять не хотелось. Зачем?

Половину автобуса переполошил телефон – это, наверное, молодые родители Паранойи беспокоятся. Кристина долго возилась рукой в глубоком кармане, а Маша сидела рядом с таким лицом, будто жалела, что не может помочь в поисках.

Нет, это не хозяева. Мать.

Кристина быстро засунула телефон обратно в карман и отвернулась, но Машин сочувственный взгляд ввинчивался в затылок. Какая же проницательная, а с виду – не соображает ничего, злобно подумала Кристина. Она никогда и ни с кем не обсуждала родителей, там и говорить-то было особо не о чем, да и болтали они чаще всего по волонтерской «неплатиработе», как метко как-то раз обозвала ее Галка.

Под этим пристальным взглядом Кристина снова достала телефон и нажала на «ответить».

– Привет, мам. Нет, с учебы в автобусе еду, не слышно… Да хорошо все, а у тебя как?

И как же хорошо, что люди давно придумали эти стандартные фразы, которыми можно было отбиться от любого разговора. Мать с готовностью включилась в игру – да все хорошо, и здоровье хорошо, и у папы все хорошо, и вообще мы скучаем, столько ты не приезжала домой… Они обе перебрасывались пустыми заготовками, ничего особого в них не вкладывая и не желая ничего получить взамен. Надо было позвонить и спросить – мать звонила. Надо было ответить, что по учебе сплошные успехи, а на работе в газетной редакции Кристину на руках носят, – Кристина… не отвечала.

Все реже и реже она могла заставить себя поговорить с матерью. Прикидывалась, что не слышит звонка, что ей некогда, потом присылала эсэмэску с теми же формальными словами и успокаивалась. Много работы, много заказов по портретам, хорошо ест и спит, девочки, с которыми снимает квартиру, не обижают. У Юры, лучшего друга, тоже все нормально.

Про Шмеля мать не знала, даже не догадывалась о его существовании. С отцом они недавно развелись, разъехались по съемным квартирам и продавали теперь совместно нажитую трешку, в которой Кристина жила с рождения и откуда быстро съехала, повзрослев. Папа с разводом пропал, ни звонка, ни воспоминания, но Кристина и к нему не питала особых чувств. Пропал и пропал, его дело.

И ладно если бы отец был тираном или рассказывал, что вон у Толика дочь художественной гимнастикой занимается, а у Лехи в мед готовится поступать, а ты – ни кожи ни рожи; ладно бы бил и пил, ненавидел… Нет, у Кристины была самая обычная семья, такая же формально-хорошая, как и их разговоры с матерью. Одета, обута, накормлена – Кристине даже пожаловаться было не на что, хоть как-то себя оправдать. Мать мало работала и быстро возвращалась домой, утыкалась в сериалы по телевизору и на каждое Кристинино появление реагировала скорбной, но неизменно пресной гримасой. Папа иногда брал их двоих на отдых, но к реке они не подходили, жарили мясо неподалеку от машины. Кристина собирала полевые цветы, чтобы никому не мешать.

Три разные планеты вертятся каждая вокруг своей оси, не пересекаясь.

Да и зачем?

Кристине было невыносимо. Она всю жизнь укладывалась в рамки этой нормально-обычной дочери и ученицы, а потом влюбилась в Ильяса. Быстро вылетела из колледжа, но родителям рассказать так и не смогла – это нарушило бы всю стройность их нормально-обычной жизни. Потом Кристина забеременела и долго продумывала аборт, но долго на ее сроке думать было нельзя, да и не решилась бы она, если честно, совсем бы в себе разочаровалась. Ильяс ушел, а вместо него из комка клеток появился человек под ребрами, и Кристина порой с ужасом смотрелась в зеркало, трогала пальцем набухший живот и видела выпирающую из-под кожи пяточку.

Разве нормально-обычные девочки могут родить в столь юном возрасте, без мужа, образования и работы? Нет. Значит, и Кристина не могла.

Может, мать и не обрадовалась бы, и не расстроилась бы, только присылала бы чуть больше денег. Может, все это свелось бы к обычному «Как там у Шмеля здоровье?» в редкие, но обязательные их созвоны. От отца можно было ждать разговоров и про позор, и про бесчестие, про сломанную юную жизнь, отец гнал бы ее в колледж и не замечал бы Шмеля, но все это Кристина могла только предположить. Смелости-то признаться ей не хватило.

Чем дольше она скрывала, тем больше одна маленькая ложь нарастала на другую, тянула за собой третью, и Кристина путалась в показаниях и надеялась даже, что ее раскусят, что всё поймут и она избавится от этой тяжести, которая и не чувствовалась в обычные дни, но всегда приходила по ночам. Когда Кристину со схватками увезли в роддом, мать сразу же позвонила «поболтать», будто чувствовала что-то. Кристина сбросила ее вызов и расхохоталась, а потом рыдала так, что акушерка прибежала с руганью и капельницей.

За недолгую и, по правде говоря, не очень счастливую Шмелиную жизнь мать приезжала к Кристине всего раз – как нормально-обычная родительница, она должна была проверить, все ли у Кристины хорошо, живет ли она в тепле, хорошо ли учится. Кристина оставила сына на Юру и одну из подруг, а сама переехала к знакомой и там принимала маму, как дорогую гостью. Тогда жизнь, пусть выдуманная и лживая, с матерью, которой было все равно, но которая упрямо делала взволнованную физиономию и протирала пыль на чужих шкафах, жизнь эта показалась почти райской. Кристина спала полдня, «на работу» уходила кататься в трамваях или на волонтерство, много рисовала для души, могла весь вечер пролежать в пенной ванне или тайком выпить баночку пива, мать делала вид, что не замечает.

Как бы самой Кристине ни было стыдно, но после материнского отъезда она прожила у знакомой еще два беззаботных дня. Поняла в очередной раз, что не нагулялась, не готова была к детям, что ей хочется отдохнуть, уйти с друзьями на пару ночей, пить вино вперемешку с пивом и объедаться чипсами. Но Шмель и не думал никуда деваться, и Кристина, поджав хвост, вернулась. Сказала Юре, будто только что проводила мать на вокзал.

– Пойдем. – Маша ласково потянула за куртку, и Кристина бросила в телефон:

– Все, мам, дела. Звони, не пропадай.

– Не пропаду.

Все формальности были улажены, автобус уехал, Маша пританцовывала на остановке то ли от холода, то ли от волнения. Кристина щурилась в мутно-белый день. Свежий снег выбелил серость, спрятал и дыры в дорогах, и лужи, полные грязной дождевой воды, и дырявые заборы, дышалось свежо и пьяно. Рассеянный свет будто чуть приглушал и город, и тревогу, и чувство стыда.

Только обкромсанные деревья, от большинства которых остался обглоданный темный ствол, напоминали вырвавшиеся из земли кулаки, и Кристина отводила от них взгляд, как от болезни. Рюкзак лямками впивался в плечи, но Кристина снова ухватила то хрупкое чувство – идти и идти бы по бесконечной дороге, не думать ни о чем, ничего не замечать.

Когда Маша провалилась в едва подмерзшую лужу у кованой калитки и вдавила кнопку звонка в отштукатуренную стенку, Кристина вскинулась:

– Тут садик, что ли?

– Бывший, – кивнула Маша, вслушиваясь в монотонное гудение. – Его закрыли много лет назад. Сначала тут ателье и склад были, потом – фирма, а потом администрации домик передали… Это «Аистенок», у меня одноклассница жила неподалеку, мама ее сюда водила. А теперь…

Затрещал динамик, калитка приоткрылась. Кристина шагнула следом за Машей и хлопнула ее по плечу – справимся, чего ты трясешься, – упрямо делая вид, что это от мороза. Кажется, Маша и сама пожалела, что затеяла всю эту благотворительность, нервничала теперь, всю ночь не спала – под глазами припухло и налилось синим. Даже бодриться сил у нее не хватало.

В бывшем садике было тихо, он казался заброшенным и жутким. Маша разулась у входа, оставшись в веселых красно-зеленых арбузных носках, смутилась их. Кристине пришлось хвалить ее носки и уверять, что детям арбузы придутся по душе, – она и сама удивлялась тому, что испытывает к Маше едва ли не больше сочувствия и симпатии, чем к Шмелю.

А еще у садика не было запахов, разве что самую малость: многолетняя пыль, сырость в щелях деревянных окон, дешевый кожзам на чужих ботинках у входной двери. Кристина думала, что даже в мертвых детских садах, как и прежде, пахнет сладкой манной кашей, выглаженным постельным бельем и мокрыми колготками, но отсюда и запах ушел. Ни памяти, ни смысла. Со зданиями точно так же: пустые коридоры молчали, каждая встретившаяся им дверь была заперта на ключ, на подоконниках россыпями лежали дохлые мухи, как сушеный изюм. Кристина с Машей ступали едва слышно, шли едва ли не на цыпочках, боясь растревожить неживую тишину.

– Мы точно туда пришли? – шепотом спросила Кристина. – Тут как-то не очень… гостеприимно, что ли. Особенно для несчастных деточек.

Маша шикнула:

– У них всего три комнаты жилые, а остальными никто не пользуется. Но говорить об этом нельзя, потому что выселят их в каморку какую-нибудь, а тут и праздник можно провести, и вообще… Там, в зале, очень уютно, увидишь.

Навстречу им по лестнице шла женщина, и Маша при виде ее сразу расправила плечи и выпятила грудь, став похожей на изломанную ветку. Женщина казалась сплющенной и вытянутой сверх меры, с обесцвеченной прической волосок к волоску и хищным макияжем, а взгляд ее был пустым и ничего не выражающим. Каждую морщинку, каждую мышцу лица она держала в строгости, не позволяя и тени улыбки скользнуть по губам или в холодных глазах. В каждом ее шаге сквозила высокомерность, и, усиленная каблуками и будто игрушечной лестницей, она представлялась Кристине почти нечеловеческой.

Маша подобострастно заулыбалась.

– Здравствуй. Поправь воротник, сбился, и представь мне свою гостью.

– Это Кристина. – Маша засеменила на узкой ступеньке, соскользнула, ухватилась рукой за перила и уставилась себе в ноги.

Женщина скривила уголок губ – специально, Кристина не поверила бы, будто что-то вышло у нее из-под контроля.

– Очень приятно, Оксана Леонидовна. Маски, перчатки с собой?

Маша суетливо полезла в карман, Кристина мотнула головой.

– Пойдемте, я все выдам. И поответственней, у нас вообще-то пандемия. И учреждение по работе с детьми.

Не обращая на Машу внимания, она схватила когтистой рукой Кристину под локоть и потащила следом, как надоедливый чемодан. Кристина встала через силу, подождала, пока Маша их догонит, и только тогда стала медленно подниматься. Лицо у Оксаны Леонидовны схватилось камнем, но глаза оставались все такими же равнодушными. Ее спокойствию могла бы позавидовать даже флегматичная Кристина.

– Ничего у тебя маман, – улучив минутку, шепнула она Маше.

– Красавица. – Вздох. – И очень сильный человек. Только она не мама мне, а мачеха. Приемная мать, если точно. Я ее Оксаной зову.

– Как будто неживая прямо… Подмороженная.

Маша вздохнула еще раз и пожала плечом, но не ответила. Оксана же то и дело поправляла ее скучающим тоном:

– Не крутись, много суетишься… Выпрями спину, горбатость никому не к лицу… Мария, улыбнись. Без улыбки на тебе лица не видно.

И Маша скалила зубы, и послушно прямила спину, и становилась похожа на манекен, к которому упрямо прикладывают человеческие остывшие руки и ноги при помощи слюны и показного равнодушия. Ничего в ней, краснощекой и вечно будто пристыженной, не было от мачехи Оксаны. Кристина искоса наблюдала за ними, развалившись на огромном плюшево-мягком диване с прошитыми крест-накрест подушками: такие диваны без разбору покупали лет двадцать тому назад, терпели ломающиеся железные суставы или протертую обивку, а потом все равно дружно рубили топорами и выносили на мусорку. Судя по тому, что один диван был кремовым, в ромбах и кругах, а другой – красно-полосатым и венчало все это великолепие затертое кресло будто бы из вельвета, Кристина не сомневалась в их происхождении.

В общем зале уюта тоже не нашлось: пустая комната с бездушными стрекочущими жалюзи на окнах, слепящий электрический свет и линолеум в заплатках. Заглянула к ним какая-то тетка с гулькой и очками в толстой оправе, сунула Кристине документы на подпись, сразу пачкой. Попросила надеть маску получше, прижать к носу – нечего детей заражать.

Потом другая тетка с волосатой родинкой на лице долго и нудно объясняла, что все ценное надо сдать в кабинет, детей обнимать запрещено, вопросов им не задавать, на родителей не смотреть. Кристина не стала уточнять, можно ли всех их хотя бы покормить сквозь прутья клетки, как в зоопарке, и в очередной раз выслушала про маску, покивала для приличия. Ее едва ли не обыскали, унесли сумку в чей-то кабинет и вручили самую дешевую медовую акварель и листок из принтера, тонкий, слабый. Сказали, что при виде ее самодельного этюдника и масляных красок дети могут позавидовать или расплакаться.

Происходящее нравилось Кристине все меньше, тем более что Маша пропала – ушла и не вернулась. Спряталась от неживой своей мачехи, идти и расколдовывать ее, что ли?

Зато потянулись дети с родителями: бабульки, от которых тяжело пахло старостью и унынием, без конца подтягивали драные колготы, поправляли платки и юбки и косились по сторонам, словно ожидая удара; глубоко пьющие матери с лоснящимися плоскими лицами, которые уже немного поддали с утра и теперь доверчиво улыбались миру, а еще суетливые отцы, руки которых словно против воли бегали по коленям, груди, животу и никак не могли успокоиться. Кристина забилась от них в дальний угол и схватилась за упаковку акварели, как за щит. Ей тоже хотелось сбежать, но ведь она обещала…

А поэтому расслабила лицо и плечи, выдохнула, улыбнулась кому-то из детей. Надо смотреть, впитывать, вдохновляться. В таких местах ударяет чаще, сильнее всего.

Ребята сидели на полу и на диванах, прижимались к мешковатому боку очередной бабушки или прятались за худым, как рыбья кость, отцом. Вроде бы дети как дети: причесанные, с заколочками на волосах, с криво обстриженными жидкими челками. Мальчишка лет четырех прижимал к груди огромный ярко-желтый самосвал, о котором Кристина в детстве и мечтать не могла (а уж Шмель тем более), другая девочка, первоклассница на вид, была в нежно-розовом воздушном платье, как настоящая принцесса (и стоптанных пыльных кроссовках, но это ладно)…

Лица у всех детей были одинаковые. До такой степени симметричные, что становилось жутко. Прикрытые будто в полудреме глаза, пресные физиономии: ни улыбки, ни горестно поджатых губ, – ребята ходили из угла в угол или послушно сидели с родителями и смотрели перед собой, тихие, уставшие от жизни дети-взрослые. В них будто бы потухло что-то, исчезли детская живость, вертлявость, любопытство. Будто вынули из маленького тельца душу и отправили на улицу гулять пустым.

Если приглядеться повнимательнее, то и внешнее оказывалось ненастоящим – на самосвале блестела белоснежная этикетка, видимо, мать купила дорогую игрушку специально для теток из социального центра. Воздушное платье топорщилось рваным подолом, под мышками желтели пятна, а еще оно было велико – казалось, что раньше платье обитало где-то неподалеку от тех самых плюшевых диванов.

Крошечные двухлетки с чумазыми пальцами, усатые юноши и меланхоличные девушки лет двенадцати или тринадцати, насупленные и молчаливые, одинокие, – Кристина подарила взгляд каждому. Комната заполнялась людьми, но не голосами: все садились подальше друг от друга и молчали. Молчала и Кристина.

А потом пришел Виталик.

Кристину подбросило в воздух прямо на табурете, размахнуло и зашвырнуло на пол. Кончился спертый воздух в комнате, помрачнели лампочки в гудении и трескотне, исчезли дети и их родители, Кристина рванулась к окну и осеклась. Виталик казался таким взрослым…

Кристина бросилась по коридору прочь.

Она дергала двери за ручки, и ни одна не открывалась – будто нарисованные, непроработанные уровни от ленивых разработчиков игры, в которую превратилась вся ее жизнь. Кристина сбегала по ступенькам, насквозь проходила пустые черные залы, чихала от пыли, ощущая, как глухо и требовательно стучит сердце, – вернись, вернись, там Виталик! Маша нашлась в одном из узких кабинетов-пеналов с принтером и настольной лампой, на подоконнике домашней кошкой лежала Кристинина сумка, под батареей сушились чьи-то сапоги. Мягкие, чуть облезлые, явно не Оксанины.

Маша затравленно вскинула красные глаза:

– Прости, я тут…

– Неважно. Пошли!

Она притащила ее в зал, где детей набралось уже с десяток – как раз маленькая группа для будущего мастер-класса, – но Виталик сидел в центре большого дивана и единственный не отрываясь смотрел на маму. Кристине захотелось наброситься на его мать с кулаками, но она прекрасно знала, что это не ее эмоции. Это эмоции мертвого человека.

Того, чью закопченную от пожара квартиру они разбирали год или два назад.

Маша остановилась в дверях, хватанула воздуха распахнутым ртом и прищурилась, будто хотела удержать слезы в глазах. Кристина уже успокоилась, уложила чужую память в голове, но поделиться ей хотелось страшно, а поэтому она лишь смотрела на Машу во все глаза и мелко кивала.

– Виталик… – шепнула Маша и, резко развернувшись, кинулась обратно в комнату-пенал.

Кристина осталась одна.

Тот дядька, Игнат, – все окрестные дети звали его дядькой, растягивая это «я-я-я-я» до бесконечности, – запомнился каждому волонтеру. У него была невыносимая долгая жизнь, чернота, сгусток боли, и при всей этой жизни дядька остался невообразимым весельчаком и балагуром. Кристина долго не могла уложить эти две его крайности в голове, объединить в человека. Ветеран боевых действий, председатель комитета родителей пропавших без вести солдат, всю жизнь и старость проработал водителем на скорой помощи, а к пенсии остался совершенно один. Сына унес рак, сожрал за несколько месяцев, даже не успели попрощаться, а дочка выросла непутевой, пьющей и каждый год рожала нового ненужного ребенка, меняла мужиков. Одна из тех обычных историй, глядя на которые у других не можешь оторвать жадного взгляда, а у себя и вспоминать не хочешь. Дядька боролся с ней до последнего, кодировал и отпаивал куриным бульоном, сажал под замок, бил даже (страшно стыдясь одного воспоминания об этом), но дочь с каждым разом сбегала от него все дальше и дальше и, видимо, только после его смерти решилась вернуться в родной город.

Внуков дядька воспитывал сам, хоть здоровья хватало.

Он разводил голубей в клетушке неподалеку от дома, каждую весну засаживал десять соток земли картошкой, выращивал абрикосы и малину, а еще насадил столько клубничных кустов, что и съедать, и продавать не успевали. Летом внуки жили у него в дачном домике, гоняли на велосипедах по пыльным степным дорогам, а вечерами запекали наловленных карасиков в фольге или картошку в углях. Дедулька умел играть на гитаре, на баяне, на трещотке и губной гармони, закатывал такие концерты, что весь дачный поселок собирался послушать. Знал миллион анекдотов на самые разные темы и хохотал так, что по всей округе его слышали и улыбались.

Дочь не только подкидывала отцу все новых внуков, но и умудрилась обобрать до нитки, переписала на себя квартиру и выставила их с парализованной матерью на улицу. Благо была поздняя весна и за то лето, скорбное, дождливое, дядька вырастил и продал столько фруктов, овощей, цветов, что смог снять им на зиму крошечную комнату. Жена умерла, и дядька занялся массажами: он мог вправить любой вывих и вылечить любые боли в спине, к нему съезжались со всего города, предлагали любые деньги, а он играл на баяне, шутил и все до копейки тратил на внуков.

Одна из соседок ненавидела его, шумного и вечно улыбающегося, раз даже спустила собаку, и дядька лежал в больнице с разорванной ногой, а когда вышел, то купил собаке пакетик корма и рассыпал его у подъездной двери. Соседка визжала, что он отравил ее Ричика, но дядька просто не умел обижаться: ни на соседку, ни на жизнь. Как бы его ни било и ни ломало, он становился только веселей и шире душой, бежал от одиночества во все ноги, до глубокой старости занимался зарядкой и плавал в парковом озере. Такого человека не хотелось забывать, и Кристина в честь него написала целый триптих – только бы память не растаяла, сохранилась и в потомках его, и на холсте. Подросших внучат, которые могли бы дедушку забрать, оказалось всего лишь двое, и Кристина с готовностью им помогла.

Умер он случайно. На балкон упал соседский окурок, занялись деревянные санки, доски с помойки для огорода, половик, а потом огонь зашел в распахнутую балконную дверь и перекинулся на занавески… Кристина впервые разбирала сгоревшее жилье. Обугленные черепки сносили к мусорным бакам, сама она платком оттирала железные фоторамки и совком выгребала золу. Кое-как набрала полный короб и написала вещи будто бы половинками, живые и горелые, и в ее собственной комнате долго еще пахло жжеными пластиком и тканью. Юра проветривал, выгонял горечь, но дядька не уходил.

Виталик был любимым внуком – точной копией непутевой дочери, которая с годами истощала, зато раздалась багровым лицом в ширину. Виталик любил сидеть в молчании и смотреть в пыльное окно, к дядьке относился настороженно, но тот так крепко обнимал его при встрече, таскал на плечах и с такой любовью ерошил волосы, что Виталик размягчался. Дядька пытался дать ему то, чего не получилось дать дочери. И не допустить того, что все же произошло.

Виталик вытянулся и похудел – торчали острые уши, скуластый мальчишка с таким же пресным лицом, как и все вокруг. Кристина забыла и про мастер-класс, и про Машину ледяную Оксану, и про Шмеля, и про себя саму – остался лишь Виталик. На щеке у него темнела полоса, и Кристина, не соображая, что делает, подошла и аккуратно вытерла пальцем эту полоску, будто бы грифельную, карандашную. Мальчишка отпрыгнул, мрачно вспыхнули его светлые глаза. Проснулась мать:

– Э!

– Испачкался, – улыбнулась ей Кристина, равнодушно скользнув по ней взглядом.

Дядька даже видеть ее не хотел, не хотела и Кристина. Она глядела на Виталика с трепетом, почти восторгом, надеялась, что и он заметит в ней отзвук умершего деда. Передать бы ему словами, чувствами, показать, как сильно дядька его любил и как собирался жить вечно, только бы поставить малявок на ноги, только бы замечательного Виталика спасти.

От Виталика пахло сигаретами. Олимпийка его торчала короткими рукавами, и взгляд этот, один только загнанный взгляд… Кристина знала, что не объяснит ему, не стоит даже и пытаться. Но ей хотелось сделать для Виталика хоть что-нибудь хорошее и потом это чувство в себе сохранить, хрупкое и легкое, дуновение летнего ветерка, принести его Шмелю.

– Начнем! – с фальшивым восторгом воскликнула тетка с гулькой, и Кристина пошла за акварелью.

Конечно, ничего у них не вышло. Детей за локти вытащили в центр зала, рассадили по стульям – черным и кожаным, офисным и с домашними вязаными подушками, и дети сгорбились, уставились на Кристину в ожидании. Она говорила горячо и много шутила, сама не понимая, откуда это берется. Может, это дядька очень вовремя проснулся в ней? На помощь приходили фильмы, в которых были клоуны для онкологических детских отделений: Кристина пожалела даже, что у нее нет с собой разноцветных платочков и красного поролонового носа.

Она смешивала краски, превращая синий и желтый в зеленый, взмахивала руками и рассказывала, как много в мире красоты, как здорово ее перенести на бумагу. Дети молчали, держали кисточки в тонких пальцах. Глаза их оставались все такими же послушными и смиренными: ни проблеска интереса, ни одного вопроса. Пришла Маша и встала в углу, скрестила на груди руки. Она не отрывала взгляд от Виталькиной макушки – тот сидел, опустив голову, и отгрызал заусенцы с пальцев. Кристина помнила дядькиной памятью, что он терпеть не мог раскрашивать, разве что наляпать жирной краски и растереть ее рукой, а всякие там домики и животные его не интересовали. Рисовать с натуры в пустом зале было решительно нечего. Детям раздали книжки, чтобы подложить твердое под листы, поставили баночки с водой – какие-то свежекупленные, какие-то из отрезанных донышек пластиковых бутылок, одну такую Кристина взяла и себе. Предложила нарисовать что-то, что больше всего понравилось в комнате, – сама выбрала окно с куском неба, напоминающим сырое тесто.

– Приглядывайтесь! – настаивала она. – Какой интересный линолеум у вас под ногами, как блестит розовая юбка на соседке, а вон там, на подоконнике, есть веточки сухой вербы в стеклянном стакане… Попробуйте разглядеть каждую точку и нарисовать ее, не думайте, просто пусть рука с кисточкой ведет вас за собой.

Женщина с гулькой притащила откуда-то старую, пыльную собаку из слежавшегося плюша и поставила перед детьми, потом нашла ярко-желтого тряпичного клоуна. Кристина показывала, как водить акварельной кисточкой, как делать переходы от темного к дымчато-нежному, как лить воду и творить… Бумага морщилась и грозила вот-вот прорваться, она совсем не подходила для акварели, но Кристина не сдавалась. Вот появился белый блик рамы, прямоугольник открытой форточки, а вот и небо – серость и замерзшая дождевая вода, светлый бетонный фон, пыль, прелая вата…

Все без исключения дети нарисовали окно, повторяя за Кристиной.

Она впервые ощутила, как на самом деле «опускаются руки». Правая свесилась безвольно, и сколько бы Кристина ни приказывала пальцам подняться, это было бессмысленно. Она похвалила каждую работу, кого-то ласково погладила по голове и в каждом пятне черно-белой размазни нашла, за что зацепиться. Дети смотрели на нее чуть удивленно, снизу вверх, но все так же заторможенно.

Потом женщина с гулькой долго произносила торжественные речи, командовала хлопать Кристине Вадимовне, и дети послушно хлопали, только старшие при этом кривились и рыскали по карманам, будто бы в поисках сигарет. Под занавес Кристина достала плотно набитый пакет, который они заранее собрали с Машей, подарки – дешевые ночники, лампочки-гирлянды, наборы красок и пластилина, резиночки, цветные карандаши… Все это они купили в магазине одной цены, недорогое китайское барахло, которое проживет недолго, но, быть может, хоть немного порадует детей.

Ребята неспешно подходили, хватали первое попавшееся, заученно благодарили и возвращались к родителям, одеваться. Те, скучающие и одновременно взвинченные, закутывали их в куртки, натягивали шапки и даже иногда варежки, а вот ни одного шарфа Кристина так и не заметила.

Диван с подарками опустел, листочки с рисунками забылись на стульях – только одна девочка принесла поделку матери, и та быстро скомкала мокрый листок и сунула его в карман. Незаметно исчез Виталик с матерью. Кажется, Маша сказала им что-то на прощание, но Кристине некогда было прислушиваться: женщина с гулькой приказала ей поставить чайник, а сама полезла на шкаф за сборной солянкой из кружек и блюдец из разных сервизов. Достала сахар-рафинад кубиками, дешевое каменное печенье, вафли и мелкую карамель. Из-под шапок выглянули горящие глаза.

– Угощайтесь! – позвала Кристина.

И они брали печенье варежками, и благодарили чуть теплей, и даже улыбались слабенько. Кристина присела рядом с девочкой в бальной юбке, сказала, что та выглядит как настоящая фея. Не может ли она подарить Кристине немного волшебства? Девочка запылала щеками, потупилась и сказала тихонько:

– Я не умею…

– Главное – захотеть, – пробормотала Кристина.

И девочка, в одной руке сжимающая три печенья, а в другой – карамельку, вдруг резко и горячо обняла Кристину за шею. Сказала, что хочет научиться рисовать тигров (потому что они красивые) и сирень (потому что мама очень любит эти «вкусно пахнущие кусты»), что просит отдать ее в художественную школу, но маме пока некогда, а еще она станет великой художницей и построит приют для бездомных кошек, которые живут у них в подвале.

Кристина попросила девочку никуда не уходить и побежала за своей сумкой. Там, в крошечном скетчбуке специально для набросков в автобусе или магазинной очереди, жил не тигр даже, а гепард – пучеглазый и детский, в самый раз. Со всех ног она примчалась обратно, но девочку уже увели – она с улицы помахала Кристине ладошкой, а Кристина бросила ей из окна вырванный лист с рисунком.

Маша сказала, что девочку зовут Катя и мать ее – наркоманка. Не самый страшный случай, по крайней мере, Катя никогда не приходила побитая и все еще тянулась к ласке, к людям. Не замыкалась.

– Видела, что им наши подарки побоку? – спросила Маша, не отрывая глаза от пряника. – Тут всегда так, они уже привыкли к гостям. То из администрации придут с пазлами, то из области приезжают, то на Новый год собирают мешки с конфетами… А дети знают, что все просто откупаются, у детдомовских детей то же самое. Но когда к ним ласково, когда их по головам гладят… они оживают сразу. Ты молодец.

Кристина кивнула ей с набитым ртом, немного стыдясь, что съела целый пряник, предназначенный для чужих детей, и незаметно сунула Маше пряник другой – шоколадно-ореховый, сладкий. Машины глаза повлажнели.

– От одного ничего не будет, – подмигнула ей Кристина.

– Будет, – пробурчала та.

– Мария, не горбись. И набери карамель, положи детям в карманы, видишь, почти все ушли.

– Хорошо. Иду.

…До позднего вечера, пока не погасло небо и не загорелись прямоугольники окон в девятиэтажных домах, Кристина слонялась по городу и пыталась растревожить то чувство, которое вызвал в ней повзрослевший Виталик. Дядька внутри царапался и подвывал, а Кристина думала, что он не просто память или эмоции, а настоящий человек, только очень маленький и тихий, и что встреча эта далась ему невыносимо. Чувство было чужим, и что-то внутри Кристины отторгало его, как пересаженную почку, – она же во благо, поможет выжить, а температура под сорок и страшная боль. От Шмеля кислило во рту, и Кристина понимала с печальной ясностью, что встреча в комплексном центре социального обслуживания не помогла ни ей самой, ни детям, как бы она ни старалась.

Печаль сменилась принятием. Кристина нашла лавочку почище и посуше, склонилась над планшетом и в три росчерка доделала вредную Паранойю. Что-то нашлось в ней самой, в Кристине, помогло разобраться и расставило все по местам, но так и не поддалось пониманию. Кристина добавила бликов на задний фон, сделала глаза чуть ярче, пригладила вздыбленную шерсть и придирчиво сравнила кошачий портрет с фотографией. Отправила работу заказчикам, сунула планшет в рюкзак и всмотрелась в быстро темнеющее беззвездное небо.

Теперь ей будет чем заплатить за квартиру и Шмель не окажется на улице. Разве она плохая мать?

Глава 15

Рядом с тобой

…Тем вечером Дана стучалась не сильно, жалела кулаки. Звук выходил слабый и беспомощный – пришлось доставать ключи и звонко греметь ими, грозя перебудить весь подъезд. Выползла сонная Лилия Адамовна в пластмассовых бигуди, которая так и не дождалась концерта и не стала взламывать соседскую дверь, потом протяжно зевнула и заговорщически прошептала Дане, что дочка-то совсем того, повесилась, наверное.

Все внутри Даны ухнуло вниз, и она заколотила ключами.

Отец привычно раз за разом набирал ее номер, гудел мобильник, и Дане казалось, что в мире вообще ничего не осталось, кроме телефона, затхлого подъезда и любопытной соседки. А еще подруги, болтающейся в петле.

– Зря приехала, – в конце концов просипели из-за двери, и Дана зажмурилась.

Лилия Адамовна же, заскучав, вернулась в квартиру, но от двери не отошла – слышно было, как топчется на пороге.

Дана снова грохнула ключами по железу:

– Открывай, сказала! Как маленькая.

– Удаленькая. Домой топай.

– Я дверь вышибу.

– Силенок не хватит.

Голос тихий, больной и потерянный. Храбрится еще, но через силу, для видимости. Дана помнила, как Галка судорожно шептала в телефонный динамик, и от шепота этого становилось зябко.

– Соседи вызовут ментов, – предупредила Дана.

– Так не ори.

– Или я сама в дежурку позвоню. Скажу, что тебя три дня никто не видел, пахнет мертвечиной, и вообще…

– Я же орать буду, как приедут. Двери откажутся вскрывать.

Дана слишком устала, чтобы без конца обмениваться подобными выкриками.

– И долго мы еще так баловаться будем? – со вздохом спросила она.

Скрипнул замок, и дверь медленно-медленно поползла в сторону. Снова ожил телефон в кармане, лишая Дану желания даже порадоваться своей маленькой победе.

– Я все равно не понимаю, почему нельзя в телефоне все обсудить, – откуда-то издалека прогундосила Галка.

– Потому что человеку нужен человек. – Дана заволокла в квартиру пакеты с фруктами и творожками, захлопнула дверь ногой. – А тебе нужны витамины, чтобы поправляться. Никто же тебе за продуктами не бегает, а сама ты слишком гордая, чтобы попросить.

– Аля с Лешкой заболеют, – уже из комнаты раздался последний Галкин козырь.

– Даже я не заболею, я женщина сильная. У меня и масочка свежая есть, и перчатки… Хватит о других беспокоиться, о себе подумай.

Галка нашлась в комнате. Сидела, сжимая в руке спиртовой спрей, на лице – сразу три маски, руки в варежках, волосы замотаны полотенцем. Лицо ее осунулось, вытянулось, даже всем этим маскарадом не скроешь. Наверняка же понимала, что Дана все равно прорвется, пусть и с боем, а все равно устроила клоунаду на весь подъезд, совесть, видимо, успокоить.

– Хоть немного мозгов нашлось, – не удержалась Дана. – Я думала, что под дверью спать буду.

– И спала бы себе. – Галка, нахохленная и больная, глядела исподлобья. – Только молча.

Огромный пушистый халат, из которого Галка торчала то ли лилипутом, то ли ребенком, тоже наверняка появился, чтобы спрятать худобу, но лишь подчеркнул Галкину немощность. Дана хотела раскричаться, покрутить пальцем у виска, но все это было лишним и напрасным, а поэтому оставалось только разложить еду в холодильнике и хотя бы послушать, от чего несчастная Галка сходит с ума.

Холодильник ослепил белоснежной пустотой, и мудрость Даны, и нежелание орать по пустякам выветрило слабеньким сквознячком, который пах сушеной луковицей и половинкой окаменевшего лимона.

– Галь, ты вообще дура, что ли?! Ты от голода помереть решила?

В комнате молчали, и молчание это было показным, недовольно-тяжелым. Дождешься от нее ответа, как же. Наверняка забыла уже, когда ела в последний раз.

– Я еще и доставку сейчас закажу! – крикнула Дана, заталкивая наспех купленное в круглосуточном ларьке у дома. – Тут бананы, апельсины, сок…

– Нет у меня денег, угомонись. – Галка закашлялась и попыталась кашель приглушить. – Даже на кредитке.

– Я сама закажу.

– А еще фуагру и креветок королевских тогда, благодетельница…

– Заткнись, пока я тебя не прибила.

– Какая же ты грубиянка, Даночка.

Они обе рассмеялись, напряженные, натянутые, недовольные. Смех пробежался по комнатам, не зная, в какой угол забиться, словно сама квартира отторгала его. С маминой смерти никто тут не смеялся, даже в телевизоре себе такой вольности не позволяли, сколько бы Галка ни щелкала пультом. А тут хохот. Нервный, но живой, человеческий.

По пути в комнату Дана ответила на звонок – вздрогнуло все лицо разом, и губы, и веки, и подбородок, будто током прошлось под кожей. Ей бы и остаться тут жить, у Галки, спокойней было бы даже в карантине, но дома мелкие и мама, дом бросать нельзя… Виноватым голосом Дана рассказала отцу, что привезла больной подруге еды, и нет, совсем еще не поздно, и да, Галя сильно болеет, а больше некому, и нет, пап, ты просто не даешь мне ответить, да, я слушаю, понимаю и скоро вернусь, возьму такси, все нормально… Пап!

Он сбросил вызов, и Дана выключила телефон. Пришлось натягивать улыбку на лицо, массировать щеки, промаргиваться, но не помогло – Галка смотрела просто и с пониманием.

– Плохо?

– Обычно.

– Видишь, сколько от меня проблем.

– Как будто бы от меня меньше. Но главное, что твои пока есть кому решать.

– Ой, как красиво сказала, не забудь в дневничок записать.

От заваренного черного чая поднимался пар, кружочки бананов сладко таяли на языке, хоть их и приходилось неловко заталкивать под маски. Галка едва высовывалась из-под одеяла, прихлебывая чай. Блестели под лампой толсто и криво накрошенные киви, апельсины, груши… Нашлось даже варенье, клюквенное, горькое, но полезное.

Дана отказалась и от перчаток, и от антисептика. Села поближе к приоткрытому окну, поежилась от мороза. Расслабила через силу лицо, руки, тело. Потянулась было к Галке, но та замахала костлявой кистью:

– Не вздумай! Социальная дистанция.

– Да я уже переболела, мне не страшно.

– Не суйся, сказала. Или выгоню обратно в подъезд.

Галка тяжело отдыхивалась после каждого слова, вытирала взмокший лоб. Она тайком от Даны глотала таблетки и морщилась от головной боли, пыталась бодриться и выглядеть свежей, полной сил. Говорила с долгими паузами, тяжелым дыханием. Рассказывала, путаясь в растущей температуре и чужих воспоминаниях, бормотала и всхлипывала, несла, кажется, какую-то чушь, прерывалась из-за насморка – пыталась вычистить нос, но платок оставался сухим. Дана сначала пробовала кивать и вставлять ремарки, но быстро поняла, что этого не нужно, и молчала, видя, как Галка разваливается у нее на глазах.

Рассыпались истории и мысли, Галка то закрывала глаза и шептала, как в лихорадке, то присаживалась, темнея щеками, и почти выкрикивала что-то гортанно, и Дана тогда ловила ее взгляд, смотрела прямо и заботливо, но без жалости. Галка чуть успокаивалась.

Будь она в себе, никогда не решилась бы на такую откровенность, даже с Даной, но болезнь подламывала ее. Слова вырывались из Галки роем, губы обмело и иссушило, она то и дело смазывала их остывшим чаем, заталкивая пальцы под маску, но все равно не могла молчать.

Она рассказала Дане про Людоедика, про маленькие, словно игрушечные, стеклянные банки с малосольными огурчиками, золотисто-густым облепиховым вареньем. С закруток она перепрыгивала на то, что дочь никогда не знала и не видела Михаила Федоровича настоящим, он делал все, чтобы не раскрыться, и до последнего вздоха его верила, что папа – идеальный, а теперь получила сразу половину его памяти и даже не звонит. Людоедик не такая, она бы и Галку лечила, и матери ее пыталась бы помочь, и каждый день спрашивала бы, как у второй половины отца прошло утро, но в телефоне тишина, и на незнакомые вызовы она не отвечает – значит, дело плохо. В голове у нее, Галки, на пару с Михаилом Федоровичем остался образ дочери – юной, с криво обрезанной челкой и полным слез взглядом, стыдливые сцены того, как он пытался поговорить с ней о мальчиках и боялся, что она забеременеет до совершеннолетия, влюбчивая, горячая. Он скучал по дочери меньше, чем Галка тосковала по матери (в конце концов, Людоедик хотя бы жива и дальше живет своей спокойной счастливой жизнью), но Михаил Федорович умер же, как он вообще может скучать…

Галкины глаза судорожно блестели. Она говорила так быстро и резко, словно хотела выговорить Михаила Федоровича без остатка, но, сколько ни звучало про шипение сливочного масла на сковороде и выпуклые, жирные капли яичных желтков, про стерилизацию разных банок и кипяченые крышки, он не уходил. Заноза в загноившейся ране.

Не выдержав, Галка разревелась. Без слез почти, просто перекосило лицо, грудину сдавила икота, и слова оборвались, повисли неразличимым эхом в тишине между ними двумя. Галка попыталась глубоко зарыться в простыни и одеяло, в плед, но Данины руки все равно ее нашли. Дана и сама удивилась тому, что сидела у распахнутого окна, у холода, который пах снегом и колючими морозами, а пальцы остались горячими, нервными, суетливыми.

Галка, может, и хотела потянуться к ее рукам, но не могла. Нельзя было.

Никогда нельзя.

– Я опять вспомнила, – Галка захлебывалась слезами, застрявшими в горле, – чего до маминой смерти не… Я обнять хотела, поплакать на груди, как в детстве. И чтобы она рукой так, по волосам… А сейчас поздно. И знаешь, сколько такого?! Вот это хотела, это, это. И не успела ничего. И не успею.

Она завыла.

Дана приподняла ее, как невесомую, обняла за плечи, прижала к себе. Погладила по голове – слабая, конечно, замена матери, но хотя бы так. Кровать ныла под ними, Галка слабо барахталась, сопротивлялась, но Дана не выпускала ее. Сползла с лица маска, Галка вцепилась в нее зубами, а Дана зашептала что-то во влажную от пота макушку и качнула Галку, как маленькую. Хрустели под тонкой кожей ребра, мягкая вельветовая рубашка лезла Галке в глаза, и Галка отталкивала Дану, а та давила лишь сильней, держала крепко. Не отпущу.

Сама Галка рыдала, уже не сдерживаясь, текли по ее лицу слезы.

Они просидели так, кажется, почти до рассвета. Комната заполнилась голубоватым прозрачным свечением, ожила сигнализация под окнами, рыкнул мотор, а Галка обнимала Дану и старалась дышать через раз. Она говорила теперь о маме, о том, как они жили вдвоем в маленькой съемной комнате и ужинали слипшимися макаронами, которые мама засыпала сыром и заливала кетчупом, и Галка ничего вкуснее с тех пор так и не попробовала; как мама учила ее драться на старой узловатой ранетке во дворе, а Галка плакала, потому что деревце жалко. Маленькие тускнеющие обрывки, от которых становилось горько. Как мама не побоялась даже умереть, только бы свою Галу не мучить, – и это вот, Гала, с придыханием, с восторгом, с восхищением собственной дочерью…

Дана грела ее в объятиях.

Галка приходила в себя.

– Ну я и тряпка, – выдохнула, когда истерика сошла на нет. – Прости меня.

– За что? – Дана звонко поцеловала ее в висок и улыбнулась. – Для чего еще подруги нужны?

– Да вообще ни для чего.

От смеха расправились легкие в груди, впервые вздох вышел сильным, полным, яростным. Галка дышала и дышала, не желая ничего ни говорить, ни слышать, и Дана принимала ее желание. Потом начнутся обиды, Галке будет нестерпимо стыдно за свою несдержанность, слезы и сопли, она будет винить во всем Дану – приехала, вот, а если бы нет, то ничего и не было бы… Поэтому Дана быстро собралась, вызвала такси и пообещала вскоре привезти ей таблеток.

На часы она старалась не смотреть, но губы ее то и дело вздрагивали, словно их подцепило крючком и теперь тянуло в разные стороны за леску. Дана почесывалась и вздыхала через силу, теперь уже ее надо было отвлекать, и Галка потребовала, чтобы Дана переоделась. Вельветовая рубашка промокла от пота и слез, и Дана выбрала старый, растянутый материнский свитер. Галка кивнула – бери, конечно.

Ниточки, соединяющие ее и маму, без конца рвались, и теперь Галка готовилась к тому, что скоро их совсем не останется.

– Выздоравливай быстрей, – скомандовала Дана на прощание, – а потом мы твоего Михаила Федорыча вместе выгоним. Я почитаю, поищу, как это лучше сделать, а ты не раскисай. Звони, если вдруг захочется.

– Дан… – И Галка промолчала бы, но запах слез в носу, влажные щеки давали ей право сказать это: – Спасибо.

– Да ладно тебе!

Она убежала. Хлопнула дверью и снова вернулась в квартиру, протопала в тяжелых ботинках, и от звука ее шагов Галке стало еще капельку легче. Дана смущенно заулыбалась и протянула ей стопку каких-то бумажек:

– Я это, затупила… Каждый день тебе по почте отправляла, чтобы поддержать. Писала, как на работе дела, как дома, чьи заказы берем… Но ты же ящик почтовый не проверяешь, это я могу три раза за день к нему спуститься, бестолочь. Вот и накопилось.

– Это что? – Галка не шевелилась.

– Открытки. И животные, и природа, и цитатки всякие ми-ми-ми… Фиг его знает, что тебе понравится. Поэтому куча разного.

Галка подняла на Дану восхищенные глаза.

– Да знаю я, что они тебе вообще не сдались, – отмахнулась та и бросила открытки на тумбочку, в россыпь материнских лекарств. – Только я по-другому не умею, терпи. Дареному коню в зубы не смотрят, почитаешь хоть, посмеешься, может, где-то.

– Я все прочту, правда. Все-все.

– Ну конечно, ты только поспи сначала. Смотреть на тебя страшно.

Сил не было даже на прищур – кажется, Галка провалилась в сон, пока Дана напоследок пробежалась по квартире, собрала грязные тарелки и дождалась такси. Сон был глубокий, ясный, без сновидений. И чудилось, будто Дана все еще сидит у окна на табуретке, горбится и редко-редко кивает. Приглядывает за ней.

* * *

На свежую голову от ночных своих рыданий стало противно, и Галка принялась обрывать Палычу телефон, требовать работы. Палыч благоразумно не отвечал на ее звонки, только черкнул скупо: «Поправляйся». Предатель. А Галка-то думала, что столько лет перепалок и препирательств сделали из них почти родных друг для друга людей, а он… В кафе ее обещали вытолкать из зала с помощью швабры, бесконечная лента новостей не приносила облегчения, и кипучая Галкина кровь застаивалась в запястьях и лодыжках, опухших, отекших от бесконечного продавливания кровати.

Казалось, что она восстает, – то ли неловкое покачивание Даны подействовало, то ли Галка выговорилась до самого своего основания, то ли болезнь начала отступать, но итог был один: Галка оживала. Позволяла Михаилу Федоровичу завладеть собой, только чтобы наварить риса или гречки с тушеной свининой в томатном соусе, пробовала даже закатывать еду в банки, зная, что выздоровеет и выбросит их на мусорку. Дни лихорадочной беготни, когда Галка готова была даже на потолок взобраться, только бы вырваться на волю, сменялись болезненной апатией: хворь росла внутри, как в теплом погребе прозрачно-белыми корнями прорастает подгнившая картошка, и Галка не могла подняться с кровати. Виски просверливало тупой болью, глаза хотелось достать из глазниц и положить на тумбочку к оставшимся маминым лекарствам.

Снова звонила Палычу – листала телефонную книгу и понимала, что больше некому. Перед Даной стыдно, Машку бережешь, как собственного ребенка, Кристина… это Кристина. Совсем стерлись из памяти общажные соседки, одногруппницы по колледжу, выцвели, как рентгеновские снимки, которые мама зачем-то хранила с паспортом и картой прививок, – вот сломанная локтевая кость, вот рентген колена, а тут поясница у нее болела…

– Я с ума сойду, – доказывала Палычу Галка. – От вашего, между прочим, мужика. Из головы не выгнать.

Палыч недовольно сопел:

– Ты сама согласилась.

– Я ведь сущий ребенок, а вы взрослый дяденька! Это против правил и вообще приличия, можно было и объяснить мне нормально, чем это грозит, вас же и выпрут с волчьим билетом, пойдете на стоянку сторожем…

– А ты не дерзи! – кричал он по-старому, и Галка выдыхала жар из легких. – Понимаю, трудно, но виноваты все вокруг, кроме самой тебя! Взрослая девочка, не мне тебя учить. Лежи, лечись – перезаражаешь тут всех, а я внукам эту дрянь притащу. Не жалко тебе их, а?

– Да мне никого, кроме себя, не жалко, – выплюнула Галка и положила трубку.

Она, конечно, соврала. Пару дней назад выносила мусор – нацепила на лицо свежую, пахнущую хлопком маску, входные двери распахивала исключительно плечом, чувствуя себя вампиром под выжигающими солнечными лучами, не в силах открыть слезящиеся глаза. У дверей в квартиру ждал темно-коричневый сверток в бумаге, Галка подумала сначала, что это бомба, даже обрадовалась на миг – помнились рассказы мамы о терактах, шахидках в вагонах метро и панике, которая доползала даже до их городка, – и радость тут же улетучилась. Потом Галка удивилась, что сверток не утащили соседи – та же Лилия Адамовна, которая вечно тащила что-то от мусорных баков, то досочку, то полочку для обуви, то подушку диванную, расползающуюся нитками…

За пару часов до находки Галке позвонили в дверь, но за глазком не было ничего, кроме мрачного и пустого подъезда, а поэтому Галка не стала открывать.

Заинтригованная едва ли не впервые после маминой смерти, Галка сбегала к мусорным бакам (запах помойки из запертой кухни дошел до спальни, пропитал обои и подушки, и Галке начало казаться, что она разлагается сама), быстро вернулась домой. Поднимаясь по ступенькам, резко ощутила старое – так боялось и подрагивало внутри перед тем, как увидеть маму после долгого перерыва. Мысль о том, что бояться больше нечего и самое страшное Галка, наверное, уже перенесла, пришла насмешкой – Галка все рассчитывала на облегчение, но оно задерживалось по дороге.

Любопытство тоже ушло, Галка схватила сверток, пожелав ему все же оказаться взрывчаткой, и грохнула дверью за собой, заперлась на все замки. С трудом нашла в квартире ножницы – в последний раз мама не вернула их на прежнее место, и теперь они валялись на пустом подоконнике. Прорвала упаковку и села на пол, сжимая в руках портрет.

Кристина, конечно, художницей была так себе – а может, она специально пририсовала Галке нос картошкой, а маму изобразила совсем не похожей на себя. Галка мгновенно поняла, с какой фотографии и с какой странички она это срисовывала, – у мамы там был усталый вид, она работала в три ночные смены подряд, чтобы на день рождения дочери уехать за несколько сотен километров и взять круиз на настоящем теплоходе. Была вспенившаяся от дождя река, маленькое купе на четыре койки, шоколадный торт со свечками – мама зевала, щурилась, а Галка нашла кого-то из матросов и попросила сфотографировать их на память. После этого снимка мама сразу уснула, а Галка съела весь торт и потом всю ночь мучилась тошнотой.

Спустя несколько лет мелькнула новость о том, что старый теплоход едва не перевернулся и кто-то при этом едва не утонул, а потом ржавую посудину продали и распилили на металл. Умерла и мама, а снимок остался. И тошнота, которая накатывала то ли от болезни, то ли от воспоминаний о жирных шоколадных сливках.

Портрет был большим и ярким, от него рябило в глазах, и Галка зажмурилась. Под рамой она нашла пакетик с дорогущими конфетами, которые смешно назывались «мужское счастье», раскрошенный фонарик физалиса из квартиры Анны Ильиничны, пучок перевязанных ленточкой кошачьих усов – Маша вообще не умела делать подарки, и Галка не удивилась бы, узнав, что Маша в рамках войны с Сахарком эти усы не просто собирала, а выдергивала пинцетом (хотя кого она обманывает, Маша на такое была неспособна), но на глазах все равно выступили слезы.

Галка списала свою плаксивость на болезнь и даже Михаила Федоровича – никогда она столько не рыдала, не скрючивалась над картиной и не гладила непохожее мамино лицо пальцами, это вообще не Галкины черты, это что-то чужое. Даже тут она не хотела позволить себе побыть слабой.

Кристина нацарапала еще и записку: «Дане скажи спасибо, она достала уже выпрашивать. Лечись там».

И все.

Четыре тонких девичьих силуэта – все четверо смотрели прямо и спокойно, таких лиц ни у кого из них, волонтеров, Галка даже не помнила. Словно сестры, одинаковые и пресные, картонные, но легко угадывающиеся, – лучше всех, конечно, была прорисована сама Кристина, а вот мамин образ был чуть мутноватый, будто призрачный. Мама стояла за Галкой, положив руку ей на плечо. Дана, как веером, обмахивалась пестрыми открытками, на руках у Маши недобро щурился лысый Сахарок – даже расцарапанные предплечья Кристина изобразила с особой тщательностью. Сама она стояла, безвольно свесив руки вниз.

Галка дотянулась до телефона и написала, что Кристине надо бы нарисовать точно такую же картину (только без мам и котов), а потом торжественно вручить ее Палычу на день рождения, он наверняка взорвется от бешенства. Кристина прислала улыбающийся смайлик, и на этом их общение закончилось.

Галка чувствовала себя так, будто ей под ребра втолкнули грелку с горячей водой, – только жар этот был не от болезни и беспомощности, это было растекающееся тепло, от которого наконец-то захотелось улыбаться.

Михаил Федорович тем вечером так и не появился.

А вот следующий день напрочь пропал из Галкиной памяти, и она поняла, что война не окончена. Стыдно было за ту ночь с Даной – лучше бы они подрались или поцеловались, ей-богу, Галка с трудом продралась бы через кризис идентичности и другие психологические страдания, зато чуть выбралась бы из этой ямы с тоскливыми мыслями, которые приходилось рассортировывать в голове. Галка булькала воздухом вперемешку с зеленой тиной и лягушачьей икрой, но никак не могла задохнуться. Подруга писала и звонила, Галка отшучивалась, старалась быстрее закончить разговор. Дана пару раз даже прислала доставку продуктов, овощи и фрукты, но Галка из вредности перевела ей деньги на карточку, Дана вернула, но в конце концов Галка все же победила.

Уверяла себя, что она сильная и стойкая, пережила и рак у матери, и ее гибель, умудрилась до сих пор не вылететь из колледжа и работала по ночам, волонтерила и пыталась оставаться хорошим человеком. Разве есть шансы, что она не справится?

Стены в вытертых, выцветших обоях надоели ей до чертиков, и Галка, чуть сбив температуру и привыкнув смотреть на солнечный свет, кругло нарезанный занавеской в кружевах, решилась выйти на прогулку. Замоталась в шарф, как в кокон, прихватила несколько масок и нацепила мамин пуховик – он уже не пах ни ее духами, ни долгой болезнью. Столкнулась в подъезде с Лилией Адамовной – подумывала в прошлые дни купить вафельный торт и завалиться к ним с Иваном Петровичем на чай, отблагодарить, но заметила вытянувшееся белое лицо и поняла, что не выйдет. Соседка шарахнулась в угол, как от смерти, заслонилась красно-белым пакетом, а потом вдруг рассмеялась с облегчением:

– Я уж думала, все, мама твоя за мной пришла…

– Ей некогда, она ангелочков воспитывает, – сморщилась Галка в маску. – И вам здравствуйте.

Соседка прищурилась:

– Ты же больная, у тебя этот… вирус.

– А разве есть среди нас здоровые? – спросила Галка и, все же решив не рисковать здоровьем Лилии Адамовны, быстро сбежала по ступенькам. Вслед ей ударило дребезжанием:

– Я на тебя в Минздрав нажалуюсь, шмыгает! Лечиться надо, Галочка.

Улица стояла переполненной зимой: буксовали в глубоких колеях шипованные колеса, сыпался колючим серебром снег с голых тонких веток. Галка, задохнувшись, присела на заборчик палисадника и подышала обнаженным от маски ртом, успокоила занывшее сердце. Плоское белое солнце над подмороженным городом, ровно такие же замученные прохожие, свежесть – мир как будто и не изменился, а Галка думала, что его больше нет.

Но он был, и, пока Галка стояла на паузе, пока тонула в жалости к себе и в горе по матери, пока боролась с Михаилом Федоровичем (пусть и безуспешно), пока сдавалась под катком болезни, мир жил и радовался, спешил по своим делам, зарастал новогодними украшениями и инеем. Галка поднялась и нетвердо пошла по натоптанной тропе, зная, что ей рано выходить и что она до сих пор заразная, но если идти по улице, не дышать ни на кого, если хоть немного…

Впервые с кладбища Галка поняла, что не одна, – остались в мире еще люди, они все так же спешат по своим простым человеческим делам. Она долго шла по широкому проспекту, сидела на стылой лавочке, ни до чего не дотрагиваясь рукой, заворачивала в переулки, и, если ей навстречу попадались старички с мирными лицами или женщины со связкой детей в каждой руке, Галка отходила. Отворачивала лицо, натягивала маску, и люди косились на нее, но ни о чем не спрашивали. Порой на Галку совсем не обращали внимания, и она чувствовала себя нормальной, только вот эта режущая боль в глазах, эти текущие слезы, которые не вытереть пальцами…

Галка дошла до крошечного парка с замерзшим прудом-бассейном и упала на лавку, с трудом подавив желание полежать на рассыпчатом снегу и немного подремать. Парк стоял голым и пустым, совсем на себя непохожим: пару лет назад здесь вырубили все старые исполинские тополя и высадили по ноябрю хилые клены, которые или померзли, или не прижились. В декабрь парк больше напоминал непричесанный пустырь с редкими заколками фонарей и черно-стальных урн, врытых в землю, чтобы не унесли.

Галке было хорошо – она твердила себе это «хорошо», как заклинание, и отталкивала холодными ладонями чужую память. Михаил Федорович тоже заглядывал в этот заросший, неухоженный парк, плавал с Людоедиком в лодке – искусственный пруд зарос осклизлой травой, и отдыхающие упрямо взбивали водоросли и коричневую воду веслами. Людоедик сама покупала билеты, чтобы отец не ругался по поводу цен, и дремала на деревянной перекладине, вдыхая запахи ранней осени и греясь последним солнечным теплом.

– Это не мое, отстань, – шипела себе под нос Галка и прикидывала, не понадобится ли ей психиатр.

Пока она бубнила себе под нос, на пустой парковой тропинке появилась моложавая женщина в дутой спортивной куртке. Она походила вокруг лавочки и присела к Галке, вскинула на нее глаза почти без ресниц. Галка преувеличенно закашлялась, прикрыла лицо и маской, и ладонью, но женщина оказалась не из пугливых – улыбнулась сморщенными губами и приблизилась еще сильней. Лицо ее заросло будто младенческим, слабо подсвеченным пухом, отросшие брови торчали в разные стороны, а на щеке белел длинный тонкий шрам.

– Я больная, вы пересядьте лучше, – хрипло попросила Галка.

– А чего это, твоя лавочка? – Женщина не отрывала от нее взгляда и, стоило Галке приподняться, захлопотала: – Посиди, посиди со мной! Шустрая какая. На улице вирусами этими заболеть нельзя, я по телевизору слышала. И намордник у тебя чистенький, новый.

Галка упрямо отодвинулась на самый краешек, оперлась на ноги. Женщина жадно дышала морозом и разминала хрустящие пальцы.

– Учишься? Работаешь? – спросила она у Галки.

– И то и другое.

– А где, кем?

– На крановщицу, а работаю в кафе официанткой.

– Молодец. Молоденькая такая, трудолюбивая. Я раньше…

Галка скисла. Ей не хотелось выслушивать историю чужой жизни, тем более что такие женщины оказывались насмерть прилипчивыми – подсаживались в очередях в больнице, в автобусе, бормотали и хихикали, не дожидаясь кивков или вежливого интереса. Галке хотелось немного посидеть в одиноком парке, прочистить голову, а женщина эта болтала и болтала, болтала и болтала…

Устав злиться и молчать, Галка прислушалась и увлеклась против воли. Жизнь у женщины была непростая – она мечтала стать парикмахершей, как мама, но в тесный мужской салон решилась прийти только на пенсии, и девочки показали ей самые легкие прически, научили пользоваться машинкой, вот она и брила всех без разбору. Рассказывала, как выкупала дочь у местных бандитов, и ей помог один авторитет, в кабинете которого она ползала на коленях и рыдала белугой, а потом и его посадили, уже депутатом, и она всерьез хотела собрать ему посылку на зону. Как сына увезли на войну, и она не сомневалась, что его там убьют, искала контакты ритуальщиков, и продумывала эскиз памятника, и ненавидела себя за это, а сын вернулся, пристрастился к водке и теперь мотает срок в двадцать лет. Как сама она четыре раза выходила замуж, а за пятого не пошла, и они прожили всю жизнь вместе, и он умер уже, а она жалеет, что не обвенчались… Призналась в конце концов, что жизнь у нее долгая и счастливая, ничего не стала бы в ней менять – столько любви, на пятерых хватило бы, а все ей. И сын ждет всегда, пишет сообщения, и дочка в отпуск приезжает, и могилка мужа, единственного настоящего, всегда под боком. Галка слушала и почти не дышала.

Все это женщина щедро приправляла историями о ревматизме и щелкающих по утрам коленях, которые звучали то ли полькой, то ли траурным маршем, но Галка простила и это. Может, женщина увидела это в одном из бесконечных сериалов для домохозяек, которые крутили в будние дни по всем первым каналам, неважно, – женщина рассказывала с таким жаром и азартом, что невозможно было не заслушаться. Галка и сама не поняла, как придвинулась ближе, упрямо пытаясь дышать в другую сторону.

– А у тебя чего стряслось? – запыхалась женщина под конец своей истории. – Землистая вся, серая, смотреть невозможно.

– Болею же…

– Ну, как хочешь. Я тогда про племянницу тебе еще…

И Галка правда отвлеклась и от темной квартиры, в которой все еще бесконечно задернутыми были шторы, и от Михаила Федоровича, и от себя самой. Боль и слабость чуть отступили, день ослеплял, подмораживал беспокойства. По расчищенному пятачку пруда бежали дети, чертили со скрежетом их коньки по льду, и хохот стоял звонкий, беспечный. Галка улыбалась.

– Знаете, – сказала она женщине, когда та засобиралась домой, – я волонтер, собираю чужие воспоминания. Пока больничный, мне ни с кем контактировать нельзя, а помогать хочется. И я вас слушала, слушала… И столько напредставляла себе, что кажется, будто бы вы мне подарили эти воспоминания. Так странно.

– Обращайся, – подмигнула женщина и поднялась. – Всегда рада помочь.

– Вы только руки вымойте с мылом! – крикнула ей в спину Галка. – И чай с лимоном, и аскорбинку…

Женщина обернулась, показала Галке тот жест, который меньше всего ожидаешь от миловидной и приличной дамочки, гаркнула:

– Не возьмет меня эта подлюка!

И ушла. Галка посидела еще немного, будто приклеенная к лавочке. Возвращаться ни в общагу, ни в чужую квартиру не хотелось, от одной мысли о стерилизованных банках и рассыпанных по полу пазлах хотелось нырнуть в сугроб, и поэтому Галка выжидала. Смотрела на каток, на тонкие тропинки цепочек-следов, на собачников и сугробы. Как только синие сумерки опустились на парк, она написала Дане что-то бодрое, выключила телефон и медленно побрела домой. На обратной дороге она заметила, как женщина в спортивной куртке нависает над каким-то хрупким, скрюченным мужичком и, размахивая руками во все стороны, что-то бурно и шумно рассказывает ему. Мужичок чихал и пальцами растирал багровый от насморка нос, а женщина тянулась к нему все ближе и ближе.

Силы остались в парке, и Галка едва переставляла ноги, но позволить себе автобус или даже такси не могла. Ей бы поехать на работу, до утра носиться между столиками и танцевать в редких перекурах, ей бы на спине выволочь к подъезду кресло с мягкими подлокотниками или стеклянный аквариум, в котором могло бы поместиться целое Черное море, ей бы… Ей бы как раньше, но даже маленькая прогулка никак не могла закончиться. Галка думала, что именно такой и будет старость – полной сил внутри, но бессильной снаружи. Не хотелось эту слабость признавать, страшно было, что не пройдет и Галка превратится в развалину, которой только бы полежать на кровати, и хотелось бежать, кинуться сломя голову…

И она побежала.

Маска пропиталась горячим дыханием, подскочила температура, Галка хрипела, даже свалилась по дороге. Преодоление не помогло, только иссушило окончательно, и до квартиры пришлось подниматься на одной лишь воле.

В квартире она первым делом распахнула все окна и балконную дверь, набросила на живые цветы пододеяльник, чтобы не померзли, и прямо в материнском пуховике повалилась на кровать. Запахи мороза чуть выветрили невеселое, больное, и, уже засыпая, Галка подумала, что, кажется, знает, как справиться с Михаилом Федоровичем.

Дана ей все же помогла. Перешерстила весь интернет – конечно, такой беды, какая случилась с Галкой, ни у кого не было или никто о ней не писал, но нашлось несколько сайтов на оккультную тему. Первым делом Дана предложила купить живого карпа, отрубить ему голову топориком на безлюдном перекрестке и выпить Галке всю рыбью кровь до капли, и голос ее был таким серьезным, что Галке почти не захотелось ее придушить. Зато один из порталов, посвященный заговорам и знахарству, предложил завершить земные дела мертвых: если покойник не попрощался, никак не ждал своей смерти и не смирился с ней, ему следовало помочь. Каждый абзац на подобных сайтах прерывался рогатыми головами или пентаграммами, и Галка весело написала в ответ, что Дана должна принести ей спиритическую доску и три бутылки водки, вот тогда проблема будет решена.

И все же к вечеру, чуть оклемавшись и выпив парацетамола, Галка решилась действовать. Долго стояла в горячем душе, снова в задумчивости поскребла лицо станком для ног, пришла на кухню. Зажгла синие газовые конфорки, понюхала обожженную спичку, закуталась в мамин халат. В проветренной квартире дышалось чуть легче, а может, это снова помогли прогулки и разговоры, верный рецепт Галка так и не нашла.

Не надо было даже задумываться, чтобы набрать номер Людоедика, – толстые мужские пальцы с темными волосками на фалангах будто бы сами скользили по кнопкам на экране. Михаил Федорович не смог бы забыть его даже после смерти. Галке вспоминались и озеро, и чувство, что он вот-вот захлебнется, и прищуренные глаза очередного сослуживца, и текущая из носа густая черная кровь, хотелось снова вымыться, но приходила она – Людоедик, лучшая из людей. Гудки в пустой кухне оглушали.

– Слушаю, – грубо ответила Людмила, наверняка думая, что это спам или мошенники. Галка помолчала, позволяя Михаилу Федоровичу прислушаться к далекому угасающему голосу. Ей вдруг стало жалко его – нелепого и одинокого, проводящего пустые вечера за сбором картинок с поездами или вывариванием очередного джема. Внутри стукнулось почти что счастье – это Людоедик, она!

– Слушаю!

– Здравствуйте, Людмила. Это Галя, вы помните?

Короткие гудки. Галка удивленно набрала снова, но Людоедик сбросила. Еще раз, еще. В конце концов на том конце трубки рявкнули:

– Перестаньте мне звонить! Я ничего вам не должна, вы сами…

– Так я ничего и не требую. Можно мне сказать?

Она рвано и глубоко дышала, кажется, даже всхлипывала тихонько, шмыгала заложенным носом. Галка отхлебнула из кружки, чувствуя, как бурлят внутренности, это Михаил Федорович заходился беззвучным криком, и сказала:

– Он все время хочет вам позвонить. Выгоняет меня из собственной головы, заставляет бриться, заготовки делает или любовям своим названивает… Я не хотела ему разрешать, глушила – мертвый же человек. Он не сдается. Думает о вас постоянно.

Людмила пыхтела в трубку.

– Не успокаивается, – зашептала Галка, голосом сливаясь с шипением газа. – Он сильнее и громче, он кричит, требует. Он хочет с вами говорить.

– Я знаю, – хрипло отозвалась она, – половина-то во мне сидит.

– А почему не звоните?

– Потому что… А разве нужна причина?

Они обе замолчали. Галке казалось, что Людмила сидит в темноте напротив нее, синелицая от мерцающих язычков пламени, мнет холодные пальцы и глядит в сторону. Ей наверняка тоже стыдно, что она втянула Галку в эту авантюру и что отец ее теперь живет в чужой голове и гниет дальше, будто не умирал, и если бы она только догадывалась, то не стала бы даже забирать…

– Говорите с ним. Пожалуйста.

– А что говорить?! – Людмила вскрикнула, грохнула чем-то в другой квартире, в чужой жизни.

Вернулась с работы, хотела разогреть ужин, покормить сына… О внуке Михаил Федорович тоже вспоминал, но любовь к мальчишке была далеко не такой сильной и всепоглощающей, как любовь к дочери. Галка вообще не догадывалась раньше, что можно так сильно и самозабвенно любить, прятать всю жизнь себя настоящего, только бы она не плакала.

От грубого окрика Михаил Федорович будто бы сжался внутри, и, Галка чувствовала, ровно так же съежилась вторая его часть внутри Людмилы.

Та протяжно вздохнула, переборола злость.

– Что говорить? Что я считала его лучшим человеком на Земле, а потом своими глазами увидела, какой он мелочный и мерзкий, как предавал, перешагивал, плевал! Как все ему были безразличны, лишь бы деньги, деньги! Мразь. Что я специально и Витальку просила, и вас, потому что думала, что нельзя такому человеку пропадать, он хотя бы внутри двоих остаться должен, с ним будет и легче, и чище. Я бы… я бы не хотела знать, какой он на самом деле. Я бы лучше восхищалась им умершим, и плакала бы, и тосковала бы, чем ненавидеть. Мне стыдно, бесконечно стыдно, что вы все это видите и мне приходится, как он мог вообще…

Рыдания перекрыли ей кислород, в трубке зашуршало.

– Да, это он. Но вы же чувствуете, как он вас любил.

– И что! – вскрикнула она. – Я же любила совершенно чужого человека, верила ему!

– И он очень крепко любил вас в ответ. Вы же и сами догадывались, что не бывает таких идеальных людей, а он замечал это, боялся. И вы боялись заметить его червоточину, себе в ней признаться, да? И руки сломанные у его сожительниц, и лицо, распухшее от синяков, и как он приносил вам кукол в роскошных платьях, а зарплата-то малюсенькая… Ведь так?

Она помолчала.

– Да.

– И он из штанов выпрыгивал, чтобы таким идеальным для вас оставаться. Я тоже его почти ненавижу, я брезгую его в зеркале замечать, но его любовь к дочери, к вам, Людоедик, это другое. Она искренняя, большая. Она не пройдет так просто. И я всегда боялся, что меня настоящего ты просто перестанешь любить.

– Да я никогда бы от тебя не отказалась, слышишь! – взвизгнула она и разрыдалась, уже не таясь. – Что, если ты червяк подлый, я отца разлюблю?! Ты столько для меня, один всегда рядом, и я бы… Я все равно тебя люблю, пап! И я не расскажу никому, и я не ненавижу тебя, а обожаю, я восхищаюсь все равно, и себя за это ненавижу, и не понимаю! Папа, ну зачем?!

…Они говорили почти час, и Галка добровольно отступилась, дала чужой личности заполнить ее по макушку. Голос ее стал ниже, как в плохой пародии, Людоедик всхлипывала и вытирала лицо бумажным шуршащим полотенцем, будто до этого она боялась услышать признания не только от половины отца в собственной памяти, но и от самой себя. Они вспоминали. Как исчезла в одно мгновение мама, и Михаил Федорович называл себя «батемать», а Людоедик смеялась. Как учил ее играть на гитаре. Как написал в завещании отказ от передачи воспоминаний, а Людмила через знакомого нотариуса переписала эту бумажку и разделила эмоции вместе с Галкой. Как Людмиле было и больно, и стыдно, и жалко – и его, и себя, и сына собственного, как хотелось позвонить и страшно было, что Галка напишет заявление, затаскает по судам. Как Людоедик отказывалась дать отцу даже шанс поговорить, и он молчал в ней почти все это время. А тут Галкин звонок, а она сегодня упала на ледяной дорожке, сломала запястье, и в травмпункте на нее наорали, и знобило, и болела рука, и она сорвалась и крикнула честно, и самой теперь полегчало…

Галка слушала их, как слушала разборки Лилии Адамовны и Ивана Петровича через стенку, и без конца удивлялась. Людмила, кажется, простила бы отцу даже убийство, такой сильной и всеохватной была их любовь. Еще долго на черной кухне стояла тишина, Галка гладила замолкший телефон и думала о маме. Ей страшно было забирать мамины эмоции – а вдруг и она была глубоко внутри человеком подлым и завистливым, просто умело пряталась?

Нет, мама на такое не способна. Еще одна отговорка, оттянуть время, наскрести в себе (или нет) решимости, справиться с собой. Галка крутила в пальцах пустую кружку и впервые думала: стоит ли ей залезать в чужую голову, пусть даже голову родного, любимого человека? Может, там осталось что-то такое, чего мама не хотела бы сказать даже ей? Может, и стоило маминым воспоминаниям уйти с ее смертью?

Как ее не хватало, как хотелось поговорить. Можно было, конечно, попросить девочек, чтобы они забрали мамину память себе, а потом поговорили с Галкой, но им тоже веры не было – будь там что-то такое, о чем Галка боялась бы узнать, и они соврут без раздумий. И потом, это ведь предательство. Это Галкино наследие, ее ценность, и если забирать – то только ей самой, не бояться и не противиться.

Галка подошла к окну, подышала на холодный стеклопакет и нарисовала что-то пальцем – пазл, последняя частичка, которой всегда не хватало.

– Теперь-то вы от меня отстанете? – спросила она вслух, но Михаил Федорович, как обычно, ничего не ответил. Галка попыталась найти знак от мамы, весточку и в далеком беззвездном небе, и во вспыхнувших холодных фарах, и в скрипе чужих шагов. Мама не отзывалась, мама ушла окончательно, и теперь Галка за все отвечала сама.

Ей стало еще чуточку легче, и она надеялась, что вот из таких «чуточек» она и сможет вскоре подняться, распрямиться под грузом своих и чужих проблем. Она вслепую набрала сообщение Палычу, что, как только выздоровеет, хочет забрать материнскую память – в конце концов, если бы мама хотела утаить что-то важное, она отказалась бы в завещании от передачи своих эмоций. Значит, следовало попробовать.

Хотя бы попытаться.

Глава 16

Болезнь

Когда Дана вернулась от Галки, растоптанной, разбитой, после всей той ночи в рыданиях и выговоренной через силу боли, все просто не могло закончиться хорошо. Проще было забыть – отец, конечно, разошелся, выволок Дану за волосы на кухню и пару раз саданул так, что она подавилась воздухом и даже выругалась беззвучно, но кухонная дверь утаила это от Али и Лешки. Ни одного синяка, никаких царапин, а давно разбитая губа уже затянулась, и лишь тонкая бледная полоска напоминала о давнем, почти забытом.

Дане хотелось ненавидеть отца. И чтобы ненависть ее, яростная, горячая, осталась единственным к нему отношением – если бы он всегда был чудовищем, избивал всех подряд, рычал на мать, а с клыков его капала бы ядовито-зеленая слюна, все было бы куда проще. Но отец бывал всяким – например, он обожал перемывать всю посуду и всегда мурлыкал себе что-то под нос, и пение его, нескладное и нестройное, вдруг удивительно хорошо сливалось с плеском мыльной воды. Дана любила сидеть вот так, сделав вид, что допивает безнадежно остывший чай и прикусывает его крекером, и слушать отцовское мычание.

Иногда он возвращался с работы, подходил к Дане со спины – она напрягалась против воли, ненавидела эту жертвенность в себе и все равно каменела плечами – и целовал сухими прохладными губами в макушку. Брал Алю лепить снежки или бродить по заметенному парковому озеру, курил на балконе и втолковывал что-то Лешке, не дотягивающемуся до перил, или просто спал перед телевизором и хмурился во сне, а Дана тянулась к высокому шкафу, чтобы достать для него покрывало… Если бы не эти вспышки ярости, они могли бы сойти за нормальную семью, а папа – за неплохого отца. В конце концов, у половины Даниных одноклассников и такого не было.

И ненависть ее, крепшая в «воспитательные моменты», рассеивалась, когда папа забывал смыть с подбородка каплю воздушно-белой пены для бритья или, стянув один ботинок, долго сидел и смотрел на другой, слишком устав, чтобы разуться, раздеться и идти ужинать.

В остаток той ночи Дане снилась Галкина мать. Она лезла из-под кресла, широко улыбаясь разорванным ртом – они виделись всего раз или два в жизни, и мать тогда показалась Дане миловидной женщиной в бандане из черно-костяных черепов, но теперь она стала окоченевшей, сине-ледяной, хрустально звенела от каждого толчка о половицы. Дана металась от края к краю, пытаясь спрятаться в подушках или простыне, оттянуть эту встречу. Мать приближалась.

Редкие пробуждения не помогали – в комнате стоял сухой жар, как в бане, и Дана пинала ногами влажную подушку, оттягивала насквозь мокрую футболку на груди, стонала. Лешка устал терпеть ее сопение и сбегал за матерью, а та, позевывающая, ненадолго появилась, чтобы пощупать лоб, сунуть под мышку стеклянно-колючий градусник и уйти досыпать.

А потом началась суета, и Дана слышала ее будто из-под воды, из переполненной кипятком ванны. Расходилась муть перед глазами, бегали и переругивались люди, а Дана распахивала рот, и из него связками пузырей тянулся к свету воздух. Мама собирала детское постельное белье, какие-то тетради и учебники, выгоняла всех в отгороженную шкафами «гостиную».

– Быстро, ну! – слышался грубый голос отца.

Плакала Аля:

– А Дана тоже умрет?

– Почему это? – Дана не понимала, спит она или почти проснулась, терялась в голосах и мыслях.

Кто это сказал? Почему Аля думает, что она умрет? Неужели Галкина мать до нее все-таки доползла? И почему так холодно ногам, пальцы немеют, укройте, помогите…

– Потому что Дана ездила к Галке, а у нее… у нее же… – захлебывалась Аля.

Фыркнул Лешка:

– Дурь не неси!

Мать вернулась, злая и заспанная, с отекшим лицом, проступила из бурлящего кипятка. Сунула Дане горьких таблеток на язык, плеснула в рот водой и отошла подальше.

– Галка твоя чем болеет?

– Простудой.

– А серьезно?

– Я карточку больничную у нее не спрашивала.

– Дана, ну разве можно такой быть… – Мать злилась, но злость ее была кроткой и безысходной. – И ты не нашла ничего лучше, чем притащить эту заразу сюда? К мелким?

– Ну, у нас же так принято. – Температура развязывала язык, и Дана строчила в мать тяжелыми, липкими словами. – Замечать проблему в самый последний момент.

Мать вышла. Громыхнула чайником на кухне, вернулась снова, просунула в «детскую» лицо:

– Зря ты так. Я же ради вас стараюсь.

И снова исчезла, чтобы не слушать бормотание дочери. Дана с облегчением перевернула подушку прохладной стороной и уткнулась в нее носом. По крайней мере, теперь никто не ворвется к ней без спроса, даже отец. Прошлая болезнь в их семье прошла спокойно, и он уверял всех знакомых, что вообще не болел, – это все благодаря его силе духа и богатырскому здоровью, но Дана-то видела, как он по пять раз на день намывает руки с мылом, скупает пачки с сотнями медицинских масок и ест аскорбинку вприкуску с лимоном.

Задремав, Дана вспомнила, как раньше всюду напоказ выставляла свои синяки, носила одни лишь бельевые майки из тонкого хлопка и сама обстригала волосы, обнажая синевато-белую шею. Отец злился, но быстро научился не оставлять следов. Мать по обыкновению своему молчала: Дана выучила каждую ее гримасу, излом взлохмаченных густых бровей и тихие печальные выдохи. Никто не вмешивался в чужую, но все же общую войну.

Снилось, что мама превратилась в синяк – бесформенное лиловое пятно. Аля без конца всхлипывала, просила маму вернуться. Отец ходил по тесной квартире в одних лишь семейных трусах и поигрывал топориком для мяса, улыбался во все свои крупные желтые зубы. Дана мазала маму-синяк вонючей мазью, прикладывала грелку с кипятком, но та все равно упрямо желтела и рассасывалась под кожей.

От лихорадки Дана очнулась поздним утром, глянула на остывшее пойло в стеклянной кружке – мама заварила пакетик с малиново-горьким парацетамолом, но будить Дану не решилась. Пара булок, уже заветренных, градусник и таблетки. Записка – мол, после работы мать забежит в аптеку, купит ей антибиотики. До прихода врача у Даны полный карантин, пусть она даже не думает выходить из комнаты.

А еще пластиковое зеленое ведро в углу.

Дана впервые спала так крепко и так долго, ведь ее не донимали мысли о том, где бы раздобыть еще денег, найти подработку и жилье, а может, ей надо просто сгрести Алю с Лешкой в кучу и увезти их тайком, не строя особых планов? Как скоро родители найдут их вместе с полицией? На сколько вообще хватит Даниной заначки? И когда отец решит, что мелкие повзрослели уже достаточно для его любимых «методов воспитания»?

Еще бы отпустила немного головная боль – свинцово-тяжелая, громадная, которая вдавливала в кресло и оставляла на сырой подушке глубокие вмятины, – и в пустой квартире стало бы почти спокойно. В задраенном углу не было солнечного света, и Дане казалось, что утро так никогда и не наступит. Из мыслей никак не уходила Галка с ее Михаилом Федоровичем.

Пора подниматься.

Проход в «детскую» завесили махровой простыней – может, еще и скотчем проклеили на всякий случай, чтобы не разносила заразу по дому. Раньше, в доковидные времена, больных в этой квартире точно так же отселяли в дальний угол комнаты, но тогда хотя бы разрешалось выходить на кухню или в туалет. Теперь до чистого мазка у Даны не было на это шансов. Но и лежать, бесконечно таращась по сторонам, обдумывая то свои, то чужие проблемы, тоже не было сил – Дана не умела отдыхать. Бегом на учебу, потом на подработку или брать заказы, скрючившись над единственным письменным столом на всю квартиру, потом забрать Алю из садика и дождаться Лешкиного возвращения с кружков, подготовиться к занятиям, проверить уроки у брата, поиграть с сестрой, наварить супа и накормить семью, вечером взять волонтерский вызов, забежать на почту и отправить открытки…

Одиночество шептало из-под кровати голосом мертвой Галкиной мамы. Дана откинула простыню, поднялась, размялась. Ее чуть пошатывало, да и голову раскалывало тупой болью, как с хрустом и треском разламывались сухие чурбаки на костер в редкие вылазки на природу, но было терпимо. Набрала Галкин телефон – та, видимо, еще спала.

Перебрала открытки: пахнущие специями и горячим солнцем приветы из Индии, извечно-стандартные германские послания, когда так хотелось хотя бы Занзибар или Новую Зеландию, стикеры-улыбки, яркие прямоугольники марок, пожелания выздоравливать… Они, будто бы сидя в Альпийских горах или в высотке на окраине Сингапура, сквозь расстояние и время чувствовали Данину болезнь и пытались хоть немного подбодрить ее. Та же память, быстро уходящая, даже мертвеющая, только каждый из отправителей сам решал, насколько приоткрыться перед Даной, сколько доверить ей своей души. Она хранила все: и драные упаковки из-под кукурузных хлопьев, и тонкие, едва проклеенные листы, и откровенный мусор…

Терялись страны, закрывалось авиасообщение, а почтовый ящик стоял пустым, но эту память уже никто не мог у Даны забрать. Она начала собирала их, когда отец впервые залепил ей пощечину, а она искренне, от всего сердца простила его. Подписывала, когда он после работы подходил и торопливо чмокал ее в макушку, – бывали же времена, когда все в их семье было нормально, спокойно, привычно, и Дана улыбалась отцу в ответ. Открытки были рядом, когда одолевала простуда, когда маму отправили на обследование в областной центр, потому что подозревали у нее опухоль в гипофизе, но обошлось; когда Аля свалилась с качелей и ударилась о спрессованную землю головой, и врачи ничего не могли сказать точно – может, восстановится, а может, и… Тоже повезло, пережили.

Когда после очередного скандала папа уходил в свою комнату, Дана всегда рукой тянулась к жестяной коробке. Спасение в ней она искала и сейчас.

Из заработанных денег на марки и открытки Дана выделяла совсем немного и никогда не злилась, даже если мелкая Аля обгрызала и слюнявила белые картонные уголки. Никому эти послания были не интересны, и рассказывала о почтовых приветах она одним лишь волонтерам.

Мать иногда украдкой совала Дане деньги и шептала:

– Открыток возьми.

И Дана кивала ей, и пыталась поймать в материнских глазах отблеск чего-то, чему не знала названия.

В открытках прятался белый пухлый конверт, на который Дана приклеила цветочную марку из Нидерландов, да и подписала специально размашисто, жирно, будто бы чужой рукой, – даже если отец и найдет, то вряд ли заинтересуется. В конверте она прятала деньги, отказывая себе в обедах, проезде на автобусе или новых открытках. Его тяжести хватило бы на первый взнос за квартиру, но Дана медлила – нужна будет мебель, одежда, посуда, запасы еды… И если с первыми двумя пунктами мог помочь Палыч (Дана наболтает ему, что знакомая съезжается с женихом и очень просит книжный шкаф, кровать и табуретки с гнутыми ножками), то решиться с остальным было невыносимо трудно. Дана боялась, что сделает для мелких только хуже – выломанные двери, багровый отец на пороге, наряд полиции, слезы и крики, Алю волочат по чужому подъезду…

Все надо делать с умом.

Ума у Даны не хватало.

От булочек и парацетамола гудело в животе, и Дана решила ненадолго выскочить на кухню – хотя бы залить в себя горячего черного чая или поискать хлеба, чтобы не кружилась голова. А еще на дверце холодильника лежали сухие дольки чеснока, пусть тоже помогают.

Квартира показалась чужой: ударило по глазам светом, пропитанные солнцем половицы обжигали даже через носки, пахло чем-то незнакомым, по-медицински неприятным. На полу у края махровой простыни-шторы лежали резиновые хозяйственные перчатки, несколько белых масок и записка от отца. Дана осторожно подтянула ее к себе пальцем ноги.

Выходить запрещается. Дышать своими вирусами в квартире запрещается. Обрабатывайся спиртом, жди, пока тебе принесут еды. Ведро стоит у кровати. Маску НЕ СНИ-МАТЬ! Нигде и ни при каких условиях.

И короткое, почти ласковое в конце – «папа».

Сплошная забота.

Хмыкнув, Дана обошла подарки стороной. Сунулась на кухню – там, в потоках бесконечно льющегося солнечного света, такого холодного и ясного, который бывал только в первые дни декабря, стояла маленькая темная девочка. Это Аля. Она вскинула напуганные черно-огромные глаза, замерла перед больной и смертельно опасной Даной, и той захотелось броситься вон из квартиры. Не успев сообразить, она отшатнулась обратно в большую комнату – так тело реагирует на прикосновение к закипевшему чайнику, это инстинкт, попытка спасти, защитить.

– Фу-у-у, я думала, воришки! – радостно сказала Аля, и Дана бросилась бежать.

Ее бросило плечом на косяк, ударило деревянной костью и занесло вбок, мир подпрыгнул и насмешливо замерцал, будто от пола поднимался жар, но Дана слышала лишь бьющую в виски мысль: заразная! Заразная!

Аля побежала следом.

– Ты выздоровела? – с надеждой кричала она в спину.

Дана прицельным пинком забросила в свою клетку перчатку и маски, задернула самодельную дверь и рухнула на колени: подоткнуть, поправить, заклеить… Чтобы ни щелочки не осталось, ни луча солнечного света, ни капли ее отравленного дыхания.

Хриплый рев вырвался изо рта:

– Отойди, я заразная!

На всякий случай с ног до головы обмазалась спиртовым гелем, растерла прохладное желе по губам и под носом, наверное, обрадовалась бы резкому запаху спирта, но паника перекрывала кислород. Безмозглая, просто безмозглая. Чаю ей хочется, хлеба. Только мелкую Альку ей и не хватало заразить, а она ведь упрямая, полезет сейчас под простыню с расспросами, заболеет, и детская смертность невелика, но в прошлый раз она болела сильно, тяжело, и вдруг сейчас…

– Папа сказал, что тебе нельзя выходить.

– А я и не выходила. Тебе показалось.

Аля засопела. А что ей говорить? Про кипяток с чесночными дольками, про опасность болезни, про то, что им даже разговаривать не надо бы?

– Ты чего не в садике?

– Мама на работу опаздывала, сказала мне на кухне сидеть. Я там рисую, куклам косички заплетаю. А можно мне…

– Нет!

Дана поняла вдруг с удивлением, что плачет. Стерла с щеки пальцами мокрое и прохладное, неверяще уставилась на слезы. Ее трясло и знобило, головная боль горячими гвоздями вбивалась где-то за глазницами, но слезы…

Она никого не заразила. Ничего не трогала руками, только появилась перед сестрой – и сразу спряталась. Она на пустом месте разводит катастрофу: в конце концов, в прошлый раз они болели все вместе, потому что в тесной однушке попросту некуда спрятаться друг от друга.

Раскраски, куклы…

– Больше из кухни не выходи, – попросила Дана. – А я тут буду сидеть, на карантине.

– А поболтать нам можно?

– Можно, конечно. Но только ты будешь за дверью, хорошо? Чтобы я не волновалась.

– Заметано! – И Аля радостно убежала на кухню.

Весь день они перекрикивались – когда закончились темы для разговоров, Аля сочинила про каждую куклу по сказке, про их семьи, десятерых детей и трех бабушек, про папу-воспитателя… Она рассказывала, какие у них шелковистые и блестящие волосы. Просила Дану придумать, чего бы ей нарисовать, и щедро рисовала эти самые подарки.

– Я под шторку положу…

– Нет! Пусть ждут на подоконнике. Я поправлюсь и заберу, ладно?

Дана вползла на разобранное кресло, сбросила промокшую от пота простыню и растянулась во весь рост. Она то проваливалась в сон, то вздрагивала от резкого звука, то доставала открытки и вслушивалась в Алину болтовню, то плыла в горячей тишине – сестренка спрашивала ее о чем-то и, не услышав ответа, справлялась сама. Дана помнила, что ей надо отвести мелких на елку во Дворец культуры металлургов, найти бы колготки и колючее шерстяное платье, и она вроде бы вставала и доставала вещи, а потом снова просыпалась и снова пыталась подняться. Ей мерещились жуткий прокуренный Дед Мороз с желтой бородой, древняя музыка и елка с криво склеенными бумажными фонариками, коробки с подарками, внутри – один мандарин, карамель и грильяж, о который можно сломать зубы… Сказки на сцене год за годом почти не менялись, и поэтому Дана успевала то поработать в телефоне, то подремать под грохот фонящих микрофонов.

День тянулся, горячий и черный, как магма с острыми камешками гравия под веками. На шкафу Дана нашла пакет с яблочной пастилой без сахара и съела почти половину, морщась от кислоты и шелеста мелких упаковок. Пастилу она купила специально для Маши, но все время забывала взять ее с собой на разбор очередной квартиры. Как-то Лешка нашел сладкие запасы, и они на пару с Алей – те самые люди, которые морщили носы от яблочных долек и требовали исключительно шоколадные конфеты, – теперь понемногу воровали пастилу из большого пакета. Лешка делал это так, чтобы не бросалось в глаза, а вот Аля однажды объелась до красных диатезных пятен на щеках, и отец после этого отвел Дану на кухню «поговорить».

Забежала врачиха, полная недовольная тетка с накрученной на бигуди челкой и пустыми рыбьими глазами. Причем рыбину она напоминала дохлую, старую – с пожелтевшими плавниками и высохшим хвостом, с масляной мутной пленкой на черных зрачках. Шурша белым одноразовым костюмом, как глубоководник, она сначала долго ворчала, что ее не пускали в квартиру (Аля боялась ее маски и пластиковых очков, отказывалась открывать щеколду, пока Дана не попросила из своего заточения), а потом и вовсе выдала:

– Цирк устраиваете. Все болеют, умирают. Ты бы еще в скафандре по дому ходила. – Это был выпад в сторону резиновых перчаток и жгучего запаха спирта, который пропитал Дану насквозь.

– Тут вообще-то ребенок в доме. – Дана сузила глаза. – Если надо будет, то и скафандр достану. И противогаз.

Врачиха хмыкнула, но как-то уважительно. Достала из сумки стандартный рецепт, взяла мазок и изо рта, больно царапнув горло, и из носа – дотянулась ватной палочкой почти до мозгов. Дана задохнулась кашлем.

– И в больницу могла бы дойти, не умирающая, – буркнула врачиха напоследок.

– С короной-то? Спасибо за заботу.

Слезы не прекращались. Раньше Дана думала, что разучилась реветь: толку-то? Это Аля канючит и получает то, чего сильно хочется, а вот Данины слезы уже никакую проблему решить не могли. Что бы ни случалось, требовалось действие, решение, и Дана сцепляла зубы, и рвалась в бой, и тянула, и вытягивала, а после и плакать было глупо. Да и отец вряд ли одобрил бы все эти слезы и сопли, а отцовское одобрение дорогого стоило – губ разбитых, например. Даже в волонтерской работе она все реже и реже сталкивалась с горем, с рыдающими родственниками, да и чужая боль давно уже так не трогала.

Надо было в медицинский идти, на стоматолога или онколога. Кажется, Дана давно очерствела до нужной степени.

И на́ тебе, слезы.

Она тихо, горько и жалко выла в подушку. Представляла одинокую нахохленную Галку в замызганном халате на материнской кухне. Слышала, как чихает Аля на кухне, и захлебывалась беззвучным ревом. Думала про Кристину, которой всего-то и хочется, что полюбить сына, – она призналась в этом, выпив как-то больше положенного, но потом смотрела на Дану как на врага и даже не думала возвращаться к разговору. А еще Маша, эта розовая хрупкость, которой не пережить реальной жизни, и всех было так жалко, и так больно за всех… Дана уговаривала себя успокоиться, запрещала рыдать, но слезы текли и текли, хотя жидкость в ее теле давно должна была закончиться.

Дана будто бы теряла саму себя, стойкую и сильную, и это пугало больше высокой температуры, беспомощности и даже возможной смерти. Представить, каково это, когда тебя подтачивает не болезнь, а чужой мужик, поселившийся в голове, и вовсе было невозможно.

Она молилась. Не зная ни одной молитвы, не веря в Бога, не любя церкви за высокое золотое эхо под сводами и гнетущую тишину, Дана шептала в исступлении: «Боже, пожалуйста, забери меня, если суждено кому-то умереть, брось на самую раскаленную сковороду, только не трогай близких, малышей, только пусть Аля не болеет…» Позвонила Галка – сбросила первый вызов и, по-видимому разозлившись на саму себя, перезвонила снова. Дана высморкалась во влажную простыню, насухо вытерла глаза, ответила.

– Дрыхнешь? – спросила Галка лениво, будто и не было прошлой ночи в разговорах. Больше никакой слабости, откровенности. – Вечер вообще-то на дворе.

– Температурю, – сразу выложила все козыри Дана.

В трубке помолчали. Мычала на кухне Аля – Дана пыталась выгнать ее на улицу, на горку, но младшая сестра заявила, что будет за Даной ухаживать. Налила кружку горячей воды, оставила под импровизированной шторой – Дана долго ощупывала половик и голый пол вслепую, прежде чем нашла чай от сестры. Правда, Аля забыла положить пакетик, но это было совсем уж мелочью.

А потом Галка сорвалась и заорала так, что у Даны что-то хлипко вздрогнуло в голове. Она пыталась вставить какие-то реплики, успокоить, но Галка вопила и вопила, свирепая, яростная, – на самом-то деле до смерти виноватая, но неспособная сказать об этом подруге даже не в глаза, а через телефон. Галка твердила, что теперь сама Дана умрет, а потом умрут ее родители и в конце концов не станет брата и сестры – или от голода, или от вируса. И все это потому, что у Даны пустота между ушами.

Галка перечисляла бульоны на травах и куриных костях, какие-то грудные сборы из аптеки, клятвенно обещала нарезать и засахарить лимонов в банку, снарядить вредную соседку с передачкой, а потом приехать самой и выколотить из Даны всю дурь, если она… Дана успокоилась, перестала плакать.

– Я тебя тоже люблю, – вставила она, когда у Галки закончился воздух.

– Да пошла ты! – искренне возмутилась та и сбросила звонок.

Лихорадочный жар перешел в спокойное, заботливое тепло. Дана уснула крепко и без сновидений.

Дни летели один за другим. Дана без конца пыталась спать, и будили ее редко, будто боясь подходить к простыни-шторе, – в один из вечеров заглянул Лешка, он долго стоял у шкафа и колотил в его дээспэшную стенку, будто по двери. Дане чудилось, что это ритмично и с деревянным отзвуком снова проснулась ее головная боль, но брат не ушел.

– Отойди в дальний конец комнаты и возьми маску, – скомандовал он.

Дана едва приоткрыла глаз:

– Я голышом лежу.

– И чего? – Лешка хмыкнул. – Футболку накинь, я жду.

– Тебе нельзя сюда заходить.

– Слушай, шевелись, а!

Она давно уже не соображала, сколько провела на кресле, заталкивая под него грязные простыни и набрасывая на жесткие подушки новые, которые не выдерживали даже одну ночь. Дане казалось, что она выучила каждую пылинку на ночнике и на книжных полках, что она может цитировать открытки с любого места и на любом языке. Даже телефон ее разряжался по нескольку раз в день: она то рылась в социальных сетях, то пересматривала фотографии с чужими подретушированными лицами (неизвестно зачем), то вступала в глупые бесконечные переписки с незнакомцами. Дана то и дело перерывала биржу, брала короткие заказы на эссе или рефераты, на продающие тексты, но быстро поняла, что не может теперь даже этого – в голове гудело пустотой. Глаза выдавливало из глазниц, в висках жужжали тоненькие сверла, и хотелось застонать, только бы полегчало ненадолго, но вместо этого Дана прикусывала подушку и печатала тексты через силу. Ей переводили то сто пятьдесят рублей, то двести. Она радовалась, что хотя бы не лежит просто так.

Галка звонила каждый день: то ей надо было срочно узнать что-то про давнюю их старушку, Анну Ильиничну, у которой жил Сахарок, то она уточняла по Машкиным сладостям, можно ей сорбит или фруктозу, то спрашивала размер одежды у Кристининого сына… Или рецепт сырников.

– Тебя в «Гугле» забанили? – веселилась Дана, слыша участие в ее голосе, которое Галка упрямо не собиралась признавать.

– Ага, на пожизненно, без права условно-досрочного. Ну помоги ты, будь человеком…

И Дана смиренно диктовала ей рецепт, и внутри мелкой змеей сворачивалась тоска – хотелось сварить Але суп с мелкими звездочками-лапшичками, нажарить сырников на масле, натереть картошку на драники… Хотелось выйти на улицу и лицом упасть в рассыпчатый свежий снег. Хотелось увидеть человека, незнакомого, даже пусть алкаша какого-нибудь или бомжа, но все же человека, и убедиться, что человек этот и вправду существует, и есть мир за пределами комнаты, и люди живут, пока Дана поставлена на паузу…

– Оделась? – не отставал Лешка.

– Ага. – Конечно же, она лежала в ночной рубашке, картонной, одеревеневшей, но мать не хотела забирать вещи в стирку, пока она не отлежится и «гадость вся не выйдет».

– Захожу, – снова предупредил Лешка, и простыня чуть уползла в сторону.

Он зашел спиной вперед, неся в руках что-то небольшое, широколапое. Дана приподнялась на локте в попытке разглядеть, ойкнула. Заулыбалась.

Елка. Это была низкая дешевенькая елка с мятыми синтетическими иглами из магазина с фиксированными ценами, от нее горько пахло протухшими яйцами и пластиком. На обглоданных ветках покачивались мелкие красно-оранжевые шарики – с щербатыми боками и отслаивающейся позолотой, такие же дешевые и жалкие, но Дана была в восторге. Лешка пронес елку через весь ее закуток и поставил на письменном столе – одна из тонких лап отвалилась, и он шепотом выругался, полез под стол ее доставать. Елка заваливалась во все стороны, сыпалась иголками и шариками, брат стукнулся головой о столешницу и выбрался, совершенно сломленный.

Кое-как заставил елку стоять ровно, дернул, проверил и выдохнул.

– Шарики сама поищешь на полу, – буркнул он Дане, и она закивала.

И Лешка, и она сама были закованы в броню из масок, перчаток, очков, потому что Дане подтвердили коронавирус, но ей не нужно было даже заглядывать брату в глаза, чтобы прочесть в них что-то важное и трогательное.

– Ничего не бери, – на всякий случай еще раз предупредила она его.

Лешка серьезно кивнул и достал из кармана конфеты – Дана сразу узнала подарок из детского сада, неизменный, стандартный до тошноты. Сначала их торжественно вручали самой Дане, потом – Лешке, а теперь вот и Аля доросла. Кроме шоколадно-вафельных конфет, ничего приличного там было не найти: резиново-пластилиновая помадка налипала на зубы и долго стояла горечью во рту, карамель кислила, а у апельсина или мандарина всегда был хотя бы один мягкий подпорченный бок. Но чудо, желанность этого подарка были не во вкусах – Дана все еще помнила восторг и трепет позднего декабрьского дня, когда они шли с мамой домой и Дана прижимала яркую коробку к животу. Теперь такое счастье выпало и Але.

Лешка положил самые вкусные вафельные конфеты на стол и вышел за простыню, не отвечая на Данины расспросы. Вернулся с тремя плюшевыми игрушками.

– И зачем? Я же все тут обчихаю.

– Постираете потом в машинке, – отмахнулся он, рассадил желто-красно-синих зверей и ушел теперь окончательно. – Это от Али, но сюрпризом.

– Зачем ты сказал! – тоненько заголосила младшая сестра, и мама на кухне саданула половником по кастрюле.

Аля заревела.

– Я же отнес! – заорал в ответ Лешка. – Это чтобы, короче, ты хоровод водила. Она думает, что ты из-за елки, ну, утренника расстроилась. Сказала, что «зверята помогут», еще и конфет своих мерзких насовала.

Аля ревела все громче.

– Алечка! – крикнула Дана, улыбаясь в маску. Рыдания чуть поутихли: Аля не хотела пропустить ни одного Даниного слова. – Спасибо! Я все-все конфеты съем, правда.

– А хоровод? – Сестренка громко шмыгала носом, но не от болезни, нет. Та вылазка обошлась Дане малой кровью, точнее, огромным количеством напрасных слез.

– И хоровод сделаем, и…

– Есть идите, – позвала мама грубым, надтреснутым от усталости голосом.

Топоток Али – лучшее, что осталось во всей карантинной жизни, и Дана жадно прислушивалась к нему. С таким звуком барабанили капли дождя по жестяному карнизу, сыпались яблоки с деревьев на бабушкиной даче, стучал дятел в кронах старых, поеденных жуками тополей. Лешка мялся возле «двери».

– Чего тебе?

– Я бы не приносил, но она…

– Ты, главное, перчатки и маску выбрось, руки вымой хорошо. Потом с супом мне мандаринку передадите, и совсем праздник будет.

Зажженная лампа отражалась светом на круглых, словно бы яблочных боках елочных игрушек, и Дане приятно было представлять, как Аля тащила маму в магазин, выбирала блестящие упаковочки и кукольным гребешком расчесывала мятые иголки.

– Да она вообще тут уже…

Лешкин голос оборвался, и оборвался на страхе, на высокой визгливой ноте, которую Дана замечала порой и у себя. И страх этот не был страхом за себя или о себе, это был страх за кого-то – во входной двери заскрежетал ключ.

Папа вернулся.

Если папа увидит елку и поймет, что к Дане кто-то заходил… Захотелось набросить на пластиково-мягкие иголки одеяло, как на клетку с попугаем. Спрятать, утаить. Оставить для себя.

Дана не сознается: скажет, будто бы ей просунули коробки вместе с обеденной тарелкой. Отец, по обыкновению своему, вернулся взвинченный – Дана слышала по ночам, как он от безысходности «воспитывает» маму, и хотела выйти к ним прямо так, без маски, и близко-близко подойти, чтобы одним своим дыханьем… Но в большой комнате теперь спали Лешка с Алей, и выходить было нельзя.

Да и вряд ли Дана решилась бы на такое. Где ты, ненависть, искренняя и все перекрывающая? Как с тобой было бы легко.

Прорвался запах от ведра, затянутого полиэтиленом, – мать сыпала туда хлорку, лила просроченные гели для душа, но вонь стояла, как в коровнике. Она только усиливалась, стоило прийти отцу: Дана редко-редко дышала ртом и прислушивалась, как он бурчит на Алю, как взвизгивает молния на его теплой куртке. Все: и мама, и дети – должны были встречать отца улыбками и объятиями, изображать счастье. Дана радовалась, что болезнь избавила ее хотя бы от этого театра.

А потом отец закашлялся.

И Дана поняла, что Бог – если он и вправду существует – все же услышал ее горячую, полубредовую молитву. Правда, по-своему.

И по-своему покарал.

Глава 17

О любви

Стас ждал в институтской столовой – той самой, где частенько за дальним столиком работала Кристина, рисовала домашних питомцев на продажу. Он сидел напряженный, все такой же недовольный и листал ленту в телефоне. Маша замешкалась на пороге, прижалась спиной к двери, пропустила горланящих студентов и посильнее затянула маску на носу. Руки у нее шелушились и чесались от спирта, но в перчатках ходить Маша стеснялась: редко кто в автобусе даже маску натягивал выше подбородка, не говоря уже о дистанциях.

Но вирусы подождут.

Стас.

Это до сих пор казалось ей нереальным – всю жизнь Маша была где-то на краю, периферии, незаметная, как бы ни выпрыгивала из штанов, а тут вдруг Стас. Ждет. И даже, быть может, обрадуется ей. Она нервничала перед каждой встречей, ощущая внутри приятную, чуть сладковатую дрожь, – и эта сладость исколотой инсулином Маше мерещилась чудом. Это было не простое волнение перед свиданием, вовсе нет (хотя откуда ей знать, у нее и свиданий-то и не было), иногда оно становилось даже чуть болезненным, тревожным, словно бы тянуло сквозняком с миндально-горьким привкусом, приподнимало волоски на руках, но этого Маша предпочитала не замечать.

Папа никак не возвращался из затянувшегося путешествия – может, не хотел помогать Маше с лысым котом, давал им свободу, а она уже отчаялась до такой степени, что согласилась бы на любую поддержку. Гордость перегорела внутри, истлела в белую золу. Папа был вольным поэтом, человеком мира, человеком-вдохновением – и еще тысячей слов, которыми щедро присыпал свое беззаботное и безработное существование, а Оксана звала его исключительно лодырем и сидельцем на чужой шее. На ее шее – в социальном центре особо не заработаешь, и Оксана брала бухгалтерские подработки на дом, часто сидела после смены, уставившись красными глазами в экран ноутбука, и оформляла документацию для частников. Раньше она пыталась устроить папу на работу, сама отвозила его до дверей к назначенному времени, но папа, замечтавшись, уходил куда и когда хотел, мог сутки напролет вымарывать строчки, чтобы сбить в крепкую связку всего лишь два слова, и начальству, конечно, такое было не по душе. Всем казалось интересным со стороны поглазеть на живого поэта, но когда этот поэт срывал сроки, не включал компьютер до конца рабочего дня или во время обеда четко поставленным голосом скандировал свежеслепленные четверостишия, то очарование быстро рассеивалось. Папу увольняли, он спал до ужина и завтракал крепко заваренным сладким кофе, бродил по улицам и впитывал «жизнь хрущевок». Оксана со спокойным лицом ругалась и снова устраивала отца на службу.

Потом махнула рукой – живет себе, не мешает, дочь воспитывает.

Привыкла, наверное. Ко всему привыкаешь.

Не сказать, чтобы папа был совсем «бесполезным»: если у Оксаны случалось мало заказов, если по всем социальным аптекам пропадал инсулин в шприцах, если деньги нужны были срочно и обязательно, то папа сам находил недолгую подработку. Таскал ящики с помидорами и яблоками в супермаркет (сорвал спину, сидел на уколах, Оксана приносила ему пояса из собачьей шерсти и вонючий меновазин), подметал улицы (Маша стеснялась, заметив издали веник из березовых прутьев в его руках и широкую улыбку узнавания), торговал сырой рыбой с прилавка. Надолго его не хватало, и папа, «надышавшись простым человеческим трудом», снова отправлялся на диван творить. Появлялись продукты, для Маши приходила в пункт выдачи коробка с невредным протеиновым печеньем, лежала на дверце холодильника новая упаковка с инсулином.

Стихи свои папа читал по настроению, много прятал, долго сидел над столом и морщился, в тонкую лапшу рвал листы – Маше он напоминал всклокоченного подростка, молодого и вдохновенного, без складок от взрослой жизни на лице. Замечтавшись, папа мог встать под осыпающимся кленом и бесконечно долго разглядывать листву, блеск последних солнечных лучей; он заводил разговоры со случайными пассажирами в трамвае, а потом резко превращался в обычного человека – курил на балконе, таскал за Оксаной пакеты с продуктами, смотрел чушь по телику. Творческий кризис, пустота, не пишется. Иногда вырывался в «творческие поездки» – бродил по полуразрушенным деревням, молчаливый и впитывающий, или собирался с такими же восторженно-детскими поэтами-старичками, иногда уходил в запой, но не злоупотреблял этим.

В кармане, словно подслушав, пискнула эсэмэска от отца: «Все норм, приеду как смогу». Стас будто бы спиной почувствовал этот звук, разобрал его среди чужих голосов и музыки, среди звона ложек и окриков поварих, обернулся.

Маша заулыбалась, подошла к нему.

– Долго, – буркнул он, стоило Маше присесть.

– Прости. Сахарка не могла поймать для укола…

– Вечные отговорки.

Маша отвела взгляд. Телефон подсказывал, что она опоздала на три минуты, но Стас раздражался по пустякам, а если она пыталась оправдаться, то мигом распалялся до хрипа в голосе.

Они помолчали, слушая звуки и запахи уютной столовой, невыносимые для вечно голодной Маши. Вздохнув, Стас протянул руку и взял ее за ледяные пальцы, погладил с осторожностью. Она затрепетала.

Виделись они теперь часто – Маша придумывала, из-за чего бы еще Стасу позвонить: спросить о несносном Сахарке, от одного вида которого у Маши подскакивал сахар в крови, проконсультироваться по уколам или их заменителям, спросить, в конце концов, как у Стаса дела. Она не хотела навязываться, маячить перед его взглядом своим тучным плаксивым телом, но в таких случаях он писал сам. Иногда.

Они гуляли в заснеженных парках, на сугробах плавился желто-оранжевый свет от фонарей, с черных веток сыпался иней, а Маша глубоко дышала своей первой настоящей влюбленностью. Вдвоем они катались на трамвае, заглядывали в киоски с мороженым, которые в этом году отчего-то не закрылись к октябрю, брали один рожок на двоих… Маша обмирала от предчувствия цифр, которые покажет глюкометр, но иногда все же облизывала приторно-сладкий белый холодок, морщилась и повторяла, что не любит сладкое. Стас пожимал плечами и съедал мороженое сам.

О диабете она не рассказывала. Прятала болезнь, будто с диабетом ее, неказистую, вечно с глазами на мокром месте, Стас бы точно не выдержал. Колола инсулин в туалетах торговых центров, пыхтя в маску, заматывала пальцы пластырями, хотя он вряд ли разглядел бы крошечные багряные проколы, почти не ела и просто наслаждалась его теплым локтем, голосом или скрипом снега под двумя парами ботинок. Забывалось все: и волонтерство, и рыжий Коля, от которого на степном кладбище остался один лишь бело-золотой крест, и папины творческие командировки, которые пугали и Машу, и Оксану, – Оксана не подавала вида, но Маша замечала ее беспокойство в напряженной спине, в фырканье из-за пролитого кипятка, в суете и смазанной помаде… И даже Сахарок, который с каждым днем разрастался в огромную Машину беспомощность, отходил на второй план.

– Жестко с ним надо. – Стас сплевывал в сторону и хмурил брови. – Не миндальничать.

Слово это, «миндальничать», было теткиным – и оба они любили его так, что втыкали направо и налево, а Маша вспоминала, как утром после трех зернышек миндаля у нее вырастал сахар, и вздыхала украдкой. Что она только ни пробовала: и лаской, и безразличием, и даже била кота по ушам полотенцем, но Сахарок не сдавался.

Не сдавалась и Маша. Пока.

Больше всего Стаса завораживали волонтерские истории – вот и сейчас, сидя в столовой, он подпирал голову рукой и жадными, горящими глазами следил за Машей, будто боялся пропустить хоть звук. Маша радовалась, что он не предложил ей перекусить, – перед Стасом стояла тарелка жирного, наваристого супа с вермишелью и лежала сосиска в тесте на тонкой бледной салфетке, и от мыслей о булочке Маша без конца сглатывала вязкую слюну, но тоже идти за тарелкой было опасно. Где-то добавляли вредный майонез, где-то перчили, где-то крошили тушеную морковь, смерть для ее поджелудочной, и Маша делала исключения лишь для школьной столовой, да и то потому, что выбора у нее не было. Даже рестораны с приглушенным светом и мягкой музыкой вызывали колючий зуд в животе, и она, откусывая от ломтика запеченной картошки или отхлебывая грибной суп-пюре, не могла забыть про инсулиновые шприцы или бледные тест-полоски.

– Сколько ему лет? – переспросил Стас, и глаза его потемнели.

– Тридцать один. Писал рок-музыку, играл на гитаре и баяне, выступал по областям: в клубах, на днях рождения у ресторанов, на свадьбах… И все, представь себе, все – от пола и до потолка – в птичьих клетках!

Кристина, захлебываясь восторгом, повторяла, что такие, нет, ТАКИЕ интересные люди попадаются им нечасто, но Маша не соглашалась с ней. Да, бесконечная вереница дедушек и бабушек смазывалась в сплошной поток, и трудно было отличить Ольгу Ивановну от Тамары Витальевны, и у всех было по коту (разве что любовь, которая так потрясла Машу, встретилась у одной Анны Ильиничны и ее лысого Сахарка), все они были одинокими и довольно бедными, любили перловую кашу и выращивали терпко пахнущую помидорную рассаду для продажи, но… Но Ольга Ивановна, например, вязала смешные шапки – то лягушачья голова, то утиный клюв, передавала их в дом малютки для маленьких отказничков и детей покрупнее. Тамара Витальевна любила петь, но одной петь ей было скучно, лавочки со старухами-соседками вызывали изжогу, а в народный хор при сельском клубе ее не брали, и тогда старушка распахивала окно на лоджии и пела для двора. Окна ей забрасывали подгнившими клубнями картошки, обещали «начистить рыло, люди после смены спят, а ты горланишь», дети собирались стайками и посмеивались, а Тамара Витальевна пела себе и пела.

Маша рассказывала о каждой мелочи – и про одинокую сломанную электрогитару на стене на криво вбитых длинных гвоздях, и про разбросанные по углам струны, и про птичий корм в мешках, будто для великана, и про шныряющих желтых канареек, воробьев с поломанным крылом, попугайчиков, соек и бог знает кого еще… В детстве этот мальчишка, Ярик, любил бренчать без смысла на отцовской гитаре и мечтал о друге-птенце – кажется, он прочел об этом в одном из рассказов, названия которого не запомнил, но загорелся так, что пронес эту мечту и во взрослую жизнь. Ушел из семьи отец, забрал с собой гитару, а мать приносила котят, пухлого кутенка с мохнатыми лапами и даже где-то на окраине поймала желтоухого ужа, но все это Ярику не нравилось – он хотел попугайчика, самого маленького, с голубыми перьями и черными глазами-бусинками.

Мама ненавидела птичий свист. Закрывала окна на тугие шпингалеты весной и летом, ее передергивало от чириканья, глаза становились масляными и влажными, и Ярик не решался ей перечить, берег. На гитару, правда, сына она записала – он научился вполне сносно наигрывать чужие песни и зарабатывал этим на жизнь, но то, что писал для себя, никому не показывал. Вырос, съехал в съемную однушку, купил плетеную дешевую клетку с рук, и понеслось…

Пока Маша, Кристина и другие малознакомые волонтеры копались в вещах и собирали память (квартирная хозяйка разрешила забрать все, кроме мебели, и без конца плакала, глядя на обгаженные обои и заросшую жиром плиту), птицы тревожно перекрикивались, скакали по тонким жердочкам, суетились. Чувствовали, видимо, что хозяина больше нет, – он попал в аварию, небольшую, лишь царапина на крыле, вышел на полуночной трассе осмотреть повреждения, забыв про аварийку, а его вместе с дверью сшибла проезжающая машина.

Никаких воспоминаний о собственной смерти у Ярика не осталось, и Маша радовалась этому. Ей было жалко птиц – часть забрали к себе зоомагазины, которые Маша обзванивала до поздней ночи, часть пообещала на время пристроить в центре Оксана, и повсюду разлетелись электронные объявления – приходите и забирайте бесплатно, от вас нужны только забота и любовь. Маша надеялась, что пристроит их всех, а воробей подлечится и снова на уличном дворе станет задирать голубей, клевать сухие крошки и купаться в лужах.

Маша заканчивала рассказ о птицах, уже стоя на остановке, – от голода слова примерзали к языку, словно монеты. Стас закрывал ее от ветра, запахивал курткой, и она вдыхала запахи его тела, не разбавленные приторным одеколоном или дезодорантом. Мерз кончик носа, Маша грелась, спрятанная за спиной Стаса и тонкой пластиковой остановкой. Мимо них сновали люди, над головой складками собиралось низкое небо, но все это было так хорошо и правильно, что Маше хотелось говорить и говорить, и она повторяла, и описывала каждого пернатого и каждую клетку, и завела разговор о несчастной Галке, о Дане, о коронавирусе, только бы не расставаться.

Стас слушал и гладил ее по волосам. Он был рядом и всегда приходил на помощь – иногда сам ловил Сахарка и колол ему гормоны, иногда покупал новые пластмассовые игрушки, которые лопались от первого же удара лапой, помогал Маше подобрать рассыпчатые подушечки от кошачьей аллергии. Не отвечал на ее звонки он только в приюте или на учебе – Стас получал какую-то «работягскую профессию» в нефтехимическом колледже, и это была единственная информация, которую Маше удалось выудить из него. Если бы не злился еще, не взрывался из-за каждого неловко оброненного слова… Но Маша и сама в последние дни держалась на единственной оставшейся нервной клетке и не могла за это на него обижаться.

Когда история подошла к концу, Стас посадил ее в автобус, застегнул ей куртку до подбородка и буркнул:

– Шарф носи, а то простынешь. – В грубоватом его тоне скользнула забота.

Маша кивнула, улыбнулась от уха до уха, а он на прощание резко губами прижался к ее губам и властно толкнулся в зубы языком.

Дорога до дома прошла как в горячем июльском мареве – Маша совсем забыла про маску и болезни, сидела и счастливо щурилась попутчикам. И музыка в салоне гремела празднично-новогодняя, снежная, и свисала с потолка обглоданная мишура, словно пожелтевшая еловая лапа, и жизнь казалась Маше огромной и счастливой, а любовь ее – нескончаемой, способной все преодолеть…

А потом Маша зашла в квартиру, и счастье отсекло, будто замахом кухонного топора, которым Оксана рубила кроличьи тушки. Воздух, наэлектризованный, потрескивал и шипел, разве что озоном не пах, и уже на пороге Машу встречала горсть сухой земли с песком. Ослабев и присаживаясь на полочку для обуви, Маша подумала, что кто-то умер, – от земли всегда пахло кладбищем, едкой краской венков, жирным черноземом.

Пару недель назад Маша на автомате после школы села в незнакомую газель, доехала до кладбищенской ограды, конечной остановки, и долго бродила среди одинаковых черно-низких крестов, искала Колину табличку. В киоске у ворот она купила две подмороженные гвоздики, но белый крест так и не нашла, оставила цветы на чьем-то голом холме без памятника, без оградки, без стеклянного блюдечка. Ушла, не оборачиваясь.

Эта земля не была кладбищенской.

Выглянула в прихожую Оксана – ни мышца не дернется, ни в глазах ничего не мелькнет, строгая идеальность. От злости и отчаяния, казалось, Оксана только хорошела, но щеки у нее пунцовели двумя круглыми пятнами, и Маша почти с ужасом поняла, что Оксана плакала.

Оксана. Плакала.

– Раздевайся и иди есть. – Подчеркнуто пустой голос.

Маша на негнущихся ногах прошла в комнату.

Распустив диван на ремни, на полосы изодранной ткани, Сахарок не нашел ничего лучше, чем объявить войну Оксаниным горшкам. Она не держала дешевых фиалок или алоэ, а покупала пышные, дорогие ростки и каждый из них окружала вниманием, которого не находила для приемной дочери. Маша и не пыталась запомнить сложные латинские названия, знала лишь, что в каждом горшке прежде жила табличка с подсказками, когда, сколько и какой водой поливать, чем опрыскивать, как взрыхлять землю бамбуковой палочкой…

Ни одного живого цветка не осталось. Сначала кот сбросил их на пол, перебив горшки и обломав стебли, потом погрыз, выбросил костлявыми больными лапами землю и растащил ее по всему дому, изгадил, испортил, истребил… Маша стояла в центре комнаты, чувствуя, как хрустят под пяткой комья специальной питательной земли, рассматривала черепки и дохлые петли растений, сочащиеся соком исцарапанные листья и плакала. Слезы казались ей меньшим, что можно было посвятить этим цветам, чем она вообще смогла бы помочь, но что еще она могла предложить? Она цеплялась за воспоминания о столовой и покрытой тонкой корочкой льда остановке, о птичьих клетках, о Стасе, в конце-то концов, но в груди было гулко и тяжело.

Сахарок лежал на диванной подушке, упрямый, нахальный, и с неприязнью поглядывал на Машу. На спине у него темнело пятно покрасневшей кожи – видимо, Оксана все же поймала кота и хлопнула его за цветы, не сдержалась. Никаких неудобств Сахарок от этого не испытывал, только суживал глаза и шипел, не признавая поражения. Да и какого поражения, если всюду – всюду, насколько хватало глаз! – теперь чернели изуродованные деревца и цветки.

Но Маше было жалко и его, и себя, и горшки с живым, зеленым, сочным, и Оксану, и даже папу, который никак не хотел возвращаться домой… Жалость переполнила ее, залила глаза, и Маша бросилась к коту, присела на колени, не решаясь сунуться со своей ненужной лаской. Она чувствовала, что подскочил от переживаний сахар в крови и что ужин ее теперь будет состоять из цуккини, половины помидора и огурца, у нее голодной судорогой свело желудок. Надо было питаться пять раз в день небольшими порциями, но у Маши не выходило: от любого перекуса глюкоза подскакивала, и она предпочитала просто не есть.

Она все же потянулась к коту рукой, погладила воздух над его ушами невесомо, осторожно, и Сахарок не дернулся, не вцепился ей в пальцы, а остался лежать, даже, кажется, зажмурился. Маша прошлась над головой, над спиной с выступающим из-под тонкой кожи хребтом, провела за ушами.

– Саханечка, ну пожалуйста, я прошу тебя… Ради Анны Ильиничны, ради себя, ради меня, ну давай жить хотя бы не дружно, но мирно. Я тебя забрала, чтобы ты в приюте не жил или на улице, одинокий и старенький, я хочу ухаживать, заботиться, но все настолько плохо, что… я уже не понимаю, как мне с тобой… как… Пожалуйста!

Ей показалось, что кот что-то тихо проскрипел. Согласился?

– Хочешь, я вообще к тебе подходить не буду? Хочешь, корм куплю самый дорогой, или игрушки, или курицы буду давать в два раза больше? Только живи себе и не устраивай бардак, Оксана тоже не железная, она нас выставит с тобой, но тебя-то тетка заберет в приют, она несколько раз уже предлагала: «Сложно, так ты привози кота к нам», а я где буду жить?

Сахарок засопел сонно, и Маша убрала от него руку. Она и дальше бормотала себе под нос, словно хотела кота загипнотизировать, убеждала то его, то себя, уверенная, что вот-вот сойдет с ума, – с губ рвались и рвались слова, не свои даже, чужие, и Маша выпускала их, и хихикала, и размазывала слезы по онемевшим губам, и собирала крупинки пыли, выцарапывала их из ковра, а Сахарок, набесившись, спал, и это было в первый раз, когда кот и Маша сидели рядом, и у них все было почти хорошо.

Пришла Оксана, склонилась над ними:

– И долго это будет продолжаться?

Замолчала, понимая всю бессмысленность своего вопроса. Она и стояла так, будто не зная, зачем вообще подошла, – одна рука висела тряпкой, другая кулаком упиралась в бок, лицо оставалось мертвым. Поток бессвязных Машиных слов оборвался. Она боялась поднять глаза.

– Мой руки, мерь сахар, суп и овощи на столе. Завтра папа заедет, вещи заберет.

Она уже вышла в прихожую, когда Маша окликнула ее:

– Вещи?

– Да. Папа переезжает к другой женщине, в другую область. В школу можешь не ходить, попрощаетесь.

И аккуратно прикрыла за собой кухонную дверь.

Глава 18

Побег от невозможного

– Будешь суп куриный? Или гречку погреть, с грибами? – Дана спрашивала у отца издалека, цепляясь пальцами за шкафы, как за якорь. Грибы были черные и перемороженные, их в сентябре собирали по осинникам, срезали крепкие, с оранжево-яркими шляпками, а потом вываривали с солью и забывали в морозильнике. Мысли о чем-то обыденном и привычном почти успокаивали.

За окнами стоял бело-сумрачный холодный день, солнца в их квартире почти не было. Кто-то из соседей снизу пылесосил, с пластиковым стуком бился в плинтуса, громыхала подъездная дверь, громко работал чужой телевизор. Дана слышала каждый звук и все присваивала себе – она не одна, не заперта с отцом на один замок, вокруг них много людей. Не для крика, не чтобы позвать на помощь. Просто люди, просто жизнь.

Тем более что в последние дни у отца не было сил даже на удары.

– Уйди. – То ли мольба, то ли злоба.

Дана пошла выгребать гречку из пластикового контейнера.

На грибы собирались с азартом, с радостью, хоть из груздей приходилось потом ножами выскабливать песок, хоть заголившиеся поясницы искусывала мошкара, а распалившийся сентябрьский день припекал, как летний. Аля мчалась с пластиковым ведром наперевес, в котором погромыхивал самый тупой складной нож, и Дана бежала за ней следом, чтобы не потерять. Нож Аля носила для важности: если ей случалось отыскать гриб, надо было звать старшую сестру, чтобы срезала, а самой разрешалось убирать веточки и сухие листья, фотографировать крепкие подосиновики на телефон. Вдвоем с Даной они собирали карминово-красные листья, искали гусениц, мелкие предзимние цветы.

Дана скучала по Але.

Потом на кухне становилось жарко и влажно, булькала в кастрюлях вода, мать откидывала грибы на дуршлаг, а Дана сидела над огромным темным тазом, в котором отмокали ножки и шляпки. Раковина забивалась грязью, песком и черно-коричневыми листьями, Аля купала в грязной воде нелюбимых кукол, Дана вырезала червивое и крошила улов кубиками на дощечке.

Продукты заканчивались незаметно, хоть Дана и старалась заказывать их почаще, – вроде бы и не ел никто из них особо, и кисли в кастрюльках вечные супы на мелко порубленных говяжьих косточках, но в ход пошли даже грибы, а это уже о многом говорило.

Дана отнесла тарелку отцу и вернулась на кухню. Поковыряла вилкой в рыжих лепестках запеченной моркови, в разваренной гречке, вспомнила, как отец пришел с работы больной. Обо всем она догадывалась по звукам – сразу же слетела с разобранного кресла и ухом прижалась к махровой простыни, едва приглушающей и шорохи, и разговоры.

Мать, по-видимому, сразу задвинула малышей в комнату, и они застрекотали тревожно, зашептались. Дана хотела позвать их к себе, но осеклась – нельзя.

– Ты заболел? – спросила мать вкрадчиво, почти с лаской.

– Дурь не неси! – заорал отец, и Дана почуяла его страх.

Он отдавал кислинкой, бесконечным убеждением себя самого в собственной же правоте, он даже перебивал вонь от ведра в углу.

Молчание.

– Это от ветра, – добавил отец.

– Дана болеет. А у тебя каш…

Шлепок. Аля вскрикнула, кинулся в прихожую Лешка. Дана схватилась за простыню, будто хотела запеленать в нее отца и вынести на мороз, оставить у мусорного бака, как ненужную вещь.

– Прости, Леш, я не со зла. – Отец пытался говорить устало, но страх не давал ему прикинуться. – Я правда себя хорошо чувствую, слышишь? Насморк только. Это от погоды, холодина такая стоит…

– Я тебя услышала. – Мамин голос набрал неожиданную силу. – Ужин на столе, заходи. А мы с детьми пока у Тани поживем.

Снова молчание. Дана пальцами разминала теплый бок простыни, места себе не находя.

– Ты совсем уже? – мрачно и глухо спросил отец.

– Это ведь не шутки. – Она снова перешла к оправданиям, голос стал заискивающим, залебезил. – Ты ведь знаешь, что у Али больные легкие, а у Леши – хронический гайморит. Им нельзя простужаться.

– Эта… – Дана почти увидела, как он ткнул пальцем в сторону «детской». -…Уже вечность болеет, и все в порядке. А мне кашлянуть в собственном доме нельзя.

– Но ты же не будешь сидеть с ней в комнате, правильно? А Таня работает целыми днями, и щенок у нее совсем маленький, Аля любит с ним гулять, а у тебя же на шерсть аллергия, мы совсем немного погостим и сразу…

– Нет. Я свое слово сказал.

Грохнула кухонная дверь, тоненько звякнуло стекло.

– Собирайтесь, – шепнула мама. – Только быстро, поняли? Игрушки не брать, только вещи, я помогу. Бегом!

У Даны пересохло во рту – она выхлебала оставшийся с обеда горько-прохладный чай и снова прижалась к простыне. С кухни не доносилось ни звука, и слышен был лишь Алин испуганный топоток да шипение Лешки: «Ну куда ты куклу свою», «Майки бери и в садик тапочки»… Подключилась Дана, стала хрипло командовать сборами.

Шелест пакетов. Тяжесть тишины.

Внутри у Даны пульсировало – вот оно, вот! Бери конверт с деньгами и беги вместе с семьей, к черту мамину подружку Таню с ее печальными глазами и однушкой на окраине: ни детей, ни жизни, пустая холодная кухня и тысяча болячек на любой разговор. Квартиру, им нужно снимать свою квартиру! К тому моменту, когда отец поправится, они уже обживутся, и Дана уговорит мать не возвращаться.

И Аля, и Лешка будут от него далеко. Они справятся. Справятся, справятся…

Дане нельзя было выходить за простыню. Никак нельзя, нельзя бежать с ними, жить с ними, быть с ними… Ведь у Али слабые легкие, а у Лешки гайморит. То, о чем она мечтала много лет, на что копила деньги и смелость, рушилось на глазах. Будет ли еще такой шанс? Нет. Но им надо уходить, бросать Дану в квартире с отцом, быть может, мать хотя бы теперь попробует отодраться от него, и мелкие будут спасены…

Мысли вышибали слова из головы, Дана металась по закутку, спотыкалась о кресло, искала что-то в шкафах, то в пакетах, то в горах несвежей одежды. Ей невыносимо было оставаться здесь, отделенной от Али и Лешки всего лишь тонкой полосой махровой ткани. Сердце стучало кровью в горле.

Она останется один на один с отцом. В болезни, в невозможности даже выйти из дома.

Силы резко вышли из нее с очередным выдохом, и Дана осела на пол. Шипел Лешка, спрашивал что-то то ли про носки, то ли про свитер, и Дане пришлось брать себя в руки, жмуриться и массировать ноющие виски, раздавать команды. Испугается она потом, когда мать выведет брата и сестру на лестничную клетку, когда за ними закроется входная дверь. Эта битва еще не выиграна – отец проведет новую «воспитательную беседу», и мама сообразит, что его «простуда» не опасна ни для легких, ни для гайморита.

Только бы хватило у нее решимости…

Мать появилась из кухни, дыша тяжело, но решительно:

– Уходим.

– Ты глухая?! – взревел отец, и Дана вжалась в половицы.

– Не трогай, больно же! – Это мать, наверное, он схватил ее за запястье.

Лешка с Алей бросились в коридор, и слышно было, как Аля ревет, сопротивляется брату. Бесконечно долгая пытка, невидимость, недосягаемость – Дана рвалась туда, встать перед отцом, выставить перед ним руку и закрыть хоть кого-нибудь, и медлила. Спасение может обернуться бедой. Нельзя подчиняться панике.

– В подъезд! – крикнула она мелким и кинулась к письменному столу.

Перчатки, спирт, маска, очки… Все валилось из рук, испуганно скакало по половицам и закатывалось в щели. Мать кричала что-то почти в истерике, отец ревел, глухие удары, топтание, стоны. Грохнули соседи чем-то железным по батарее, и чугунный гул отозвался зубной болью у Даны в челюстях.

Махровая простыня рванулась и тряпкой скорчилась на полу.

Дана вылетела в комнату, пылая лицом и всем телом, сжимая в руках то ли спрей со спиртом, то ли столовую ложку, мало соображая, что собирается делать, но понимая, что больше не выдержит. Набрасываться на отца – глупость. Хватать маму, выпихивать ее в коридор – поможет ли? Выводить мелких, а родители разберутся сами?!

Не наделать глупостей – хоть Дану и сжирало дикое, почти первобытное чувство пещерного человека, к ребенку которого медленно приближается саблезубый хищник, она могла держаться. Именно так женщины и попадают в колонии? Случайно оказавшийся нож под рукой, хмель перед глазами и сухая формулировка «превышение самообороны», синяки под тугим воротником водолазки, утром блюешь кровью, а к вечеру варишь борщ с квашеной капустой… Дана отмахнула эти мысли, глупые, ненужные, не ко времени.

Дыхание распирало грудь, застревало, хрустело ребрами.

Дана кинулась к отцу.

Мама, собравшись в груду костей и мяса, сидя закрывалась рукой. Отец стоял над ней, перегнувшись в поясе почти пополам, и лицо его наливалось фиолетовым, вспучивалось, чернело. Так работал гнев, помноженный на страхи, – всю дорогу до дома отец наверняка убеждал себя, что температура и першение в горле – это так, пустяки, закидоны слабого организма, но когда из-под контроля рванулась еще и мать…

Дана почти ударила его в лицо – надо бить в нос, хруст и льющаяся алая кровь, отец непременно замешкается или хотя бы удивится, но… Она встала в шаге от него, задыхаясь, и безвольно опустила руки. Дана почти с ненавистью поняла, что все повторяется, – она снова маленькая напуганная девочка, она ребенок, который нашкодил и на которого орет взбешенный отец с «расшатанными нервишками». Она не могла накинуться на него.

Не могла. Даже сейчас.

Отец смотрел на нее с прищуром, давай, мол, попробуй. Она могла бы держать в руках нож, топор или двустволку, хоть гранатомет, но от этого прищура невозможно было дернуться, вздохнуть, сопротивляться. Воздух не поступал через плотную маску, очки запотели. Отец оставался отцом, и она никогда не посмела бы с ним расправиться.

Мать не плакала, не стонала – просто глядела исподлобья, будто бы решаясь на рывок, на побег. На невыносимо долгое, тягучее мгновение они и застыли так, странная изуродованная семья, с презрением скользящая друг по другу взглядами, недвижимая, неспособная этот круг разорвать.

Первым взгляд отвел отец – Дана подумала поначалу, что ей послышалось.

– Да делайте вы что хотите, – отчетливо сказал он и ушел на кухню. Крепко, на тряпку, запер за собой дверь.

Дана переглянулась с матерью, но так и не смогла ничего сказать. В руке она сжимала охапку грязных бумажных салфеток – то ли думала ткнуть ими отцу в нос, то ли схватила первое попавшееся со стола, как оружие. Оружие не пригодилось. Может, отец прочел что-то в Даниных глазах. Может, его уже понемногу подтачивала болезнь.

Может, он просто, в конце концов, устал от себя самого.

– Чего ты сидишь?! – шепотом заорала Дана и поволокла мать наверх. – Бегите!

Вдвоем они собрали какие-то документы и заначки, мать бросила в трикотажную пыльную сумку зубные щетки и последний тюбик пасты, ворохом затолкнула трусы и лифчики, взяла зачем-то пульт от телевизора и спросила судорожно:

– Дети, вещи, как?

– Взяли. – Дана махнула рукой. – Вы же не на Северный полюс… Подожди!

Мать уже влезла в куртку и пыталась молнией попасть в замок, махратила края и так кривила лицо, будто вот-вот разрыдается. Передышка казалась им мнимой, заводящей отца на новую жестокость, они вздрагивали от любого скрипа в подъезде и метались по комнате, сшибая вещи и собственную решимость. Мать не отрывала взгляда от кухни – надо успеть дернуться, убежать, словно это игра какая-то, пятнашки…

Дана сунула матери в руки конверт с фиолетовой тюльпанной маркой, запахнула ее яркую куртку. Забормотала:

– Я хотела забрать маленьких и сбежать, копила деньги. Еще на карту тебе скину немного, на первое время хватит на еду. К Тане не ходите, снимите квартиру или нагрянь к кому-нибудь, чтобы он не нашел.

– Дана… – Мамин голос натянулся тонкой звенящей леской и лопнул, в благодарность мама крепко сжала Данино плечо.

Дана подтолкнула:

– Идите уже.

И Лешка, и Аля прижимались к входной двери, вслушивались в родительские крики. Дана отступила в прихожую, заметив две пары огромных, потрясенных глаз, – и улыбнулась, не зная, видно ли это под маской. Мать оглянулась на пороге, словно медля и не решаясь, снова глазами скользнула к кухонной двери, открыла рот, вздохнула. Сгребла детей свободной рукой.

– Звони, – сказала она на прощание, и Дана захлопнула за ними дверь.

Щелкнули замки один за другим, звякнула щеколда.

Ушли.

Думать о том, что с ней самой будет сегодня вечером, не хотелось. Из-под кухонной двери слабо тянуло запахом сигарет, и Дана с сожалением подумала, что тоже не отказалась бы перекурить. На нее напала слабость, затряслись руки, пересохло во рту. Осторожно, чтобы не потревожить тишину, которая пришла на смену крикам и сборам, Дана снова повесила в проходе простыню (хоть в этом и не было больше никакого толка), сняла маску с перчатками, съела пару зерен соленого арахиса – от мыслей о еде тошнило, но ей нужна была энергия. Только-только отступившая головная боль вернулась, и Дана поняла, что попросту не выдержит ожидания, – слушать, как отец ходит от газовой плиты к столу, как копит в себе бешенство, чтобы выместить его на дочери и спокойно завалиться спать; вздрагивать, оттягивать встречу… Пытка.

Вместо этого она упала на кресло и завернулась в одеяло – ледяные ладони и ступни замерзли почти до боли, а потом и вовсе заснула. Заснула почти мгновенно, крепко, наверняка.

Видимо, ее тело тоже мечтало о передышке.

За ночь она проснулась всего однажды – горел детский ночник на столе, и она по привычке прислушалась к дыханию брата и сестры, но ничего не услышала и переполошилась. В голову долго не возвращались мысли о вчерашнем вечере, а с воспоминаниями пришло и волнение – где они сейчас? Нашли ли жилье или сидят где-нибудь в подъезде на пакетах, пока мать, впервые решившаяся хоть на что-то в своей жизни, лупоглазо таращится по сторонам и не понимает, что ей делать?

Ни сил, ни воли позвонить у Даны не нашлось. Она так и лежала бы, бесконечно прокручивая себя в мясорубке этих мыслей, если бы не новый скрип половиц.

Отец вышел из кухни.

Она вся подобралась – сколько раз читала, что расслабленное тело легче принимает удары, и старалась даже, пробовала – да-да, вроде бы все было именно так, хотя тогда ведь отец пробьет глубже и будут болеть почки, как же там было-то, в самоучителях… Пока она в панике металась от одного варианта к другому, отец прошел в родительскую часть комнаты и упал на диван с тяжелым вздохом, будто надеялся выпустить и болезнь, и бессилие свое, глухое, лишенное ярости, завозился. Видимо, ничего не ушло – он поскрипел, поднялся и достал из шкафа одеяло, пропахшее лавандовыми таблетками от моли.

И все на этом?

Война закончилась, так и не начавшись.

С той поры они жили вдвоем.

Она иногда представляла себе, как это будет, если вдруг из квартиры пропадут все, кто был ей дорог, и останется один лишь отец, не сдерживаемый больше ничем, – обычно такое приходило в кошмарных снах, и, проснувшись в полумраке «детской», спрятанной за шкафом, Дана долго унимала растревоженное сердце. Каждую секунду быть начеку, готовиться к недовольству и первому удару, избиению… Предчувствие, одна возможность этого ада казались ей хуже реальности, да так оно, по сути дела, и вышло. Она сама накручивала это напряжение, боялась шорохов и скрипов, покашливаний. Пряталась за простыней и прислушивалась до звона в ушах.

Дана почти не заглядывала к отцу, ходила по дому на цыпочках, будто ее не существует. Отец угадывался по хриплому дыханию, редким вздохам и шлепающим шагам за водой или до туалета. Каждый день Дана созванивалась с Галкой и шепотом умоляла ее рассказать хоть что-нибудь, любую чушь, только бы слушать и отвлекаться от этой пустой квартиры, полной молчания и наэлектризованного воздуха. Галка уже шла на поправку и даже не заикалась про Михаила Федоровича, сбегала из дома при любом удобном случае – она то оказывалась в замороженном парке за остановку от материнского дома, то бродила по частному сектору, то просто гуляла в палисаднике за пятиэтажкой. Садилась, подложив одеяло на мерзлые доски, и говорила с Даной.

Та кивала в ответ, зная, что Галка все равно не видит.

Отец тоже появлялся редко, словно бы они вдвоем держали оборону и не пересекали засечную черту. Кажется, болезнь скрутила его не на шутку, не зря он так боялся этой «новомодной заразы». Лающий кашель, напоминающий скрип старого сухого тополя, доносился из его угла и днем, и глубокой ночью. Отец вставал над раковиной и пытался откашляться, выщелкивал с полым звуком парацетамол из блистера, булькал сырой водой. Когда он засыпал, тяжело и лихорадочно, Дана пробиралась на кухню и варила диетический супчик, или запекала картошку в мундире, или соображала полную чашку ароматных пельменей: перец горошком, замороженные веточки укропа, лавровый лист.

Она всюду оставляла ему записки: «Вода в чайнике, в кружке малина, завари», «Пельмени в холодильнике, две минуты в микроволновку», «Напиши, какая тебе нужна еда», но отец молча выбрасывал бумажки в ведро и поддерживал режим радиомолчания. Не воспитывал, не злился, просто молчал – кажется, они и словом не перекинулись после отступления матери с мелкими.

Никаких ударов. С одной стороны, Дана отца жалела: даже по дыханию было понятно, как тяжело ему дается эта болезнь, но в то же время не могла не радоваться этому вынужденному перемирию. Его болезнь была для нее благом и в то же время беспокойством – рано или поздно он выздоровеет, и тогда на смену бессилию вернется злость. Когда он кричал и замахивался, это было привычным для Даны, знакомым. В какой-то момент она поняла, что даже хочет, чтобы это вновь поскорее случилось – началось и закончилось, предсказуемость, спокойствие.

Квартира стояла в глухом предчувствии.

Незаметно промелькнули новогодние праздники – Дана не решилась ночью включить телевизор, но нашла трансляцию очередного глупого и вымученного «голубого огонька» в телефоне, прослушала поздравления в наушниках, рано собралась спать. Открыла бутылку детского шампанского, которое заранее купили для Али, – Дана знала, что в холодильнике стоит и российское, горьковато-душистое, но не решилась его достать. Проверять, хватит ли у отца сил на новый воспитательный урок, ей не хотелось. Или все же хотелось? В бесконечном чередовании этих вариантов, их мысленном переборе Дана выдыхалась так, что не была способна больше ни на что другое. Готовить праздничный стол у нее тоже не было сил, поэтому она без зазрения совести чайной ложкой нахлебалась водянистой солено-рыбной икры из жестяной баночки (мама покупала икру раз в год, осенью или летом по большой скидке, а потом все облизывались до главной ночи в году) и заела икру сухарями вместо хлеба.

Не такой уж плохой праздник вышел.

Бывало и похуже, но об этом Дана тоже старалась не вспоминать.

Она совсем забыла про отца – просто так хорошо было объедаться икрой и слушать песни, от приторной фальшивости которых не было никакого спасения, зато слова будто бы сами собой всплывали в пустой голове. Дана улыбалась весь вечер и, наверное, улыбалась бы всю ночь, если бы лихорадка отца не распалилась к рассвету, – ему стало совсем плохо. Дыхание превратилось в бесконечный кашель, жалобный, почти женский стон, и то, что он стонов этих от дочери не скрывает, то ли в боли, то ли в забытьи, было плохим знаком.

Под утро Дана нашла на кухне засушенные в пластиковых баночках листья зверобоя, мать-и-мачехи, подорожника. Кажется, это подарок Галки. Залила бесцветно-рыжую траву кипятком и поставила кружку у порога «родительской комнаты». Зайти к нему, потрогать горячий лоб или хотя бы просто спросить, все ли в порядке, она так и не смогла.

Наутро кружка осталась на том же месте, где и была.

И на следующий день. И после него.

Жалость к отцу росла, как молодой бамбук, – прошли синяки на теле, выцвели в желтизну и рассосались без остатка, и Дана просила маму привезти то баночку меда, то новых таблеток, которые отец мог как пить, так и не пить. Пыталась заговорить с ним через шкаф, но отец насупленно молчал. Видимо, он и ее определил в ряды предателей. Плевал кашлем через силу, через невыносимую боль, и Дана, которая свою болезнь несла почти что с легкостью, как невесомую дамскую сумочку, чувствовала себя еще и за это виноватой.

Но оставить ее полностью без контроля отец все же не мог, приходил к ней во снах. До рассвета Дана сидела на кухне, руками обнимая кружку горячего какао, и воспаленно всматривалась в диск поднимающегося холодного солнца. Она больше не могла спрятаться от головной боли в полудреме, ненавидела ложиться и натягивать на лицо одеяло, потому что там, внутри, ее поджидал отец – она не сомневалась даже, что он специально спит целыми днями, караулит и набрасывается на нее, стоит ей уснуть.

Она чувствовала во снах боль. Кажется, были даже запахи – железная горечь крови от выбитых зубов, кислый дух его пота. Но Дану ведь отец никогда не бил по челюстям… То ладони отца превращались в каменные тяжелые молоты, то от него самого оставалась лишь нога, то он хохотал с таким удовольствием и повизгиванием, что Дана просыпалась, как от будильника. Извинялся, конечно, ползал на коленях, раз даже воткнул себе в живот нож – смотри, мол, на что я ради тебя способен. Дана запомнила, как лихорадочно закрывала рану дешевой елочкой, подарком Али, плакала и умоляла его прекратить – будто горячую кровь можно было остановить словом.

После этих снов в ней снова вскипала злость. Хотелось, чтобы отец сгорел от температуры, умер в больнице на аппарате ИВЛ, долго мучился перед смертью, – невозможно было представить, что в один из дней он спокойно поднимется с дивана и снова над Алей и Лешкой нависнет эта беда.

У них все еще было впереди.

Но Дане хотелось, чтобы это «впереди» никогда не наступило. Даже если придется сделать для этого что-то, чего никак не хотелось даже воображать…

А потом он тонкой тенью проходил по обоям – Дана давно сняла бесполезную простыню-дверь, – и его беспомощно торчащие лопатки, и худой изгиб спины, и сгорбленность, и обрывающееся раз за разом дыхание… Дана специально распаляла в себе ненависть, чтобы не жалеть так сильно, не переживать за него, но отец снова стал человеком, снова превратился в не самого плохого отца, и от этого самой Дане становилось невыносимо.

Вскоре она вернулась к работе почти в полную силу и теперь днями напролет сидела перед компьютером, едва успевая за бегущими по клавиатуре пальцами. Она нашла неплохой приработок с курсовыми, несколько сложных и объемных рефератов, договорилась на должность онлайн-репетитора для четвероклассника. Конверт казался ей утерянным навсегда, и она старалась не печалиться по поводу накопленных денег. Теперь ей нужны были новые средства, чтобы сбежать.

Иногда мягкой кошачьей лапкой дотрагивалось робкое, наивное – а вдруг отец изменится? Переживет болезнь и беспомощность, времени на раздумья у него сейчас предостаточно, и хотя бы постарается больше не давать воли рукам. Но Дана, при всей своей юности и глупости, которую признавала сама (и считала это признание хотя бы небольшим, но доказательством своего взросления), уже не верила в такие сказки. Как не верила и в его слова.

На смену беспокойству «ударит – не ударит» пришло осознание, что за тонкой фанерной стенкой, за набитыми в шкафы вещами от невыносимой болезни сгорает человек. Родной человек.

Часто звонила матери. Дана расспрашивала, желая быть в курсе каждой мелочи, где и как они обустроились, мать отвечала расплывчато – они у далекой знакомой, которая тоже растит маленькую дочку, но без мужа, и дочка эта воюет с Алей, они без конца дерутся за игрушки и за мам. Лешка сутками напролет пропадает по дворам. Она не рассказывала никаких деталей: ни адреса, ни имен, словно боялась, что отец выпытает это у Даны и, прихватив топорик для мяса, приедет восстанавливать свою справедливость и мир в семье. Дана шепотом, едва различимым даже для самой себя, рассказывала, что отец очень слаб, он почти не встает и не ест. Мать изображала сочувствие, командовала, где найти рыбные замороженные котлеты и на сколько частей рубить куриные голени на бульон, но голос ее оставался стерильным. Они обе готовились принять любой исход, и неизвестно еще, чего боялись больше.

Они не обсуждали, бьет отец Дану или нет, но мама как будто и сама понимала все по ее тону, паузам, вздохам. Какой бы слабой и ни на что не годной Дана ни считала свою мать, та все же мало походила на монстра и наверняка уже тем вечером, сбегая по ступенькам, просчитывала риски и искала обходные пути. Каково ей было оставлять старшую дочь взаперти с мужем, насчет которого она не питала никаких иллюзий? Он мог не рассчитать, переборщить, его подломила вся эта кошмарная сцена, а сломленный человек способен на многое, если не на все. Дана могла просто «исчезнуть», и тогда весь остаток жизни мать искала бы ее по чердакам и колодцам, лесополосам в степи, оврагам, мусорным ямам… Пока она лежала, скорчившись, за стенкой шкафа и слушала, как муж «воспитывает» дочь, все же сохранялся мнимый, но контроль – если станет совсем худо, она поможет.

Тут помощи ждать было неоткуда.

А может, все это Дана сама приписывала матери, только бы относиться к родителям лучше, полюбить их всей душой, прощая за мелкие несовершенства? Кто знает?

Страшнее всего было заговорить о том, хочет ли мать вернуться. Потом, насовсем. И хотела бы она, устроив малышей в безопасности, вернуться на защиту Даны? Думала ли хотя бы об этом? Было ли ей страшно, или стыдно, или больно той ночью, когда ничего не было ясно, кроме старой, оставшейся неизвестно от кого раскладушки, списка забытых вещей в голове и черных сощуренных глаз?

– Я могу вернуться, – сказала как-то мама. – Буду ухаживать за… выхаживать вас. Еду готовить, чай греть, таблетки давать. Если совсем плохо.

– Да все прекрасно, – весело шептала Дана и добавляла: – Я на поправку иду, приглядываю за ним. Можешь не волноваться.

Ей очень хотелось сказать «да» – пусть мать возвращается и сидит у отцовской постели, как будто он и вправду умирает. Пусть на нее давит этот вопрос – справится он или нет, пусть она прислушивается и вздрагивает, это ее ноша, ее обязанность. Но позволить себе, конечно, Дана такого не могла. Да и понимала прекрасно, что мать не вернется – найдет тысячу причин, прикроется маленькой Алей.

«Разве можно оставить ее одну у почти чужих людей? И Лешка чего-то чудит, как бы ребята на него не повлияли, от куртки уже пахнет сигаретами, я только улажу проблемы на работе и сразу приеду к вам, честно-честно…»

На пороге то и дело появлялись продукты, и Дана не знала точно, кого за них благодарить. Это Галка ходила по морозу, по сугробам через половину города, чтобы оставить на пороге открытку, – и где она ее только нашла? Открытка была тонкая, серая и двойная, с видами столицы, без подписи даже, но Дана обрадовалась ей почти до слез. В конце концов, они обменялись благодарностью, не в силах открыто сказать того, что чувствовали: сложная смесь вины и искреннего желания помочь, сострадания и страха собственной слабости – что-то похожее на майонезный салат с ананасами, в котором удивительно гармонируют совершенно разные продукты. Совершенно разные эмоции.

На открытки не было ни денег, ни марок, и Дана снова, в странной и завораживающей своей медитации, пересматривала давние приветы. Новенькие карточки Галка забирала из почтового ящика и втыкала их в дверь.

Дни сливались в бесформенное липкое месиво, теплое и душное, и Дана не могла отделить одни сутки от других. Она почти не спала, ела второпях и будто бы виновато, все чаще и чаще не слышала с отцовской половины даже кашля. Приносила ему кружки и ставила на пол – он лежал, серо-коричневый и высохший, напоминая мумию, и только глазные яблоки быстро двигались под веками. Торчал острый кадык, на лбу блестела испарина. Он понемногу пил бульоны, видимо, и сам боясь того, как движется дело. Едва вставал и доходил до туалета, Дана подумывала принести ему таз, но боялась, что даже в таком немощном состоянии он впадет в ярость. Ее и саму этот тазик напугал бы до беспамятства.

Оставалось только ждать, когда ему станет легче.

…Чем больше хочется забыть, тем ярче воспоминание врезается в память – до самой незначительной мелочи, вроде светлого, розовато-желтого рассвета. Солнце заглядывало в комнату, будто затуманенное морозной дымкой, слабыми полосами скользило по стенам, и Дана пыталась ухватить его пальцами. Сегодня ночью обошлось без отца, он, видимо, взял передышку. Дана позволяла губам жить своей жизнью и просто лежала, вслушиваясь в беспредельную пустоту внутри головы. Температуры не было, боли не было, под тяжелым одеялом сохранялось тепло ее тела. Надо было наспех позавтракать и браться за работу, потом дождаться Алиного звонка и продолжения истории про кукол, жизнь которых дала бы фору любому бразильскому сериалу, а еще под окна придет Галка и будет махать рукой в мягкой варежке, улыбаться, стянув маску с лица.

– Дан… – позвал отец еле слышно и поперхнулся кашлем. Замолчал.

Дана вжалась в кресло, слыша только, как тикают желтые советские часы – мамино приданое, стрелки на которых то пускались в пляс и бежали, не успевая за жизнью, то останавливались, напоминая объеденные куриные кости. Позовет или нет? Может, ему нужна помощь, чтобы подняться. Может, ему тяжело дышать, и он хочет воды. Может…

– Дана!

Она поднялась, накинула на плечи халат и пошла за перегородку. Вид отца напугал ее больше прежнего. Он осунулся и почти истлел на смятой влажной простыне, лицо постарело за какую-то ночь, заросло морщинами, как пруд зарастает тиной и камышом. Кожа напоминала серую штукатурку, глаза почти стерлись, а на лице темнели одни лишь губы – иссиня-фиолетовые, ссохшиеся, в белых чешуйках кожи.

– Плохо? – судорожно спросила она, пока отец скреб пальцами по простыне.

Запомнились его жалко вздрагивающее горло, белки глаз в багровых прожилках, торчащие ключицы. Отец зарос не щетиной уже, а бородой, бедненькой, рыжеватой, и, глядя на нее, Дана поняла, почему он всегда тщательно брился. Такая борода не могла вызвать страха.

А еще она то и дело прерывалась черточками седины.

Отец молчал. Приоткрывал и закрывал рот, как окунь, глубоко заглотивший крючок, новенькую блесну Виталия Палыча; в уголках его губ скопилась густая, вязкая слюна. Дане захотелось собрать расставленные у дивана кружки, вымыть их в кипятке – раз, другой и третий, только бы не стоять вот так над отцом, склонившись, и ощущать от него тяжелый запах, словно тело уже начало разлагаться.

– В туалет? – спросила она.

Он закрыл глаза и кивнул.

Сначала ей стало почти хорошо, что он такой слабый, безвольный, подчиняющийся, но чувство это было настолько мелочным и бесчеловечным, что Дана даже не успела испытать за него вину, – кинулась к отцу, будто боялась передумать. Она согласилась бы и на выбитый зуб, и на сложный, плохо срастающийся перелом, только бы не видеть этого землисто-пустого лица. Откинула простыню – серые семейные трусы, сплошь торчащие ребра и мослы, исхудалые руки. Если бы Дана встретила отца на улице, то не узнала бы его.

Она попыталась приподнять тощее тело, но отец был невероятно тяжелым. Он бил, словно ластами по воде, руками и ногами, толкался, хотел помочь, но больше мешал. Дана кряхтела и дергалась в попытках разогнуться. Отца скрутило кашлем, он затрясся и налился алой, нездоровой краснотой, в конце концов повалился на подушку и закатил глаза. Дана забросила его ноги следом, такие же пудовые, хоть и влажно-холодные, слабые, и сказала:

– Я сейчас тазик или чашку эмалированную принесу…

– Нет! – В его ввалившихся глазах мелькнула темнота. – Нет.

– Пеленку? – жестоко хлестнула она, и снова это тошнотворное чувство власти над ним завладело ею с ног до головы.

Жалкое и слабовольное, чувство собственного бессилия, его хотелось сорвать, как впившихся в кожу пиявок, и отбросить в сторону. Но Дана упивалась им, и отвращение это было почти желанным. Она не должна была этого испытывать.

Но испытывала.

Отец, больной и неспособный подняться, меньше всего сейчас годился в подушки для битья. Услышав ее, он оплыл лицом и отвернулся. Дана собрала грязную посуду и в молчании пошла на кухню.

Он швырнул чем-то ей вслед – то ли забытой пластмассовой кружкой, то ли бутылочкой из-под таблеток, но промахнулся. То ли специально, то ли попросту не хватило сил. Отец закряхтел, и Дана испугалась, что он заплакал, – она была уверена, что отец не умеет рыдать, и специально подавляла свои чувства к нему. Если он не испытывает даже простых эмоций вроде счастья или горя, то она легко сможет его не жалеть. Вымыла посуду, прислушиваясь к каждому скрипу, – отец молчал.

В обед Дана принесла тарелку с жирным бульоном и парой вареных морковных долек, поставила на тумбочку в изголовье, отступила. Он косо глянул на нее, но смолчал – ни благодарности, ни гнева. Она хотела предложить ему снова попробовать встать, но сразу поняла, что путь до ванной комнаты неблизкий и если подняться для отца теперь – невыполнимая задача, то они вряд ли столько пройдут даже вдвоем, а сама она и волоком отца не дотащит. Мысленно записала себе попросить у матери пеленки для лежачих больных. Мать, конечно, расстроится, примчится с овечьими глазами и встанет под дверью, но что-то же надо было решать.

К вечеру комната погрузилась в полумрак, но вовсе не от заходящего солнца. Отец не мог ее позвать, только хрипел что-то в полубреду. Кожа его пылала – от отца шел жар, как от печки-буржуйки, и Дане сразу же вспомнились домик у бабули с дедом, связки трав под деревянным закопченным потолком, вязаные половички и поспевшая в чугунке рассыпчатая сладкая картошка… Отцовский жар был страшным, лишенным уюта или спокойствия, он был агонией угасающего человека. Дана могла даже не подходить, чтобы обо всем догадаться.

Губы его совсем почернели, а вот воспаленные белки глаз стали мутными, слепыми. Отец гнулся на простыне, прогибал поясницу и приподнимал впалую грудь, силясь вздохнуть, но воздуха для него не осталось. Дана забрала весь воздух себе.

Она все же подошла, присела на корточки – не приблизиться больше, не протянуть к нему руки. Она хотела помочь, но не понимала как. Делать искусственное дыхание? Вызывать врачей? Молиться? Мысли бились внутри черепа, как хрупкие молочные мотыльки, и, едва подлетая к отцовскому телу, сворачивались от огня. Дана медлила.

– Тебе плохо? – глупо спросила она и все же взяла его за пальцы.

Отец стонал. Сипел, распахивал рот, тянулся. Он выглядел потерянным и таращился так, словно не узнавал ее, и Дана отвернулась. Что-то щелкнуло у нее в голове, щелкнуло так отчетливо и громко, что напомнило с трудом разогнувшийся коленный сустав, а потом – хруст от стеклянного елочного шарика, что разбился о голые половицы. Она задержалась на этом щелчке, потому что мысль, пришедшая с ним, никак не хотела приживаться.

Он ничего не может сделать – ни позвать на помощь, ни закричать. Это уже не власть над ним, мелочная и трусливая, это стиснутая в кулаке жизнь, душа. В кулаке Даны, который раньше мог только бессильно лупить в стену, когда внутренности ныли и тянуло в животе, а отец, вытерев лицемерные слезы, шел на кухню курить и засыпал прямо за столом. Он был ее родным человеком – без него Дана не родилась бы.

Но она почти и не существовала рядом с ним.

Пришли мелкие: затопала в коридоре Аля, рассмеялась весело и легко, следом за ней выглянул и Лешка. Дана думала о матери, которая, конечно же, вернется, стоит отцу только приподняться и щелкнуть пальцами, как собаке, – она завиляет хвостом, сощурится и простит. Она приведет с собой детвору, и все пойдет по-старому. Дана будет прятать от отца мокрые желто-пахучие простыни с Алиной кровати, Лешка повзрослеет и… Он встанет против отца, заломит ему руку, и тут простой пощечиной уже не отделаешься. Брат не будет терпеть побои.

Он убьет отца. За маму, за Дану, не дай бог еще и за Алю – в этом она почти не сомневалась.

А Дана никого не будет убивать. Она просто не вызовет скорую.

Мысль потрясла настолько, что Дана села на пол, сложилась тряпичной куклой и уставилась отцу в лицо. Она все еще видела черты, которых боялась до крика, но видела и бесконечно больного, уставшего от этой болезни человека. Папа напоминал сейчас того обычного, который мычал над раковиной или гонялся за Алей с пылесосом, а она визжала и запрыгивала на Лешкин второй этаж. В детстве Дана накладывала на отца «проклятья» – лепила куколки из пластилина, обматывала их нитками и втыкала в них горячие булавки с круглыми наконечниками. Потом мечтала, чтобы отца переехала машина. Мстительно радовалась, когда он заболел вместо Али, будто и правда перетянул болезнь на себя.

Но сейчас в ней не осталось злости. Такая же усталость, как и у него самого.

– Врачи, – одними губами попросил отец.

Дана не шевелилась.

Она знала, что так нельзя. Это убьет в ней все человеческое, она не сможет остаться с семьей, не сможет смотреть в зеркало, когда будет чистить зубы перед сном и сплевывать белую пену в сток. Никому не позволено такое решать. О том, что поймет отец за мгновения до смерти, и думать не хотелось – он же все равно их всех любил. По-своему, да, собственнически и порой очень жестоко, но любил.

Он – человек.

Дана не может так с ним поступить.

Она ждала. Затряслись губы, и Дана зажала их рукой.

– Фр… – повторил отец, не понимая, почему она сидит и смотрит.

Она видела это в его едва приоткрытых глазах.

Она не станет ничего делать – он просто угаснет, а она расскажет полицейским или скорой, что спала. Не слышала, не знала. Папу убил коронавирус, он всех убивает. Просто подождать…

Брякнул телефон. Она поднялась, словно в забытьи, и пошла на далекий отзвук, который еле пробивался, рассеивался, шел сквозь сгустившийся воздух. Отец зашевелился, слабо, молитвенно, но Дана уже взялась за телефон. Ответила.

– Привет! – в восторге крикнула Аля. – Ты выздоровела?!

– Еще нет, – хрипло отозвалась Дана, стоя спиной и к окну, и к дивану. И к отцу.

Каждый день Аля задавала ей один и тот же вопрос, и каждый день Дана хотела обрадовать ее новостями. Но сегодня она едва могла говорить.

– Не грусти! – Аля не умела разговаривать тихо, она верещала и улыбалась, и даже мертвенные нотки в Данином голосе не могли ее испугать. – Угадай, чего я нарисовала!

– Чего?

– Панду! Панду-маму и маленького панден… ой… пандочку, вот!

– Ты молодец.

Аля шумно задышала:

– У вас там чего, драконы?

– Нет. Тут только мы с папой.

– Передавай папе привет! – сказала Аля тише, но все с тем же детским счастьем от рисунка панды-мамы и ее панденка.

И сразу будто выдернуло за руку из-под электрички, хлестнуло воздухом в лицо. Дана поняла, отчетливо и ясно, что собирается сделать, – она хочет сидеть и смотреть, как умирает ее отец. Не только ее, еще и Алин. И Аля, и Лешка лишатся его, пусть такого, но своего, настоящего.

Ее вырвало водой, она едва успела зажать трубку рукой и отдышаться. Наскоро попрощалась с Алей, пообещала ей перезвонить чуть позже, а то суп из кастрюли убегает. Утерлась, набрала телефон скорой помощи.

…Она так и просидела за столом, сковыривая ногтями слезающий лак с деревянной столешницы. В голове проносились не мысли даже, так, тени и изломы, отзвуки, но смысл их ускользал. Отец, может, и звал ее – клокотал горлом и больной грудью, иногда затихал, и Дана горбилась и молилась лишь, чтобы он не умер до приезда врачей. Собственная жестокость казалась ей дикой, чужой, незнакомой. Да и пощечины, и сворованная отцовская машина, и разбитые губы, и даже сломанная материнская рука – все это стало вдруг так далеко и плоско, что не хотелось вспоминать… Оказывается, это не было по-настоящему страшным.

Страшно было ждать.

Бригада поднялась к ним на этаж, когда Дана совсем потеряла счет времени. Она поднялась, прижимая клапаны маски к крыльям носа, качнулась, подумала взглянуть на родительский диван, но… За шкафом уже минут двадцать стояла мертвенная, ничем не нарушаемая тишина.

На негнущихся ногах Дана вышла в прихожую. Врачи были мрачными и усталыми, ленивыми от этого отупляющего чувства, медлительными. Маски едва болтались у них на подбородках, и Дане захотелось закричать.

– Папа умирает, – сказала она, только бы их поторопить.

– Как будто мы живые, – фыркнул молоденький фельдшер.

Конечно, отец не умирал. Такие, как он, не умирают до восьмидесяти, не выбив из Даны всю дурь и не поставив на ноги мелких. Она боялась, боялась страшно, почти до судорог, но знала, что он попросту не может умереть. Он никуда не денется, всегда будет рядом, а она вечно будет от него бежать. Ему плохо, и он едва держится, но врачи сейчас наколют его чем-нибудь в мышцу или вену, выпишут новых таблеток, капельниц, и все станет как обычно. Дана сделает отцу холодный компресс на лоб, как мочила тряпки для температурящего Лешки, и все, все… Все.

– Фига се, – сказал фельдшер, ежась в синей куртке, великоватой для его худых плеч. – И правда помираем.

– Пакуем тогда, – распорядилась необъятная тетка, быстро выводя что-то левой рукой в планшете.

Дана потопталась рядом с ними, не зная, что подать и чем помочь.

– В больницу? – переспросила, и голос почти зазвенел от облегчения.

Так будет даже лучше. Отца заберут, и присмотрят за ним в больнице, и вытащат из умирания, которое пахнет гноем, болью и немощностью. Дана больше не будет сидеть напротив дивана и трястись, что отец уйдет по ее вине.

Молоденький быстро размотал маску с пластиковым шнуром и натянул ее отцу на голову, пригляделся к черным губам. Цокнул, полез за шприцем в шуршащей упаковке. Папа лежал с закрытыми глазами, и грудь его, впалая, едва вздымалась.

– Чего ему с собой взять? – Дане смерть как хотелось что-то делать: бегать по квартире, бросать вещи в пакет, только бы не стоять с приклеенным к отцу взглядом и не слышать это бесконечно повторяющееся «помираем» в ушах.

– Ничего ему не надо, он на аппарате будет лежать, в реанимации. Потом привезете. Мужиков лучше ищи.

– К… каких мужиков?

– А кто его вниз потащит? – почти весело спросил молоденький, постукивая указательным пальцем по шприцу, выгоняя воздух. – У меня грыжа, а Анна Петровна вообще барышня у нас. Соседей ищи и одеяло теплое, пусть выносят.

– Но мы… У нас коронавирус, подтвержденный. Я из дома не выхожу, как же я… по соседям.

– Бегом ищи! – рявкнула Анна Петровна, не отрываясь от планшета. – Время не резиновое, папочка еле дышит. Маску поплотнее, и пошла. Быстрее довезем и оформим, больше шансов поправиться.

И Дана бросилась в подъезд.

Глава 19

Маленькая и невыразимо огромная смерть

Кристина как раз начала новую работу – общение с заказчиком выдалось таким, что хотелось съесть кисть еще до первого мазка и притвориться слепоглухонемой, но деньги обещали хорошие, и здоровая кавказская овчарка Лада теперь сурово выглядывала из телефона. Кристина провела почти час, вглядываясь в непроницаемо-черные глаза сторожевой собаки, – хозяин с гордостью утверждал, что она таскает воришек лучше любой другой псины, а еще пошутил, что если картина им вдруг не понравится, то они «откусят от Кристины приличный кусок в виде компенсации». И захохотал в трубку.

Она невесело улыбнулась.

Настроения рисовать Ладу не было – с утра капал то ли дождь, то ли мокрый снег, и в комнате стоял бледный полумрак. Без перерыва рыдал Шмель, заходился – весь вечер, всю ночь, весь день… Юра убежал в магазин за хлебом, напоследок глянув на Кристину так, что она накинулась и на него: надоели его светлые романтичные помыслы, что стоит запереть Кристину с сыном, и она непременно разрыдается от избытка чувств, рухнет на колени, покается и все будет хорошо. Юра нахмурился на ее шипение, но домой не вернулся и спустя три часа – тоже, наверное, бродил где-то, пил кофе из картонных стаканчиков или завалился к одному из дебилов-друзей.

Кристина его почти ненавидела – и за попытки примирить их со Шмелем, и за побег, и за этот непрекращающийся вопль.

Нет, она пыталась с ним бороться. Брала Шмеля на руки, покачивала, мычала что-то себе нос и включала яркие мультики, но он выкручивался и орал, лупил по ней пухлыми ножками. Она поменяла подгузник, вымыла мелкого в теплой воде, закутала в махровое полотенце и прикрыла одеялом, размяла живот, но из кроватки все так же доносился крик. Разведенная комковато-желтая жижа в бутылочке тоже не помогла, Шмель отказывался есть.

В конце концов Кристина занавесила кроватку покрывалом и попробовала сосредоточиться на работе. Полистала ленту в соцсетях, зашла на рабочую почту, посидела на бирже заказов – оттягивала встречу с Ладой как могла. Наткнулась на сообщение о новогодней выставке в местном краеведческом музее, свои работы предлагалось выставить всем желающим, но Кристина знала, что даже туда ей не пробиться: все стены занавесят полотнами от каких-нибудь почетных и заслуженных старушенций, которые умеют рисовать исключительно пионы в вазе или березки над рекой. Она давно уже придумала заявку-представление собственной выставки с мертвой памятью и сейчас, ни на что особо не надеясь, выслала на электронную почту музея несколько сфотографированных картин и приложила к письму текст. Прошло еще полчаса.

Деньги снова заканчивались. Они заканчивались каждый день, тратились, не успев появиться, и Кристина никак не могла расплатиться с долгами. Юра нашел стабильную подработку из дома, его учеба вот-вот должна была закончиться, и он уверял, что после курса ему сразу же предложат тепленькое место. Кристина не верила. Все, что она заработала на портретах, всасывал в себя Шмель. Звонки от коллекторов становились все настойчивей, а кухонные шкафы пустели на глазах.

Когда Лада начала прорисовываться черным контуром на холсте, а от грохочущего рока вот-вот побежала бы горячими струйками кровь из ушей, заливая наушники, вдруг написал Палыч. «Не передумала?»

Можно было не уточнять. Закололо в пальцах предчувствием, Кристина вытерла влажные ладони о пижамные штаны. Взяла телефон и спокойно ответила: «Не передумала. Куда приезжать?»

Юра, как назло, не отвечал на звонки, всех подруг она растеряла окончательно, а поэтому не придумала ничего лучше, чем собрать вещи и написать ему: «У меня дело, волонтерство. Срочно. Я уехала, Шмель ждет тебя в квартире». Юра перезвонил через пятнадцать секунд, но теперь уже Кристина и не подумала брать. Подождала минут десять и уехала. Юра не звонил – значит, он уже в пути и Шмеля не бросит.

Кристина ехала в маршрутке и улыбалась – прятала улыбку под марлевой маской, глядела на беззащитно-голые лица и вслушивалась в чужой грудной кашель. Висели всюду памятки и стикеры: мойте руки, пользуйтесь санитайзерами, соблюдайте дистанцию. На плечо Кристине упала коротко стриженная голова какого-то мужика с обожженными руками, она не стала его будить. Памятки казались древними шумерскими надписями, осколками давно канувшей цивилизации.

Неужели она и правда вот-вот взглянет на мир детскими беззащитно-искренними глазами? Это казалось невообразимым, не говоря уже о том, чтобы попробовать влюбиться в Шмеля как бы изнутри, осмотреться в нем, найти, за что зацепиться. Она надеялась напитаться чужой родительской любовью, и даже младенческая смерть не особо пугала. В сущности, никакой разницы: бабульки или малыши, девушки или кавказские овчарки. Все живые, все рождаемся и умрем.

Кристина думала, что прагматизм ее чуть успокоит, но становилось только нервней.

Обычная девятиэтажка в окружении разбитых тротуаров, в снежной крупе и ледяной пыли, в клубах ветра и тишины. Сбоку пунцовела пивнушка, Кристину встретил пожелтелый снег у дверей подъезда и осыпающаяся с козырька кирпичная пыль. Каким оно будет, столкновение с горем ТАКОЙ глубины? Страх рассеялся, побежал в крови адреналин. Кристина зашла в подъезд.

На Палыче не было лица, она никогда еще не видела его таким сморщившимся и старым. Даже Галка не решилась бы пошутить в такой ситуации. Скупо, шепотом поздоровались, прошли под аркой в зал. Это была студия – однушка с открытой кухней, уютная, сплошь бело-зеленая, с бежевым диваном и бежевым воздушным пледом на кровати. Все здесь казалось замерзшим, застывшим: и чернолицые родители, прижавшиеся друг к другу боками, и потухшая гирлянда у них над головой, и черное стекло телевизора. Родители молчали, не шевелились, не держались за руки. Кристина выдохнула украдкой – она ненавидела истерики, в особенности чужие.

Со стены исчезло несколько фоторамок, остались дыры – видимо, там были снимки ребенка.

Настоящего ребенка, человека. Только сейчас Кристина поняла, что все случится на самом деле и что ей вправду придется окунуться в проживание смерти вот таким крохотным, слабым созданием. И пока Кристина порывалась сбежать, или отказаться, или передумать, с дивана поднялась, по-видимому, мама, сама не сильно старше Кристины, и протянула белую узкую ладонь:

– Здравствуйте. Спасибо, что пришли. Алена, Дима.

Дима кивнул в пустоту, никакой реакции. Алена пожала Кристине руку – по-мужски, сильно и крепко, но все равно почувствовались и холод, и влажность кожи. Кристина поняла, что уже не сбежит.

Палыч стоял у нее за спиной.

Сквозь оконную раму Кристина заметила на балконе занесенную снегом кроватку с мобилем из крохотных плюшевых игрушек. Ветер трепал их, рвал и буйствовал, засыпал ледяной крупой, словно желая спрятать от родительских глаз. Там же стояла и ванночка для купания, и огромная упаковка подгузников – Кристина взглянула на нее почти с завистью, сколько денег-то…

– У вас есть дети? – спросила Алена четким, спокойным голосом. То ли взгляд заметила, то ли просто ощутила что-то.

– Есть, сын, Ш… Алексей. Годик даже не исполнился.

– А у нас дочка, – бесцветно сказал Дима так, будто врос в мягкий светло-бежевый плед. – Любаша. Три месяца и двадцать четыре дня.

– Сочувствую вашей… – Палыч положил руку Кристине на плечо, и она осеклась.

Алена не менее спокойно кивнула, подняла глаза:

– Виталий Павлович, а разве можно молодой матери таким заниматься? Ей-то хуже не сделаем?

Кристина едва сдержалась. Она замечала, что слишком уж часто думает об одной лишь себе, а человек в горе физиологически заточен на эгоизм, на выживание – боль такой силы, что главное – ее перетерпеть, выкарабкаться. Горюющие или рыдали и тянулись за любой крохой утешения, или закрывались в себе, не замечая ни мира, ни событий, ни людей. Кристина пореже старалась брать заказы с родственниками, любила ковыряться в пустом жилье и упорядочивать, словно на сколоченных Юрой стеллажах, чужие воспоминания, но эта забота… Алена подумала о ней, о Кристине, когда сама Кристина пришла сюда исключительно с целью полюбить Шмеля, решить свою проблему.

Даже формальный, этот вопрос едва не сшиб с ног, вряд ли и самой Любаше удастся сделать что-то подобное. Кристина впервые почувствовала к Алене острую жалость.

– Она сама просила, – после паузы отозвался Палыч.

– Вы точно уверены? Не боитесь?

Алена замотала головой.

– Начнем. – Снова Палыч, лишь бы чем-то руки занять.

У него и опыта было побольше, и черствости, и даже ему было не по себе.

Душа в стеклянной банке была бело-золотой, сияющей, как мишура на елке, и Кристина залюбовалась ею. Родители не отрываясь смотрели на мягкий блеск. Кристина не знала, верят ли они, что это и вправду их дочь, все пережитое ею за три месяца и двадцать четыре дня. Молчание стояло глухое, плотное.

– Четвертый где? – шепотом уточнила Кристина.

Палыч вскинул глаза:

– Я буду.

Вот тебе и здравствуйте. Палыч, и забрать чужую душу?! Что, не нашлось больше добровольцев на ребенка? Или он сам не решился попросить, боясь то ли наказания, увольнения и дела в суде, то ли потерять очередного волонтера? У них же полных сил и здоровья почти не бывает, все с надломом каким-то, червоточиной. Или маленькие, как Машка, или пожилые, с сединой в волосах и взглядом, примирившимся уже со всем.

Пожилые приходили редко, исчезали быстро. Кристина старалась не думать, что они могли умереть, – ушли и ушли. А крепкие тетки ребенка не возьмут, побоятся: как на своего-то потом смотреть? Одна Кристина была ненормальной.

Палыч сунул ей в руки распечатанный бланк: «Я, такая-то и такая-то, по собственной воле, находясь в здравом уме и твердой памяти, соглашаюсь на передачу мне воспоминаний ребенка такого-то, родители…» – а еще отказ от любых претензий, материальных и морально-психологических. Кристина расписалась, подумав, что надо бы стрясти с Палыча еще и часть гонорара, – деньги ей сейчас очень пригодились бы.

Никаких планшетов, отпечатков пальцев или механического голоса. Палыч расставил всех над банкой, присел и полез отверткой в крепление пробковой крышки.

– А так разве можно? – влезла Кристина.

– Нельзя! – рявкнул Палыч. – Так вообще нельзя, но и по-другому нельзя.

Родители стояли в сомнамбулическом молчании.

Кристина задумалась, сможет ли нарисовать холст о маленькой Любаше. Так проще было расслабляться, отвлекаться – думать о картинах и суровой овчарке Ладе, о том, что Юра приготовит на ужин даже не из топора, а из пачки риса и белого батона. Палыч едва слышно матерился, Дима шмыгал носом, но Кристина не хотела на него смотреть. Она чувствовала траурно-тяжелую руку Алены на плече и жмурилась, приоткрыв рот.

Алена рассказывала, что у нее было три выкидыша на раннем сроке и одна замершая беременность, так что выносить и родить здоровую, улыбчивую Любашу они и не мечтали. А она родилась и заслонила собой бесконечные больницы и анализы, обследования, уколы в живот. Дима до последнего говорил, что ему не верится, – и она, будто почувствовав это, ушла. Дима тоненько всхлипнул, и Алена потянулась к нему рукой, поняв, как прозвучали ее слова.

Щелчок, и душа, быстрая, веселая, выпрыгнула в комнату. Палыч подлетел, встал вровень со всеми. Кристина послушно вдохнула Любашу.

И взлетела.

Кристина думала, что спит, – она плыла в бежево-голубом мареве: разводы и облачная мякоть, блеск золотинок, тишина. Воздух был плотный и мягкий, напоминал плюш или вельвет, его хотелось гладить рукой и улыбаться. Зазвенела в голове песенка – Шмель ее тоже очень любил, и Кристина знала эту колыбельную наизусть, а поэтому подпевала тихонько, то переворачиваясь и подставляя теплому ветерку живот, то паря в воздухе и хихикая. Ей хотелось не просыпаться, не приходить в себя, она знала, что это ненадолго, но тянула, летела, плыла…

Палыч хлестнул ее по щеке, и пришлось открыть глаза. Та же уютная квартирка с белыми, будто бы мелом выкрашенными стенами, плетеные узоры накидок, живые цветы. Комната была пустой, и Кристина моргнула:

– Получилось?

Палыч кивнул:

– Живая? Дышится, голова нормально, внутри как?

– Да пойдет. – Она лежа умудрилась пожать плечом. – Где родители?

– Рыдают. Дима на кухне в окно курит, Алена в ванную ушла. Все вырубились, представь себе, я первый очнулся – три тела на полу. Думал, поседею, посадят, сам застрелюсь. – Только сейчас она заметила, как Палыча колотит. – Но живые, смогли.

– На самом деле слабенько, – честно призналась Кристина, прислушиваясь к себе. Там тонко-тонко детской мелодией из мультфильма кряхтела Любаша.

Мягкость осталась во сне, Кристина собралась в комок на чужой кровати и обхватила себя рукой, сживаясь с детским и непривычным. Страшно – вот каково было быть ребенком. Все дикое, непонятное – хлещет яркий свет, холодно, крики, чужие голоса. Болит живот, разрывается, распухает, в голове горячо и жарко, и кричишь, выгибаешься, а вокруг – пустота и бесконечная белизна, и так хочется маму, и руку ее, и спрятаться, и чтобы не больно… Этим чувствам не было названия, Кристина перебирала слова в голове и морщилась – не то, не то! Не было языка, чтобы описать эту беззащитность, беспомощность, этот страх. Никого не будет – живот разорвется, голова лопнет, и в свете растаешь, так холодно, холодно-холодно-холодно…

А потом приходила мама. В памяти Любаши она осталась светлым пятном, гораздо более красивой, чем была на самом деле, широкая улыбка и тепло. Вот оно, главное, мама – сгусток тепла. Она брала на руки, кормила, гладила, и даже если было больно, то Любаша чувствовала, что не одна. Она пыталась брыкаться, барахтаться, переворачиваться, тянуться к чему-то, искать еду, спасение, но спасала лишь мама.

Кристина часто дышала ртом. Она глядела на свои руки, уверенная, что увидит толстенькие младенческие пальцы, но рука была обычной. Казалось, что лишь Алена и может Кристину спасти, заставить ее полюбить Шмеля – она же мама, она все может.

Но Любаша быстро растворялась – ее чувства, ее переживания были непрочными, рассыпались и таяли. Кристине казалось, что она забрала даже не четвертинку, а часть шестнадцатую, тридцать вторую, до того быстро слабело это чувство огромной и безусловной любви к матери, жажда ее голоса, объятий, радость от папиных песен – Дима чудесно пел, хоть и страшно этого стеснялся. Любаша любила его ничуть не меньше.

Палыч внимательно следил за Кристиной, хоть и чувствовал то же самое. Прошел страх от мира чужого, непознаваемого, дикого. Ушло огромное, немыслимое для человека счастье от материнской ласки. Ушла Любаша, хихикнув на прощание.

– Пропала, – тихо сказала Кристина, и Палыч кивнул.

Видимо, он остался без этих воспоминаний раньше ее.

Кристину сразу проводили к выходу: Алена долго умывалась ледяной водой, и лицо ее покрылось неровными красными пятнами, глаза потухли. Вернулся Дима, предложил забрать подгузники, ванночку, игрушки – все, что только захочется, и Кристина согласилась. Она знала, что и родителям будет легче, если пропадет напоминание, бесконечно тяжелое и остро заточенное, на которое будто напарываешься с каждым новым вдохом. Вспоминать о бедности, кредитах и голодном Шмеле не хотелось.

Подгузники и погремушки пахли снегом, от них пощипывало подушечки пальцев. Палыч помог упаковать все собранное Кристиной в черные мусорные пакеты – не видеть, не вспоминать. Сухо поблагодарил на пороге и попросил звонить, если все пойдет наперекосяк, но и он, и Кристина знали, что ничего подобного не будет. Палыч остался в квартире с Аленой и Димой, и даже через входную дверь слышно было, как они о чем-то негромко разговаривают.

Кристина с трудом составила мешки на крыльце и позвонила Илье Валентинычу (уже привыкла, что он не Михалыч) – мысль о том, как она потянет все это до остановки, а потом будет заталкивать в рокочущую от нетерпения газельку, внушала почти что ужас. Кристина присела на бортик, прислушалась к себе.

Осталась память – без эмоций и, кажется, даже не Любаши, а самой Кристины. Как она чувствовала, переживала и вспоминала, свернувшись калачиком на кровати, то детское чувство, искреннее и глубокое, которое исчезло без следа, без малейшего отпечатка. Это потому, что все мы, повзрослев, забываем первые дни и месяцы своей жизни? Потому, что память эта хрупкая, как бабочкино крыло? Нашли ли родители, Дима и Алена, хоть немного утешения в памяти своей первой и единственной дочери, которая пусть ненадолго, но появилась на свет?..

Кристина не знала.

Внутри осталась пустота, безвкусная и гулкая, хоть кричи в нее, но сегодня Кристина надеялась привезти Шмелю все что угодно, кроме этой чертовой пустоты. Жизнь опять посмеивалась над ней, отворачивалась – сама, мол, справляйся.

Сама сына люби.

И вот тебе подгузников, чтобы не раскисала.

Кристина замерзла на пронизывающем ветру так, словно дело было совсем не в ветре. Всю дорогу Илья Валентиныч молчал и лишь поглядывал на нее с тревогой, но так и не решился ничего сказать. Она завезла домой пакеты, чмокнула Шмеля в лоб, как нормально-обычная мать, и придумала себе новые дела. Сбежала на улицу.

Хотелось эту пустоту хоть чем-то заполнить, заткнуть, как пробкой в ванне. Но чем?

Неба не видно, солнца не видно, осталась только бесконечно-белая простуженная улица и толпы людей навстречу. Кристина с трудом, словно в полудреме, вспомнила, что суббота, – кто-то едет на рынок или бежит в супермаркет, кто-то стайками греется с друзьями в подъездах, а кто-то просто дышит холодом во всю грудь и продумывает подарки на следующие праздники. Она шла как на ходулях, плохо чувствуя собственные ноги, врезалась в кого-то плечом, спотыкалась, глядела прямо перед собой – кажется, даже ботинки чем-то испачкала, но не обратила внимания.

Пустота засасывала ее.

Навстречу Кристине шли дети.

И ладно бы просто дети – нет, катили карапузы в розово-голубых санках, матери волокли сыновей, крепко схватившись за пушистые варежки, бабушек под локоть вели подросшие внучки, и у всех был кто-то, кто наклонялся и вытирал слюнявый подбородок, подтягивал шарф или спрашивал о чем-то с интересом… Не просто обычные или нормальные родители. Настоящие. Всюду была ребятня, у всех вокруг были дети, и все этих детей крепко любили.

И лезла эта забота Кристине в лицо, и колола глаза ледяной крупкой, и дышать становилось сложно, будто пустота эта разъела Кристинины легкие, разрасталась вместо них, не спрячешься, не убежишь. Куда ты от себя денешься?

Ты все перепробовала.

Не получается.

Она присела у автобусной остановки. Встречала и провожала переполненные газели пустым взглядом, понемногу примерзала к облезлым деревянным рейкам. Ей снова хотелось спать – шумная и заполненная людьми улица хотя бы не рыдала, не визжала по-Шмелиному… Какая-то женщина в пушистом платке до самых глаз предложила ей помощь, Кристина помотала головой. Текло к ступням горячей покалывающей кровью, словно это был неразбавленный спирт, и хотелось откинуться на исписанную, исплеванную спинку, и зажмуриться, и не просыпаться, только бы не просыпаться.

Просигналил автобус, будто бы поторапливая Кристину. Она поддалась, зашла в салон на негнущихся, оледенелых ногах, прижалась спиной к поручню, мечтая уехать на этом пригородном маршруте так далеко, что и сама бы не нашла. От каждой кочки ее подбрасывало, било поясницей о железную холодную трубу, но Кристина не шевелилась. Она словно со стороны смотрела, как Юра ищет телефонный номер ее нормально-обычной матери, как сбивчиво объясняет, что теперь ей придется быть нормально-обычной бабушкой, потому что Кристина исчезла, но Шмеля же надо кому-то воспитывать… Ни чувства вины, ни сожаления, ни страха. Кристина чувствовала себя выгоревшей, пустой свечой-капелькой, в которой даже воска не осталось, – она выбрасывала такие свечи после каждого вечера, когда пыталась написать чью-то память при огнях.

Может, Кристина бракованная? Такие не должны размножаться, это страшная ошибка, от которой будут мучиться все, за исключением разве что Ильяса, который вовремя сбежал. Может, таким, как она, и правда нужно исчезнуть?

Она вышла за две остановки до конечной, выпала во вьюгу под пристальные взгляды – вид у Кристины был, наверное, совсем потерянный. Сделала шаг, два, провалилась в сугроб по колено, еле выбралась на нечищеную продавленную колею – поселок молчал, черными пустыми окнами разглядывая ее мелкую фигурку. Кристина видела перед собой только снег и упрямо шла вперед, не различая дороги: мелькали черепичные крыши и стены из дешевого серого кирпича, заборы из темных досок и сетки-рабицы, бабульки в валенках, намотанные на колючую проволоку целлофановые пакеты… Она плутала по тесным улочкам, ела снег горстями, пыталась найти ответы. Она все сделала, все, и куда теперь – совсем непонятно.

Кристина не заметила, как ушла от последней калитки в бесконечную заснеженную степь, как в нос швырнуло морозом, а в рот – метелью, упала, снова поднялась. Здесь не было ни тропинок, ни дорог, ни даже света – сгущался сумрак, и день, беспросветно-серый, пасмурный, быстро переходил в полутьму. Кристина дошла до затопленного железнорудного карьера, остановилась на границе между промороженной глиной и пустотой. Озеро заросло хрупким и подмокшим льдом, переметенным синими снежными барханами. Проплешины льда казались сверху черными.

Кристина развернулась и полезла на отвал, на огромную каменную гряду, цепляясь перчатками за вывороченные булыжники и соскребая ботинками песок. Она рвалась все выше, там, где от ветра можно было ослепнуть и задохнуться, где был край света и край все еще чужого для нее города, где был край самой Кристины. Пальцы соскальзывали, камни выпрыгивали из-под ног, в снегу утопали ботинки, тонула и сама Кристина, но упрямо шла вперед.

Она доберется. Сможет!

Кристина не давала себе перевести дух, хватала распахнутым ртом воздух и подтягивалась на руках, сипела. Ты – плохая мать, очень плохая. Да, ты моешь Шмеля, сыплешь детскую присыпку в складочки, покупаешь смеси и даже иногда пеленки, но это мог бы делать кто угодно на твоем месте – даже Юра. Он, собственно, этим и занимался, задвинув собственные проблемы в сторону. Ничего материнского в тебе нет, только бесконечное чувство вины, невозможность сказать хотя бы одно искреннее слово.

Ты не хотела его рождения. Ты побоялась аборта, но надеялась на выкидыш, не береглась, не гладила вечерами вспученный, выпяченный живот. Лучше бы он и не родился – ты испугалась боли и обрекла его на жизнь с бесконечно ледяной матерью. Вспомнилась Оксана, у которой лицо было напряжено с особым старанием, – ни мышца не дернется, ни в глазах что-то искреннее не мелькнет. И как перед ней, чужой теткой, заискивала Маша, и как надеялась, что та сможет наскрести в себе хоть крупицу материнского тепла… Шмель вырастет таким, как подопечные бывшего садика «Аистенок», с пустыми и бесчувственными глазами, не доверяющий миру, не надеющийся, что кто-то хотя бы в мечтах полюбит его. Он не получил даже скупой материнской любви, безусловной, полагающейся каждому по праву рождения. Он никогда не испытает того, что испытывала Любаша, не увидит мать, сияющую от восторга, от счастья, от радости быть рядом с ним.

Он будет одиноким, как тот дедок в деревенском доме, окруженный бездомными псами и огородом, горькие мелкие огурцы с которого никому даром не нужны.

Не нужны.

Тебе не нужен Шмель – если бы кто-то прямо сейчас предложил его забрать, ты бы согласилась. Выждала бы ради приличия пару дней, убеждая себя, что мучаешься и терзаешься, а потом отдала бы без сожалений, как котенка. Ты не любишь его, не хочешь быть с ним, фотографировать каждую его младенческую гримасу, умиляться вылезшему зубу, не хочешь, не хочешь!

Но ты его родила.

И он – твой сын.

Никуда он не денется, не исчезнет. Никто его не заберет.

Никуда не денешься и ты.

Придется быть с ним, даже без любви или желания. Ты ужасная мать, но это все же лучше, чем расти совсем без матери. И если в тебе нет безусловной любви, то, быть может, ты сможешь влюбиться в его чуть задумчивый, внимательный и взрослый взгляд. В то, как бережно, проглаживая ладонью, он собирает спортивную форму перед уроками. Как беззаветно любит и тебя, и Юру – двух людей, не просто родивших, а воспитавших.

Добралась. Вскарабкалась на высоченную скалу, чудом не разбив себе подбородок, когда оступилась в последнем шаге, упала в сугроб и задышала в него слабым теплом, растапливая снег в воду. Смогла, справилась. Ноги закоченели в ботинках, спина, бедра, руки – все застыло от холода, сведенное спазмом. Кристина плакала, и кусала снег, и понимала, что ничего у нее больше не осталось.

Она поднялась на подламывающихся ногах, выпрямилась – ветер щипал за лицо, кончик носа онемел и чудился куском прозрачного льда, тело не слушалось. Но она влезла на самую высокую точку карьера и видела теперь маленькое озеро-каплю, и скрипучий густой воздух, и весь мир под ногами, огромный, готовый вместить и бесправного Юру, и несчастного Шмеля, и даже Кристину, которая впервые в жизни честно призналась себе, что она – ужасная мать.

Она и сама стала этой морозной декабрьской ночью. И поняла, что пустоты за грудиной больше нет. Ей бы хотелось, как в сказке, – преодолела себя, залезла на вершину мира и тут же поняла, что проблема решилась. Нет. Решения не было, была только бесконечная работа впереди, но Кристина поняла и приняла ее. И, скрючившись, полезла обратно, вниз, на остановку.

Не хватало только простыть и заодно простудить сына.

…Юра не вышел встречать ее в прихожую – вообще не появился. Кристина стянула распухшими красными руками куртку, вошла в комнату и повалилась на диван. Она долго ждала одну из последних маршруток, думая, что уже превратилась в часть остановки – в обледенелый жестяной каркас, в заклеенную выцветшими объявлениями, криво приколоченную доску, в лавочку из железных штырьков, в наметенный снег, в запах собачьей мочи… Даже в салоне она не смогла согреться, колотило, стучали зубы, и какая-то полусонная старушка с едва открытыми морщинистыми веками стянула с Кристины перчатки и растерла ее голубоватого цвета руки.

Шмель спал – раскинув пухлые ручонки и приоткрыв не менее пухлые губы. Он весь был какой-то пухлый, светло-нежный, без острых углов и сколов, будто пытался мягкостью своей, округлостью сгладить Кристину, с искривленным лицом, непонятную для него. Она подняла его, спящего, за подмышки. Он дернулся от холодных пальцев, заморгал, но и не подумал рыдать.

Кристина держала его перед собой.

– Полное право у тебя, чтобы меня ненавидеть, – сказала ему шепотом. – Представляю себе такую маму, и чуть от бешенства на сотню маленьких Кристинок не разрывает. Но я о тебе буду заботиться, хорошо? Надо – значит надо. И не сбегу никуда… Сбегу, конечно, раз уж мы с тобой начистоту говорим. Но реже буду уходить и больше с тобой оставаться. Насильно стараться быть мамой. Для тебя. Договорились?

Может, это был свет от беспощадного ярко-белого уличного фонаря, от которого ни спасения, ни спокойствия. Может, полутьма и теплый коридорный свет, который вползал в комнату по полу. Но Шмель, удивленный и с круглыми, выпученными глазами, будто кивнул. И Кристина кивнула ему в ответ.

Неловко взяла на руки, качнула. Он таращился на нее, но не двигался, – наверное, как и все дети, впервые ощутил что-то настоящее, искреннее и теперь в меру своих крошечных сил не хотел потерять. Кристина вздохнула, хотела привычно клюнуть его в лоб, но не стала – незачем это. В конце концов, есть матери-трудоголички, есть матери-вахтовики, и далеко не все их дети растут в райских кущах любви и постоянного умиления.

Она будет играть с ним, развивать – еще одна задача, как рисунок овчарки Лады или черепаший портрет, как необходимость заплатить за квартиру или поступить на следующий год в институт. Она справится. Она и не такое выдерживала, выработает привычку и сделает так, как лучше будет для него. Больше никакого «ну почему я плохая мать», я, Я!

Только он. Ради него.

– Не держи его так, – попросил от двери Юрин голос.

Она кивнула, переложила на руку. Он захныкал, завертел головой – голодный, наверное.

– Я покормлю, – сказала Кристина, хоть и чесались руки вручить Шмеля, а самой нормально выспаться.

– Идем, поговорим, – хрипло сказал Юра.

Первым делом он, конечно, Кристину накормил – гречневая каша с маслом и тушеным луком, свежий хлеб, тертая морковка с сахаром. Кристина ходила по кухне следом за ним, держала Шмеля на руках – искала смесь, разбавляла ее водой из чайника, взбалтывала. Шмель, удивленный, не отрывал от Юры взгляда – видимо, он давно принял его за отца и теперь не понимал, почему все так круто переменилось.

– Я переезжаю, – выпалил Юра, когда Кристина сунула Шмелю первую ложечку сырой моркови.

– Зачем?

Она догадывалась, что он уедет. Слишком немногословный в последнее время, сбегает и изо всех сил пытается вдолбить ей материнскую любовь, как нормально-обычная раньше мать на огороде прививала грушевый черенок к яблоне. Он готовил пути для отступления, но она была уверена, что время ждет.

С одной стороны, это даже хорошо. Пока Кристина на подъеме, пока тело все еще наполнено морозом, она готова пообещать себе и Шмелю все что угодно. Теперь выбора у нее не будет.

– Если из-за нас со Шмелем, то зря. Я все осознала, поняла, бла-бла, чувств во мне материнских так и нет, поздно уже их искать, а вот быть на подхвате я всегда могу. И чаще буду…

– Не из-за вас. – Он водил пальцем по краю стакана с водой. – Из-за пацанов. Я кредит взял еще один, в микрозайме, и им отдал на бизнес. Все сгорело, ни копейки. Пацаны доказывают, что это из-за меня, мало дал. Пообещали башку разбить, если еще половину не принесу. И коллекторы к матери пришли…

– Бежишь?

– Бегу. В соседнюю область, работу нашел, на шиномонтажке. Если хотите, поехали со мной, вместе квартиру снимем, ты откуда угодно можешь работать. – Лицо его осунулось.

Кристина впервые подумала, как сильно к нему привыкла и, что еще важней, как сильно он сам привык к ним – особенно к Шмелю, которого выкармливал и воспитывал с рождения, от которого страдал и к которому тянулся. В глазах у Юры блеснула тревога: он не хотел тащить еще и их прицепом, как бы ни любил, но и не предложить не мог. Не простил бы себе.

Он хотел свободы, хотел новой жизни.

И боялся остаться без них.

– Тебе помочь? – спросила Кристина.

– С чем? – Юра поперхнулся водой.

– С деньгами, например. Могу рекламу дать, найти клиентов на портреты. Или из чьих-нибудь мертвых вещей забирай, если надо… Да хотя бы даже коробки упаковать.

– И ты не злишься?

– Злюсь, конечно. Ты нас бросаешь, прямо как папаня вот этого, Жужжащего. – Она тряхнула коленями, и сосредоточенный Шмель вскинул лицо. – Но это твоя жизнь, и я в нее не лезу. Да и потом, если тут еще больше коллекторов и дружбанов твоих с болгарками соберется, я не переживу. Съедем со Шмелем, найдем маленькую квартирку или комнату. Ты о себе думай теперь.

Юра печально улыбнулся:

– Я думал, будет скандал.

– Нет, ну я могу устроить, если так хочется. Но… Так ты что, выпрашиваешь слова добрые на дорожку? Обойдешься. Таких идиотов, как ты, в музей надо, и если ты за голову не возьмешься, все контакты не оборвешь, так и будешь по всей стране бегать. Больше никаких долгов, ни тебе, ни им. Понял?

Ее все еще потряхивало, замерзшую, и слова лились бесконечным торопливым потоком. Юра кивал. Она понимала, что ему все ее нотации – в одно ухо влетели, и дальше как по нотам, но все равно хотела сказать. Потому что тоже потом себе не простила бы.

Кристина поднялась. Она чудилась себе хрупкой и подтаивающей, огромная сосулька над подъездным козырьком, вот-вот сорвется и разобьется вдребезги, этого нельзя допустить. Шмель тянул ее вниз – когда он успел так вырасти, стать таким тяжелым? Юра смотрел снизу вверх, все еще держась за кружку, как за камень.

Наверное, это был последний такой вечер. Завтра же она начнет искать жилье, потом перевезет вещи – хорошо, волонтеры помогут, у них этого опыта уже выше крыши. Да и в маленькой квартирке сложнее будет от Шмеля спрятаться.

– Дай его мне, – попросил Юра и протянул руки. – Иди, ванну с кипятком набери, вся трясешься.

– Я лучше с ним еще посижу, надо же привыкать.

– Дай нам попрощаться, – одними губами, без звука попросил он.

Кристина кивнула. Склонилась, поцеловала его то ли в лоб, то ли в волосы и бережно передала сына на руки. Захотелось написать об этом маленькую зарисовку: полно света на тесной кухне, за окном – ночь и зима, Шмель сосредоточенно жует морковку, Юра с Кристиной прощаются, но тоска эта светлая, уже почти ностальгическая, принимающая.

Нет, не ухватить. У нее не получится.

– Учти, я буду названивать и плакаться, чтобы ты вернулся, иначе мы умрем голодной смертью.

– Я вам соседку поищу, – горячо сказал Юра, – попробую.

Под воду Кристина ушла с головой, открыла глаза в бурлящей мути, увидела слабый огонек плафона, теплую пустоту. Как в утробе, безопасно. Не верилось еще, что жизнь так изменится, – обычный вечер, как обычно, рыдает Шмель на кухне, как обычно, от стен старой ванной комнаты пахнет влажной плесенью, сыростью. А тут переезд, Юрин побег, собственные обещания… Кристина подумала, что надо для Юры обязательно денег найти – хоть немного, на первое время. Помочь.

И надо стать хотя бы обычно-нормальной матерью.

И собственной обычно-нормальной матери позвонить.

Пискнул телефон, Кристина услышала его гулко, из-под воды, и нехотя вынырнула. Открыла входящее письмо в электронной почте. Из музея – так и так, никак не можем взять ваши работы для нашей новогодней выставки, благодарим и выражаем уважение… Кристина криво ухмыльнулась: кто бы сомневался. Пролистнула письмо вниз мокрым пальцем.

Вместо общей новогодней солянки ей на весну предлагали сделать свою выставку, посвященную умершим и их памяти. Они выделят зал (самый небольшой, конечно), проведут презентацию, позовут журналистов… Помогут «юному таланту».

Сердце толкнулось под ребрами и затихло. Кристина высунулась из ванны почти по пояс, приблизила экранчик к носу, сама себе не веря.

– Юра! – заорала так, что зазвенела лампочка над головой. – Юра, иди сюда!

Едва завернувшись в полотенце, она сама побежала на кухню. Следом за ней по коридору тянулись босые мокрые следы.

Глава 20

Сахарное решение

– Насколько ты сегодня сахарная? – шутя спросил папа и отвел глаза.

– Десять и три, – шепнула Маша, разглядывая ковер под ногами.

Взрослые люди, все всё понимают. Папа говорил, что это не влюбленность, а родство душ, она пишет романы и продает их для экранизации местным артхаусным студиям, подбирает дождевых червей и переносит их на газоны, она чувствует, какие стихи зреют у папы внутри. У нее трое детей, младшему – год, и папа собирается работать на судостроительном заводе, чтобы всех их прокормить, он будет добытчиком, настоящим мужиком, будет искать новые крупицы простой человеческой жизни для своих стихотворений. Что Оксану от этого он любит ничуть не меньше, а Машу – так вообще больше всех, но там, той и тем его помощь нужнее. Рядом с ней он сможет написать хоть что-то стоящее, одно на всю жизнь, ему больше и не надо, хоть бы это оставить после гробовой доски…

Маша кивала, пощипывая изрешеченный палец, и смотрела перед собой. Утром она пробила мизинец с такой силой, что под кожей расцвел черный синячок. Аппетита не было, и она почти не ела, инсулин колола в максимальных дозировках, но сахар не спадал. Она говорила, что это от переживаний, но, проходя мимо витрины кондитерской, убегала почти в горячке, не в силах противиться желанию устроить сладкое самоубийство. Иногда все же заглядывала, брала ромовую бабу или шоколадный круассан, давилась ими на обледеневшей лавочке, совала два пальца в рот над урной или сидела в молчании, чувствуя, как сахар ядом разбегается по венам.

Маша понимала – иногда папы уходят, у них появляются новые влюбленности, новые мамы, а Оксана ей вообще неродная (как и папа, собственно говоря, но она давно об этом забыла), и с чего бы им вообще пытаться сохранить семью ради Маши? Такова взрослая жизнь, надо пытаться найти во всем хоть что-то хорошее. Например, Оксана не будет злиться, что папа без конца давит боками диван. Маша легко поступит учиться в другом городе, может, даже неподалеку от этой новой женщины с тремя детьми, чьих имен Маша не знала и даже не думала спрашивать. Папа наконец-то напишет самое главное стихотворение, ради которого жил.

Может, вот такой женщины, с ее дождевыми червяками и маленькими детьми, папе и не хватало, чтобы обрести свое место в жизни. Он будет уставать на заводе, наспех хлебать борщ после ночной смены и отсыпаться, потом побежит в садик за детьми – в общем, превратится в обычного человека. И даже то стихотворение ему больше не понадобится.

Маша уговаривала себя разными голосами, приводила все новые аргументы, даже хвалила, что выросла такой понимающей и рациональной, но легче не становилось.

Она думала, что привыкла к любым боевым действиям Сахарка, но оказалось, что нет, – хрупкий лысый кот, выглядевший как мумифицированный скелетик, когтями повисал на бедрах, грыз электрические провода, его рвало без остановки. Маша вздрагивала от вида глюкометра, все чаще хихикала неизвестно чему, боялась остаться в квартире одна (не одна, а с ним). Она плакала из-за приближения обеда, все чаще отказывалась от еды, а потом обжиралась до рвоты и ненавидела себя пуще прежнего. Забросила школу и прогуливала уроки, но слоняться по безлюдным улицам оказалось невыносимым, и она быстро вернулась за парту; домашки делала кое-как, потонула в двойках и тройках, но Оксане было не до ее учебы, а больше Маше незачем было хорошо учиться. Жизнь рассыпалась, как песчаная горка на июльском пляже, – раньше ее кое-как держало водой, но теперь песок иссушило солнце, и во все стороны потекли бледно-желтые ручейки, проходящие сквозь пальцы. Маша складывала ладони молитвенным ковшиком, начерпывала песка сверху, но и это не помогало.

Маша не понимала, что делать.

В последний день перед папиным отъездом они сидели в гостиной. Папа пеленал визжащего Сахарка, Маша стравливала воздух из пластикового шприца. Вокруг них, словно на вокзале, громоздились сумки и тюки из ветхих простыней, которыми давно никто не пользовался. Вещей у папы оказалось немного, почти всё – книги, пухлые томики и изрезанные ручкой блокноты со стихами, немного одежды, пара мятых фотографий. Маше это напоминало проводы очередного мертвеца, только не было стеклянной банки с душой или Виталия Палыча.

Душа все еще сидела под папиными ребрами.

– Поехали с нами, – снова предложил он, управляясь с котом.

– А этот? – Маша мотнула головой.

– С собой возьмем. В переноску – и в плацкарт.

– Ему нужен сертификат о прививках, билет отдельный, вагон специальный, для животных… И как мы приедем вообще? Сиротка с бешеным котом в довесок к папиной музе и ее троим детям. Не вертись, сказала!

Она вогнала иглу под кожу, и Сахарок дернулся так, что едва не вырвал папу из кресла. Завизжал.

Обошлось.

– Я не хочу, чтобы ты оставалась одна. И никакая ты не сиротка, ты – моя дочь. Сколько повторять-то можно? Поехали.

– Я же не одна. – Маша воткнула под холку вторую иглу и рывком впрыснула лекарство. – С Оксаной буду жить.

– Ты ведь даже мамой ее не называешь. – Он скривился, будто съел недозрелый виноград.

Маша пожала плечами:

– И что? Это показатель, что ли? Я подработку нашла, в развивающем центре, частном. Буду с детьми заниматься, приглядывать, как нянечка. Вдвоем проживем.

Он кивнул, будто проблема была только в деньгах, – папа уедет, а Оксана с Машей, и Сахарок заодно, умрут от голода, от перерубленного электричества и полного бессилия. Почесал кота за ушами, отбросил, как ядовитую змею, – Сахарок рванулся назад, передумал и привычно обиженно заполз под диван. Маша собирала салфетки, бутылочки из-под лекарств, шприцы. Ее давно не пугали иглы.

Она уже столько наплакалась, сколько перетерпела, что не осталось сил кидаться папе на шею и заламывать руки. Честно говоря, ей хотелось, чтобы он побыстрее уехал, – затянувшаяся эта пытка действовала на нервы куда сильнее, чем сам его отъезд. Маша хотела верить, что папино наваждение пройдет. Маша надеялась, что это не навсегда. И в то же время понимала, что он вряд ли одумается. Переживать расставание снова и снова не хотелось, уезжает – и уезжает, его выбор.

Но в одном, в отличие от всего остального, она не сомневалась. Она хотела, чтобы папа нашел свое счастье, чтобы хоть кто-то из них был полностью и абсолютно счастлив, пусть ненадолго, хотя бы на день.

А Маша выдержит.

На всякий случай она готовилась до поступления жить с Оксаной вдвоем. Та не закатывала истерик и не повышала голоса, помогала папе собирать сумки, перестирывала его футболки и гладила единственные парадные штаны, в которых папа ходил на встречи местных поэтов или выставки художников в библиотеку с сухими кактусами и ярко-бордовыми жалюзи… Оксана решала вопросы с документами и билетами, и даже спали они в одной кровати, как раньше. Только лицо Оксаны совсем отвердело, словно гипсовое, и говорила она теперь будто бы через силу, цедила слова. Она размыкала губы, только чтобы одернуть Машу:

– Положи хлеб, и так сахар зашкаливает.

– Не горбись, ходишь как крючок.

– Хватит чавкать.

– Иди за уроки, хватит в телефоне сидеть.

Маша кивала, съеживалась и делала все по-своему.

Пустота еще заполненного людьми, но уже одинокого дома давила и внутри головы, и снаружи, словно Маша спускалась в черные морские глубины: росло давление, ныли барабанные перепонки, а она все никак не могла рвануться на поверхность…

Со Стасом было не лучше – холод не давал без конца бродить по городу, на кафе и кинотеатры не наскребалось денег, и они вдвоем нарезали круги по торговым центрам, перебегали улицы из одного продуктового в другой, общаясь тихо и полузадушенно. Стас пытался Машу контролировать: где она и с кем, почему не звонит, почему приехала на полчаса раньше и окоченела, пританцовывая на остановке. Почему у нее в переписках есть другие парни, и наплевать, что это одноклассники. Почему она надела тонкие джинсы, почему расчесала прыщ на подбородке, почему льет санитайзер на ладони без меры. Почему, почему, почему.

– Да потому что! – хотелось заорать ему в лицо, но Маша не позволяла себе этого.

Улыбалась жалко, тянулась к его ласке и понимала, что все рассыпается и здесь. Она до сих пор не поделилась с ним новостями о папе, о волонтерстве говорила мало и скупо – бабулька как бабулька, ничего особенного. Да и ездить по мертвым квартирам она почти перестала – Галка с ее болезнью, Дана с карантином и отцом, Кристина с ребенком… Они виделись так редко, что Маша почти физически чувствовала, как слабеет их робкая, только-только установившаяся связь. Маше отчаянно хотелось обрести подругу, хотя бы одну, настоящую, но и здесь была глухая пустота. Маша не понимала: вроде бы обычная она, а за что ни возьмись – все разваливается. Папа как-то рассказывал, выпив три банки фруктового пива вместо одной, что маленькой Маше на рынке гадала дряхлая цыганка: мол, девочка должна была умереть вместе с родителями, но по ошибке выжила, и жизни у нее все равно не будет. Протрезвев, папа долго извинялся и клялся, что все выдумал, – это сюжет его нового творения.

Маша не верила в цыганок и предсказания, но в последние дни вспоминала хмельные отцовские слова все чаще.

Стас подхватывал оборванную, подгнившую нить разговора – в приюте не бывало скучно, проблемы сыпались одна за другой, и он с теткой пытался если не решать их, то хотя бы оттягивать. Закончились деньги на корм, и Стас вышел в ночную подработку, неофициально, потому что подросток; отсырели подстилки, схватились коркой льда, и нужно было сено – снова деньги. Вечерами он с тетей ездил по местным мусоркам, собирал шубы и жилетки, кипятил их, пересыпал пушистые воротники хлоркой. Не хватало свободных рук – редкие волонтеры совсем затерялись в предновогодней суете. Маша кивала, но не могла даже предложить своей помощи. Ей казалось, что она и ходит-то с трудом, подволакивает ноги, будто выцеживая силы.

А вот поцелуи Стаса становились все настойчивей, и Маша пятилась от них, сама этого не замечая. Он наступал. Напирал. Обхватывал ее руками так, что не спасал дутый пуховик, хрустели под синтепоном позвонки. Прижимал к стене и, оттянув шарф, языком скользил по шее, и по плечам у Маши бежали мурашки, но мурашки эти были неприятные, колкие, зудящие. Стас звал Машу в гости к тете – он окончательно переехал от родителей, но, как всегда, не рассказывал почему. Маша не соглашалась. Когда Стас привозил шприцы или ампулы, забирала пакет на пороге, благодарила, не пуская в дом, а он кипел от злости. Маша прикрывалась Оксаной, которая появлялась в квартире все реже и реже.

Стас шипел, как Сахарок.

Маша устала делать вид, что все в порядке.

Он заволок ее как-то к другу, мол, надо забрать приставку, но друга в квартире не было, и Стас долго звонил ему, ругался, расхаживал по комнатам и махал руками, а Маша сидела на чужом жестком диване и чувствовала, как холодеют пальцы. Стас в конце концов поставил чужой чайник на чужую плиту, заявил, что они все-таки дождутся друга, – приставка нужна была очень срочно. Маше бы подняться, попрощаться под надуманным предлогом, прикрыться вызовом от Палыча, но она сидела и смотрела на него круглыми жалостливыми глазами, словно уже угодила ступней в капкан, раздробила щиколотку и не может выбраться сама.

Стас подсел к ней, дыша тяжело и влажно, уткнулся носом в ключицы, и она снова не решилась встать. Руки шарили по телу, заползали под свитер, скользили по влажным от пота складкам, цеплялись пальцами за застежку лифчика.

Когда он расстегнул пуговицу на ремне, Маша очнулась. Сбросила его руки, как кусок размороженной, скользкой куриной грудки, одернула свитер и сдвинулась в уголок.

– Стас, пожалуйста.

– Иди сюда, – приказал он.

– Нет.

Он криво ухмыльнулся уголком губ:

– Я думал, ты нормальная. Взрослая. А ты…

– А я, – перебила Маша и наконец поднялась и бегом бросилась в прихожую, будто он кинется следом, схватит ее рукой за волосы, вдавит лицом в стену, сомнет ее губы о выпуклый узор обоев и сделает то, чего давно хотел.

Стас не шевелился: ни когда Маша сорвала с крючка пуховик, разодрав подкладку, ни когда выбежала в подъезд в одних носках, ни когда зашнуровывала ботинки на ступеньках, прислонившись спиной к чьей-то двери, из-за которой доносился едва различимый разговор.

Он не кинулся, конечно. Он же не чудовище.

Он Стас.

После этого их общение оборвалось – про Стаса напоминал лишь Сахарок, снова и снова проверяющий Машу на прочность. Она поражалась, откуда в его тельце, жизнь в котором поддерживалась дорогими уколами и премиальным кормом, столько ненависти к ней, Маше, столько желания досадить. Стас не звонил, но Маша то и дело ощущала его присутствие: когда доставала новую пачку шприцев, привезенных им из приюта, когда тянуло от подушки запахом влажной соломы или собачьей шерсти, когда она шла по улице, прикидывая, в предбаннике какого магазина уколоть инсулин в живот…

Она объедалась. Оксана звонила, только чтобы сказать, что помогает подруге с ремонтом, но в редкие приходы вся кисло пахла вином, под глазами у нее чернела синева, а руки мелко подрагивали. Маша заметила новые жемчужные серьги, острые черные ногти и тишину, в которой теперь ощущалась нотка вины за то, что Машу бросили и папа, и Оксана. Но, быть может, это только чудилось – по Оксане ничего нельзя было сказать наверняка. Она привозила продукты (исключительно диабетические и полезные), втягивала по подъездным лестницам мешки кошачьего корма, прибиралась, но не лезла к Маше – ни к учебе, ни ей в душу.

И, что стало для самой Маши удивительным, она заскучала по Оксане.

Скучать по папе было нормальным и привычным, как испытывать голод или хотеть спать, по Стасу – тоже; он все-таки был почти единственным, кто Машу выслушивал и относился к ней как к человеку. Но Оксана тоже была неплохой, им просто надо было тянуть эту жизнь вместе: Оксана выполняла формальные материнские функции, Маша в благодарность старалась не досаждать своим диабетом и учиться на пятерки (или хотя бы четверки). Но когда пропала и Оксана, когда остался один лишь Сахарок, злость и ярость по отношению к которому давно перебили бесконечную любовь умершей Анны Ильиничны, только тогда Маша поняла, что такое настоящее одиночество.

На подработке она долго не продержалась, зато записалась во все школьные кружки, училась танцевать польку и петь по-английски, только бы не возвращаться в пустую молчаливую квартиру Сахарка. Работала волонтером в центре у Оксаны, чтобы видеть ее хотя бы на службе, носила продуктовые наборы старикам. Переведенные отцом деньги (небольшие, скорее просто как факт заботы) она бессовестно проедала, закупая чипсы и шоколад, а инсулин колола, когда придется, иногда от слабости и гипергликемии засыпала на уроках. Юля-моль щипала ее за бедро, и Маша, отпросившись, ставила уколы в кабинке туалета, не обращая внимания на время и показатели. Здоровье ее расшаталось окончательно.

На все заявки Палыча Маша отвечала согласием. Может, так действовали холода, может, под конец года принято было подводить итоги и задумываться над планами, и всем от этого было как-то по-особенному плохо, но волонтеры набегали стаями, и почти все – незнакомые. Маша с тоской вспоминала про их четверку.

Со Стасом Маша быстро помирилась. Повиновалась, покорилась ему, снова вспоминая ту самую взрослую жизнь, в которой выбор приходилось делать все чаще и чаще. Разве может все идти по плану и исключительно так, как хочется? Приходилось выбирать, что дороже: собственная принципиальность или Стас, который дышал на Машины ладони, бормотал из-за шарфов, любил истории про мертвых и был без ума от собак. Она выбрала Стаса, потому что решила, что все-таки любит его. Без него было трудно, с ним – терпимей.

И все пошло по-старому.

Все, кроме Сахарка.

Маша знала, что рано или поздно не выдержит, и почти ждала этого. Что еще кот вытворит? Откроет морщинистой лапой газ, и квартиру разорвет огнем, выбьет стекла, обрушит плиты Маше на голову? Или умрет так мученически, чтобы она до конца своей жизни чувствовала эту липко-ледяную вину? Испортит все, что осталось в квартире целого, оставит Машу без одежды, без инсулина, без смысла? Но ничего такого не случилось. Просто однажды она вернулась с очередной прогулки со Стасом, включила в прихожей свет и поняла, что уже шагнула с осыпающегося песком края в пустоту.

От обоев остались одни лохмотья, изодранные стены напоминали незаживающую рану, сухую вскрытую кожу без рубцов. Пол был исчерчен, выпачкан, больше всего досталось единственному коврику у двери, о который вытирали грязную обувь. Оксана с Машей всего неделю назад двигали мебель, выдергивали паласы и ковры из-под чугунно-тяжелых ножек, сворачивали, дурно пахнущие, и выносили на заснеженный балкон, сваливали один на другой, как сырые бревна в разлив реки.

Сахарок растащил корм по квартире, разлил воду, заново выпотрошил останки дивана, и белые комки наполнителя лежали то тут, то там, как холмики могильной земли. Маша не успела подумать, не успела ничего понять – потом она объяснит это сладким чаем в столовой, картошкой-пюре и подтаявшим шоколадным батончиком, который проглотила без удовольствия, без аппетита, а потом еще и наплевала на укол, кому теперь какая разница? Она в ботинках влетела в комнату, упала на живот, схватила Сахарка за задние лапы и с силой рванула на себя. Кот завизжал, но от испуга даже не ударил ее по ладоням.

– Тварь, какая же ты тварь, сколько же… как ты… я…

Ее трясло от бешенства. Если бы она сорвалась, когда кот выкорчевал все Оксанины деревца и разбил керамические горшки, когда он впервые распорол диванный бок, когда сделал что-то страшное, непростительное, ей, наверное, стало бы легче, но ведь сегодня все было обыкновенно, не хуже и не лучше, а она сорвалась.

Встала, пережимая рукой тонкое бархатистое тельце, – Сахарок бился в руке, из-под впившихся когтей по Машиной коже текла густая темная кровь, но Маша лишь крепче сжимала кулак и трясла худое тельце, как тряпичное. Она вытрясет из него все, если придется, она перекроет, она…

– Сколько?! Можно! БЫТЬ ТВАРЬЮ!

Она орала в его сузившиеся желтые глаза, она бросила его на диван и снова ухватила за шкирку, вздернула, встряхнула. Она махнула ладонью над его ушами, и мир сжался до пульсирующей багровой точки. Глаза застилало, хотелось лишь одного – уничтожить, истребить, чтобы он исчез и не появлялся.

Кот, словно почуяв ее ярость, неприкрытую и искреннюю, способную зайти как угодно далеко, обмяк и сморщился. Глаза его расползлись, распахнулись, в них мелькнул животный страх – так зверь признает силу другого зверя, сдается ему. Кошачья лапа, тепло-влажная, с мокрыми кожистыми подушечками, легла на Машину ладонь и соскользнула молитвенно, но Машу было не остановить.

– Я тебя вышвырну! – заорала она в вытянувшуюся кошачью морду и бросилась на балкон.

Выбежала, распахнутая, горящая и со взмокшим лбом, вытянула кота над черно-снежной пропастью… В лицо ударило мелкой метелью, Сахарок извернулся, впился когтями ей в руку, как в ветку, не стряхнешь. Страх затопил его зрачки, и Маша разглядела это даже во тьме сонного спального двора, в метели, в беспросветной зиме, в беспросветной своей жизни.

Она готова была бросить его вниз, и закрыть пластиковую дверь, и тут же упасть на диван, и уснуть без сожалений и раскаяния…

Нет. Не готова. Кого ты вообще обманываешь?..

Притянула Сахарка к себе, обхватила его рукой и прикрыла полой куртки. Он сотрясался, как от беззвучного плача, – оледеневшее существо, которому и так недолго осталось. Маша медленно приходила в себя: сначала был холод, потом понимание. Вина и стыд, огромные, разросшиеся за пятиэтажками тенями реликтовых зверей, со всех их когтями и клыками, Машу потрясли, и на миг ей самой захотелось кинуться с балкона вниз, только бы не осталось воспоминаний об этом вечере.

– Прости, – насквозь фальшиво сказала она, зная, что слова не помогут.

Кот, конечно, и не шевельнулся. Она подумала, что он умер от страха, от того, как она трясла его, от разрыва сердца, и испытала почти облегчение, а за ним – новую десятибалльную волну стыда.

Они вернулись в квартиру, захлопнулась балконная дверь. Маша бережно уложила Сахарка на диване, накрыла полотенцем, которое обычно брали перед уколами, – кот и не взглянул. У нее не осталось никаких иллюзий: она не справится. В погоне за желанием доказать себе и, главное, всем вокруг, что она взрослая и ответственная, Маша снова вела себя как избалованный ребенок. Я хочу, чтобы ты стал идеальным котом и мы подружились, значит, так и будет. Но Сахарок был не игрушечным, не ожившим воспоминанием Анны Ильиничны, а живым созданием, которому невыносимо было в этом доме. Она должна была прекратить его мучения раньше, но затянула эту пытку.

Он тихо и слабо мякнул, когда она погладила его по голове, не открывая глаз. Маша стянула ботинки, вздохнула, легла рядом с ним. Пахло в квартире тошнотворно, всюду были грязь и рвота, размазанное коричнево-мерзкое по стенам и полу, но она бы не смогла подняться. Сахар бил в голову усталостью, разрывал рот зевотой, и Маша в очередной раз пожалела, что гипергликемии ее – не смертельные. Они разрушают, конечно, но будут делать это еще много лет, прежде чем Маша сгниет ногами или скончается от сердечного приступа.

У Сахарка хватило сил просипеть, когда она уткнулась носом в диванную подушку рядом с ним. Маша едва кивнула, переползла в дальний угол и свернулась под курткой комком, чувствуя, как по виску сбегает капля пота. Лежал в сумке шприц с инсулином, но она и не подумала вставать. Обняла себя руками.

– Спи. Завтра отвезу тебя в приют, и, если там тебе понравится больше, так и будешь жить. Ты победил.

Сахарок не отвечал. Они оба глубоко уснули, не чувствуя ни вони, ни яркого электрического света, даже ноющая боль прошла. Маша провалилась в сон, как в яму, спасительную, надежную. Пусть даже и с голыми крысиными хвостами всюду, куда бы ни потянулась рука.

Главное решение Маша уже приняла.

* * *

– Как в хлеву, – пожаловалась Маша, сдергивая рабочие рукавицы, в которые холод въелся на пару с грязью.

Стас задумчиво кивнул:

– Вот такие они у нас, поросята.

Из дверей дохнуло зимой – настоящей, суровой и безжалостной, и Маша торопливо закрылась от нее, скинула тяжелый тулуп с плеч. Обычно собачьими вольерами на улице занимался Стас, это была его вотчина, его отдушина. Собаки обожали Стаса в ответ на скупую ласку, лизали руки, щеки, прыгали на грудь, но иногда Маша брала эту работу на себя – когда ей было совсем невыносимо, хотелось заплакать или вколоть в ногу весь шприц инсулина, насколько хватит поршня, когда рука тянулась за шоколадным крендельком в пекарне недалеко от школы. Она брала лопату, грабли и шла убирать, Стас не противился, не спорил – будто чувствовал ее отчаяние.

А так Маша взяла шефство над кошками. У нее было две помощницы, одна – пятиклассница, другая готовилась к поступлению в колледж, и втроем они вычищали клетки, оттирали прутья, вытряхивали лежанки и перестирывали их в раковине, напустив мыла и разбавив его водой. Ставили уколы, накладывали повязки, обрабатывали перекисью царапины – иногда кошачью братию выпускали пообщаться, и во все стороны летела шерсть, оглушали визг и крики. Кое-кто приучился во время прогулок сидеть в клетке, кто-то рвался, мяукал жалобно, и Маша старалась изо всех сил, к каждому искала подходы.

Это казалось ей даже благородным.

Работа в приюте была изматывающей, но приятной. Остальное волонтерство отошло на второй план – память стариков была мертвой, а Маше хотелось хоть немного пригодиться живым. Они с теткой Стаса печатали флаеры, подписывали их жирным маркером и раздавали на остановках – приглашали прийти на помощь – физической силой или кормом, переводом на карточку, хоть взглянуть на крохотных котят или щенков с мощными лапами, они отличные охранники, вы не пожалеете… Иногда сил не хватало даже покормить или почистить, не то что поиграть, но Маша находила какое-то дикое удовольствие в усталости, от которой гудели и подгибались ноги. Когда у тебя высокий сахар, когда ты едва волочишься от остановки и всерьез подумываешь подремать в сугробе, времени на переживания, на вину, на ощущение собственной беспомощности не остается, и Маша была благодарна за это. Она согласилась бы сейчас на что угодно, только бы не оставаться со своей головой наедине.

– Ты наверх? – спросил Стас, ковыряясь в пустом патроне, болтающемся под потолком.

Лампочка лежала у него в ногах, и Маша все ждала, когда она лопнет, захрустит под кроссовками тонким стеклом. Старенький кирпичный домик приходилось латать своими силами: Маша с помощницами заклеила пластырями, ватой и газетами все окна в кошачьих комнатах, но на все остальное времени не находилось.

– Пойду котов покормлю, – кивнула Маша и стянула через голову пахнущий чужим одеколоном свитер.

– Не задерживайся только, мне помощь нужна.

Он осторожно спустился, стараясь не задеть лампочку, и шагнул к ней, а Маша сжалась по привычке. Самой себе она напоминала бродячую собаку из вольера – вроде и тянется, и смотрит настороженно, и боится, что саданут по позвоночнику. Это была глупость, Стас никогда не поднимал на нее руку. Да, он все так же не знал меры в поучениях, контроле, он любил ущипнуть ее то за жирный бок, то за бедро, иногда сально улыбался, но… Любовь помогала Маше, и она надеялась, конечно, что рано или поздно Стас исправится, что не останется в нем ничего настораживающего, но быстро решить проблемы и не мечтала. Изменится ли он? Далеко не факт. Хочет ли Маша быть рядом, терпеть и принимать его таким?

Видимо, да.

Она знала, что может ничего не добиться. Ей хотелось верить, что так проявляется взрослость, – это желание быть рядом с ним, таким же неидеальным, какой была и она сама. Единственное, к чему Маша готовилась, – уйти, если он перейдет черту, но все еще рисовала эти линии слабеньким, крошащимся мелком, вытирала, если требовалось, презирала себя и в то же время хвалила, что не бросает. Ему тоже нужна помощь. Любовь, поддержка.

– Ты молодец, – шепнул он вдруг и горячими губами прижался к ее губам.

Маша обхватила его за плечи, зажмурилась, почувствовав, как замерзшие ладони оттаивают на чужом тепле. Захотелось расплакаться, вернуться домой – там Оксана с папой, и Сахарок мурчит и трется о колени…

Хотелось, да, но это ничего. Маша собралась, кивнула себе и пошла чистить кошачьи клетки.

У папы, судя по разговорам, все было хорошо, разве что работу нормальную он так и не нашел, перебивался с одной шабашки на другую, никакой судостроительный ему не светил. Маша догадывалась, что это не нравится его новой женщине. Одно дело Оксана, которая приняла «творческого гения» и без малейших жалоб содержала всю семью, а другое – трое детей и невзрачный мужичок со своими стихами… Папа не жаловался, даже скидывал дочери копейку на карточку, без конца извинялся и обещал, что на учебу Машу заберет к себе. Вернулась в квартиру Оксана – видимо, и у нее не сложилось. Все вернулось на круги своя: Оксана порой кривилась по поводу сахара или оценок, помогала Маше бороться с гипергликемиями, а по утрам они в молчании доезжали до школы, и эти возобновившиеся поездки стали для Маши счастьем. Оксана осталась последним островком нормальности, тем самым, из прошлой Машиной жизни, и Маша была ей за это благодарна.

Она стирала лежанки и хлопковые детские пеленки в раковине, вывешивала на веревке под потолком, цепляла пестро-пластмассовыми прищепками. Она вычищала песок из лотков, подсыпала корма в миски и пестрые блюдца, полученные от неравнодушных горожан или просто собранные по помойкам.

В одной из клеток, отвернувшись, лежал Сахарок.

Маша привезла его на следующий же день – сунула в картонную коробку с дырками, укутала в пуховый Оксанин платок и вызвала такси. В салоне заглядывала к Сахарку без конца, но старый кот лежал молчаливый и обмякший, будто сдутый воздушный шар, и принципиально на Машу не смотрел. Она так и не решилась его погладить.

Поставила коробку на стол перед теткой Стаса, отступила, склонила голову.

– Наигралась? – спросила та сварливо.

– Не справилась.

Тетка не стала ничего больше говорить, выхватила Сахарка из коробки и унесла в кошачью комнату. Маше хотелось броситься за ними следом, повторять, что она все поняла, была неправа, что вбила себе в голову глупость и не сдавалась. Что черт бы с ней самой: кота жалко, он ведь мучился и сражался, и теперь-то она будет умней, станет приезжать каждый день и кормить Сахарка, не бросит его до последнего вздоха. Она взяла эту ответственность и сломалась под ней, и даже если не сможет до конца ее пронести, то все равно будет с ним и для него… Но тетя все понимала и так, и Маша решила не бросаться словами. Она и вправду приезжала практически каждый день, привычно ставила ему уколы, защищала от других котов, сидела под клеткой и разговаривала. Он демонстративно ее не замечал, мог только зашипеть, если она подходила слишком близко, и Маша кивала:

– Ты прав, прав. Прости меня, Сахарочек…

Она сдалась, но иногда этого нельзя было избежать. Отступить, но не бросить. Маша могла бы увезти кота в приют и забыть обо всем, как забывала о половине своей жизни, но она не собиралась отказываться от заботы о стареньком создании. А потом забота потребовалась другим котам, и так хорошо прочищала мозги чистка собачьих вольеров, а людей и рук здесь было так мало, что Маша не смогла уйти.

Она не считала, что предала себя или кота.

Ей хотелось верить, что она нашла лучшее решение.

Глубоким вечером Маша сидела в теткиной комнате со Стасом, пила отвар шиповника – витамины (а вовсе не диабет, о котором Стас все еще не знал и, как Маша надеялась, так и не узнает). В загоне на улице кто-то протяжно выл, и Стас обещал выйти и открутить «этому обормоту» голову, весь день дурью мается, хотя и пожрал, и побегал… Свет в маленькой комнате был мягкий и слабый, обволакивающий, тетя давно уехала, из коридора доносилось печальное мурлыканье. Маша с ногами забралась в старое кресло и отхлебывала почти кипяток, обжигая губы. Она чувствовала слабость, которую нельзя было объяснить упорной работой или усталостью, – это снова сахара.

Стас грыз печенье из ящика стола, и Маша снова о нем, об этом печенье, мечтала. Как мечтала она о треугольничке плавленого сыра, такого же запретного, и думала, что вечером снова напорется на обвиняющий Оксанин взгляд, и надеялась лишь, что тот проткнет ее не насквозь.

– Ты так и живешь у тети? – спросила она негромко, пытаясь кипятком хоть чуть-чуть приглушить голод.

Стас зашелестел упаковкой:

– Ну да.

– А почему не с родителями?

Так далеко в разговорах они еще не заходили, это было слишком личным – Маша редко рассказывала о настоящих родителях даже то, что еще помнила, не заикалась об отце или холодной Оксане. Стас наотрез отказывался говорить о своих, сразу же замолкал, насупившись. Так было и сейчас.

– Не хочу. С теткой нормально.

– Но…

– Пей лучше шиповник.

Он поднялся, разбил своими сгорбленными плечами то хрупкое и трепетное, что застыло в тесном кабинете под ночь. За окном стоял мороз, Маша видела, как на старых деревянных окнах проступают узоры, и даже думать не хотела о том, как побежит по спрессованному снежному насту на остановку, как Машу укачает в автобусе, а потом она побежит домой, и там будет ждать скудный ужин из вареного речного окуня и бурого риса, и Оксанин взгляд, и глюкометр-предатель…

Стас ушел. Маша понимала его и не хотела лезть с расспросами, но надеялась, что рано или поздно он захочет с ней поговорить. Может, просто не сейчас. Ей все легче было сбрасывать перед ним свитер и белье в мелкой пене кружев, все проще лежать на плече и поддевать ногтем тонкие светлые волоски на предплечьях, а вот заикнуться о родителях…

Что же, у них еще много времени, чтобы справиться с этим.

Шиповник остался в кружке остывшей лужицей. Когда Стас вернулся, Маша пыталась выдрать себя из мягкого кресла и собраться домой, она уже вколола инсулин в ногу и надеялась, что хотя бы это поможет ей к вечернему замеру сахара. Она ерзала на мягком сиденье, не понимая, отчего так зудит внутри, а когда догадалась, то чуть не засмеялась в тишину пустого, мертвого здания – ей было почти спокойно.

Почти хорошо.

Стас остановился в дверях, избегая на нее смотреть.

– Мать у меня запойная. Учительница в школе. Ее держат из жалости, детям объясняют – давление, гипертонический криз, каждое утро отпаивают водой с лимоном, директриса лично ей зубы чистит. Мать хотела дочек, а родился я. Вот и съехал к тетке, у нее все дети выросли, учатся в столице. Нам весело вместе. Спокойно. А родители… пусть сами как-нибудь. Не хочу с ними.

Он выпалил все это на одном выдохе и закашлялся вместо точки. Маша боялась пошевелиться.

– Хватит тебе откровенности? – спросил с такой злобой, будто это Маша была виновата в пьянстве его матери.

– Если захочешь, – шепотом сказала Маша, когда молчание затянулось до пытки, – я тоже о своих расскажу. И биологических, хоть и ненавижу это слово, и о настоящих. Я… спасибо тебе. Я же…

– Потом, – оборвал он, не глядя. – Я чего пришел вообще: Сахар твой умирает, по-моему. Иди прощайся.

И хрупкая, тонкая скорлупка спокойствия смялась, раскрошилась, превратилась в полый звон в голове. Маша пусто кивнула ему, поднялась и пошла в кошачью комнату.

Тишина сомкнулась у нее за спиной.

Глава 21

Слететь с горки

В большой комнате до сих пор стояла искусственная ель, и Дана каждый раз кололась об нее взглядом, когда выходила из кухни или туалета. Маленькую елочку, подаренную сестрой, давно сложили и засунули в один из забитых шкафов, но эту Аля не хотела разбирать – рыдала и вскрикивала, хваталась за обглоданные пластиковые шарики и просила «еще чуть-чуть потерпеть». Мать предложила убрать все новогоднее, когда младшенькая будет в садике, – истерики все равно не избежать, но так хотя бы никто не будет крутиться под ногами, завывать и размазывать слезы по щекам.

Дана не согласилась с ней.

Лешка пропал с концами – появлялся под ночь, недовольный и молчаливый, залезал на свой второй этаж и отворачивался к стене, скрючивался комком. Дана пыталась осторожно расспрашивать его о друзьях и компании, напрашивалась погулять с ними, но он отмахивался и отворачивал лицо. Она знала, что он часами бродит по улицам и греется в супермаркетах, слушает тяжелую музыку, играет в телефон. Сигареты брат прятал на почтовом ящике, завернув мятую пачку в газету с рецептами от слепоты или бронхита. В Дане просыпалось наседочно-тревожное, оно требовало наказания, воспитания, но Дана не лезла к Лешке.

Ему так, может, было легче. Все не без греха.

Аля без конца раскрашивала принцесс и единорогов, рвала карандашами листы, пририсовывала черные усики или алые рога. Сегодня она снова сидела под елкой, будто на посту: стоит ей отвернуться, и елка исчезнет. Заплетенные с утра Даной косички растрепались, из-под длинной ночнушки выглядывали материнские махровые носки. Аля и не думала собираться.

– Машка приедет через десять минут! – рявкнула на нее Дана. – А ты голожопая сидишь.

Аля молча захлопнула раскраску и побежала к шкафу. Все реже и реже они теперь разговаривали со старшей сестрой, предпочитая короткие просьбы или команды. Раньше Дана извинилась бы за свой крик, поймала Алю за ладошку и погладила бы сестру по мягкой щеке, но сейчас она лишь отмахнулась от бормочущего голоска совести – не до тебя. Она два раза повторяла младшей, чтобы та одевалась и искала шапку, Аля не послушалась. Значит, заслужила.

Что, уже в отца превращаешься?

Дана тяжело задышала от злости.

Мама вязала на спицах, сгорбившись в кресле так, словно на плечи ей положили гранитную могильную плиту. Варежки маму попросила связать коллега по работе, и они получались нелепыми, напоминали драную рыболовную сеть. Нитки рвались и путались, вязание перекашивало, а мама упрямо вывязывала петлю за петлей. Денег у них почти не осталось, и соседи, и дальние родственники помогали всем, чем только могли, – отовсюду слышались траурно-формальные слова о большом горе, кто-то переводил немного на карточку, кто-то отдавал в руки почтовые конверты с купюрами, кто-то делал такие вот заказы. Мама и вязала, и шила из рук вон плохо, но вроде как зарабатывала сама, и всем от этого становилось легче. Передавали банки с соленьями и жирные пирожные в целлофановых пакетах «для ребятишек», привозили пшеничную муку в мешках, хлебные буханки, а потом все помощники пропали резко и разом, будто откупились от чужой беды. Галка помогла матери устроиться поломойщицей в кафешку, где по ночам работала сама, но даже так на продукты под конец месяца Дане приходилось занимать у друзей.

С Галкой они едва общались – та сыпала остротами к месту и не к месту, ненароком умудряясь зацепить Дану так глубоко, что до сих пор саднило. Они перебрасывались ничего не значащими эсэмэсками, разбирали пустые неуютные комнаты в коммуналках и общагах – после новогодних праздников их стало непривычно много, – но такой искренности, как в ту далекую ночь, больше не появлялось.

Зато Маша навязывалась, надоедала. Дана подумывала уже наплевать на свое доброе сердце и послать ее куда подальше, чтобы не лезла со своим показным сочувствием, но выяснилось вдруг, что Маша удивительно уживается с мелкими. Сама сущий ребенок в душе, Маша придумывала странные, но обожаемые Алей игры, и даже Лешка в ее компании как будто бы чуть оттаивал и внимательно прислушивался, кивал, показывал ей что-то в телефоне. В Дане даже шевельнулась глупая, слепая ревность, но это чувство быстро прошло, и теперь она сама раз за разом звала Машу то в гости, то погулять, то на горку выбраться.

Лешка обещал вернуться для этой прогулки – может, румяная и щекастая Маша просто нравилась ему в первой его горячей и непонятной симпатии, и Дана не мешала им, просто удивленно поглядывала со стороны. Брат взрослел – над губой у него пробились светлые, едва заметные усики, глаза стали серьезными, печальными, и в тени длинных ресниц они горели будто бы одной-единственной, отнюдь не веселой мыслью. Дана как-то сказала ему после очередной ссоры-драки в школе, что все равно будет рядом и все равно поможет, стоит ему только попросить.

Брат фыркнул, но запомнил, – это она знала наверняка.

Аля запуталась в колготках и с грохотом повалилась на пол. Мама и не вздрогнула, а в стуке ее толстых спиц послышалось что-то костяное, будто бы ворона клювом ударила в окно. Дана со вздохом взяла из вазочки мягко-теплый мандарин, сунула его Але и потянулась за колготками:

– Давай сюда.

Аля заискивающе улыбнулась ей.

По младшей сестре, казалось, вся эта суматоха ударила меньше всего, но это только на первый взгляд. Аля вечным хвостиком следовала за Даной: поджидала ее у туалета, караулила после ванной, а на ночь снова натягивала подгузники и сразу же пряталась под одеяло, стесняясь своей шуршащей белизны. Дана натянула на нее болоньевые штаны и свитер, переплела одну из косичек. Щелкнула по носу:

– Хоть подышим с тобой.

И Аля, эта болтушка и егоза, замерла, зажмурилась, будто хотела потянуть это маленькое счастье подольше. Дана подумала, что чувство вины – ее единственный спутник на сегодняшний день.

Маша ждала внизу, сидела на занесенной снегом лавочке, подложив дешевенькую кислотно-розовую ледянку, которая лопнет после первых же двух прокаток с ледяной бугристой горки, и улыбалась во весь рот. Дана обрадовалась ей, слабо так, эхом, но обрадовалась, и еще больше обрадовалась этому чувству – значит, что-то осталось у нее внутри. Помимо ледянки, они раздобыли кусок одеревеневшего на морозе старого линолеума, несколько крепких пакетов с жесткими ручками и вручили все это добро важной Але.

Рядом с Машей уже сидел Лешка и, отчаянно взмахивая рукой, рассказывал о чем-то школьном. Заметив старшую сестру, он густо покраснел, и кончик его замерзшего носа цветом слился с щеками. Дана сделала вид, что ничего не заметила.

– Идем?

– Идем! – Аля со всех ног бросилась к остановке.

Лешка побежал за ней. Маша мягко кивнула в знак приветствия и пошла рядом с Даной, медленно, проделывая в нетронутом снегу большие кратеры-лунки. Она сразу же тяжело задышала, словно утомилась от дороги.

Дана вытащила из кармана прямоугольник яблочной пастилы:

– Можно тебе? Или дразню?..

Маша схватила пастилу с такой резвостью, что и сама застеснялась этого, – будь у нее вместо пальцев зубы, Дана запросто осталась бы без руки. Машины глаза полыхнули голодом, а Дана, снова напуская на себя равнодушный вид, выдохнула облачко пара:

– Тебя пакет дома ждет, я подкопила немного, ну и… Он уже третий, правда, те мы с мелкими схомячили, вкусно, хоть и кислятина. Подойдет?

– Да, – Маша руками в варежках пыталась разорвать упаковку. – Спасибо тебе.

– За пастилу-то? – Дана криво улыбнулась и спрятала подбородок в воротнике. Ей стало полегче от Машиной искренней, по-детски неприкрытой радости.

– Как твои сахара? – спросила она ради приличия.

– Плохо, – отмахнулась Маша. – Жру просто много, силы воли ни на что не хватает. Оксана говорит, что я такими темпами скоро в дирижабль превращусь.

– Дура твоя Оксана.

Помолчали. Маша подняла лицо к небу, которое почти никогда не бывало звездным, – его заволакивало дымом и выхлопными газами, перекрывало светом от фонарей, новых, светодиодных, которые установили по правой половине города, а потом будто бы устали и передумали. Вспомнилась Анна Ильинична и ее затянутый непроницаемой тьмой двор – совсем немного она не дожила до света, Дана даже как-то специально съездила проверить и по-старушечьи обрадовалась новому фонарю… Лешка с Алей шли чуть впереди, две мелкие фигурки на фоне бело-фиолетового снега, и ветви разросшихся, неухоженных деревьев над ними сплетались в резную арку. Дана недовольно поглядывала на мелких и переводила взгляд под ноги, на тропинку в желтых отметинах и крупинках горной пыли, вмерзшей в лед.

– Снежок… – Маша улыбалась. – Хорошо, да? Тепло. И снежинки сыплются.

Дана не замечала крупных хлопьев, которыми засыпало воротник, шапку, варежки. Она смотрела по сторонам, но видела только зиму и ночь. Она давно уже ничему не радовалась и ни от чего особенно не грустила, будто перегорела внутри мелкая лампочка, и больше такую не найдешь – отец пару лет назад пытался купить нужный светодиод в машину, но смог заказать его только за три тысячи километров от дома и радовался, как ненормальный, и даже был особенно ласковым к Лешке и Але. Дана вспомнила про машину – у матери не было прав, и теперь «шестерка» зарастала снегом на парковке, напоминая купленный по ошибке гроб, который так никому и не пригодился. Дана могла бы возить мелких на елку, помогать с разбором квартир, но ей трудно было даже взглянуть в сторону отцовского автомобиля. Удивительно: она так боялась, что папа узнает обо всем и одной лишь разбитой губой она не отделается, а он в конце концов не догадался и не догадается уже, и страх этот казался теперь напрасным, пустым, какими и оказывались большинство ее страхов…

Хотелось спать. Когда Дана впадала в спячку, объясняя это последствиями болезни, мама принималась рыдать без конца, а Аля становилась тихой и вяло ковырялась с куклами или ломала карандаши. Ради них с Лешкой надо было бежать на горку, за мукой и какао для пирожных, придумывать посиделки с газировкой при свете ночника и обещать выбраться на рыбалку – пусть Палыч делится блеснами и спиннингами, а может, вообще увяжется вместе с ними и внуков своих позовет…

Маше не нужно было бесконечно болтать, чтобы заполнить пустоту и тишину между ними, она просто шла рядом, поддержка и забота во плоти. Дана чувствовала себя так, будто ведет трех детей на горку, но третий ребенок, самый взрослый, искренне и сам хотел ей помочь.

Не доходя до остановки, они свернули во дворы, запетляли у забора детского сада, прошли ларек с дешевым пивом и обогнули немую черную стоянку. У мусорных баков громоздились живые елки, порыжевшие, осыпавшиеся, с прилипшим кое-где блестящим дождиком. Дана перебрала воспоминания, раздумывая, какие из них принадлежат мертвым старикам, а какие – ее собственные. Так и не разобралась, бросила это дело, зевнула.

К ним подбежала Аля:

– А давай елочки домой заберем! Им же холодно и грустно…

– Ага, и мусорные баки в придачу захватим, они тоже одинокие, – проскрипела Дана.

– Им же, наоборот, вместе хорошо! – вмешалась Маша. – Они тут, как в лесу, общаются и смеются, когда никто не видит. Их потом в машину сложат и отвезут за город, снова высадят в лунки, на следующий год. Зачем нам елочки разлучать?

Аля подумала над ее словами и, довольно кивнув, успокоилась. Она снова умчалась к брату, а Дана подумала, что если бы и она так ловко управлялась с малышней, то им всем жилось бы куда легче.

На небольшой ледяной горке, которую местные жители заливали водой то из ведер, то из вытянутого из подвала поливочного шланга, было не протолкнуться – перекрикивались мамы и бабушки, пацаны постарше сшибали малышей с ледяных ступенек, и те сыпались рыдающими кеглями, кто-то спорил и дрался, кто-то плюхался на ледянку и летел, ни на кого не обращая внимания. Горку заливали до кустов, но дети раскатывали ее до дороги, и теперь у бордюра вечно курили папы, следили за машинами и оттаскивали с проезжей части чужих хохочущих детей.

Дана вручила Леше ледянку, кусок линолеума и первый на этот вечер пакет, поправила на Але шапку, выдала несколько инструкций и отправила с богом. По Маше было заметно, как ей тоже хочется влететь в разноцветную кучу крикливой малышни, но Дана отошла к дальней лавочке и уселась на снег, достала сворованные у Лешки сигареты. Маша смиренно пришла следом за ней и предложила Дане половинку яблочной пастилы.

– Ешь, чудо! Тут и одной-то мало.

– Но ты же…

– Но я же чего угодно могу слопать и не поперхнуться, а у тебя все не так просто. Ты шприц-ручку взяла?

Маша кивнула и сунула две половинки пастилы в рот, принялась рассасывать их в молчании. Дана глядела по сторонам, хотела заметить хоть что-то радостное, удивиться чему-то, прочувствовать. Но нет, все то же самое: ночь и зима, взгляду не на чем остановиться.

– Ты как вообще? – спросила Маша, дожевав пастилу. – Хочешь поговорить?

– О чем?

– Не знаю. Обо всем. Это же тяжело, наверное…

– У тебя умирал кто-нибудь из близких?

– Хомячок. Ну, и родители, но я тогда совсем маленькая была, ничего о них не помню… А еще в школе один парень недавно погиб, но мы не общались.

Лоб ее под высоко сдвинутой шапкой прорезало морщиной – кажется, она и сама застыдилась того, что первой вспомнила о смерти хомячка, а не родителей. Дана знала, что семья у Маши хорошая, почти как родная, – разве что тетка Оксана со стороны казалась ледяной, неприступной, но Маша никогда на нее не жаловалась, а приемного отца и вовсе называла папой, кажется, ничуть в этом не сомневаясь. Трагическая смерть родителей случилась так давно, что просто превратилась в очередной факт Машиной биографии – поскорее бы это произошло и с самой Даной.

– И каково это?.. Ну, хоронить. – Маша выждала паузу, собираясь с силами.

– Удивительно приятно и легко, – съязвила Дана и достала новую сигарету.

Все воспоминания о том вечере остались у нее смазанными, будто она получила их от очередного мертвеца. Стоило чуть поправиться, как Дана принялась писать Палычу почти каждый день, требуя новые заказы. Палыч злился – то нет столько работы, то выходной у него, то ты вообще видела время… Дана забивала голову чужими эмоциями и выпытывала у Галки, как идет ее избавление от приставучего старика, но Галка заперлась внутри себя и не была настроена на общение. Дана считала своим долгом постоянно напоминать ей, что готова прийти на помощь – ты только зови.

Галка не звала.

А тогда Дана металась по подъезду, звонила во все квартиры, и никто ей не открывал. Она захлебывалась слезами, уверенная, что теперь-то отец непременно умрет, потому что она не справилась, не смогла, – ей хотелось вернуться за топором и вскрыть соседские двери, где люди спокойно ужинали и смотрели вечерний выпуск новостей, не реагируя на подпрыгивающую от грохота дверь. Слезы текли сами собой, будто что-то отдельное от Даны, и она не обращала на них внимания.

Она все же нашла двух человек, жилистого бодрого пенсионера и мужичка с первого этажа, который всегда вежливо кивал на Данины «здравствуйте». Отца переложили на одеяло, сверху устроили документы. Пластиковая маска на папином подбородке едва запотевала от слабого дыхания.

– Ты больная, никуда не поедешь, – распорядилась Анна Петровна и записала ее телефон. – Дома сиди и жди, а я позвоню, если что-то изменится.

Они уехали, и вежливый сосед минут через пять принес одеяло обратно. Дана побоялась звонить маме, а ближе к ночи отыскала в интернете номер приемного покоя и позвонила узнать о состоянии отца. Его положили в реанимацию, подключили к ИВЛ.

– Стабильно тяжелое, – бросили ей и бросили трубку.

Дана набрала маму и сказала спокойно:

– Папу положили в больницу, все стабильно, лечат.

– Ну и хорошо, – вздохнула мама.

И ничего больше. Дана не спрашивала потом, звонила ли мама в приемный покой, – это они не обсуждали, и казалось, что где-то глубоко внутри мама тоже надеется, что отец умрет, и в то же время дико боится этого. Дана с головой ушла в работу, чтобы финансовая подушка спасла их на первое время: в больничный отцу ничего особо не выплатят, а если даже… Она боялась подумать об этом, отмахивалась. Много времени терялась во сне: отца ведь увезли, и он больше не мог наведываться к ней на рассвете. Кристина делилась заказами с биржи, подсовывала что получше, но ничего не рассказывала о себе. В больницу требовались подгузники и пеленки, спирт в бутылочках, перчатки, маски…

Дана старалась больше беспокоиться о Галке, чем об отце. Снова писала ей открытки – справятся, выдержат, еще посмеются над проблемами. Сама не верила, но писала.

Отец умер почти в полночь, через четыре дня после госпитализации. Сколько бы времени ни прошло с того дня, Дана все дожидалась: он вернется с работы, заскребет ключом в замочной скважине, и она – Дана – с замочной скважиной заодно сожмутся и приготовятся к новой схватке. Никаких глупостей или грубостей, осторожно.

Папе нельзя злиться.

Он и вправду умер. Остатки из конверта ушли на организацию похорон и поминок в столовой, полной незнакомых мужчин и сочувствующих дальних родственниц-женщин. Дана расхохоталась, поняв тогда, что скопленные на побег деньги ушли на гроб и пластиковые венки, – мать уволокла ее в туалет, умыла ледяной водой и влила в нее почти рюмку водки. Хохот сменился рыданиями.

Свобода ведь! Но ей хотелось выть.

Без отца все изменилось так, как вряд ли бы изменилось от исчезновения самой Даны. И квартира стала другая, и кухня, и острый на язык Лешка, и заторможенная Аля, и даже почерневшая мать. Она так убивалась и столько носила траур, что все это начало напоминать Дане дешевый театр, но никто в их семье по привычке не лез друг другу в душу – болит и болит, не у меня, и ладно. Если раньше мать и не думала обращать внимания на шлепки и вскрики, то теперь они всячески обходили в разговорах тему смерти. Купали Алю в горячей воде с хрустящими мыльными пузырями, готовили шарлотку с пряной корицей, будто бы догоняя новогодние праздники, стирали шторы и простыни, выстирывали из плотной ткани и болезнь, и гибель.

– Ты бы икру для маленьких хоть оставила, чуть-чуть, – сказала как-то мама.

В тот же вечер Дана демонстративно откупорила бутылку российского шампанского, налила себе полную кружку и ушла на кресло.

Мать выросла в проеме:

– Думаешь, раз нет тебе контроля, то все можно теперь?!

Вырвала кружку у нее из рук, разбила об пол, и шампанское шустро впиталось в половицы, сбегая от очередного скандала. Топая, мать ушла на кухню и вылакала всю бутылку одна. Аля и Лешка сделали вид, что ничего не заметили, а Дану обожгло до кислоты во рту – не из-за шампанского даже, а вот из-за этого «нет тебе контроля». Теперь. Вырвалась из-под занесенной отцовской руки, понеслась по кочкам.

Неужели мать и правда так думает?

Еще хуже было не понимать, от чего отец все-таки умер, – вдруг ее промедление с мыслями об убийстве и стоило тех минут, которые были решающими? Вдруг она все же сама, своими руками сделала это с ним? Разве было у нее теперь право жить с мелкими, оставаться собой (хоть от прежней Даны мало что осталось)? И, вынырнув из очередного эпизода спячки, она без конца лежала на разобранном кресле и коротала ночь за разговорами с молчащим отцом, замороженным в гробу глубоко под землей. Она то просила прощения, то винила его в бесполезной и бессмысленной своей жизни, то просила подсказать – виновата она или нет? С разговоров переходила на молитвы, рылась в себе и в своих чувствах (боль по отцу перегорела так быстро, что стало стыдно за свою бездушность), и вроде надо было бы радоваться, что они спаслись, но радости не было.

Вынырнуть из тех бесконечных дней, серо-туманных, засасывающих, помог только холод закончившегося снегопада: Дана поняла, что ее трясет от холода, и обхватила себя руками. Все они тогда были как подмороженные: без конца ходили по квартире, натыкались на стены и углы, собирали какие-то вещи в коробки, перекладывали с места на место и разбирали снова, выбрасывали, вывешивали на сетчатый забор у мусорных баков, молчали… Пришлось снимать варежки и растирать белые пальцы. Выступили вперед и детский хохот, и старенькая ржаво-железная горка, на которой год от года менялся только панцирь льда, и далекая точка яркого пуховика младшей сестры.

Отцовские воспоминания забирать никто не стал. Завещания не было, но мать все равно отправила бумажку с отказом. Вряд ли отец захотел бы с ними делиться, да и переживать за грудиной то, что он испытывал в воспитательные моменты, казалось шизофренией – помнить горячую от пощечины щеку и мрачное отцовское удовольствие в одном теле, в одной душе… Неподъемный груз.

Машина рука легла на плечо – невесомо легла, робко, Маша просто устала сидеть в тишине, мерзнуть и вглядываться в окоченевшую Дану, но та рывком сорвалась с места:

– Чего, жалко? Пчелка ты наша, всех обогреть и утешить! Не нужна мне твоя жалость!

От каменных, тяжелых слов, оброненных на зимние ботинки, на нечищеные дорожки и на скрюченную подругу, не стало легче – Маша съежилась в сугробе и быстро заморгала ресницами, на которые налип снег, с тревогой вгляделась в Дану. И от этого стало так горько, так противно и тягостно, что Дана едва сама не залепила ей по лицу, – ей нужна была желчная Галка, которая ощетинилась бы иглами, заорала, и Дана орала бы в ответ, и они, может, даже подрались бы здесь: валялись бы в стороне от фонарей, кусали бы протянутые добрые руки, визжали бы и сдирали бы шапки с голов… Но Машка, не понимая, почему Дана на нее злится, не обижалась в ответ, и это было невыносимо.

– Добренькая! – от отчаяния высоко и жалко вскрикнула Дана, глядя ей в спокойные глаза. – С собой сначала разберись, а потом меня дергай!

И рухнула обратно на лавочку, тяжело дыша. Все они виноваты, все. Мать, которая зачем-то родила троих детей и подсунула их мужу-садисту, только бы он бил ее пореже. Отец, который вроде и любил их, и возился с ними, а все равно от любой глупости мог избить до крови. И Аля, и Лешка, из-за которых Дана не может ни завыть, ни купить билеты в первый попавшийся плацкарт и уехать, оторваться от города, от отца, от себя…

Все виноваты, но не Дана. Отца забрала болезнь.

– Знаешь, – Маша говорила в пустоту, обращаясь то ли к наваленным под сугробом веткам, оставшимся с осенней опилки, то ли к красноносым прохожим, то ли в пустоту, – я статью читала, чтобы тебе как-то помочь… Советы от психологов, как пережить горе. Надо забраться на ледяную горку, высоко-высоко, представить, что все переживания и боль оставляешь там, наверху, а скатиться совсем другим человеком. Может, и правда полегчает?

Дана молча поднялась с места и направилась к горке. Если бы Маша сейчас предложила ей обмотать горло колючей проволокой, кажется, она согласилась бы и на эту пытку, только бы не видеть сочувственно-доброго лица, лысой аллеи и малышей с санками. Отобрала у Лешки раздробленную, ощерившуюся пластиковыми зубьями ледянку, оттеснила кого-то из детей, получила окрик в спину и выматерилась на чужого отца. Интересно, а как он срывается на своей дочери? Грохнулась об лед копчиком, оттолкнулась ногами и рукой, полетела, обгоняя карапузов, и хлещущий в глаза мелкий снег стружкой, и холод, и умершего папу…

Летела бесконечно долго в густой ледяной ночи, в раскаянии и бессильной злобе, в пустой одинокой мысли, от которой хотелось вертеться на месте, как собаке, прищемившей хвост. Теперь Дана срывалась не только на Алю или мать, она цепляла своим отчаянием еще и добродушную Машку, которой лишь бы кого-нибудь спасти. Мелкими льдинками секло веки, но Дана распахивала глаза и смотрела перед собой, будто ответы всплывут из воздуха, надо только заметить, не проморгать…

Заныло в груди: болезнь ушла, но теперь головные боли и цитрамон стали настолько привычными, что почти не мешали, теперь от вареных яиц и мяса пахло мерзко, но Дана-то выжила, выбралась. Это она принесла вирус домой от Галки, это все равно ее вина, это она убила отца.

Или он заболел бы и сам? Она же вызвала врачей, попыталась…

Раз за разом задавая себе один и тот же вопрос, она словно надеялась, что вырвется из круга, набредет на полузаросшую, стертую временем тропинку, но это так не действовало. Она знала, что нужно сделать, – простить отца. Летела в черном космосе, в безвоздушном пространстве, лишенном звуков и людей, летела в себе самой, но в упор не видела этой тропинки.

Нужно отпустить его. Принять, прожить каждый удар и оставить в памяти, но где-то за границами самой Даны. Она же любила на самом деле отца, а он любил ее – и ничего исправить уже не получится, когда один мертв, а другой всеми силами пытается убить в себе последнее человеческое. Он не извинится, не исправится. Дана не решится поговорить с ним, повлиять на него, помочь ему – она столько ненавидела и боялась, что не хотела воспринимать его как живого.

Теперь он умер. А она все равно не может простить.

Надо, чтобы душа его успокоилась и самой Дане от прощения стало легче – выплачется, выговорится, переживет. Принесет ему гвоздики или розу в шуршащей мерзлой слюде, скажет:

– Папа, я тебя прощаю.

Или обойдется без широких жестов и просто будет дальше жить. Он так ничего и не понял, да. Он наверняка даже не задумывался, правильно ли поступает, не пытался влезть в голову к самой Дане, Але, матери и сбежал в конце концов, не подарив ей даже шанса все исправить. Она одна, да. Ей снова надо зарабатывать, покупать Але свитера и белые маечки в садик, надо учить мелких быть человеком, не обязательно даже хорошим, но – человеком, и не злиться попусту на Машу, и не презирать маму, и…

Отцовское лицо мелькнуло справа – глаза у него были большие и напуганные, такие, какими они обычно становились в конце. Дана не стала ничего ему говорить, кричать или обещать, нет, пока она на такое не способна. Может, просто время не пришло? Нельзя заставить себя простить, надо как-то дойти до этого.

Дана не верила, что время лечит, и в то же время очень хотела на это надеяться.

Горка рухнула за спиной, звякнула льдом, в поясницу Дане ногами врезался какой-то мальчуган и шустро скрылся. Она поднялась, отряхнула брюки и утянула Алю подальше от колес летящих по дворам машин. Сдернула варежку, пощупала ее штаны – так и есть, влажные. Пора возвращаться. Встал рядом с ними Лешка с куском линолеума в руках.

Дана хотела вернуться к Маше и то ли извиниться, то ли плюнуть ей в глаза, сказать, что все эти советы от психологов – чушь и бред, но лавочка стояла пустой. И тогда Дана присела рядом с Алей, заправила под шапочку выбившиеся кудряшки и крепко мелкую обняла. Стиснула в руках до скрипа суставов, выдохнула, улыбнулась через силу и вновь подкатившие слезы – это от болезни, это не она такой нытик. Аля с трудом вытащила из объятий руку и, прямо как Маша, погладила Дану по плечу.

– Ну-ну, не плакай, – сказала доверительным шепотом.

– Обними нас, – приказным тоном взмолилась к Лешке Дана.

И Лешка присел к ним, и обнял, и тяжело выдохнул куда-то в пуховик.

Они сидели, обнявшись, и даже будто бы радовались снежной зиме, друг другу, продолжающейся жизни. Хихикала Аля, когда Дана щекотала ее своим дыханием, нервно озирался Лешка – вдруг кто из пацанов заметит. А Дана убеждала себя, что только в детях этих и есть и ее счастье, и ее продолжение, и ее смысл. И даже, быть может, прощение отцу.

Просто не время.

В пустой квартире мигала огнями неразобранная елка. Мать смотрела телевизор, пила крепкий кофе и куталась в одеяло, вязание сморщенной медузой валялось перед ней на полу. Дана отправила Алю переодеваться, подумав, что надо бы натереть ей ноги спиртом, натянуть шерстяные носки. Лешка спрятался за книжным шкафом, предчувствуя новую бурю.

Телевизор бормотал далеким, будто бы с того света, голосом.

Дана встала перед матерью во весь рост. Мать склонила голову, пытаясь вернуться в телевизор.

– Прости меня, – сказала Дана.

Мать кивнула судорожно и склонила голову еще сильней. Махнула рукой – уйди, мол. И Дана согласно отступила в темноту, пошла за спиртом и носками.

Носки и спирт, вот и вся история.

Эпилог

Все было плохо, Кристина мечтала совсем не о таком: представляла себе грубую кирпичную кладку, чуть покачивающиеся на тонких золоченых нитях холсты, а под ними – разложенную чужую память, мертвые эмоции. Она видела себя в кожаных штанах и длинной белой блузе, чуть прозрачной, летящей, в ярких этнических серьгах, с бокалом шампанского. Они поставили бы в углу отдельный столик для букетов, отовсюду звучали бы поздравления, то и дело Кристину дергали бы по вопросам покупки картин, и к концу дня она поехала бы в съемную квартиру у реки на такси, по пути купила бы самую большую банку детского питания для Шмеля, заказала бы пиццу и расплакалась бы на пороге квартиры от счастья.

Музейно-выставочный комплекс в мечты никак не годился.

Здесь был рыжий свет, бледно-персиковые стены, как в школе или поликлинике, вытертый скользкий линолеум. Пышнотелые женщины дергали Кристину за рукав – встань туда, встань сюда, мы сфотографируем на старенький фотоаппарат, чтобы сделать отчет для сайта местной администрации. Собрались волонтеры и их родственники, пришел Виталий Павлович с внучатами и сыном, мелькали смутно знакомые лица, но больше всего было пенсионерок в каракулевых шапках, которые степенно, по-улиточьи ползли от одного полотна к другому, поправляли вязаные воротники и хмыкали. В руках некоторые из них держали по веточке хризантемы или траурные гвоздики.

Кристине хотелось уткнуться лицом в стену и простоять так до окончания, каменной плечами. Она, такая вдохновленная, уверенная в себе, бежала по весенним ручьям, и каблуки взбивали в воздух водяную пыль, и без шапки ей было так хорошо, и пахло свежестью… Зал выделили самый маленький, тесный и темный, в нем воняло кислятиной и только съехавшей выставкой-продажей меда, прогорклого и несвежего.

Включили музыку будто бы с детского утренника, Кристину установили рядом с деревянной трибуной, и женщина-ведущая в блестящей блузке, картавя и заикаясь от волнения, долго рассказывала о славном волонтерском деле, об умирающих одиноких людях, о подлинном, живом искусстве. Бабульки в шапках и дутых сапогах цокали языками, фальшиво улыбались и пучили глаза для фотографий. Кристина потела – лоб взмок, но вытереть его под пристальными взглядами не было возможности. Да еще и на блузку как раз перед выходом срыгнул Шмель, и пришлось натягивать свитер с душащим воротником, и воротник этот давил, впивался, лишал воли по капле, но слишком уж маленькой, чтобы все это оборвать.

Выступал какой-то местный депутат (который помогал развешивать полотна и очень этим гордился), председатель чего-то там по культуре, сухонький старичок из какого-то союза художников, он без конца сморкался в платок и повторял, что картины, конечно, дрянные, но связь с жизнью хоть немного приподнимает их до городского уровня. Кристине всучили очередную хризантему, и до сухости во рту захотелось старичку этому по лысине цветами и приложить.

Торжественная часть закончилась выступлением ансамбля «Молодость» – будто в насмешку вышли дряхлые старухи в картонных кокошниках, спели и сыграли на ложках, баяне и акустической гитаре, а потом «дорогих гостей» пригласили познакомиться с творчеством юной, но одаренной художницы. Кристина подумывала сдернуть самые любимые картины, перекурить на крыльце и поехать домой, когда ее стайкой окружили волонтеры.

Первым за плечи обнял Сафар – он давно выписался из больницы, но еле ползал, тяжело дыша и отфыркиваясь, напоминая собой глубоко постаревшего человека, лишь лицо его все так же светилось улыбкой. Под локоть Сафара держала Маша, румяная, с мутноватой дымкой в глазах.

– Я столько плакала, – сразу сказала она, чмокнув Кристину в щеку и вручив ей кустик мелких шипастых роз. – Тут столько воспоминаний…

– Еще бы, из нас-то они никуда не деваются, – заулыбалась Дана. – Одна Лидия чего стоит, меня как током прошибло, когда я увидела. И бабки возле нее по пять минут стоят, морщатся, не понимают почему, но стоят.

– И Анна Ильинична! И Сахарок как живой, такие портреты у тебя… – Маша захлебывалась выдуманным восторгом и избегала смотреть Кристине в глаза.

– Я же помню, что Сахарка тебе обещала. Нарисую. – Кристина машинально дергала душащий свитер, подумывая, что безобразное белое пятно на рубашке не такой уж и позор.

Маша кисло кивнула:

– Да ничего, может, и не надо уже…

– В приюте? – спросила Дана, пытаясь схватить за руку Алю, которая юлой носилась по тесному залу.

– Да.

И все. Никто не питал особых иллюзий, что Маша справится, – в каждом волонтере была не только любовь Анны Ильиничны, но и воспоминания о его скверном характере, и ладно еще, что не дошло до убийства: или кота, или самой Маши…

Дана после смерти отца чуть отрастила волосы, и теперь пряди торчали в разные стороны, чем, кажется, очень ее веселили. Дана привела с собой и брата, который слонялся из угла в угол, украдкой от старшей сестры доставал телефон, и маленькую Алю – Кристина помнила, как в розово-плюшевой общажной комнате Виталий Павлович ловко управлялся с малышкой, то веселя ее, то укладывая спать. Аля жалась, разглядывала картины и выставленные на обычных школьных партах безделушки круглыми глазами, молчала. Дана показала ей каждое полотно и рассказала о каждом человеке – о птичьих трелях и переборе гитары, о песнях, которые умерли вместе с Яриком, потому что никто из них, волонтеров, не умел играть, да и пели все скверно; об Анне Ильиничне с ее ракушками на браслете и невыносимым котом, о… Истории не заканчивались, и Аля, которой жуть как хотелось носиться и верещать, стояла, быстро кивала сестре и дергала ее за руку:

– А это что? А это откуда? А вон там…

Кристина поглядывала на Дану почти с завистью: у нее все проблемы были позади. Отца закопали, мать устроилась на работу на завод (кто-то из отцовских приятелей похлопотал), да и сама Дана улыбалась так спокойно и не напоказ, как улыбались только люди счастливые, справившиеся с горем. Хотя бы маска ее выглядела органично, живо, и это уже значило немало, даже если внутри до сих пор гнило и болело. Со стороны Дана казалась отличной матерью, той самой, которой Кристина мечтала стать. Она возилась с Алей, успевала хлопнуть брата по рукам, таскала его следом, заботливо поправляла рукава или туфельки, натянутые на зимние носки… Кристина уверяла себя, что любуется. Только во рту отдавало горечью.

Маша водила Сафара по знакомым полотнам, рассказывала, даже касалась некоторых, словно мазки дешевой краски были человеческой кожей, все еще хранящей тепло. Сафар взглядом подыскивал те места, где был сам и где не была Маша, они перебивали друг друга, делились какими-то мелочами, которые обычная память давно затерла бы, уничтожила, но они, эти два удивительных ребенка во взрослых телах, бережно хранили и разделяли друг с другом. За ними потянулась вереница из пенсионерок: одно дело – прочесть на белом прямоугольнике под картиной имя, возраст, дату смерти, порой – причину, и совсем другое – слушать, как бабушка вязала носки с цыплячьими клювами для неродного внука, потому что подруга ее умерла рано и не успела понянчиться, а той жалко было оставлять малышню без бабушки; или как в пургу замерзла заведующая одним из садиков, что до ночи сидела с забытым ребенком, мать которого снова ушла в запой, а потом пожалела денег на такси.

Сафар с Машей, кажется, не замечали этого интереса. Маша то и дело вытирала щеки ладонями.

Кристина посмеивалась над ними, но по-доброму. Ей и самой иногда не хватало этой детской беспечности, незамутненного взгляда, полного чужой памяти, чужой радости или боли.

– Круто как! – вздохнула Дана, проходя мимо.

Ее за руку, словно за веревочку, упрямо буксировала на себе Аля.

Кристина дернула плечом. Кажется, она сама немного оттаяла. Примчалась Галка – заспанная перед ночной сменой, лохматая и худая до прозрачности. После болезни, после похорон матери она истончилась так, что выглядела едва заметной. Поубавилось и хищности, и едкости, и напускной веселости в глазах, их затянуло чем-то, смутно напоминающим печаль, – так вьюном затягивает уличную стену, ничего за темной листвой не разглядишь. И свитера, и пальто болтались на ее костлявом теле, и даже из ботинок, казалось, она вот-вот выпрыгнет. Галка отмахнулась от гардеробщицы, наспех стряхнула с себя талую воду и подбежала к Кристине:

– Не вели казнить, вели слово молвить! Много я пропустила?

– О да. – Теперь уже Дана подтянула к ним Алю, шмыгающую носом от такой несправедливости. – Выступление ансамбля «Молодость», которому далеко за, торжественную речь от депутата местного законодательного собрания, председателя по культуре и…

– Страдай, в общем, – влезла Кристина.

– Ага, у Кристиночки нашей такие щеки красные были, что я думала, она убьет кого-нибудь. – И Дана сыто, довольно расхохоталась, чем притянула на них прискорбные старушечьи взгляды. Аля с любопытством прислушалась.

– Какая трагедия, какая потеря. – Галка стянула с себя зимний, чересчур теплый шарф и пригляделась к Кристине. – И правда вся краснющая. Сними свитер.

– Не могу.

– Хочешь, я тебе футболку дам? У меня в рюкзаке с собой. Да не морщись ты: свежая, постиранная.

Кристине перекосило лицо. Она вспомнила кожаные обтягивающие штаны, шампанское и душистые розы, маленькие закуски-тарталетки на столах с белоснежными скатертями и чуть сама не расхохоталась. Футболку! Вот так закончится ее первая выставка картин.

Галка ждала, дружелюбно расстегнув рюкзак.

– А давай. Хуже все равно не будет.

Кристина вернулась из туалета, помолодев на пару лет, сунула влажный от пота свитер в чей-то пакет и поняла, что жизнь налаживается. Галка вглядывалась в мертвый портрет Анны Ильиничны – Кристина столько в него вложила времени и стараний, что тот казался одним из самых удачных, одиноким по сути своей, где каждый мазок – сокровенность и любовь. И не поймешь, что Кристина ухватила, где это пряталось: в драпировке тканей или мертвом ракушечнике, в воспоминаниях о муже или кошачьей любви. Картина завораживала.

Опрокидывала на миг.

От сквозняка хлопающей двери – кто-то собирался и сбегал тихонько, кто-то заглядывал и скрывался в черных музейных лабиринтах – картины чуть вздрагивали на стенах, как человеческое дыхание. Кристина бродила от одной к другой, наизусть выученной, и тоже всматривалась в блики под плохим выставочным светом.

Они снова собрались вчетвером, когда никого из пенсионерок в зале не осталось, а тетушки с завитыми баклажановыми волосами, в праздничных блузах и длинных юбках уже устали вздыхать и коситься. Сафар уехал домой, сославшись на дела, но лицо его к концу так побледнело, что никто не сомневался – сил у него не осталось. Маша проводила его до дороги, сделав вид, что просто увлеклась разговором, а совсем не собирается подхватывать Сафара в случае чего как подкошенного и волочить на себе обратно, искать нашатырь и расстегивать тугой воротник белой парадной рубашки.

– Поздравляю вас, барышни! – Галка, как всегда, прищурила глаза. – По сто грамм?

– В музее? – Маша покосилась на смотрительниц.

– Да мы быстренько, у меня бутылочка-крошка…

Откуда-то с внуками наперевес появился Палыч, послышалось рыдание, и все внимание переключилось туда, а Галка, не теряя времени, подтянула рюкзак к подбородку и глотнула вина. Сунула рюкзак дальше, и каждая торопливо выпила, даже Маша, едва пригубив, поморщилась:

– Кислое.

– Ежевичное! Ты просто ребенок еще. – Галка забрала рюкзак, звякнула молниями. – Такой день нельзя оставлять без вина. Сколько мы с вами вместе трудимся, а?.. Целую жизнь, кажется.

И замолкла, похолодев глазами. Каждый мог прочесть по ее лицу мелькнувшие мысли о матери – Галка справлялась, но о том, сколько ей это стоило сил, не хотелось даже думать. Дана тайком рассказала Кристине о Михаиле Федоровиче – Галка еще долго боролась с остатками чужой памяти в голове, заглушала их, перекрывала своими наживую и после того разговора с дочерью наконец-то пошла на поправку.

Вдвоем с Даной они тянули друг друга за волосы из болота.

И обе наконец-то выглядели живыми.

– Сахар твой жив еще? – Вино побежало по венам, разгладило Галкино лицо.

– Живой, – кивнула Маша. – Мы со Стасом думали, что… Испугались, в общем. Он плохенький совсем. Недолго протянет.

– Надо будет нагрянуть к вам в приют, – вмешалась Дана. – И руками поможем, и с котом попрощаемся. Ради Анны Ильиничны.

– Ради Анны Ильиничны! – поддержала Галка и снова глотнула из рюкзака.

Влетел в музейный холл какой-то долговязый молодой человек, навис над седенькой тетушкой, резко развернулся на каблуках и направился к ним. Лицо у него побагровело от прилившей крови, глаз почти не было видно.

– Ты почему на звонки не отвечаешь?! – сразу накинулся он на Машу, и та, сгорбившись, полезла в карман за мобильником.

– А это, видимо, и есть Стас, большая Машина любовь, – фыркнула Галка и прижалась к Маше плечом. – Уважаемый, как грубо.

– Ты кто такая вообще?

– Вы еще передеритесь тут, – примиряюще выставила ладони Дана, и из-под ее руки тут же выскочила и помчалась по залу младшая сестра.

– И подеремся, если надо. Хамит, понимаешь.

– Галь, не надо. – Маша заглянула в телефон с таким покаянным видом, будто ее увидели обнаженной посреди людной площади.

Стас пыхтел:

– Сам разберусь.

– Я вижу, как ты разбираешься. Будет он еще орать. – И Галка обхватила Машу рукой за плечи. – Ты кого нашла-то вообще?

– Перестань. Я его люблю.

– Как полюбила, так и разлюбишь. Мы с тобой еще поговорим по этому поводу. Работа небыстрая, но жизнь-то чего ломать? Столько пацанов вокруг красивых, а ты зверюгу какого-то выбрала.

– Все сказала? – Стас вытянулся с таким видом, будто вот-вот ударит ее. Даже Виталий Павлович, обвешанный внуками, потянулся на громкие голоса. – Она сама решит, как и кого ей любить.

– Ты…

– Проблемы? – Палыч улыбался с ласковой угрозой.

Стас отступил.

– А еще у нас Сафар есть, – влезла захмелевшая Галка, – он к Маше как к дочери относится. Так что попробуй только…

– Ну пожалуйста! – Маша, пылающая, вырвалась и подхватила Стаса под локоть. – Пойдем, я тебе скажу… Я же звала на выставку, не помнишь? Надеялась, что ты приедешь.

– А напомнить не судьба? – зашипел он, косясь на Галку. – Я что, все сам помнить должен?!

Они отошли, перешептываясь: Маша скрючивалась, Стас раздувался от каждого слова. Галку держали в четыре руки, пока Стас, выдохнув, не прижал Машу к себе и не нашел губами ее бледный лоб. Смотрительницы задохнулись от возмущения.

Снова хлопнула дверь – влетела растрепанная низенькая женщина, напоминающая дубовую кадку, с пузатым синтепоновым конвертом в руках. Она сдернула шапку и кинулась к Кристине:

– Опоздала, опоздала, прости меня! Не закончилось?!

– Закончилось, – хмуро ответила Кристина. – Уже собираемся.

Смотрительницы-тетки выдохнули с облегчением.

– Да есть еще время, давайте я маленького подержу, а вы картины посмотрите… – И Дана потянулась к Шмелю.

Женщина засияла:

– Спасибо! Я быстренько пробегу и вернусь.

И умчалась, задерживаясь возле каждой картины по десять-пятнадцать секунд для порядка, как сделал бы любой нормально-обычный посетитель музея. Вся какая-то торопливая, она то склонялась над чьей-нибудь вазой с отколотым горлышком, то почти утыкалась носом в пестрые мазки.

– Мама? – негромко спросила Дана, покачивая Шмеля.

Кристина забрала у нее ребенка, достала из кокона, пощупала загривок под темным жестким волосом, не жарко ли малому. Поудобнее устроила на руке.

– Мама.

– Давай малого, мне же несложно его подержать…

– Мне тоже.

Кристине, конечно, хотелось отдать Шмеля, вручить его кому-нибудь и сбежать под благовидным предлогом, тем более что ей самой предложили, но нельзя. Слишком легким казалось ей нарушить то обещание на верхушке разваливающегося собственного мира – по сути, на отсыпной горе из глыб и булыжников, промороженных, засыпанных плотным снегом. Поэтому Кристина и держала сына на руках, и улыбалась ему через силу, сонному, розовощекому.

Она – мать. И будет ею, чего бы ей это ни стоило. Тем более – может, так просто казалось, – но с каждым новым днем, проведенным рядом со Шмелем, ей как будто бы становилось легче.

После Юриного отъезда Кристина позвонила матери и вывалила все разом: и про то, как вылетела с учебы и зарабатывала теперь портретами домашних животных, и про скорую выставку в местечковом мелком музее, персональную, личную, очень важную, и под конец про Шмеля. Мама долго молчала, переваривая, скрипели и скрежетали шестерни у нее в голове – Кристина слышала это даже в телефонной трубке и задыхалась, стоя над сыном и сжимая его пятку дрожащей рукой. Шмель, удивленный, молчал и лишь изредка перебирал мелкими пальчиками, будто каждым хотел коснуться ее ладони.

– Вместе уж вырастим, – вздохнула мама после паузы. – Сын, да? Внук, значит. Батюшки, я же бабушка теперь…

Она приехала на следующий день и взвалила на себя все хозяйство, заменила Юру. У него вроде бы все тоже было неплохо: работа и жилье, но звонил он редко, словно стесняясь того, что сбежал от своей ненормальной почти-что-семьи. Пока прежние проблемы не догнали его, но Кристина боялась, что долго прятаться у Юры не получится. Значит, он побежит дальше, и, если ему вдруг понадобится ее помощь, она сделает все, чтобы помочь. А пока у Кристины тоже не находилось времени на долгие искренние разговоры, и она надеялась, что они как-нибудь сядут за кухонные столы на разных концах чужих городов и просто поболтают, как прежде.

Мать, казалось, преобразилась: внук стал для нее счастьем, которого Кристина и предположить не могла. Всюду теперь были разбросаны погремушки и грызунки, мама притащила на горбу ванночку и развивающие коврики, без конца гулила с маленьким и возила его в коляске, так что Кристине даже не приходилось часто переламывать себя и сидеть со Шмелем вдвоем – слишком уж он стал занятой.

Мать потеплела будто и к Кристине, за компанию, – ни слова грубости, ни расспросов об отце ребенка, забота и удовольствие нюхать детскую макушку. От отца ничего не было слышно, но Кристина переросла эти всхлипы и истерики «папа меня не любит»: если ему так нравится, так хочется, то и она особо не будет навязываться, всем же проще. Захочет – приедет, поглядит на внука, тем более что в Шмеле с каждым новым месяцем проявлялось все больше от деда: то ли в нахмуренных бровях, то ли во взгляде. Отпечаток отцовского, генетически заложенного, таял, и Кристина не могла нарадоваться этому. Да и вообще она столько боялась, скрывала, таила Шмеля, а все оказалось так просто… Теперь смешно было вспоминать и страхи, и безденежье, и макароны в кетчупе – мама из одного кочана капусты, пригоршни мелкой земляной моркови и двух помидоров закатывала такой пир, что вздохнуть было трудно. Переработок, конечно, не убавилось, но потихоньку закрывались долги и кредиты, мать подбрасывала с пенсии, а у Шмеля появлялись выстиранные и отглаженные костюмчики. Жизнь будто налаживалась.

Общалась Кристина с мамой с каждым днем все меньше и меньше, зато та была без ума от Шмеля, фотографировала его на телефон и снимала коротенькие, смазанные видео. Такое сожительство, казалось, всех устраивало.

– Это, дамы, нам уже ехать пора, – снова бесцеремонно вклинился в ее мысли Палыч. – Поздравляю вас, такие маленькие, а уже в музее… Не зря коробки ваши на спине таскал. Но… Мне заявка поступила, через час неподалеку – сделаете? Или сбор объявлю?

И он глянул на них с такой надеждой, которой прежде в Палыче не наблюдалось, – столько в ней было человеческого, незатаенного, что Галка мигом насторожилась. Палыч щурился, как на ярком солнце, ждал.

– Я – за. – Дана присела на корточки, обняла верткую Алю.

– Я тоже. – Маша вернулась от Стаса запыхавшаяся, как от долгого бега.

– Поехали тогда. – Галка готова была ринуться вперед даже без пальто. – Отлично вечерок закончим, да? Атмосферно. Самое то.

Палыч затолкал в машину и Кристинину маму со Шмелем, и своих внуков, и даже для Али с Лешкой место нашлось. Машина качалась и подпрыгивала, скрипела дряхло, по-стариковски, а в стеклах мелькали детские лица. Остальные стояли на крыльце и синхронно махали руками, расплывались в улыбках. Нагретый воздух пах теплом и скорыми древесными почками, молочно-зелеными, клейкими. Столько вокруг было жизни, расцвета, преодоления, что хотелось засмеяться.

– Как же здорово, а, – шепотом сказала Маша, будто боясь потревожить это хрупкое, вечное.

И каждая вдруг вспомнила свою потерю, свою беду, что осталась в зиме, в пурге и вьюге. Все они надеялись в этот миг, что весной жить станет легче.

…Палыч ждал их на обветшалых задворках улицы: всюду слякоть, лужи и грязь, но по воде скачет солнце, горячее, от него краснеют ладони и щеки, и даже унылый городок кажется зарумянившимся, улыбчивым. До того времени волонтеры бродили по городу, хохотали, топали ботинками в лужах, как дети, купили бутылку газировки на всех (и маленькую стеклянную баночку с гранатовым соком для печально-улыбчивой Маши), гоняли голубей, терли тополиную кору… Галка заметила, что на экране блокировки у Кристины стоит фотография сына – вместе с тем, как Кристина бережно приглаживала на макушке у Шмеля темные волосики, это что-то да значило. Галке, самой желчной и невыносимой, казалось, что Кристина ведет себя как в клетке: рано или поздно рванется, погнет прутья и выберется на свободу, и тогда не поздоровится всем. Или же она и вправду стала мягче?.. Пусть хотя бы у нее все получится.

Палыч вел их то за гаражами, то по раскисшим тропинкам, по разбухшим поддонам и кускам выгоревшего линолеума; по дуге обходил помойные баки, подныривал под отогнутую сетку-рабицу. Галка, которая впервые оказалась в этом районе, сразу почувствовала неладное, но не стала делиться подозрениями. Кристина по телефону талдычила что-то матери (кажется, о температуре воды и чайных пакетиках с чередой – их сначала следовало заварить в кипятке и лишь потом сливать его в ванночку), Маша жевала сушку с виноватым видом, будто сушка эта теперь шла следом и колола ее то в бока, то в поясницу, и только Дана молчала, погруженная в себя. За хохотом и болтовней они будто скинули каждая по грузу, отвлеклись, снова стали молодыми и беспечными, но молчание возвращало им мысли, ненадолго зависшие в теплом воздухе.

Возвращало оно и Галкину маму.

– Пришли. – Палыч остановился перед лавочкой без спинки: сплошь облезлые за зиму дощечки, прежде яркие, красно-желтые. Постоял, словно не пускало его что-то. Добавил: – Третий этаж.

Сумка с пергаментом-планшетом и стеклянной банкой у него на плече виделась неподъемной – Палыч весь перекашивался, одной стороной тянулся к земле, того и гляди упадет, утонет в мути из талого снега.

– Почему свиток? – вырвалось у Галки. – Можно же что угодно выбрать.

Палыч замешкался:

– Люблю, понимаешь ли, старину. Разве по работе моей не видно?

– Видно, – хмыкнула Галка. – А вы разве не пойдете?

Палыч резко дернулся, кивнул ей, погладил рукой голову, успокаиваясь. Первым пошел к домофону.

Квартира оказалась однушкой, это всегда счастье: чем меньше квадратных метров для уборки, тем больше времени останется на общение и разбор памятных вещиц. Квартира была полна чужих воспоминаний, обрывков памяти, мелочей и мебели – тоже плюс, значит, с пустыми руками они не уйдут, хоть белый короб и остался у Даны в гараже. Ее мать подумывала продать бесполезный гараж и заодно отцовскую колымагу, но Дана экстренно учила билеты по вождению и грудью стояла за старенькую боевую «шестерку».

Гараж оставался лишь ее местом, надежным убежищем, пристанищем для души.

На этом плюсы праздничной, поствыставочной квартиры заканчивались. Стоило распахнуться входной двери (обитой липковатым старческим дерматином с позолоченно-зелеными кнопками), как в ноздри шибанул знакомый запах: трухлявая мебель, залежи пыли и желтой бумаги, испорченные овощи на подоконнике; вонь и теснота…

Галка застонала в голос, к ней присоединилась чихающая Кристина.

– Опять свалка!

Галка так надеялась, что квартира после огромной Кристининой мечты, ради которой (и ради сохранения памяти своих подопечных, конечно) они столько перебрали, столько выбросили и столько оставили на масляных пыльных полках в гараже, будет уникальной, что стало и обидно, и жалко… Сродни предвкушению новогоднего волшебства: стоишь такой, в бантике и с бенгальским огнем в руке, смотришь в окно, за которым вот-вот мелькнет седобородый волшебник, а за стенкой дерутся пьяные соседи, мама дремлет под пледом, потому что поздно вернулась с работы, достала с вечера приготовленные оливье и селедку под шубой, а от шампанского ее совсем развезло… Ни волшебства, ни праздника. Галка в такие моменты приклеивалась к кухонному окну, смотрела на чужие салюты и объедалась конфетами из школьного подарка, а потом прятала фантики на дно мусорного ведра, чтобы мама утром не устроила выволочку.

Мама…

Она сама. Мысли приходили все чаще и чаще.

– А вам все чистенькое и прибранное подавай, – заворчал Палыч каким-то тихим, почти неразличимым голосом, словно домовой.

Закрыл дверь, вдохнул полные легкие, постоял, разглядывая то наваленные в углу ботинки, то вязанный из старых ниток половичок.

– Было бы так, вас бы и не звали. Разувайтесь давайте, не топчите.

– Так все равно нам мыть, – фыркнула Дана, но мокрые ботинки сняла и даже влажные носки в них сунула, оставшись босиком.

– Зато сколько памяти, – почти в восхищении пробормотала Маша, которая уже заглянула в единственную комнату.

– Ага, даже слишком много на нас. – Кристина протолкнула ее в зал и вошла следом.

Галка ненавидела такие квартиры: захламленные, заваленные сломанной или расшатанной мебелью, никому не нужным изодранным тюлем, смотанным в тюки и перевязанным бечевкой (выбросить-то жалко); с подшивками эротических газет или народными рецептами в брошюрах на тонкой дешевой бумаге в секретерах и мебельных стенках, где из каждого шкафа потоком низвергалось все, что годами, десятилетиями напихивалось и утрамбовывалось, копилось, хранилось… Тут не было грязи, присущей квартирам стариков, когда под подушкой находились очистки от колбасных кругляшей, а пятна разлитого у плиты кефира подергивались зеленой корочкой плесени, нет. Здесь просто было все, что удалось нажить одному человеку, неизвестно зачем оставленное, сложенное друг на друга, наваленное впопыхах. Потом разберемся, ведь главное, что лежит.

Палыч стоял в дверном проеме, Кристина выуживала из хрустального блюдца связку перепутанных, завязанных узлами янтарных бус, Маша откапывала среди журналов и бумаг черно-белые фотографии с измахраченными краями. Дана нашла сальные стоптанные тапки.

Квартира давила. В ней не было воздуха, не было света – ранняя весна не пробивалась, и хотя за окнами деревья щетинились колючими, безлиственными ветвями, тут уже стоял предвечерний полумрак, и пришлось зажигать пыльную люстру. Слабые лампочки не сильно помогли разогнать тени по углам – потому что углы были завалены одеждой, свернутыми коврами, журнальными вырезками в рамках, ящиками из-под рассады, мешками с землей (землю-то зачем хранить?!), пустыми банками из-под кофе, коробками из-под чая, сметанными баночками и…

У Галки зарябило в глазах. Ей хотелось уйти, выйти покурить в подъезд, там пахнет кошачьей шерстью и лужицами грязной воды с их ботинок, но там проще, там нет такого столпотворения вещей, где каждая кричит: посмотри на меня! Я, я особенная, меня с восьмидесятых хранили в этом углу, я здесь прожила больше, чем обои или деревянный скрипучий пол, так отдай мне дань уважения, хотя бы пять, хоть три секунды не отводи взгляда…

Вещи шептали, зазывали, как продавцы мяса на рынке. Галка замечала, что этот хламовник действует на всех гнетуще: примолкли, разглядывая жесткие ковры, пустые трехлитровые банки с глянцевыми боками, брошенную вышивку, пучеглазую птицу с ярко-синим хвостом…

– Лютикова Анют… Анна Вадимовна, двадцать один год.

– Да не поверю. – Кристина открыла дверцу бара в деревянной стенке, и на ладонь ей выпрыгнула пустая коробка из-под поляроида. – Она еще не родилась, когда тут начали собирать эти… «сокровища».

Губы ее исказились. Галка поняла, что не одна чувствует на себе тяжелый взгляд мертвой квартиры. Притихла и Маша, зарылась взглядом в одну из самых небольших и миролюбивых на вид куч.

– Правильно говоришь, – вздохнул Палыч и почесал шею, – это квартира ее бабушки и деда. Вернее, просто бабушки – когда Анна родилась, деда уже не стало, она и не знала его никогда.

– Значит, это бабушка, как муравей, сюда столько натащила?

– Она. Единственное, что в ней было… ну, не плохого даже, так, неприятного. Ничего не могла на помойку вынести, особенно то, что ей напоминало… Ладно, мы про Анну Вадимовну тут. Двадцать один год, сердечный приступ.

– Еще маловероятней, – влезла Галка, только бы не вслушиваться в глухой утробный шепот. – Какие проблемы с сердцем в двадцать лет?

– Врожденные, недообследованные. А она спортом увлеклась, бегать стала, думала, что толстая. В обморок несколько раз свалилась, мать ее отговаривала, просила к терапевту сходить, а ей что – двадцать лет, в больнице последний раз на медкомиссии в институт была… Упала на очередной тренировке, пять утра, ни света, ни людей – нашли уже замерзшую. Такая мелкая еще…

Вздох Палыча эхом прокатился по заваленной вещами квартире, будто и каждое замызганное полотенчико, и пустая стеклянная бутылка с высохшим ободком воды, и старый школьный глобус без половинки, и сушеные ветки вербы подхватили его вздох и передали дальше по цепочке. Галка молчала. Молчали остальные.

Слишком уж хорошо Палыч знал эту девушку – с чего бы вдруг? Какой ему интерес расспрашивать про ее бабушку, про замороженный стадион в утренней черноте и сгорбленное тельце, внутри которого оборвалось разом, перестало стучать, замкнуло будто? Галке представилось, как Палыч бегал в эту захламленную квартиру после работы, оставив волонтерам вычищать очередную грязную конуру, оставив дома жену (наверняка такую же полную и мелкую, как и сам Палыч), забыв про внуков… Стало кисло-горько во рту, будто она раскусила скользкую грейпфрутовую косточку. Захотелось начисто вымыть руки хозяйственным мылом и уехать в пустую большую квартиру, где все меньше оставалось материнских запахов и постепенно исчезали следы ее болезни.

– Давайте. – Палыч охрип, опасаясь смотреть им в глаза. Все-таки не зря он позвал их после выставки именно в эту квартиру, не зря…

Никто не решился ему перечить. Галка замечала взгляды, которые буравили Палыча насквозь: сочувственный Машин, она то и дело тянулась к нему рукой, словно хотела погладить по плечу; подозрительный Кристинин и Данин, полный влаги. Галка так и не набралась смелости заговорить с ней об отце – может, Дана и не хотела таких разговоров, но Галка даже не попробовала и ощущала себя предательницей. Вычищенный из головы Михаил Федорович после того краткого горячечного разговора с дочерью почти не появлялся – порой Людоедик заходила к Галке в кафе и перебрасывалась с ней парой фраз, глядя побито, жалобно, порой они вдвоем выбирались на городскую площадь и кругами ходили вокруг ледяного катка, пересказывая ненужные друг другу новости далеких родственников. Людоедик отчаянно скучала по отцу, а Галка, тоскующая по матери, не могла отказать ей в просьбе.

Палыч замешкался перед тем, как открывать банку, – казалось, что он и сам хотел присоединиться к волонтерам, но все же передумал в последний момент. Спрятался за дверью в ванной, включил воду: то ли чтобы не слышать ничего, то ли чтобы умыть горящий лоб, снова скрипнул петлями, потоптался…

– Решайтесь уже, – поторопила Кристина, и он ушел с концами.

Распахнулась крышка.

Душа была обыкновенная, почти прозрачная – светлая и без особых переживаний. Мать и отец, обычная семья работяг, выпивали по праздникам вино и водку, сами мариновали грузди, набранные в окрестных подлесках, сами мыли машину в ручье, дочери покупали хризантемы у бабулек перед первым сентября, ездили в большой оптовый магазин за город, потому что там хоть и невкусное, но дешевле. Школа с золотой медалью, институт в родном городе – на менеджера, Анюта звезд с неба не хватала. Мечтала впервые поцеловаться, позорище ведь, двадцать один год, и ни одного поцелуя в анамнезе. Училась красить ресницы черным, жирным, с комочками, танцевала перед зеркалом и плакала от жалости к себе, пыталась вырваться из-под опеки родителей и поэтому переехала в бабушкину квартиру, которая опустела так внезапно, неожиданно…

Вышел Палыч с красными сухими глазами, глянул на волонтеров очень строго – только попробуйте. И в Галкиных глазах мелькнуло Анютино узнавание: он, молодой и не такой круглолицый, с волосами еще, с гладким лицом без печати постоянных чужих смертей и своих собственных семейных забот, наклонялся над ней, кажется, тряс какой-то цветной игрушкой. Она не могла этого помнить, не остается у детей таких ранних воспоминаний, но и не сомневалась, что это правда. Виделись они нечасто, на застольях с вазочками маринованных корнишонов, жаренной в кляре горбушей и обязательной наливочкой, домашней, можжевеловой, – бабушка делала ее сама. Анюте так и не налили ни разу ни рюмки, маленькая еще, вот подрастет… Палыч несмешно шутил и заливался хохотом, пил больше и пел громче всех, обязательно переходил на политику, раскрасневшись лысиной и дряблыми щеками от бабушкиной наливки, а Анюта относилась к нему с подозрением.

Хорошо, что Виталий Павлович не стал забирать ее воспоминания, побоялся. Никому бы не понравилось видеть себя таким – молодым и дурным, с перекошенным пьяным лицом, которого за руки тянула на балкон бабушка, повторяя шепеляво:

– Обормот, ой обормот… Мало я тебя лупила в детстве.

Палыч присел в кресло, сдвинув на пол пластинки для проигрывателя, клеенчатый передник, куртку с обожженными рукавами, что-то мелкое и звонкое, что разбилось звуком, раскатилось по комнате, а он, казалось, и не заметил.

– Племянница моя, – сказал под их испытующими взглядами, – Анюта. Царствие небесное…

– Спасибо, Виталий Павлович, – сказала Галка первее всех, ощущая что-то вроде заботы. – Никому не отдали, даже себе не забрали. А нам…

– А кому еще? – Он кривовато улыбнулся, но чуть посветлел. – Вы хоть и язвы все, кроме Маши, но все равно родные уже. Почти семья. Одну часть семьи я потерял, сестра места себе не находит, бьется, ничем ей… А у вас праздник, событие такое. Может, и мою Анюту нарисуете.

– Нарисуем, – хрипло пообещала Кристина. В руке у нее был зажат телефон, и ярко, бело-торжественно горела на экране фотография ее Шмеля.

– А теперь убираться, – невесело, будто через силу рассмеялся Палыч, и все застонали.

Торжественность, трепетность момента нарушилась, осталась заваленная грудами хлама старушечья квартира, пыль, сухая грязь, мусор. Анюта, переехав к бабушке, расчистила себе угол в единственной комнате и обитала там, натаптывая тропинки между горами и башнями, шаткими, но все же устойчивыми. Ей казалось грубым вот так избавляться от всего, что бабушка накопила.

Зато теперь эта задача легла на волонтеров и Виталия Павловича, который скинул куртку, закатал рукава и взялся за самую тяжелую и неприятную работу. В мучные мешки он выгребал из холодильника пахучее и прогорклое, из ванной – клеклое мыло, размокшее от свернутого крана, сидел над фотографиями, как ребенок над новогодними подарками. Девочки косились на него с сомнением – да, Анюта была родственницей Палыча, но все же так странно было видеть его с сероватым от пыли лицом, со вздувшимися на руках венами, с влажными от пота волосами, торчащими из-за ушей…

Еще странней было пытаться подковырнуть что-то в самой Анюте – она была на удивление стерильным человеком: ни мечты, ни занятия. Учиться, приезжать к родителям и помогать им по дому, мечтать о поцелуе – все девчонки рассказывали о своих похождениях, а Анюте не хотелось врать. Она мыслила стандартами, свободное время убивала в телефоне, даже любимой еды у нее не было: набирала быстрорастворимую лапшу, рыбные консервы и недорогой сыр, изредка взвешивала в супермаркете кулек яблок или апельсинов. И квартира, переполненная, раздувшаяся от бабушкиной памяти, ничего не оставила в себе от Анюты, кроме разве что учебников, пары свитеров и джинсов на флисе.

Кристина, которая, по-видимому, чувствовала свою ответственность перед Палычем, переворошила весь угол, занятый Анютой, – ничего. Ни бижутерии, ни записок, ни любимых теплых носков. Бабушкин пододеяльник, продавленная кровать, тюбик полупустой туши, подарки от родителей. Пу-сто-та.

Галка выбрасывала из шкафов старые палетки с блестящими тенями, обломанные помады, комки зачем-то сбереженных седых волос, пишущую машинку и желтые пластиковые стаканчики, думала, что это – страшнее всего. Прожить двадцать один год и не оставить после себя ни вещей, ни памяти. Конечно, сестра Виталия Павловича наверняка любила дочь и теперь от горя не то чтобы жить, а просто спать, есть, даже выдыхать не могла, до того больно. Самому Виталию Павловичу тоже было не по себе – он видел в последний раз Анюту еще до окончания школы, нескладную, длиннорукую, с прыщиками на бледном лице и прищуренными, чуть настороженными глазами. Девочка как девочка, да, он даже кормил ее как-то, когда заболевшей сестре понадобилась помощь; они всей семьей выезжали на реку или в березовую рощу, он покупал ей каких-то негнущихся кукол или плюшевых мишек, про которые она тут же забывала, но…

Далекий родственник. Далекое горе.

И пустой человек внутри каждого из них.

Галка даже чуть заскучала по Михаилу Федоровичу – вот уж кому точно не грозило забвение. Анюта же даже к своей смерти относилась как-то пусто, пресно: ну умерла и умерла, ничего не поделаешь. Поцеловаться, правда, так и не успела, даже спорт не помог. Но и по этому поводу сожалений особых не было.

Это угнетало. Видя расцарапанные Машины руки, которые все еще, наперекор шипению и острым когтям, ухаживали за стареньким Сахарком, окончательно поселившимся в приюте, Галка вспоминала Анну Ильиничну. Такого человека Галка носила внутри себя, как младенца, – только если младенец, отсидевшись внутри матери, собирался появиться на свет, то от этих людей не оставалось ничего, кроме могилы. Обратный процесс: не рождение, но смерть.

Анютина гибель прошла мимо. Никто из них не поплакал, не осел от тяжести, ничего. И Галка, ненавидящая Михаила Федоровича, помня рассказы и про убийства, и про насилие, и про уход из жизни, отчего-то сильнее всего пугалась вот этой пустоты, от которой не могло родиться даже картины.

Прибирались до поздней ночи. Кристина позвонила матери, когда чуть расчистилась единственная комната, попросила привезти сына к ней, но мать зашипела и сбросила звонок. Конечно, грязь и покойники не лучшая компания для малыша. Кристина скрипела зубами: кажется, настроившись стать для сына идеальной, она совсем не чувствовала берегов и уходила все глубже и глубже в своем обещании. Маша каждые два часа отчитывалась перед своим суженым, и Галка всерьез настроилась с ней об этом поговорить. Но потом. Палыч без конца таскал пыльные подушки, стулья на расшатанных ножках и мусорные мешки в подъезд, вещи исчезали – время вымарало Анюту, забирало и остатки ее бабушки.

Матери Виталия Павловича.

Кухню, ванную и прихожую оставили на завтра – не было сил. Галка спряталась на черном голом балконе, закурила. Улица под ней была зимней, солнце забрало весну с собой, оставило сырой ветер, морозец и тишину. Галка тормошила себя внутри, кричала: «Аня-я-я-я!» – но Аня уже не отзывалась. Аня умерла, ушла ее душа, рассеялась внутри Галки.

И пустоту эту тут же заполнило матерью.

Галка никак не могла отгоревать. Маша присылала ей статьи про проживание горя, и Галка понимала, что до принятия ей еще далеко. Депрессия ее вовсе не была похожа на депрессию: да, порой Галка ревела из-за какой-нибудь глупости, но уже не лежала колодой, уже могла спокойно посмотреть на любимое ее полотенце, уже строила планы, как бы добраться до кладбища и посидеть на сырой земле рядом с мамой. Не было того отчаяния, которое пришло с болезнью и Михаилом Федоровичем и едва не растоптало Галку. Галка жила, Галка не собиралась умирать от горя, но все еще не могла маму отпустить.

Нужно было время. И время, в отличие от Анны Ильиничны, от Галкиной матери и Даниного отца, от Анюты, от тысяч и тысяч новых клиентов, к которым волонтеры приедут пить «душеводицу» и расчищать квартиры, – это время у Галки было.

Дана пришла на ее зов – с голыми пятками, но в куртке Виталия Павловича. Взяла сигарету, оперлась локтями на перила рядом с Галкой.

– Пусто, – сказала только.

– Ага. – Галка положила голову на руки.

Волосы, отросшие у Даны, делали ее другой, совсем взрослой. Заострилось лицо, губы сжались, в голосе появилась хрипотца. Она устроилась менеджером в магазин бытовой техники, по ночам писала рефераты. Кажется, и у нее налаживалось.

– Я сейчас маму видела, – шепотом сказала Галка.

– Где? – Дана не удивилась, только выдохнула дым из легких.

– Да тут, под балконом. И пуховик такой же, и походка, только волосы короткие, бело-желтые. Думала крикнуть, но поняла, что испугаю человека просто так. Проводила взглядом, и все. Теперь жалею.

– А вдруг бы мама ответила?

– Да. Вдруг это все-таки была она.

Из-за домов высоко в небо тянулся светлый жирный чад от заводских труб. Двор стоял пустой и мертвый, как квартира, как и сами Дана с Галкой всего пару месяцев назад. Шелестели где-то шины, плюхали подмерзшей водой, и снова становилось тихо. Внизу Палыч, пыхтя и отфыркиваясь, таскал вещи на мусорку.

– А я папу не вижу, – вздохнула Дана и, оглянувшись на залитую рыжим светом комнату, достала из кармана две шоколадные конфеты, украдкой предложила Галке. Та отказалась. – Ни во сне не приходит, ни в прохожих не замечаю. Обиделся. Наверное.

– На тебя-то?

– На меня, Галь.

Такое отчаяние скользнуло у нее в голосе, что Галка не стала расспрашивать. Дана жевала конфету и давилась слезой.

– Я уверена была, что он из больницы вернется, так бы попрощалась, сказала что-нибудь.

– Не сказала бы. Я столько месяцев эти слова искала… Их нет. Не найти. До сих пор ищу, на кладбище отвезти, а они прячутся.

– Может быть. – Дана вздохнула, сплюнула сладко-шоколадную слюну. – Но все равно жалко. Хоть и спасла я мелких, но каждый день думаю…

– Так и будет. – Галка кивнула. – Ни на день не забывается.

Дана впервые говорила с ней об отце. Они перебрасывались фразами, колкими, острыми, и фразы эти повисали над пропастью балкона, и приходилось быстро подхватывать их слабой ладонью, и держать у себя, у груди, и вслушиваться, и принимать. У Галки першило в горле: то ли от сигарет, то ли от холода. То ли…

– Все равно не могу пока, – вздохнула Дана и проглотила вторую конфету. – Выслушаешь меня? Потом. Попозже.

– Выслушаю, конечно. Хочешь, про маму порассказываю, хочешь, просто рядом посижу. Обращайся.

– Спасибо. – И Дана крепко ее обняла.

– Это тут еще что такое? – высунулась на балкон Кристина, уже запакованная по горло. – Нежности какие. Я поехала, в общем, Шмель ждет. Завтра подскочу. Договорились?

Галка кивнула. Данино тепло все еще осталось у нее на щеках.

Пришла и Маша со своими разодранными руками, спрятанными под резиновыми перчатками, – моющими и чистящими средствами тонкие царапины разъедало почти до мяса. Сунулся и Виталий Палыч в одной рубашке, тяжело дышащий, краснолицый, заполнил собой весь балкон, и волонтеры закричали на него, зашипели, прижатые боками к ледяным металлическим перекладинам.

– Ничего не хочу знать! – Он захлопнул балконную дверь, выдавил Машу совсем уж куда-то за пределы балкона и взмахнул заварочным чайником своей матери. Из носика тек бледный пар. – За племянницу, за Анюту. Она этот чай очень любила.

Галка не стала говорить ему, что не любила, – это был любимый чай матери, красно-кислый каркаде с ягодками малины, и Анюта покупала его за компанию. Волонтеры закивали согласно, хотели вернуться за чашечками из пары сервизов, один из которых, в розах и черных смородиновых ягодах, вообще выглядел новым, ни разу не использованным, но все коробки уже упаковали, и пришлось по очереди пить из носика. Помянули нехорошим словом коронавирус, который стирался из памяти стремительней, чем пресно-пустая Анюта, хоть и отдавался далеким эхом ушедших родных. От чая горело во рту. Виталий Павлович раскраснелся, будто в чайничке была водка.

– А завтра с новыми силами в бой! – рявкнул он на весь двор так, что пронеслось эхо.

Галка кивнула ему.

Ничего не хотелось говорить. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу на ледяном балконе, Кристина ворчала, что ей придется ловить такси, потому что ни одна газелька уже не ходит, Маша отчего-то смеялась, Дана плечом жалась к Галке. Палыч размахивал чайничком, как рапирой, и в конце концов вовсе выронил его, и чайник, мелькнув смородиновым боком, скрылся в холодной ночи.

Все свесились вниз, надеясь, что никому чайником не прилетело по голове. Нет – красные черепки лежали на сыром газоне с последними подтаявшими островками снега.

– На счастье! – решил Палыч и вернулся в квартиру, заканчивать с мусорными мешками.

Девочки потянулись следом за ним.

Последней ушла Галка – она докурила, глянула на небо, будто надеялась увидеть среди кое-где мелькающего холодного света далеких звезд материнский взгляд, и улыбнулась сама себе.

До завтра.

До новых встреч.

Content

Ирина Родионова
Душа для четверых

Пролог

Глава 1 Галочье гнездо

Глава 2 «Недопонимание»

Глава 3 Диабет или маша?

Глава 4 Сын и краски

Глава 5 Оранжево-маринованное

Глава 6 Бананы

Глава 7 Приют

Глава 8 Все люди умирают

Глава 9 Чужое добро

Глава 10 Привыкнуть друг к другу

Глава 11 История из общаги

Глава 12 Куда он исчез?

Глава 13 Два в одном

Глава 14 Нормально-обычная

Глава 15 Рядом с тобой

Глава 16 Болезнь

Глава 17 О любви

Глава 18 Побег от невозможного

Глава 19 Маленькая и невыразимо огромная смерть

Глава 20 Сахарное решение

Глава 21 Слететь с горки

Эпилог