Ладунка Ксения

Две секунды после

Ксения Ладунка

Две секунды после

Пролог

Полгода назад, реабилитационный центр.

— Здесь не такой климат, как в Калифорнии. Совсем другой, — сказала я, устремив взгляд в панорамное окно.

Передо мной был внутренний двор с пальмами и бассейном, там в это время прогуливались другие пациенты. Женщина, сидевшая напротив меня, ответила:

— В Майами высокая влажность.

Я кивнула и нехотя перевела на нее глаза. Мой психотерапевт. Человек, которому нужно рассказывать о своих проблемах, а она, в теории, должна помочь мне их решить.

— Как прошла твоя неделя, Белинда?

— Так же невыносимо долго, как и предыдущие здесь.

Миссис Томпсон — так ее зовут — тяжело вздохнула. Она хотела услышать не это.

— Я знаю, Белинда, ты не видишь смысла в наших встречах, но ты должна хотя бы попытаться мне открыться.

— Я не понимаю, зачем вам это нужно.

— Я хочу тебе помочь. Это моя работа.

— Вы помогаете людям за деньги.

— Таков наш мир.

Я закусила губу. Единственного человека, который искренне хотел помогать мне, я потеряла. И теперь сидела здесь, пытаясь подавить в себе протест и хоть что-то сказать, потому что мой отец за это заплатил. Через силу я выдавила:

— Всю неделю я думала, что хочу выйти отсюда и сорваться.

Миссис Томпсон кивнула.

— И что тебя остановило?

— Не знаю, — усмехнулась я. — Охрана?

— Тебя не держат здесь насильно. Ты можешь уйти в любой момент.

— Тогда чувство вины.

— Так, — протянула она, — продолжи эту мысль.

Я вздохнула. Мне не хотелось говорить, потому что не хотелось ничего вспоминать и испытывать боль. Но чем быстрее я сделаю это, тем быстрее отсюда уйду.

— Я виновата перед людьми. Перед своей семьей. И перед Томом. — На этом имени мой голос сорвался. — Я ужасно с ними поступала. Я просто… кусок дерьма. Я не заслуживаю быть здесь. Я вообще не заслуживаю ничего из того, что имею, особенно хорошего отношения.

— Почему ты думаешь, что такие вещи нужно заслуживать?

Я раздраженно дернула головой. Ее уточняющие и наводящие вопросы меня бесили.

— Не думаю, что кто-то что-то должен заслуживать. По-моему, такое говно, как я, не имеет на эти вещи прав.

На лице миссис Томпсон появилось сожаление. Я отвела взгляд, чтобы не смотреть.

— Из твоих слов понятно, как сильно ты себя ненавидишь.

— Это не новость — все, действительно, так.

— Признание проблемы — важная часть ее решения.

Мне хотелось возразить, что это никакая не проблема, это моя жизнь, но я промолчала.

— Ты хочешь еще что-то сказать? — спросила миссис Томпсон.

Я нерешительно пожала плечами.

— Хорошо, — она кивнула, — Белинда, твоей жизнью и твоими эмоциями управляет вина. Тебе нужно себя простить.

Я сильнее натянула рукава кофты и посмотрела на свои руки.

— Даже не знаю, как это… Просто, понимаете, мне не нравится жаловаться или ныть, и все такое, но… — Я глубоко вздохнула, пытаясь собрать слова в нормальное предложение, — я знаю, что виновата во всей своей жизни. Если бы я была другой, если бы иначе себя вела… наверное, и в моей семье все было бы не так. Мама любила бы меня, и у них с отцом все было бы хорошо. Может, это глупая мысль, но не могу не думать о том, что это я все испортила.

Психотерапевт нахмурилась и кивнула. Потом сказала:

— В твоей семье происходили ужасные вещи.

— Да, — тихо согласилась я.

— И ты с детства чувствовала вину.

Я кивнула и опустила взгляд в пол.

— Ты думала, что виновата в происходящем, — добавила миссис Томпсон.

— Когда мы все это озвучиваем, ситуация кажется бредом. — Я подводила итог нашей беседы. — Как может ребенок быть в чем-то виноват, ничего не сделав? Но… я жила в своей семье. И понимала, что так считают и другие.

— Ты чувствовала обвинение от родителей?

— Да.

Повисла пауза. Врач смотрела на меня, а я на свои руки.

— Белинда, — мягко сказала она, вынуждая взглянуть на нее, — ты молодец, что говоришь об этом. Я понимаю, как тебе больно.

— Спасибо, — прошептала я, боясь заплакать.

— Как чувство вины влияет на твою жизнь?

Я задумалась. Немного помолчав, ответила:

— Мне хочется умереть или сделать себе больно. Или принять наркотики, потому что… черт, это невыносимо.

— То есть ты пытаешься облегчить чувство вины и наказать себя? И всю жизнь ищешь наказание?

Где-то в солнечном сплетении стало очень больно. Мне не нравилось, что все мои поступки можно так грубо разложить по полочкам и обобщить. Моя жизнь всегда казалась мне сложной, но… По сути, она была примитивной.

— Да, — сказала я, — наверное, это правда.

Отец навестил меня спустя две недели нахождения в рехабе[1]. Мне по-прежнему было невыносимо стыдно перед ним, но я была очень рада его видеть. Чувствовала, что обо мне помнят. За пределами этого места продолжает идти жизнь, и, кроме режима уборки и программы реабилитации, в этом мире есть что-то еще. Мы гуляли по двору, на улице было душно, солнце скрылось за тяжелыми тучами. После долгого разговора ни о чем, я сказала:

— Ты не ответил на прошлой неделе, когда я звонила.

— Если я не отвечаю, значит, работаю, — объяснил папа. — «Нитл Граспер» скоро начнут записывать альбом, нужно, чтобы к тому времени все было готово.

Я вздохнула. Не винила отца за занятость, но мне, правда, было грустно, когда в свободное время все болтали с родными, а мне никто не отвечал.

— Мне выдают телефон раз в неделю по субботам с пяти до шести. В следующий раз, пожалуйста, ответь…

— Я постараюсь, Бельчонок.

— Ты привез мне плеер? — я сменила тему.

— Конечно, как просила! — радостно ответил папа.

Мы прошли внутрь клиники, и он достал из рюкзака большой прибор, который я видела первый раз в жизни.

— Ого! И как этим пользоваться?

Отец закатил глаза и ответил:

— В мое время были только такие.

— Пап, не начинай, а?

Он улыбнулся и принялся объяснять. Дело в том, что здесь были запрещены телефоны или любые другие программируемые устройства. Музыку слушать было можно, но только с плеера, который проигрывает диски. До этого я даже не знала, что такие существуют.

Отец привез мне свой старый, но наушники взял новые. Было приятно, что он обо всем позаботился. Когда папа показывал мне, как открывать дисковод и воспроизводить песни, я спросила:

— А диски взял?

— Ну, конечно, взял.

— Как я просила?

— Не все получилось достать, но большинство да.

Я стала копаться в них в надежде увидеть самые желанные…

— Где «Нитл Граспер»? — возмутилась я.

Папа устало вздохнул. Я никогда специально не слушала эту группу, но сейчас мне было жизненно необходимо услышать голос Тома.

— Я привез все альбомы, — сказал он, в то время как я увидела нужные обложки.

— Спасибо, пап! — Я улыбнулась.

Немного помедлив, обняла его. Он погладил меня по голове и сказал:

— Белинда, я очень хочу, чтобы ты справилась. Не забивай свою голову ничем лишним, прошу тебя, думай только о выздоровлении.

Я отстранилась от него и неловко кивнула.

— Ты же знаешь, что наркомания не лечится. — Попыталась перевести тему. — Болезнь может только уйти в ремиссию.

Отец поджал губы. Наверное, он подумал, что я, как обычно, ничего не поняла, но это не так. Папа не хотел, чтобы я вспоминала о Томе. А я не могла о нем не думать. Я буквально жила только благодаря мыслям о нем. Мне было больно, но я изо всех сил держалась за мгновения, что у нас с ним были. Я не могла его отпустить, наверное, умерла, если бы сделала это.

— Ты по-прежнему слушаешь его песни? — спросила миссис Томпсон.

— Да… — протянула я, — каждый день.

— И что ты чувствуешь?

Я опустила голову и снова посмотрела на свои пальцы. В горле и глазах закололо. Когда дело касалось Тома, я начинала плакать.

— Мне больно, — ответила тихо, — мне очень больно. Я сделала ему столько дерьма, что не могу об этом думать…

Слезы полились из глаз, и я всхлипнула. Потом выдавила из себя:

— Простите…

— Ничего страшного, — ответила миссис Томпсон и протянула мне коробку салфеток.

Я взяла, но лицо все равно вытерла руками.

— Что ты сделала Тому? — спросила она.

— Я была ужасной эгоисткой… Вообще не думала о нем, о его чувствах, о том, как ему сложно… Я просто хотела, чтобы он был мой, мне нужен был этот сумасшедший кайф рядом с ним. А что происходит с Томом, мне было неважно.

— Но ведь быть эгоистом — нормально.

— Не до такой степени. Я ведь люблю его по-настоящему! Как можно было так наплевательски к нему относиться? — Мой голос сорвался, пальцами я поймала слезы у глаз и смахнула их. — Но я поняла это только сейчас, когда мы больше не вместе, и в этом нет никакого смысла.

— Он бросил тебя в самый тяжелый период жизни, — напомнила миссис Томпсон. — Это тоже было эгоистично, ты так не считаешь?

— Он… — я запнулась, потому что никогда не думала в таком ключе. — Ему было плохо, понимаете? Правда плохо, я видела. А еще я устроила ему ад на земле. Слабо понимаю, как он вообще продержался так долго и не послал меня раньше. Нет, его можно понять.

— Но тебя тоже можно понять. Ты больна, у тебя наркозависимость, — она пожала плечами, — ты встречалась с Томом, когда употребляла. Болезнь управляла тобой, ты была не в силах с ней справиться. Не могла думать о нем, потому что все мысли были о наркотиках.

— Зато теперь я хочу вылечиться, чтобы хоть как-то загладить вину. Может, это глупо, но я надеюсь, что у меня появится шанс его вернуть.

На лице психотерапевта отразилось сочувствие. Она кивнула и сказала:

— Но ведь он мог поддержать тебя в этом деле. Мне кажется, тебе было бы проще.

— Не знаю… — задумалась я. — Может, он просто меня разлюбил.

— Этого мы не можем исключать.

Было больно такое слышать. Проигнорировав ее слова, я сказала:

— Я живу призрачной надеждой, что мы снова будем вместе. И если этого не случится, то я просто не знаю, как мне жить дальше. Я не представляю своего будущего без него, не представляю, что смогу влюбиться в кого-то другого.

— Нужно время, чтобы стало легче.

Я грустно улыбнулась.

— Это звучит, как издевательство… Прекрасно понимаю, что никто и никогда не будет любить меня так, как любил Том. Таких, как он, больше нет. Даже родители обо мне так не заботились.

Повисла пауза. Я обратила внимание на приоткрытое окно, из которого дул прохладный свежий ветер. В небе собирались тучи, а пальмы качались. Люди, гуляющие во дворе, начинали заходить обратно в здание.

— Тебе не хватало заботы родителей? — спросила миссис Томпсон.

Я очнулась и посмотрела на нее.

— Да. Просто… Кто еще будет заботиться о тебе, если не родители? Любым другим людям это не надо, всем плевать. Но мама меня не любит, а отец любит, но… ему по большей части не до того, что со мной происходит.

— То есть Том дал тебе то, чего не давал твой отец?

Я закусила губу и уставилась на нее, покачав головой.

— Да, но… Слушайте, я знаю, как это звучит. Но это ничего не значит. Том — просто хороший человек и так проявляет любовь. То, что эти вещи совпали — случайность.

— Как думаешь, твой отец и Том похожи? — Она нахмурилась.

— Возможно, в чем-то. Они же друзья. А друзья всегда похожи, это логично.

— И как много в Томе черт твоего отца?

Тревога и тошнота сдавили грудь. Я сглотнула и сжала челюсть.

— Я понимаю, к чему вы клоните. Вы думаете, что я вижу в Томе отца.

— Я думаю, что ты переносишь роль отца на Тома, а он отчего-то с радостью ее выполняет.

— Вы ведь не должны давать оценку моим или его действиям, психологи так не делают, правильно?

Миссис Томпсон пожала плечами.

— Ты сложный пациент, и я пытаюсь говорить с тобой так, чтобы ты меня поняла.

— Меня тошнит от этой мысли, — бросила я, — давайте о другом.

Она кивнула.

— Честное слово, Белинда, у меня нет коварного плана. Мы будем говорить только о том, о чем ты сама захочешь.

— Ладно.

Я снова замолчала, а психотерапевт не торопилась прервать тишину. Спустя время она все-таки спросила:

— О чем ты хочешь поговорить?

— Не знаю. Предложите вы.

— Хорошо, — миссис Томпсон улыбнулась. — Как твои ощущения от приема лекарств?

Я задумалась. Мне прописали антидепрессанты и еще какие-то таблетки почти сразу, как приехала. Пичкали ими исправно каждый день, вот уже три недели.

— Ну, у меня больше нет тревоги, я не бьюсь в истериках и не пытаюсь себя убить. Я стала спокойнее, но… не могу сказать, что чувствую себя замечательно. Сами понимаете.

Она покивала.

— Лекарства должны поддерживать тебя, но основная работа — это психотерапия.

— Я понимаю. На самом деле, меня просто убивает мысль, что нужно использовать костыли, чтобы быть нормальным человеком.

— Ты нормальный человек. Просто твой мозг работает немного неправильно. Таких, как ты, много.

Я кивнула. Мне нужно было время, чтобы смириться с тем, что теперь всю жизнь я буду сидеть на таблетках.

Я оперлась о подоконник руками и посмотрела в окно. На улице шел ливень: летом в Майами сезон дождей. Сейчас было свободное время, отведенное на встречи с родными. Я никого не ждала, отец точно не стал бы приезжать ко мне две недели подряд, так что проводила время наедине с собой.

В наушниках играли «Нитл Граспер». Том пел совершенно прекрасную, но до боли грустную песню. Про одиночество, разбитое сердце и непрекращающееся похмелье. Я чувствовала, насколько он был разбит в этой песне. Хотя никогда не видела его таким в жизни. И даже не подумала бы, что такой, как он, может чувствовать себя подобным образом.

И в то же время трек был про меня. Том как будто озвучивал все то, что сейчас происходило со мной. Не в силах больше себя жалеть, я переключила на следующий трек, но и он был печальным. Черт, почему у «Нитл Граспер» так много грустных песен? Можно включать и плакать, а потом резать вены.

Меня вдруг тронули за плечо, и я вздрогнула, стягивая с себя наушники.

— Белинда? — спросила работница клиники.

— Да, это я.

— К вам пришли.

— Что? — сердце бешено забилось. — Ко мне? Вы уверены?

— Да, я уверена, пройдите в зал для встреч.

— А кто там? — не унималась я.

— Простите, я не в курсе, меня просто попросили передать.

— Хорошо.

Женщина ушла, а я почувствовала нервный мандраж. Руки затряслись и вспотели, дыхание сбилось. Ко мне кто-то пришел, и это точно не отец. Это… я одернула себя от предположений, но я была уверена, я чувствовала, я знала. Это он. Кто кроме него?

Войдя в зал, я пыталась успокоить слетевшее с катушек сердце. Искала знакомую высокую фигуру с черными взъерошенными волосами. Я судорожно обводила помещение глазами, как вдруг наткнулась на свою мать.

Все органы провалились вниз. Воздуха не хватало, я не могла вдохнуть, не могла выдавить слов или сдвинуться с места. Она сказала:

— Ну, привет, Белинда.

— Мама… — вылетело у меня.

— Я похожа на кого-то другого? — она свела брови и добавила: — И все-таки ты в психушке.

Я поджала губы и отвела взгляд.

— Зачем ты приехала?

— Как зачем? Я твоя мать.

Мне хотелось заплакать, несмотря на всю ту эмоциональную отрешенность, что появилась из-за таблеток. Мама взяла меня под руку и повела за собой.

— Сядем, поговорим.

Я не хотела с ней разговаривать, но сопротивляться не могла. В ее руках я была тряпичной куклой, с которой можно делать что угодно.

Мы дошли до ближайшего свободного столика и сели друг напротив друга.

— И о чем нам с тобой разговаривать? — сквозь зубы спросила я, злясь на свою слабость перед ней и ее полную бесчувственность.

— Ну, как о чем… например, о том, что ты наркоманка, а твой отец хочет обрубить наше с тобой общение.

— Почему у тебя всегда дело в отце?! — возмутилась я. — Мама… это я не хочу тебя видеть, я не хочу с тобой общаться! Почему ты не можешь оставить меня в покое, ты ведь так ненавидишь меня!

Мама задрала подбородок и подняла брови. Потом поставила локти на стол и, сцепив руки в замок, сказала:

— Говоришь, я ненавижу тебя, — она кивнула. — Это не так, но ты можешь думать что угодно.

Мама сделала паузу, с пренебрежением оглядев всех находящихся в комнате, и внутри меня поднялась тревога.

— Ты совсем не понимаешь, что я пытаюсь для тебя сделать?

Я прервала ее:

— Все, что ты делаешь, — это делаешь мне больно!

Не отреагировав на мои слова, она продолжила:

— Тебя всегда тянуло к тому блядству, которым живет твой отец. С самого детства было понятно, что ты его копия.

Я сжала ладони, сдерживая злость, в то время как она была абсолютно спокойна.

— Ты могла бы стать нормальным человеком, могла учиться, денег у твоего папаши много, он мог бы оплатить тебе хоть Гарвард, — мама покачала головой. — С ресурсами, как у твоего отца, люди становятся президентами. Ты, наверное, не знаешь, но некоторые убивают друг друга за такие возможности.

Она замолчала специально, чтобы сделать на этих словах акцент. И чтобы я сполна почувствовала себя последней тварью.

— Но ты предпочла ширяться и спать со взрослым мужиком. Все, что ты делала — это тратила впустую время и просила у отца деньги на новые айфоны, когда разбивала старые. Представь, что будет, когда он умрет…

— Мама! — вскрикнула я.

Она вздохнула:

— Это все равно случится, Белинда. С таким образом жизни очень скоро. Половина его денег отойдет лейблу, на который он работает, остальная половина тебе. Когда-нибудь они закончатся. Что ты будешь делать дальше?

Я проглотила ком в горле и замолчала. Понимала, мама будет ждать моего ответа и не продолжит, пока я не скажу.

— Не знаю, — буркнула я, лишь бы это скорее закончилось.

— Ты думаешь, я тебя ненавижу, но я всего лишь хочу, чтобы ты не сливала свою жизнь в унитаз, потому что этого хочет любая мать.

Все тело обожгло изнутри, и я сказала:

— Я знаю, что вы меня не хотели и поженились только по залету.

Мама замерла, но в лице не изменилась. Потом пожала плечами.

— Я решила, что тебе не надо об этом знать. Но кто-то, видимо, думает по-другому.

— Теперь я хотя бы понимаю, что к чему.

— Что случилось, то случилось.

Я сжала челюсти и посмотрела в сторону, пытаясь сдержать слезы. Слышать о своей жизни, как о чем-то просто «случившемся», — невыносимо.

— Я не знаю, как ты будешь дальше, — сказала мама, — если продолжишь так жить, сопьешься вместе со своим папашей и кучкой его рокерских выродков.

— Я на реабилитации, как ты и хотела, что еще надо? — тихо спросила я.

— Это не реабилитация, это каникулы в Майами. Полное здание таких же избалованных мажоров, как и ты, которых все жалеют и облизывают. Нахождение здесь тебе не поможет.

Мне хотелось уйти, но я не могла. Мне хотелось послать ее, но я не могла. Мне хотелось не обращать внимание на ее слова, но и это я не могла. Только сложила руки на груди и посмотрела на нее со всей злостью, что была во мне.

Лицо мамы осталось безэмоционально, но я привыкла. Она облокотилась на спинку стула и вздохнула.

— Ты безнадежна, и я пытаюсь хоть что-то с тобой сделать. Всю жизнь пытаюсь, но ты воспринимаешь это как издевательства.

Я закусила губу, а мама скрестила руки на груди и продолжила:

— Вы с отцом сделали из меня самого худшего злодея на свете. И, как обычно, у вас во всем виновата я.

— Ты… — я запнулась, потому что не могла понять, что из огромного вороха мыслей хочу сказать. Мама перебила меня:

— Я всегда хотела сделать из тебя нормального человека. Если бы не твой отец и его влияние на тебя, у меня бы получилось. И, может, тогда ты бы не сидела сейчас здесь и не тратила полгода своей жизни, просто чтобы перестать быть животным.

Я почувствовала злость таких масштабов, что мир вокруг схлопнулся и перестал существовать. Кроме меня, матери и этой злости больше ничего не осталось.

Она еще что-то говорила, но я не слышала. Немного совладав с собой, я сказала:

— Знаешь что, мам? Я не хочу тебя знать. Я не хочу тебя видеть, не хочу с тобой общаться. Я бы предпочла вообще забыть о том, что у меня есть мать. Не собираюсь больше терпеть это. — Вздохнула и, не дав ей вставить слова, продолжила: — Ты пролетела полстраны, чтобы сказать мне, что я животное? Замечательно, а теперь лети обратно и живи своей жизнью «настоящего человека». А я пошла. Пока.

Я встала, с грохотом отодвинув стул. Мама проследила за мной взглядом и сказала:

— Если ты думаешь, что можешь так легко распрощаться со мной, то глубоко ошибаешься.

Я впилась ногтями в кожу ладоней, развернулась и ушла прочь.

— Я слышала, к тебе приезжала мама, — сказала миссис Томпсон, заглянув в свои записи.

— Да, — ответила я. — Приезжала.

— И как прошла встреча?

Я замолчала, задумавшись.

— Как всегда.

Она покивала, прищурилась и спросила:

— Что ты чувствуешь рядом со своей матерью?

— Ужас, — без колебаний выдала я. — Ненависть. Я ненавижу ее и до смерти боюсь.

— Твоя мать — жестокий человек, — напомнила психотерапевт.

— Да, — тихо согласилась я.

— Как ты думаешь, она отдает себе отчет в том, что делает?

— Да, она прекрасно все понимает.

Миссис Томпсон снова кивнула.

— Знаете, — не выдержала я, — мне очень больно от этого, правда. Даже больнее, чем от отсутствия Тома. И эти вопросы, которыми я с детства задаюсь… «почему так», «за что это»… Я понимаю, что они не имеют смысла.

— Не почему и ни за что, — согласилась она.

— Да.

Я замолчала и снова взглянула в окно. Там начался дождь. Миссис Томпсон не дала мне переключить внимание:

— Ты можешь спрашивать «для чего» и «что с этим делать», — предложила она.

Я посмотрела на нее и усмехнулась:

— Что, скажете, я должна простить ее?

Она вскинула брови:

— Ты? Свою мать? Ни в коем случае.

Я сглотнула. Почувствовала облегчение и удивление.

— Просто все вокруг удивляются, как можно ненавидеть маму, это же мама… И все вокруг требуют ее простить. Как будто бы я не имею права на те чувства, что к ней испытываю.

— Все вокруг не были на твоем месте, — миссис Томпсон поставила локти на колени и подалась ко мне: — Твоя история особенная, Белинда. Прости за прямоту, но твоя мать — психопатка. Она не причиняла тебе боль случайно, как большинство других мам, она делала это осознанно.

Я поморгала.

— Психопатка?

— Не совсем верное, с медицинской точки зрения, определение, но… да. То, о чем ты рассказываешь: контроль и доминирование, конфликт как способ общения, навязывание чувства вины, — это говорит о ее психическом расстройстве.

Я на несколько секунд впала в ступор, а потом выдавила из себя:

— Ничего не понимаю.

— Скажи, как ты думаешь, твоя мама испытывает эмоции?

— Эмоции?

— Да, обычные человеческие эмоции.

Покопавшись в себе и обведя помещение глазами, я ответила:

— Иногда мне кажется, что нет.

— Тебе кажется? Или так оно и есть? — уточнила миссис Томпсон.

— Я слабо понимаю, как можно не испытывать эмоции.

— Но ты же знаешь свою мать.

Я напряглась. Она пыталась добиться от меня ответа, который я не знала. Поэтому попросила:

— Объясните.

— Хорошо, — кивнула она. — Я скажу, только попрошу тебя не отвечать сразу.

— Ладно… а когда можно будет ответить?

— Например, на следующем сеансе.

Я пожала плечами, и она сказала:

— Такие люди, как твоя мама, не испытывают эмоций — ни переживаний, ни страданий. У них есть только голый инстинкт выживания. Отношения с людьми они строят исключительно из своей личной выгоды. Не любовь, не доверие — только эксплуатация.

Она сделала паузу, наблюдая за мной. А у меня сердце стучало в ушах, и выступил пот на спине.

— Когда отношения с человеком перестают быть полезными, у таких людей они списываются в утиль. Без сострадания, сочувствия или сожаления.

Она снова замолчала, а я подумала об отце и их с матерью браке.

— Если такие женщины рожают ребенка, то чтобы удовлетворить какую-то потребность или решить проблему. Но не потому, что они хотят детей.

Я поморгала, прогоняя пелену с глаз. Дрожащим голосом спросила:

— И какая ей выгода от меня? Она ненавидит, но не оставляет в покое.

— Контроль. Она реализует свой контроль.

Повисла тишина. Я была готова согласиться с ней и сказать, что такая моя мать и есть, но решила послушаться и промолчать. Миссис Томпсон что-то отметила в своих записях и перевела тему:

— Ты говорила, что хочешь сорваться.

Мне потребовалась целая минута, чтобы успокоиться и переключиться:

— Хочу. Если честно, в какой-то момент я думала, как бы поскорее отсидеть здесь, чтобы потом заново вернуться в прежнюю жизнь. Первую неделю в клинике эта мысль заставляла меня жить. — Я сделала паузу. — Потому что это очень сложно — бороться с самой собой. Проще послать все к черту и…

Я махнула рукой, не желая говорить это вслух. Миссис Томпсон обнадежила:

— Победа над зависимостью — это ежедневная борьба.

— Я знаю. Но, понимаете, некоторые не могут отказаться от бургеров. А тут речь о наркотиках.

— Сейчас у тебя нет физической зависимости, так что ты мало чем отличаешься от того, кто хочет съесть бургер.

— У меня ставки намного выше.

— Это правда.

Я поставила локти на колени и опустила голову на ладони.

— Я хочу бороться, — сказала сдавленно. — Я готова, и я делаю это. Просто очень сложно и, если честно, будь я на воле, то давно бы уже сорвалась.

— Именно поэтому ты здесь, а не где-либо еще.

— Да. Но я не понимаю, как можно справиться с этим невыносимым желанием.

Немного помолчав, психотерапевт ответила:

— Ты сможешь. Я в тебя верю.

— Спасибо, — грустно усмехнулась я.

Я посмотрела в окно. Дождь превратился в ливень, и во дворе клиники собирались большие лужи, которые не успевали стекать в сливы.

— Кажется, наше время закончилось, — вдруг сказала миссис Томпсон. — Сегодня ты очень постаралась, могу тебя похвалить.

— Я, правда, стараюсь, — тихо сказала я, неловко проведя руками по коленям, потом поднялась с дивана. — Тогда до завтра.

— До завтра, — попрощалась она, и я вышла из кабинета.

Глава 1

Я наблюдаю за Томом, стоящим у панорамных окон в кабинете моего отца. Его челюсть напряжена, взгляд устремлен куда-то за горизонт. Руки скрещены на груди, и он явно сильно встревожен произошедшим. Я сижу на стуле рядом с большим рабочим столом и нервно постукиваю по нему пальцами.

Том… Как много я думала о нем в своем заточении, сколько пролила слез. Не понимала, обвиняла, злилась, а потом приняла его выбор и отпустила. Отпустила и почти забыла. Но сейчас… сейчас мое сердце снова трепещет при одном только взгляде на него.

Он кладет ладонь на подбородок, прикрывая рот. Том очень взволнован, намного сильнее, чем я.

В это время, привлекая наши взгляды, в кабинет заходит отец. Он не смотрит на нас, тяжело дышит и выглядит так, словно бежал марафон. Сев за стол, раскладывает перед собой бумаги.

В помещении гробовая тишина. Я оглядываюсь на Тома, он по-прежнему стоит у окна, выжидающе наблюдая за отцом. Не выдержав паузы, говорю:

— Пап… — и склоняюсь к нему, проскальзывая рукой по столу.

Он поднимает на меня тяжелый, недовольный взгляд. Я осекаюсь, понимая, что отец зол. Черт, конечно, он зол. Сто раз просил нас с Томом быть осторожнее, но каждый раз мы игнорировали его, предпочитая купаться в своей страсти и ни о чем не думать. Что ж, теперь нас настигли последствия.

— Значит, ситуация такая, — он обводит меня и Тома мрачным взглядом. — Вы должны понимать, что убрать порно из интернета очень сложно. Люди скачивают его и распространяют, и, чтобы следить за этим и удалять, нужны колоссальные ресурсы.

Покачав головой, он трет переносицу.

— Колоссальные ресурсы, которые требуют огромных денег.

Я слышу, как сзади Том переминается с ноги на ногу. Это заставляет меня насторожиться.

— Как вы понимаете, удалить все и сделать вид, что ничего не было — не получится. Так что я поздравляю вас с тем, что ваша обычная жизнь навсегда закончилась.

Внутри все сжимается. Отец нагнетает так, будто нас поразила смертельная болезнь, и теперь мы обречены на мучения.

— Ближе к делу, — стальным голосом говорит Том, и у меня сводит мышцы.

— Со всех крупных порносайтов ваше видео удалено, но дальше распространение предотвратить невозможно. Поэтому мы приняли решение — прекратить эти попытки.

Наступает тишина. Нам нечего сказать, потому что говорить что-то нет смысла: огромная корпорация приняла решение, и оспорить его невозможно. Отец продолжает:

— Поскольку эта… — он отводит глаза, пытаясь подобрать слова, — ситуация несет для нас репутационный ущерб… нам нужно возместить убытки. Точнее, возмещать их придется вам двоим.

Я встревоженно озираюсь на Тома. Он кидает на меня секундный взгляд.

— Ну, и… — говорю я и пожимаю плечами, — что это значит?

— Это значит, что мы оседлаем волну шумихи и будем использовать ее в своих целях. Затмим один инфоповод другим. Превратим плохое в хорошее.

— Билл, — наседает Том и, подбегая к столу, ударяет по нему ладонью. — Говори уже!

Отец смотрит на Тома, сжимая челюсть. Сквозь зубы произносит:

— Вы будете изображать счастливую пару, попавшую в ужасную ситуацию. Двух до беспамятства влюбленных людей, с которыми судьба сыграла злую шутку. Будете из кожи вон лезть, чтобы люди вам поверили. Исполнять все, что вам скажут, лишь бы вами прониклись, любили и забыли про это гребаное порно!

До меня очень медленно, но все же доходит смысл сказанного. И чем лучше я понимаю, что он имеет в виду, тем сильнее хмурюсь.

— Потому что иначе этот скандал не утихнет, — продолжает отец, — если мы оставим это висеть в воздухе, то вся наша пятнадцатилетняя работа пойдет прахом. В ином случае на тебе, — он смотрит на Тома, — навсегда останется клеймо насильника и педофила, которое закроет все двери перед тобой и твоей группой.

— Пап… — я ошеломленно поднимаю на него взгляд.

— Есть что сказать? — наседает он.

— Вообще-то, да.

Отец поднимает брови, как бы позволяя мне открыть рот.

— Я этого не хочу, — коротко говорю, смотря ему в глаза, — и не буду этого делать!

Пытаясь найти поддержку, я смотрю на Тома.

— Ну, скажи что-нибудь! Скажи, что это бред и делать необязательно!

Но Том молчит, словно оглушенный. Отец машет рукой в мою сторону:

— Давай, скажи ей. Скажи, что так нужно, это необходимо для твоей работы и бла-бла-бла… Ведь ты-то должен понимать, что вариантов больше нет.

Том качает головой и закрывает глаза. Понимая, что помощи ждать бесполезно, я защищаю себя сама:

— Пап, но я только стала жить своей жизнью! Я хожу на работу, посещаю группы, пытаюсь завести друзей. Я не хочу все это обрывать, я просто не могу! Ведь я только стала жить как нормальный человек!

— Да, дочка, — кивает папа, вдруг становясь более мягким. — Я тоже не хочу втягивать тебя в это, не хочу подвергать опасности и делать мишенью критики. Не хочу, чтобы ты находилась в том обществе, которое может плохо на тебя повлиять. Не хочу подвергать твое здоровье риску.

Он замолкает на секунду, и в тишине мое бешено стучащее сердце звучит оглушающе громко.

— Том, давай скажем честно, — говорит отец и смотрит на него, — это полностью твоя проблема. Это твоя карьера, твои риски и твой выбор. Мы предлагаем готовое решение и ожидаем, что ты примешь его. Если согласен, я готов идти с тобой до конца, но в ином случае… думаю, ты и сам понимаешь. Поэтому, — отец встает с кресла, направляясь к выходу и оборачиваясь: — Уговаривай ее. Приводи аргументы, давай обещания, проси о помощи. Сейчас это твоя ответственность, а я не приложу к этому никаких усилий.

Потом он выходит, оставляя нас с Томом вдвоем в гробовой тишине.

* * *

От шока я не могу пошевелиться. Том тоже стоит неподвижно, но потом берет себя в руки, подходит и медленно опускается на колени рядом с моим стулом.

— Белинда, — говорит он и берет меня за локоть, — прости за то, что я сейчас скажу, но… Твой отец прав. Выйти в свет как пара — единственная возможность сохранить репутацию. Показать, что мы… делали все добровольно.

— Том… у меня нет репутации, и мне ничего сохранять не надо.

Он поджимает губы, смотря на меня снизу вверх.

— Да. Это касается только меня. Поэтому я просто… прошу тебя о помощи.

У меня пылают щеки, уши, начинают трястись руки. Я хочу накричать на него, сказать, что вообще-то я пытаюсь начать жить заново. Я стремлюсь отстроить ее после того, как он бросил меня в самый тяжелый момент и разрушил то единственное, что у меня было. А теперь он просто просит о помощи и хочет надолго связать меня с собой.

Видя, что я погрузилась в мысли и не отвечаю, Том тянется к моему виску и медленно гладит волосы.

— Бельчонок…

— Не надо, — отстранив его руку, я отворачиваюсь.

— Пожалуйста, помоги мне. То, что сказал твой отец, — правда. Я останусь без работы, и все парни из «Нитл Граспер» останутся без работы. А у них семьи, дети… родители.

Я прикрываю глаза, желая погрузиться в какой-нибудь другой мир, только бы не принимать решение, от которого зависят судьбы многих и многих людей.

— Белинда, — Том слегка встряхивает меня, заставляя посмотреть на него. — Я выгляжу жалко. Мне очень тяжело, но я готов унижаться. Ради группы я готов на все. Пожалуйста, в память о нашей любви. Подумай обо всем, что я для тебя сделал, о том, как помогал тебе, и ответь мне тем же. А я сделаю все, чтобы защитить тебя в этой ситуации, возьму за руку и проведу за собой. Я буду рядом каждый день, каждый миг. Ты будешь не одна.

Я грустно улыбаюсь, думая о том, что мне не привыкать быть одной, и меня это не пугает. Вот уже полгода я иду по своему жизненному пути в гордом одиночестве.

Посмотрев Тому в лицо, я вижу в нем того самого человека, которого любила и глубоко в душе люблю до сих пор. Того самого мужчину, который сделал для меня много хорошего, говорил о любви и по ночам нежно и с исступлением ласкал, доставляя невиданное ранее удовольствие.

Глубоко вдохнув, говорю:

— Я помогу тебе. В благодарность за то, что ты когда-то сделал для меня.

Том шумно выдыхает, будто его отпускает сильнейшее напряжение. Он сдерживает улыбку и говорит:

— Спасибо, — а потом утыкается лицом мне в колени.

Да, Том, я помогу тебе. Забыв о том, что именно ты бросил меня, когда я остро нуждалась в твоей помощи. О том, что оставил в одиночестве посреди руин. О том, что за полгода в реабилитационном центре ни разу меня не навестил. О том, что, когда я вернулась в Окленд и приглашала всех на новоселье, ты один не пришел. Единственное, что я получила в итоге, — это твои редкие визиты ко мне на работу, и то потому, что ты ходил туда и до этого. Я забуду обо всем плохом, буду помнить только хорошее и помогу тебе. Сделаю то, что ты когда-то сделал для меня.

* * *

Отец показывает мне договор, и я прихожу в ужас. В нем расписание Тома на ближайший год и то, как планомерно туда вплетают меня. Сначала несколько случайных появлений вместе, будто папарацци застали нас врасплох. Потом — официальные выходы, аккурат под премьеру нового альбома «Нитл Граспер». Дальше: интервью, красные дорожки, премии. Все выглядит, как огромная рекламная кампания новых песен, которая благодаря мне станет сильнее. Превратить плохое в хорошее, так говорил мой отец?

Я должна завести профиль в Инстаграм[2]. Вести соцсети с определенным графиком. Стать публичным человеком. Сделать то, чего я всегда избегала, — открыться людям.

Меня начинает мутить от осознания того, на что я подписалась. Понимаю, что мне придется заниматься нелюбимым делом и отдавать ему всю себя. Придется круглосуточно находиться рядом с человеком, который причиняет мне боль одним своим существованием. Я с огромным усилием подавила чувства к нему и теперь буду видеть его каждый день. Не этого я хотела, когда принимала решение жить обычной жизнью.

Отложив договор, поднимаю взгляд на отца, который присел на стол и, скрестив руки, напряженно смотрит на меня. Кажется, я понимаю, что он имел в виду, когда говорил «я не хочу этого для тебя», — потому что даже на бумаге такое расписание и условия выглядят пугающе, а что будет по факту…

— Ты согласна на это? — спрашивает папа.

Хотелось бы мне отказаться, но я пообещала, а значит — не отступлю.

— Да, но что если… я не потяну?

Отец пожимает плечами.

— Придется стараться. Потому что иначе будешь платить огромные штрафы.

— Я помогу, — вмешивается Том, заглядывая мне в лицо, — я буду рядом и сделаю все, чтобы тебе было проще.

Папа еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. Я вздыхаю, сажусь за стол и беру ручку. Пару секунд колеблясь, откидываю лишние мысли и подписываю все листы договора. Когда заканчиваю, громко вдыхаю, понимая, что все это время не дышала. Только что моя жизнь сделала резкий кульбит, кардинально изменившись. И теперь абсолютно все будет другим.

Глава 2

На следующий день мне провели инструктаж и приставили собственного менеджера, который будет консультировать меня в процессе. От серьезности того, во что я вписалась, потеют и трясутся ладони. У «Нитл Граспер» начинается промоушен нового альбома, и я будто запрыгиваю в уходящий поезд, который с бешеной скоростью несется в неизведанное для меня и оттого страшное место.

Еще через день мы с Томом прилетели в Лос-Анджелес, чтобы сделать наши первые фото. После этого, по условиям контракта, я должна открыть Инстаграм и периодически транслировать туда свою жизнь. Удовлетворять интерес людей, поддерживать шумиху. Я уговариваю себя, что мне будет несложно публиковать фотографии и снимать в истории завтрак — я и так это делаю, ничего не изменится, но мысль о том, что это увидит куча людей, ввергает меня в ступор. Я боюсь представить, во что это выльется.

Мы заселяемся в отель под чужими именами — оказывается, звезды часто так делают, чтобы сохранить анонимность. Для нас забронирован большой светлый люкс с несколькими комнатами. По правилам, мы должны жить в одном номере, чтобы в случае утечки информации не вызвать подозрений, но спальни у нас разные — и я бы очень возмутилась, если бы это было не так.

На часах восемь утра, к нам для подготовки приезжает команда Тома — стилисты и менеджеры. Одна из них — Джуди, с которой мы уже давно знакомы, подходит ко мне и говорит:

— Белинда, сейчас нам нужно придумать твой образ.

— И тебе привет, — отвечаю, усмехнувшись.

Джуди улыбается. Подводит меня к шкафу, в котором заранее подготовлены вещи для меня, и начинает подбирать одежду для нашего с Томом первого совместного выхода.

Она настаивает, чтобы я надела облегающее черное боди с длинными рукавами и круглыми разрезами на плечах.

— Твои невероятные точеные плечи должны увидеть все, — говорит стилист, прикладывая костюм к моему телу. — Срочно натягивай.

Я повинуюсь, и следом Джуди вытаскивает большие черные джинсы — примерив их, понимаю: они с заниженной талией, и из-за высокой посадки боди, мои костяшки остаются открытыми.

— Твоя фигура позволяет, — кивает Джуди, когда я засматриваюсь на себя в зеркало.

На ноги мы выбираем черные «Доктор Мартинс» с белыми шнурками и большой подошвой. Их почти до пят прикрывают широкие штаны, и нижняя часть ног выглядит массивно, но эффектно. Финальный штрих — украшения: пара серебряных цепочек на шею, браслеты и натуральный макияж, подчеркивающий черты лица.

Посмотрев на себя в зеркало, я чуть не теряю дар речи. Это правда я? Неужели я могу выглядеть настолько круто? Почти как супермодель.

Украдкой бросаю взгляд на Тома — в его стиле все неизменно: черные джинсы, конверсы и большая кожаная куртка, разрисованная белыми надписями. Я представляю, как мы будем смотреться вместе, и у меня перехватывает дыхание.

Менеджер Тома зовет нас на выход, и я понимаю: начинается. Под моей старой жизнью подводится черта, и наступает новая глава. Прямо в этот момент, прямо сейчас.

* * *

Суть нашей съемки состоит в следующем: нас с Томом «случайно» застанут в машине на заправке. Папарацци будут ждать в нужное время в определенном месте, где мы, конечно же, не заметим их, и будем любить друг друга так, как если бы нас никто не видел.

Окруженные охранниками, спускаемся на парковку. Тому передают ключи от машины, мы забираемся в последнюю модель белого «Рэндж Ровера» и отправляемся в путь.

— Ты вернул права? — спрашиваю Тома, наблюдая, как он ведет машину. Он смотрит на дорогу и отвечает:

— Да, получил, пока ты была на реабилитации, — говорит он, глядя на дорогу.

Я чувствую болезненный укол, потому что у него было свободное время, он занимался своими делами и, наверняка, мог найти момент, чтобы навестить меня, но не стал этого делать.

— Смотрю, ты проводил время с пользой, — говорю я обиженно.

Том бросает на меня взгляд, и мы на секунду встречаемся глазами. Он не отвечает, и от этого в салоне повисает напряженная тишина. Отвернувшись к окну, я наблюдаю за изменяющимися городскими картинами, лишь бы не смотреть на Тома и сделать вид, что меня здесь нет.

Навигатор показывает, что до заправки осталось совсем чуть-чуть, и меня начинает потряхивать. Внутри нарастает напряжение, и от волнения я по очереди прокручиваю кольца на пальцах.

Когда мы подъезжаем к колонке, Том глушит машину, кладет руки на руль и смотрит на меня.

— Готова?

Взяв себя в руки, я коротко киваю.

— Тогда как репетировали.

Он резко выходит из машины, хлопая дверью, я повторяю за ним. Оказавшись снаружи, слышу затворы фотоаппарата. Черт. Справляясь с желанием оглянуться и выяснить, откуда идет звук, я подхожу к Тому так, будто ничего не замечаю. Он мягко смотрит на меня, берет за руку и тянет за собой. Щелчки затвора становятся яростнее — будто ни одна секунда нашего появления не должна быть упущена.

Мы подходим к автомату для оплаты, и Том начинает вводить нужные данные, достает банковскую карту. Я вдруг понимаю, что перед выходом из машины не проверила, как выгляжу. В панике я поворачиваюсь к Тому:

— У меня все в порядке с волосами?

Отвлекаясь от экрана автомата, он оглядывает меня, потом касается моих волос и слегка приглаживает.

— Все отлично, — отвечает он, не убирая руку.

Я слегка кошусь на его ладонь. Слишком близко. Слишком долго.

— А с лицом?

Том отшучивается:

— Все на месте, — и касается моей щеки большим пальцем, невесомо проводя им по скуле.

Дернувшись от электрического разряда, прошедшего по телу, я кладу ладонь, чтобы убрать его руку, но останавливаюсь. Он трогает меня не потому, что ему хочется, и не для того, чтобы задеть, а потому что так надо. Он не виноват, что меня прошибает молниями от его прикосновений.

Том убирает руку, возвращаясь к оплате бензина. Я вдруг вспоминаю, что мы на заправке под прицелами фотокамер. Неподалеку раздаются щелчки. Он убирает кредитку в задний карман и отходит к машине.

Сердце становится таким тяжелым, словно огромный камень повис на шее. Несколько секунд я стою на месте, но понимание того, что нас снимают, заставляет меня сделать шаг. Я подхожу к Тому. Открыв бензобак, он вставляет в него заправочный пистолет. Затворы фотокамер создают беспорядочную какофонию звуков, капая на нервы. Я тревожно бегаю глазами по заправке, пытаясь найти источник шума и создать видимость контроля. Где же они затаились, черт возьми…

— Эй, — Том мягко берет меня за подбородок, обращая лицо на себя. — Нельзя смотреть в камеру, помнишь?

Я прикрываю глаза.

— Меня это раздражает.

— Я тебя понимаю. Меня тоже, но надо потерпеть. Если паникуешь — держись за меня, только не теряйся, будь поблизости.

Сделав глубокий вдох, я стараюсь успокоить сердцебиение, близкое к паническому. Одной рукой Том держит шланг в баке, а другую плавно перемещает мне на щеку. Против своей воли я прижимаюсь к его ладони.

— У тебя отлично получается держаться перед ними, прямо как у настоящей звезды, — улыбается он, подбадривая меня.

Я смотрю на него снизу вверх. Том ныряет рукой мне в волосы, поглаживая висок. Закусив губу, я думаю, что все это неправильно. Не удержавшись, я хватаюсь за его предплечье. Щелчки затвора, означающие, что нас фотографируют, ускоряются. Мы делаем это для фотографий. Только для них. Это ничего не значит…

Том делает шаг, прижимая меня к машине. Его колено оказывается между моих ног, и я пораженно вздыхаю, широко открывая глаза.

— Том… — говорю я опасливо.

Он склоняется надо мной, разглядывая шокированное лицо. Берет второй рукой мою талию, я же, найдя его запястье, впиваюсь в него ногтями.

— Я не хочу в это играть, Том, — говорю серьезно, но с каждой секундой моя хватка слабеет.

Он с силой сжимает меня, причиняя боль. Я чувствую его напряженные, каменные пальцы и понимаю, что убрать руку мне не хватит никаких сил.

— Ты просто представить себе не можешь, как этого не хочу я, — выдавливает он сквозь зубы.

Том приближается к моему лицу, будто сопротивляясь. Мое сердце замирает, а живот сладко напрягается. Я чувствую от его кожи легкий запах сигарет, перемешанный со свежим парфюмом, и меня словно накрывает приход. Он касается моего носа своим, склоняет голову сначала в одну сторону, потом в другую. Шумно выдохнув через рот, я сжимаю руки на его плечах, чувствуя каждую мышцу. Они такие твердые, будто сейчас взорвутся от напряжения…

Облизываю губы, и Том тут же накрывает их своими. Чувство, будто меня захлестнуло бурлящей волной, а я не успела задержать дыхание. Грудь Тома высоко вздымается, он тяжело дышит мне в рот, мягко углубляя поцелуй.

У меня подгибаются колени, между ног сводит судорогой. Я кусаю его губы, начиная яростно целовать, и он подхватывает, словно изголодавшийся зверь. Мы стукаемся зубами, впиваемся друг в друга пальцами, царапаем, со всей силы вжимаемся телами. Том стягивает мои волосы на затылке, и, если бы он не держал меня, я бы уже давно упала.

Между нами запредельное напряжение, от которого вот-вот взорвется воздух. Словно в атмосфере рассеян взрывоопасный газ, а мы — спичка и коробок, готовые воспламениться.

Взрыв будет через три, два, о… Я вдруг слышу, как пищит заправочная колонка, и застываю. Том останавливается, не отнимая губ. Потом так же тяжело, как и приближался, отстраняется. Первую секунду я неосознанно тянусь следом, но потом вдруг понимаю: я не должна. И всего этого тоже не должно было быть.

Его руки, тело и запах пропадают. Я стою, словно окаменевшая, пока Том вынимает шланг из машины и закрывает бак. Слышу, как нас фотографируют, но, когда мы целовались, никаких звуков не было. Неужели я… черт! Какого хрена Том только что сделал?! Щеки вспыхивают, сжав челюсть, я гневно смотрю на него.

Он быстро садится в машину, я следом. В груди бушует буря. Злость скапливается в огромную энергию, готовую разнести все вокруг.

Когда Том отъезжает от заправки, я почти кричу:

— Какого… — задыхаюсь, — хрена ты делаешь?!

— Что значит какого хрена? — возмущается он. — Я делаю то, что должен.

— Ты поцеловал меня! Господи, мы полгода не общались, и теперь ты просто целуешь меня!

Том рявкает, моментально выходя из себя:

— Белинда, черт возьми! Прекрати! — потом делает вдох и говорит: — Если ты забыла, то я должен был тебя поцеловать. Это было в плане.

— В каком, на хрен, плане?

— Для папарацци, Белинда! Они должны были заснять наш поцелуй. Поцелуй, понимаешь? Иначе нафига им сюда ехать, смотреть, как мы держимся за ручки?!

В момент я оседаю, привалившись к спинке кресла. Они должны были заснять поцелуй. Гребаный поцелуй. Черт, конечно. Неужели я не понимала? Неужели, правда, думала, что мы и пальцем друг друга не коснемся?

— Я не знала… — говорю себе под нос. — Мне не говорили, что мы должны будем целоваться.

Или, может, я дура, и всем, кроме меня, и так было понятно, что поцелуй будет? Том молчит, уставившись на дорогу и сжав руль. Отвернувшись к окну, я закрываю глаза. Зачем? Зачем я на это подписалась? Никто не предупреждал, что наши фиктивные отношения должны включать настоящие поцелуи. Если бы я знала… Черт, неужели я, действительно, настолько глупа, что не предположила такого исхода?

Грудь сдавливают рыдания. Еще минуту назад мое сердце трепетало и изнывало от страсти, а теперь разрывается от боли. Мои чувства заставили воскреснуть, а затем убили снова.

Только в этом никто не виноват, кроме меня. Я сама согласилась на все, искренне желая помочь Тому. Но если бы я знала…

Том. Я, молча, смотрю на его напряженное лицо. Смогла бы я отказаться? Вряд ли. Сколько бы боли он ни причинил мне, я все равно люблю его и хочу, чтобы у него все было хорошо.

— Белинда… — вдруг тихо говорит он. — Прости. Не стоило этого делать. Не надо было следовать никакому плану.

Я мотаю головой и отвечаю:

— Все в порядке. Я знала, на что шла.

Глава 3

Пролистнув очередную порцию комментариев под нашими снимками, я читаю: «Отлично. Гребаный педофил!

> Она не ребенок, черт возьми.

>> Это смешно, когда вы говорите, что она не ребенок, когда ей НЕДАВНО исполнилось 18, а ему 33.

>>> Если ты говоришь это, когда совершеннолетний встречается с совершеннолетней, то какой возраст считается законным, умник?

>>>> Мозг не развит полностью до 25 лет. Если бы ей было 25, а ему — 40, вопросов бы не было. Но в их отношениях огромный дисбаланс власти, когда ему за 30, а она едва стала совершеннолетней.

>>>>> Она дочь его продюсера, какой еще дисбаланс власти?»

«О, да. Молодая девушка, смотрящая на мужчину в два раза старше нее восхищенными глазами, когда тот совращал ее с самого детства. Браво! Отличный пример для малолетних фанаток.

> Боже, он был женат на другой женщине, ему было плевать на нее. Она взрослая и может сама решать, встречаться с ним или нет.

>> Ему нужно быть аккуратнее со своими фанатками, которые посмотрят на это и посчитают, что встречаться со взрослыми мужчинами, когда ты очень молода, — это нормально».

«Я точно знаю, что взрослый мужчина не может знать маленькую девочку с самого детства, а потом начать встречаться с ней, когда ей исполнилось 18.

> Он совершенно точно совратил ее.

>> Он был женат в то время, вы все просто ненормальные.

>>> Старики не имеют права встречаться с людьми, которые еще даже не могут пить алкоголь».

«Она выглядит крайне высокомерно, если она думает, что встречаться с ним — это круто, то я могу ее расстроить, он ей в отцы годится, это отвратительно».

«Плиз, скиньте их видео, не могу найти».

> НАПИШИТЕ, КОМУ НУЖЕН ВИДОС, СКИНУ ССЫЛКУ».

«Марта была лучше #вернитеМарту».

> #вернитеМарту».

«Я не знаю, почему, но она мне не нравится.

> Потому что она смотрит на всех, как на говно?».

«Лицо, не обремененное интеллектом».

> Лицо реально какое-то тупое».

«А ему вообще есть о чем с ней поговорить?»

«Посмотрел их видео, почему все о нем говорят? Оно же никакое, девчонка плоская, и ничего толком не видно».

«Она слишком тощая для такой одежды».

«Ну уж, волосы-то можно было привести в порядок, у него что нет денег сводить ее в салон?»

Почувствовав свой предел, я блокирую телефон и откладываю подальше. Утыкаюсь лицом в ладони, глубоко дышу, пытаясь успокоить сердцебиение, и сижу так несколько минут. Ощущение, будто меня унизили. Прокричали гадости вслед и плюнули под ноги. Облили отходами и поглумились над тем, как я теперь выгляжу.

До того, как на меня посыпались тысячи таких комментариев, я и не осознавала, насколько Том известен. Казалось бы, какая разница, кто кого трахнул в туалете? Нет, оказывается, каждый, знающий Тома в лицо, имеет на это свое мнение. Каждый, кто хоть раз слышал его песни, считает важным высказаться. Сделать выводы, посмотрев на несколько фотографий, или по факту нашего порно — и осудить, либо выразить свои предрассудки. Кто-то пишет, что я глупая шлюха, потому что откровенно одета и у меня туповатое лицо. Кто-то — что я всех презираю, потому что якобы смотрю на людей свысока. Могут скинуть член в директ потому, что меня и так дерут на всеобщее обозрение. И даже пожелать мне смерти, аргументировав это тем, что я шалава, которая мечтает набрать популярность за счет публичного секса.

За ночь на меня подписалось около ста тысяч человек, а хэштег с обсуждением нашего секс-видео вышел в тренды Твиттера. Прошли миллионы лет эволюции, общество стало гуманным и высокотехнологичным, но самым интересным для людей по-прежнему остается секс. Если бы человечество высадилось на Марс параллельно с новостью об этом скандале, я уверена, мы были бы популярнее.

Вздохнув, я встаю с кровати и подхожу к своему чемодану. Сегодня утром Том уехал по каким-то делам, связанным с новым альбомом. Я не спала всю ночь и под утро слышала, как он собирался. Интересно, он видел, что происходит в интернете? Мне попалась пара комментариев, где его назвали педофилом. Ему тоже пишут гадости или достается только мне, потому что я девушка?

Откинув ворох вещей (которые я до сих пор не разобрала), я достаю толстый ежедневник с плотной кожаной обложкой и магнитной застежкой, его купил и привез отец, когда в рехабе мне понадобился блокнот. В нем я отмечала пункты программы реабилитации «12 шагов», а еще считала дни трезвости.

Открыв нужную страницу, я следую глазами за числами, которые записывала: от первого дня и до сто девяносто второго, вчерашнего. Взяв ручку, прикрепленную к обложке, вписываю сегодняшнюю дату и номер: сто девяносто три.

Каждый раз, когда мне тяжело или я хочу сдаться, я говорю себе: возьми ежедневник и посмотри, какая ты сильная, как много прошла и какую работу проделала. Сто девяносто три дня, Белинда. После такого ты способна на что угодно.

Ты справилась с собой, Белинда, а значит, справишься и с травлей. Победить себя намного сложнее, чем чьи-то предрассудки, поэтому тебе ничего не стоит это сделать.

* * *

Немногим позже к нам с Томом в номер заваливаются только что приехавшие в Лос-Анджелес «Нитл Граспер». Они окружают журнальный стол, оккупировав диван и кресла, раскидывают на столешнице бумаги, какие-то рисунки, фотографии. Я сажусь поодаль от них и наблюдаю.

Том закидывает ноги на край стола и с характерным пшиком открывает бутылку колы, взятую из мини-бара. Марк, басист, тянется к стопке фотографий, берет их со стола и, нахмурившись, пристально изучает.

— Как тебе эта? — говорит он и протягивает одну из фотографий Тому.

Тот отпивает газировки, внимательно изучая изображение.

— Безусловно, красивая, но это не она.

Том передает фото сидящему напротив гитаристу Джеффу, и тот меланхолично кивает, соглашаясь без пререканий.

— Но из всех вариантов по твоему описанию она подходит больше всего, — не унимается Марк.

Развернувшись к нему, Том говорит:

— Мне нужна не просто модель, понимаешь? Мне нужна та, которая поймет и прочувствует то, что я имел в виду, та, которая станет частью альбома, сольется с ним, станет им самим и просто одним взглядом передаст все, что мы вложили в тринадцать песен.

Отец, стоящий около дивана, складывает руки на груди и закатывает глаза.

— Проще вообще не выпускать этот альбом, чем сделать обложку, которая тебя удовлетворит! — взрывается он.

Том смотрит на него исподлобья.

— Это не вопрос моего удовлетворения, это вопрос целостности альбома! Это произведение, сплетенное из миллиона разных нитей, и если хоть одна из них порвется…

— Если ты не определишься к сегодняшнему вечеру, будем снимать с этой девушкой, — папа кивает на фотографию, которую обсуждали парни. — Уверен, она хорошо справится.

Пока все разговаривают, Бен, барабанщик, носится по комнате из угла в угол не в силах усидеть на месте. Он несколько раз подмигивает мне, играя бровями, а потом пальцами растягивает улыбку на своем лице, как бы говоря: «Улыбнись». Я пытаюсь, но, кажется, получается оскал. Настроение ни к черту, потому что я не могу забыть те комментарии в интернете и постоянно прокручиваю их в голове. Неужели у меня, правда, тупое лицо? Почему никто и никогда не говорил мне об этом раньше? Я даже не думала, что так выгляжу, но десятки одинаковых мнений потихоньку заставляют поверить в это.

Я вдруг замечаю, что Марк и Том о чем-то тихо переговариваются, поглядывая на меня. Нервно поежившись, я начинаю выдумывать, что и они обсуждают мое глупое лицо.

— Так пусть Белинда снимется, — вдруг кидает Бен, от чего у меня все внутри сжимается.

— Ч-что?… — не понимаю я.

Том и Марк поднимают на него глаза, отец тоже смотрит в нашу сторону.

— Да ладно, ни для кого не секрет, что этот альбом о ней, значит, логично, что для обложки лучше всех подойдет она?

Я вжимаюсь в кресло. Что Бен вообще такое говорит? О чем он, черт возьми?

— Раньше это было невозможно, но теперь она здесь, с нами, так почему нет?

Мы с Томом встречаемся взглядами, и я пытаюсь найти поддержку, мысленно умоляя объяснить, что происходит.

— Я против, — отрезает отец.

— Да, Бен, ты прав, — тут же отвечает Том в противовес, — я уже говорил, что Белинда подойдет лучше всех.

Поддавшись панике, я отрицательно мотаю головой.

— Я? О чем вы говорите? Почему я? Я не подойду, я…

Том перебивает:

— Ты слушала альбом?

— Еще нет. И почему это он про меня?

— Тогда послушай и все поймешь.

Я растерянно оглядываю людей в комнате, но никто не спешит объяснить или хотя бы сказать, что это шутка.

— Она не может сниматься, — протестует отец, — она не профессионал, не знает, как это делать, и усложнит всем работу.

Я хмурюсь. Почему это он считает, что я не могу сниматься? Что сложного в том, чтобы просто сделать фотографию? Папа думает, что я не справлюсь с такой простой задачей?

Том вскакивает с дивана, чтобы быть с отцом на одном уровне.

— А с чего ей не знать, как это сделать? Это ее жизнь, ее история, и уж она точно знает, что я имел в виду. Да и зачем искать кого-то, похожего на Белинду, если можно попросить саму Белинду?

Все в комнате обращают взгляды на меня. Папа мотает головой:

— Дочь, не стоит. Ты не знаешь, как это сложно.

— Пап, — останавливаю его, — я понимаю твою заботу, но буду решать сама.

На лице Тома я вижу улыбку, которую он сдерживает, и сразу пресекаю его радость:

— Но это не значит, что я согласна.

Неловко встав с кресла, я оглядываю людей. Надеющегося Тома, недовольного папу и выжидающих участников «Нитл Граспер». Отец думает, что я не справлюсь, но я почти на сто процентов уверена, что смогу. Я бы без колебаний согласилась, не поступи это предложение от человека, который игнорировал меня полгода, а теперь ведет себя так, будто ничего не было. Если я и соглашусь, то только для себя. Сегодня сотни человек написали, что у меня тупое лицо. Получив такой негатив в свою сторону, любой обзавелся бы комплексами, но только не я. Мне всегда было плевать, что говорят другие люди, и пусть их слова ранят, я хочу доказать самой себе: они ничего не значат и никаким образом на меня не влияют.

Так, что жду не дождусь возможности обрадовать всех хейтеров своим «тупым» лицом на обложке. Пусть брызжут слюной, а я посмотрю на них с высоты музыкальных чартов, когда треки из нового альбома начнут покорять весь мир и завоевывать премии. Посмотрим, что в таком случае они скажут. Хотя, мне плевать.

* * *

Отец берет меня за локоть и наклоняется к лицу:

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Это по поводу обложки, да? Пап, я все решила, уже сказала…

Отец оглядывает «Нитл Граспер», которые продолжают обсуждать альбом, но теперь по другим вопросам. Том украдкой поглядывает на нас с папой, явно переживая за то, что тот заставит меня передумать.

— Спустимся в ресторан. Чтобы нам никто не мешал, — заметив обеспокоенность Тома, говорит папа.

Я успокаиваю в себе дикое желание поспорить с ним и соглашаюсь сходить на обед. Я все равно не передумаю и, что бы он ни сказал, останусь тверда в своем решении.

Заняв столик в самом углу, мы напряженно изучаем меню. И я, и он готовимся к разговору и ожидаем чего-то плохого. Мы ведь хорошо друг друга знаем и понимаем, чем все закончится. Сделав заказ и подождав, пока официант отойдет, отец делает глубокий вдох и начинает:

— Бельчонок…

Я смотрю на него исподлобья.

— Я не против обложки как таковой. Я против того образа жизни, который влечет за собой эта творческая работа…

— Пап, я уже в том образе жизни! Я играю роль девушки Тома и, между прочим, это твоя идея!

— Роль этой девушки под моим контролем! — рявкает он. — Здесь, рядом со мной, ты защищена, и никто не в праве заставлять тебя делать что-то лишнее или помыкать тобой! Здесь ты моя дочь, и никто ничего не скажет против! Но если ты идешь дальше и выбираешь какую-то стороннюю деятельность… Белинда, там я не смогу тебе помочь.

Я глубоко вдыхаю, успокаиваясь, и говорю:

— Пап, во-первых, со мной будет Том…

— Я не доверяю Тому, когда дело касается тебя.

— А во-вторых, я никогда не стану делать того, чего не хочу. Ты ведь меня знаешь…

Он кивает, прекрасно понимая, о чем я.

— Да, но есть вещи, которые ты хочешь, но тебе нельзя.

Я резко поднимаю на него глаза.

— Я боюсь за твое здоровье. Боюсь, если тебе понравится такая жизнь… — он морщится и отмахивается. — Ты снова вернешься к зависимости, потому что наркотики и алкоголь будут всегда где-то рядом.

Я поджимаю губы, вдруг понимая, что он, действительно, волнуется за меня и что это вполне оправданно. Официант приносит нам еду и пока расставляет тарелки на столе, я собираюсь с мыслями.

— Пап… — говорю, когда мы остаемся наедине. — Я не вернусь к зависимости, мне не нравится такая жизнь. Просто… послушай, ты видел, что происходит в интернете? Все считают меня никчемной. Я хочу, чтобы люди увидели меня на этой обложке и заткнули свои гнилые рты. Я просто хочу утереть этой массе нос. Они не имеют права так себя вести.

Нахмурившись, отец приступает к обеду. Немного помолчав и обдумав мои слова, он говорит:

— Хорошо, Бельчонок. Я понял тебя, но все же… пожалуйста, будь осторожна. И не подпускай Тома слишком близко. Он не принесет ничего хорошего в твою жизнь.

Натянуто улыбнувшись, я киваю, удержавшись от ответа, что я лучше знаю, что делать. Это зыбкое позволение сфотографироваться с его стороны важнее, чем отстаивание своего мнения.

* * *

Вечером, когда все дела закончены, Том стучится ко мне в комнату и тихо заходит. Я оборачиваюсь на него, отвлекаясь от раскладывания вещей по шкафам. Становится неловко и неуютно, мне до сих пор странно находиться с ним наедине. Как будто что-то не так, как будто меня что-то грызет.

— Белинда… — Том застревает в дверях. — Хотел сказать спасибо.

Аккуратно сложив футболку и засунув на полку, я пожимаю плечами.

— Не за что. Если бы мне самой не было интересно попробовать, я бы не согласилась. Так что преследую исключительно корыстные цели, — хихикаю и улыбаюсь я.

Том тоже улыбается и расслабляется.

— Ты не послушала альбом?

— Я не взяла с собой диск, прости… Слишком много всего случилось, и я очень торопилась.

— Я могу отправить тебе треки в «аймесседж», чтобы ты поняла, что там за настроение.

Я тянусь за следующей футболкой, мну ее в руках и все же не выдерживаю:

— Ты, правда, написал обо мне альбом?

Том замолкает, а потом говорит:

— Я посвятил его тебе.

У меня загораются щеки, горло сжимается, а дыхание сбивается. Что все это значит?

— Понимаешь, то время… — Том делает несколько шагов по направлению ко мне. — Наше время… оно оставило неизгладимый след в моей душе. Я не мог это отпустить и написал альбом. То есть многое я написал, когда был в отношениях с тобой. Все эти эмоциональные качели меня очень вдохновляли.

Я горько усмехаюсь. Так вот чем это было для него — эмоциональными качелями.

— Там все о тебе, каждая нотка, каждое слово. Я так долго держал твой образ в мыслях, что в какой-то момент это стало невыносимо, и мне захотелось освободиться. Это получился отличный альбом. Мы прыгнули выше головы, и я не думаю, что когда-нибудь сможем лучше.

Я закусываю губу, продолжая мять футболку.

— Рада за вас, — коротко говорю я, а внутри остается миллион невысказанных слов.

Том останавливается, словно боится ко мне подойти. Достает телефон, а потом я чувствую вибрацию в кармане.

— Я только что скинул тебе свою душу. Надеюсь, когда ты услышишь ее, то не отвергнешь…

* * *

Вытерев слезы со своего лица, я вытаскиваю наушники из ушей. Чувствую себя буквально растерзанной на кусочки. Альбом получился настолько проникновенным и восхитительным, что мелодии залезли мне под кожу, а слова просочились в кровь. Это было о нас. Не только обо мне. Тут были все его эмоции: непонимание, бессилие, вдохновение, вожделение. Гнев, любовь, отчаяние, страх. Я словно посмотрела на то время со стороны Тома. Поставила себя на его место и поняла, как ему было нелегко. Что для него все это не было игрой, и какую боль я ему причиняла. Это была ужасно мучительная, но нужная мне ретроспектива.

Немного успокоившись, я посмотрела на аудиозаписи в нашей с Томом переписке. В них был номер трека, его название и название альбома. Не веря своим глазам, я набрала сообщение:

«Альбом называется Передозировка?»

И отправила. Ответ пришел незамедлительно:

«Да».

Глава 4

Мне выдают новую пару белья, тапочки и халат. Я переодеваюсь в своей личной гримерке, куда позже приходит визажист. До этого момента я не знала никаких деталей, но выяснилось, что сниматься я буду в белье. В планах на обложке должен быть мой портрет, и никаких лишних деталей — в том числе и ворота футболки. Для меня не было бы никаких проблем, если бы не один нюанс.

Мои шрамы.

Толстые розовые припухлости на бедрах, которые невозможно никаким образом скрыть, если выходить на фотосессию в трусах. Руками такое не прикрыть, да и тогда я не смогу позировать. А показывать их огромной куче людей… я не готова.

Ко мне приходит гример, чтобы подготовить образ: размазывает тушь по щекам, будто я плакала. Аккуратно рисует ссадины на скулах, растушевывает малиновый тинт на губах, чтобы они выглядели опухшими. Сверху наносит блеск. Дальше на очереди плечи и ключицы — на них появляются розовато-фиолетовые потертости. Немного красной краски — и вот мои костяшки рук и колени разбиты.

Встав со стула и оглядев себя в зеркало, я вижу привлекательную, здоровую девушку с разрисованным лицом. Сидя на наркотиках, я так не выглядела. Я была ужасно худой, с серой поврежденной кожей и больными глазами. Это неправильно — делать вид, что, будучи наркоманом, можно выглядеть красиво, но… иначе это не будет продаваться. А этот альбом нужно продать.

Накинув на себя вафельный халат, я отправляюсь на площадку. Менеджер съемки указывает мне, где можно присесть, но я отказываюсь и оглядываюсь в поисках Тома. Он настоял, что должен все контролировать, и ему на несколько часов освободили плотное расписание, но он все равно не успел к началу.

Когда Том появляется, все взгляды обращаются на него. Он вместе со своим менеджером Аароном обходит каждого человека в комнате, здоровается и перебрасывается парой фраз, прежде чем подойти ко мне.

— Ну что, готова? — говорит мне Том, улыбаясь.

— Можно сказать тебе кое-что… — тихо отвечаю, потянув его в сторону подальше от всех.

— Не говори, что ты передумала…

— Нет.

Остановившись, я задираю голову, глядя на него.

— Такое дело, смотри… — я откидываю халат, демонстрируя обнаженную ногу. — Можно я надену джинсы? Просто… я не хочу их никому показывать. Надеюсь, ты понимаешь…

Том разглядывает мое бедро, а потом коротко кивает, без слов возвращаясь обратно на площадку. Он подходит к фотографу и говорит с ней, они оба улыбаются, смеются. Потом говорит что-то другим людям, и происходит странное: все находящиеся в комнате постепенно покидают ее. Я хмурюсь, делая пару шагов вперед, и замираю.

Фотограф передает Тому камеру, которую тот вешает на шею. Она показывает ему что-то в настройках, а потом тоже выходит. Мы остаемся вдвоем.

— А, то есть так можно было, да? — говорю я ему, выходя из тени.

— Можно как угодно, если очень хочется, — подмигивает Том.

— Я имею в виду… это же их работа. А ты взял и выставил их.

— Ну, им платят, а что именно они будут делать — это уже наше решение. В пределах допустимого, естественно.

Я усмехаюсь. Том смотрит в малюсенькое окошко камеры, поднеся ее к лицу и прикрыв один глаз, а я не свожу взгляд с него. С фотоаппаратом в татуированных руках он выглядит очень сексуально. Это, конечно, не сравнится с гитарой, но пока что мне хватает и этого…

— Эй, Белинда? — Том выдергивает меня из мыслей и кивает на выставленный у стены белый фон, как бы намекая мне.

Скинув халат прямо на пол, я прохожу под софиты. Искоса наблюдаю за реакцией Тома — он оценивающе ведет по мне взглядом снизу вверх, от самых пяток и до макушки. Когда понимает, что я смотрю на него в ответ, просто делает вид, что ничего не было, и говорит встать в нужное место.

— А ты умеешь этим пользоваться? — я указываю на фотоаппарат.

— А ты удивлена? — подначивает он меня.

— Я просто никогда не видела, чтобы ты фотографировал.

— Это мое тайное хобби.

Он усмехается, и я не понимаю, шутка это или правда, но решаю не уточнять. Придерживая объектив, Том направляет камеру на меня. Не сдержавшись, я улыбаюсь, а потом хихикаю, закрывая лицо от внезапного смущения. Меня ослепляют вспышки, и Том тоже посмеивается.

— Детка, ты, конечно, очень красивая, когда улыбаешься, но нужно, чтобы ты была немного грустная.

Я начинаю хохотать в голос. Несмотря на мой смех, он продолжает меня фотографировать.

— Я полгода на антидепрессантах и уже разучилась быть грустной, — я вскидываю руки.

Том отворачивается от камеры.

— Давай сядем, — он указывает на пол и опускается вниз.

Я повторяю за ним, подгибая колени и опираясь на руку. Я пытаюсь быть серьезной — наклоняю голову и смотрю в камеру из-под бровей, как все те модели, записи съемок которых я видела в интернете. Том прицеливается, фотографируя.

Потом смотрит на меня поверх камеры и говорит:

— Эй, не надо так делать.

— Как — так? — дурачусь я.

— Не копируй никого. Будь собой.

— А собой — это какой?

Том прикрывает глаза, делая вид, что злится, но на самом деле я вижу, что его это тоже забавляет.

— Собой. Безбашенной, бесстрашной, немного безумной.

— О, так вот, значит, какая я в твоих глазах? Безумная?

— Ты, правда, такая. Разве я не прав?

Я закусываю губу, с сожалением глядя на него. Тебя не было слишком долго, Том.

— Не прав, я не такая. Я изменилась.

— Брось, люди не меняются. Ты все та же сумасшедшая девчонка, которую я полюбил.

Моя челюсть непроизвольно сжимается. Черт, ну зачем это вспоминать? Чтобы делать мне больно?

— Это в прошлом.

Я чувствую, как Том понимает, что зашел за черту, которую переступать было нельзя. Он оставляет фотоаппарат болтаться на шее и подползает ко мне.

— Детка, послушай, — Том берет меня за руку. — Ты все та же, иначе ни за что не согласилась бы участвовать в этом дурдоме. Ты все также готова на сумасшедшие поступки, только теперь в них сомневаешься. И в себе самой тоже. Но это нормально. Я тоже смелый, только когда нетрезвый.

Ощущаю прикосновения его шершавых подушечек пальцев к моим рукам. Кто действительно остался прежним — так это Том.

— Ты долбаный манипулятор, который не может без прикосновений.

Он сжимает мою ладонь, и я вдруг вспоминаю, как мы целовались на заправке.

— Со вторым согласен, а вот с первым…

Я закатываю глаза.

— Настоящий манипулятор никогда не признает, что он манипулятор.

Том опускает глаза, смотрит на мои шрамы, я сглатываю. Это наша общая тайна и никто, кроме него, про них не знает.

— До сих пор немного болят, — вырывается у меня. — Они такие ужасные. Нет ни одной минуты, чтобы я не жалела о том дне.

Я чувствую, будто освобождаюсь от тяжелого груза. Единственный человек, который смог бы понять, о чем я говорю, — это Том. Потому что в той ситуации нас было двое.

— Я бы тоже хотел, чтобы этого не случилось, — шепчет он, касаясь одного из шрамов пальцами. — Я многое сделал неправильно. Тот день случился по моей вине.

Он встряхивает головой.

— Но не думай, что они ужасные. Это твое тело. Оно сделало это, чтобы спасти тебя. Надо его благодарить.

Я облизываю губы.

— Мне сказали, со временем они посветлеют, но все равно будут заметны.

Том кладет ладонь мне на бедро и осторожно поглаживает.

— Они тебя не портят.

— Я знаю. Но мне будет стыдно, если кто-то увидит их. Я не хочу этого. Они будто говорят обо мне то, что люди не должны знать.

— Это нормально, если ты хочешь оставить личное при себе.

Я перевожу взгляд с его руки на моем бедре на лицо. Том так близко, словно испытывает мои чувства на прочность. Влюблюсь снова или нет? Наверное, ему невдомек, что моя любовь и не проходила.

— Позволь кое-что сделать… — он достает тюбик из заднего кармана.

— Что это?

— Бутафорская кровь. Взял у гримера, когда пришел.

Том тянется ко мне и проводит кровавым пальцем по губам. Внимательно смотрит, как бы оценивая образ.

— Начинаем? — спрашивает он, показывая на фотоаппарат.

Я, молча, киваю.

Этот разговор будто бы отправляет меня в прошлое. В ту жизнь, полную драмы, трагизма и надрыва. Вечных эмоциональных качелей, наших ссор и моих срывов.

На время съемки я снова становлюсь той девушкой, которой, кроме Тома и очередного кайфа, ничего не было нужно. Той, которая была на всех обижена и плевала на нормы морали. Той, которую он полюбил…

Повернув голову в камеру и выставляя на передний план плечо, я бросаю в объектив безразличный, но вызывающий взгляд.

Том улыбается, глядя на меня, и начинает снимать.

Развернувшись к нему корпусом, я смотрю сверху вниз и расслабляю плечи. И тут я чувствую — это оно. А Том, ползающий по полу с полусогнутой спиной и старающийся не упустить ни одного моего движения, — тому подтверждение.

Потом я сажусь боком и обнимаю колени. Подпираю голову рукой, запуская пальцы в волосы. Я меняю позы, взгляды, настроения. Становлюсь собой, какой была полгода назад. Это странно, но я чувствую, что те времена начинают обретать смысл.

— Белинда, это нечто, — восхищается Том.

Его слова зажигают меня и окрыляют. Я ощущаю прилив вдохновения и удовлетворения и продолжаю работать.

Тому нравится. Мы с ним словно сливаемся в единое целое, понимаем друг друга с полуслова.

Он предлагает мне позы, и я слушаю его, при этом привнося что-то свое. В какой-то момент расстояние между нами сокращается.

— Позволь я… — Том касается моего плеча, а потом спускает с него лямку лифа. — Мешает кадру.

Я усмехаюсь, но ничего не говорю. Долбанный провокатор. Не дожидаясь его дальнейших действий, снимаю вторую бретельку сама.

Целый час пролетает, как десять минут. Под конец съемки мы с Томом теряем рабочий настрой, смеемся и шутим, валяем дурака, совсем не обращая внимания на камеру. Потом я накидываю на себя халат, а Том зовет съемочную группу обратно. Пообещав показать мне снимки позже, он отправляет меня смывать макияж, чтобы не терять время, пока сам будет обсуждать что-то с фотографом. Я повинуюсь и ухожу в гримерку.

* * *

«Я в шоке, что он выбрал это».

«Ужас, одни кости. Обглодыши».

«Глупенькая, по взгляду видно».

> Это еще раз доказывает, что всем этим известным мужикам не важен интеллект, им лишь бы было что еб*ть:)»

Склонившись над телефоном, я провожу пальцем по экрану, пролистывая комментарии под нашими снимками.

«Да она ни черта не понимает. Она слишком глупа, чтобы понять».

«Из умений явно только брать в рот».

«На лицо дебилизм в прогрессирующей форме».

«Что у нее с лицом?? ЖЕСТЬ».

«Лучше закрывать рот хоть иногда, Белинда, а то мало ли, что туда может залететь:)»

«Ей-то член, например, хотя мы знаем, чей, хах».

«Тупица».

— Ты готова? — слышу я неподалеку и вздрагиваю.

Подняв глаза, вижу в дверном проеме Тома. Я резко блокирую телефон, чтобы он ничего не увидел. Хотя, что я скрываю? Как будто он не знает, что происходит в интернете, и все называют меня тупой.

— Да, — говорю я. — Жду тебя.

Том проходит в комнату и падает на диван рядом со мной.

— Фотографии просто космические, — его глаза горят, на лице улыбка. — Всем очень понравились.

Почувствовав радость от его восторга, я тоже улыбаюсь и прошу показать их мне. Том достает айфон и листает снимки. На секунду у меня перехватывает дыхание. Я красивая. Я никогда не видела себя такой красивой. Это, правда, я? Их точно никто не ретушировал?

Обработать столько кадров за такое количество времени невозможно. Я нравлюсь себе, и это настолько забытое чувство, что хочется плакать. Я абсолютно всем довольна и ничего не хочу менять в этих фотографиях. Том останавливается на одной:

— Думаю, вот эта будет смотреться на обложке лучше всего.

Я забираю из его рук телефон, чтобы рассмотреть снимок. Это один из тех кадров, где я сижу полубоком с выставленным на передний план плечом. Мои волосы пышные, с выгоревшими прядями, светлые на фоне загорелой кожи. Они лежат немного хаотично и по бокам прикрывают лицо — будто я отправилась на фотосессию сразу после хорошей взбучки, но все равно осталась красивой по всем голливудским канонам. Искусственная кровь, оставленная Томом у меня на губах, как бы говорит: «Я, конечно, бедовая девчонка, но все равно кинозвезда».

Мои глаза на снимке блестят, а выражение лица такое трагичное, будто через секунду после вспышки я бросилась в слезы. Я безоговорочно верю себе на этой фотографии: несчастная девушка сломлена, живет только ради дозы и смертельно от этого устала. Я верю, что она пережила многое.

Это словно весь мой полученный опыт и все воспоминания, показанные в одной фотографии. Это искусство. И теперь я понимаю, почему оно так ценно.

Медленно подняв глаза на Тома, я вижу, что он в абсолютном нетерпении и жаждет моей реакции.

— Это… очень красиво. Ты прав, она идеальна для обложки.

Он широко улыбается, забирая у меня телефон.

— Ты красива, — говорит Том, наклоняясь надо мной. — Прекрасная получилась фотография.

От стеснения я опускаю взгляд в пол.

— Ты тоже неплохо поработал.

Том ухмыляется и начинает рассказывать, как он хочет обработать эту фотографию и как видит обложку в целом. Я же погружаюсь в свои мысли: если я такая красивая, почему столько людей пишет, что я тупая? А если их настолько много, значит, они правы? Я, правда, глупая? Если нет, то почему мое лицо так выглядит?

— Эй, Белинда? — зовет Том. — Ты чем-то обеспокоена?

Посмотрев на него, я задумываюсь и понимаю, что, действительно, переживаю.

— Слушай… — я поворачиваюсь к нему всем телом, — я выгляжу глупо?

Том улыбается, но в то же время хмурится.

— Что? Нет, ты хорошо выглядишь.

— Я имею в виду, я глупая? У меня тупое лицо?

На секунду он зависает, а потом поджимает губы, слегка опуская голову.

— Ты это в интернете прочитала?

Я горько улыбаюсь, перебирая край рукава. Сложно было не прочитать, когда это валится на тебя со всех сторон. Скользнув пальцами по моему предплечью, Том берет меня за руку:

— У тебя красивое лицо. Никто не будет этого отрицать, у всех есть глаза.

— Красивое не значит не тупое.

— Я не собираюсь убеждать тебя в обратном, как ребенка.

Я вздыхаю, понимая, что это глупо: зачем ему спорить со мной и что-то доказывать.

Том переплетает наши пальцы, а я сжимаю его ладонь.

— Я просто начинаю задумываться, что не так с моим лицом, — я вздыхаю, — может, я что-то о себе не знаю? Мне стоит выглядеть как-то по-другому? Я хожу с открытом ртом?

Том заливается смехом.

— Что? Ходишь с открытым ртом? Ну, не знаю… когда ты говоришь, ты его открываешь. А так я не смотрю на твой рот, смотрю на тебя в целом.

От его смешков мне становится легче. И, правда, какая глупость. Открытый рот… Люди ищут причины придраться. Мы долго смотрим друг на друга, но эту идиллию разрушает звонящий телефон. Том отвечает, а потом говорит, что наша машина приехала, и мы можем отправляться в отель.

Направляясь по коридору к выходу, я говорю:

— Моя мать говорила мне, что я тупая. Наверное, поэтому комментарии меня так задевают.

Том становится серьезным.

— Бельчонок… — говорит он, и в моем животе взлетают бабочки. — Во-первых, не читай это. Если будешь слушать каждого, сойдешь с ума. Во-вторых, ты — это не то, что кто-то пишет, ты — это твоя воля, твои решения и твой выбор. Черт возьми, ты — человек, а не комментарий в интернете. Знай о себе правду и никогда в ней не сомневайся. Ты красивая. Ты не глупая. Может, бесшабашная, но им-то откуда об этом знать? Они с тобой не знакомы.

Я улыбаюсь, толкаю дверь, ведущую на улицу, и делаю шаг вперед, собираясь ответить, но вдруг спотыкаюсь. Меня оглушают крики людей и ослепляют миллионы вспышек так, что я теряюсь в пространстве. Прикрывшись рукой, я понимаю — это папарацци, и они обступили меня со всех сторон. Паника подскакивает до критического уровня, и, если бы не рука Тома, затянувшая меня обратно в здание, я бы, наверное, упала замертво. Второй рукой он с силой захлопывает дверь и замирает.

Я тяжело дышу.

— Черт… — громко выдыхаю я.

Развернувшись к Тому, я замираю от его растерянности.

— Вы говорили, они будут снимать нас только по договоренности! Что мы будем заранее знать, когда они рядом!

Он мотает головой.

— Я понятия не имею, что они здесь делают.

Поморгав, я кладу руку на грудь, пытаясь успокоить сердце. Том, аккуратно подступивший к двери, прислушивается.

— Кажется, нам нужна круглосуточная охрана, — говорит он.

— Мне страшно, как мы пойдем туда?

Паника поглощает, я начинаю метаться из стороны в сторону и задыхаться. Том останавливает меня и кладет руки на плечи.

— Так, успокойся, — он смотрит мне в глаза. — Там до машины десять метров. Спокойно пройдем, я тебя защищу.

Мое лицо горит, и я кладу на щеки ледяные руки, пытаясь себя отрезвить. Я не накрашена, у меня красные глаза и несколько прыщей на подбородке — меня бросает в дрожь от того, что такие фотографии разойдутся по всему интернету.

— Слушай, — Том привлекает мое внимание. — Ничего им не говори, на вопросы не отвечай, на провокации не реагируй. Если вдруг кто-то дотронется до тебя, не делай ничего в ответ.

Я судорожно киваю.

— И не отходи от меня.

Он обнимает меня за плечи, прижимая к груди. Резко дергает дверь и ступает на улицу.

Я прикрываю глаза ладонью, защищаясь от вспышек. Нам не дают пройти — и Том буквально раздвигает людей рукой и своим телом. Я не понимаю, как он идет, потому что не вижу вообще ничего. Меня слепит так, что слезятся глаза. Люди кричат прямо в уши, что-то спрашивают, но их голоса сливаются в один сплошной шум, и я не могу разобрать ни слова. Различаю только, как Том говорит «расступитесь» и «дайте пройти». Люди так близко, что я касаюсь их одежды, фотоаппаратов, рук, волос.

Кажется, будто это никогда не закончится, но вдруг мы во что-то упираемся — машина. Том с усилием открывает дверь, расталкивая репортеров в стороны — и я без промедления оказываюсь внутри. Он забирается следом, и фотографы едва не засовывают руки с камерами к нам в салон. С трудом закрывшись, мы медленно выезжаем на дорогу, пока нас пытаются снять сквозь окна автомобиля.

Я стираю слезы с глаз, Том видит это и явно пугается. Я не хочу ничего говорить в свое оправдание, у меня до сих пор сердце бьется так, будто сейчас выпрыгнет из груди. Потянувшись, Том находит мою руку на сиденье и сжимает ее, как бы говоря: «Я с тобой».

Глава 5

По дороге до отеля Том сообщает нашим менеджерам и отцу о произошедшем: говорит по телефону, ругается, спорит. Я не совсем понимаю, о чем идет речь, потому что в голове стоит шум. Единственное, что точно ясно: ситуация вышла из-под контроля. Так быть не должно. По крайней мере, все говорили, что такого не будет.

Меня уверяли, что это лишь театрализованное представление, со всеми согласованное. На каждом шаге мы будем главными. Но по ошарашенному лицу Тома я могу сказать точно — сейчас главным он не был. Его так же застали врасплох, как и меня.

Когда мы приезжаем, Том предлагает мне пойти в комнату, чтобы отдохнуть, но я отказываюсь: хочу поговорить с папой. Мы вместе заходим в его номер, где отец уже ждет нас. Его руки сцеплены, взгляд тяжелый. Вместо приветствия он говорит:

— Кто-то слил ваше местоположение журналистам.

— О, да ты гений, — иронизирует Том. — Как понял?

— Прекратите, — обрываю я их спор и обращаюсь к отцу: — Объясни, как это произошло?

Отец садится на диван напротив.

— У нас есть контракт, — начинает он, — с определенным агентством. Мы заранее сообщаем папарацци, где будем, и утверждаем позиции, с которых будет вестись съемка. Это взаимовыгодное сотрудничество: нас никогда не поймают врасплох, а они смогут продавать эти снимки и получать деньги.

Я киваю. Это все и так знают.

— Но есть еще другие, — встревает Том, залезая в мини-бар и вытаскивая оттуда стеклянную бутылку колы.

— Да, другие агентства и независимые фотографы… Но они не снимают всех подряд, только тех, на чьи снимки очень высокий спрос.

Том открывает колу и делает глоток, а затем говорит:

— Ну, знаешь, Кайли Дженнер или Ким Кардашьян…

Папа подтверждает, кивнув.

— Вот я и не понимаю, каким боком тут мы? — продолжает Том.

— Этот скандал, — папа устало трет глаза и переносицу, — обрел слишком большую огласку. Никто не предполагал, что он так бомбанет.

Том, вздыхая, падает на диван и откидывает голову на спинку.

— С завтрашнего дня у вас будет постоянная охрана. И, Белинда, — папа смотрит на меня очень серьезно, — лучше без дела никуда не выходить.

Я, молча, киваю. Конечно, черт возьми, я и не собиралась. Если меня будут преследовать — я лучше запрусь в номере и проведу там остаток жизни, чем позволю своим ужасным снимкам ходить по интернету.

— И что нам теперь делать? — спрашиваю я, вскидывая руки. — Как прекратить это преследование? С ними тоже можно заключить договор?

— Нет, нельзя. — Том мотает головой. — Мы можем договориться с несколькими, но со всеми не получится. Когда речь идет о снимках, за которые отвалят кучу бабла, никто не будет соблюдать уговоры. — Он презрительно морщится.

Я сглатываю. За мои снимки кому-то будут платить? За мои? Платить?

— Мы можем попытаться избежать утечки информации. Кому-то на съемочной площадке заплатили за передачу сведений, поэтому вас подловили прямо у выхода. Нужны меры безопасности, но это сложно, — говорит папа.

— Все продажные, — подытоживает Том.

Закусив губу, я мотаю головой.

— Получается, бороться с этим бесполезно?

Отец успокаивает меня:

— Мы наймем охрану, и они не подойдут к вам ближе, чем на метр.

Метр — это чертовски мало. Всего лишь вытянутая рука.

— Еще есть новости по поводу видео, — неохотно продолжает он.

Мы с Томом сразу понимаем, о каком видео идет речь.

— Мы выяснили, что оно было загружено на сайт из Нью-Йорка.

Том закатывает глаза, как бы давая понять, что это и так ясно.

— Человека, который это сделал, вычислить сложно. Наша команда установила ай-пи адрес, можно найти устройство, но даже при таком раскладе привязать загрузку к конкретному лицу почти невозможно.

— А что насчет того бара? — встреваю. — Какого черта в туалете была камера? Это противозаконно.

Отец кивает.

— С этим уже разбираются.

— Это все какой-то сюрреализм! — Я прикрываю глаза. — Человек, который сделал это, должен быть наказан. Он ведь получил за это деньги… Много денег, там были миллионы просмотров.

Какое-то время мы молчим, осознавая масштаб проблемы. Потом Том спрашивает:

— Хочешь найти его? Подать иск?

— Ну, разумеется! — взрываюсь я от глупых вопросов.

Том внимательно смотрит на меня и кривит губы.

— Ну, разумеется… это бесполезно.

От услышанного я сначала впадаю в ступор, а потом начинаю злиться.

— Ты в своем уме? Он должен быть наказан!

— и чего ты этим добьешься? — пожимает плечами Том. — Компенсации? Она тебе нужна? Тебе нужны суды? Белинда, все уже видели наш секс, и нам никогда не удалить его отовсюду, так какой в этом смысл?!

— Показать другим, что так делать нельзя! Чтобы больше никто никогда не попал в такую ситуацию!

— Боже, да не строй из себя альтруистку… Это ничем никому не поможет. Такие ситуации происходили, происходят и будут происходить. Ты хочешь возмездия, но оно невозможно. Никто не сотрет людям из памяти этот ролик. Мы только потратим нервы и время, и неизвестно, сделаем ли лучше.

— Ты предлагаешь оставить все как есть?

— Да, я предлагаю оставить все как есть.

Отец качает головой.

— Нет, Том. Она права. Такие действия должны нести за собой последствия.

Том чуть ли не рычит, вскакивая с дивана.

— Тогда занимайтесь этим без меня. Я просто хочу делать свою работу, хочу выпускать альбомы и писать музыку, я не хочу погрязать в скандале.

Я закрываю лицо ладонями, ставлю локти на колени.

— Мы уже в скандале, — говорю я ему. — Это везде! Весь интернет этим заполнен! Мы в топе поисковых запросов и в топе Твиттера!

— Без меня, — повторяет Том, поднимая руки. — Меня не втягивайте.

Через секунду за ним закрывается дверь, оставляя после себя холодный порыв воздуха.

— Бельчонок, — отец присаживается рядом со мной, — я сделаю все, чтобы тебя защитить, — и прижимает к себе.

Я утыкаюсь носом ему в плечо.

— Спасибо, пап.

* * *

Я третий час листаю Тикток: просматриваю одни и те же тренды от разных людей миллион раз подряд. Одинаковые треки въедаются в подкорку, и в мыслях не остается ничего, кроме них. Котики, рецепты, макияж — мои мозги скоро потекут из ушей. Но я не против: когда смотрю короткие клипы, которые любезно подбирает для меня нейросеть, то ни о чем не думаю, а самое главное — не вижу никаких комментариев о себе или о нас с Томом.

Сегодня ночью я не смогла уснуть, потому что тревога от случившегося днем заполнила грудь и не давала нормально дышать. Я то и дело задыхалась, когда снова и снова прокручивала в голове нашу прогулку к машине после фотосессии. Я мучилась и ворочалась с боку на бок, а потом просто зашла в Тикток и пропала. Не осталось ни мыслей, ни тревоги, ни эмоций. Только тупое поглощение быстрого контента.

Я прокручиваю ленту и вдруг замираю. Внутри все холодеет и оглушающе трескается. На экране я вижу нас с Томом, и поначалу мне кажется, что я начала бредить, но нет. Это наша с ним «проходка до машины», залитая в Тикток и набравшая уже двадцать пять тысяч лайков.

Мы в толпе журналистов. Том, прижимающий меня к себе и защищающий от людей. Я, спрятавшаяся в его объятиях и закрывающая лицо рукой. Подпись под видео гласит: «Это любовь».

С бешено стучащим сердцем я закрываю приложение. Что за хрень?! Я едва не подпрыгиваю в кровати, садясь в позу лотоса. В ушах звенит. Боже, боже, боже… это везде, это меня преследует. Я готова завыть от ужаса происходящего.

Потом я понимаю… «Любовь»? Там было написано «любовь»?

Дверь моей комнаты открыта — и я вдруг отчетливо слышу шум из гостиной. Сначала я пугаюсь, едва не закричав, но потом вижу Тома, выходящего из своей спальни. Я смотрю на время — три часа ночи.

— Ты чего не спишь? — громко спрашиваю сквозь помещение.

— Мать твою! — вздрагивает он и подпрыгивает.

Из меня вырывается смешок, потом еще один. Я пытаюсь сдерживаться, но все же начинаю смеяться.

— Белинда! — грозит Том сквозь мой хохот. — Ты зачем так пугаешь?! Тут темно и тихо, и должно было так оставаться!

Я спрыгиваю с кровати и направляюсь к нему. По пути тянусь к выключателю, чтобы зажечь свет, но Том останавливает меня и просит оставить комнату в темноте.

Плюхнувшись на диван, я говорю:

— Ты тоже меня напугал. Люди в три часа ночи обычно спят.

— Вот именно, — укоризненно отвечает он.

— Я Тикток смотрела, — бросаю я, наблюдая за черным силуэтом Тома в темноте.

— До трех ночи? — недоумевает он.

Пожимаю плечами.

— А с тобой что?

— У меня бессонница, — Том подходит к окну и открывает одну створку, вдыхая свежий ночной воздух.

Подумав, я решаю не уточнять, что он имеет в виду, но Том словно чувствует мой невысказанный вопрос.

— Это мой диагноз, — говорит он, не отворачиваясь от окна. — Следствие болезни. Иногда мозг буквально не хочет переходить в состояние покоя и работает на износ, постоянно гоняя мысли туда-сюда.

— А лекарства? У тебя же наверняка они есть.

Я вспоминаю рюкзак, набитый таблетками, который нашла у него в Амстердаме.

— Снотворные? Нет, спасибо, я потом не проснусь. Проще всю ночь провести так.

Я подтягиваю к себе ноги, чувствуя прохладу, потянувшуюся по полу, обнимаю колени и говорю:

— Я не могла заснуть из-за тревоги и зашла в соцсети, чтобы отвлечься. Стоило только выйти, снова чувствовала страх. В итоге просидела так до трех часов.

Не закрывая окно, Том уходит в спальню и возвращается с сигаретами. Зажав одну между зубов, говорит:

— Ты же не против?

Я отмахиваюсь:

— Пожалуйста.

Оранжевое пламя зажигалки на пару секунд подсвечивает его лицо, появляется красный огонек на конце сигареты. Благодаря уличному свету я вижу, как Том курит, выдыхая серый дым в окно.

— Я увидела там нас. То, что сегодня сняли около студии. Выглядело дико.

Том усмехается. Для него-то это не в новинку — наблюдать за тем, как твои видео и фото вирусятся на огромную аудиторию.

— Тебя это не тревожит? — аккуратно спрашиваю я, пытаясь найти понимание и поддержку.

— Тревожит, поэтому я не заходил в интернет с того самого момента, как нам отправили видео.

Я облизываю губы. Представить себе не могу, как можно так долго не проверять социальные сети.

Том щелчком откидывает дотлевшую сигарету и захлопывает окно. Я слежу за его темным силуэтом, как он подходит ко мне и почему-то садится на пол, в ноги. Том откидывает голову на диван рядом со мной и тяжело вздыхает.

— Я понимаю, что происходит в интернете, потому что со мной уже случалось подобное. Когда мы с Мартой разводились, на меня вылилась куча дерьма. Это толкнуло меня в депрессивный эпизод, а потом несколько месяцев его ухудшало. Я не захожу, потому что знаю — мне это навредит, а я не могу позволить себе хандрить, у меня очень много работы.

После минутного молчания я говорю:

— Ничего себе. А я думала, тебе все равно.

— Конечно, нет. Кому бы было все равно?

Я пожимаю плечами, искренне удивившись его словам.

— Мы с тобой так давно не общались, — вдруг говорит Том, и я вижу блеск его глаз в темноте.

Да, потому что ты забыл обо мне на полгода, хочется ответить ему.

— Как твои дела? Ты общаешься с матерью? — Он приподнимает голову в мою сторону, но потом снова опускает, зажмурив глаза, словно от боли.

— Эм… нет. Конечно, нет. После работы с психологом я решила прекратить с ней всякое общение. Один раз она приезжала ко мне в клинику. Она все та же, ни капли не изменилась. Мне нельзя ее видеть, потому что она что-то вроде… триггера для меня. Стоит ей что-то сказать, и у меня срывает предохранитель.

Том слегка кивает моим словам.

— Больше я с ней не пересекалась, но знаешь, иногда…

Я замолкаю, размышляя, как он отреагирует на то, что я скажу. Но потом вспоминаю, что это Том. Он всегда на все реагирует нормально.

— Иногда мне кажется, что она за мной следит. Как будто я вижу ее в толпе, а потом она исчезает. Я знаю, звучит глупо, возможно, это последствия употребления и у меня паранойя, но я, правда, ее вижу.

Том вытягивает руку и касается моей ноги, успокаивающе поглаживая.

— Здесь она тебя не достанет.

— Надеюсь, — усмехаюсь я.

— У меня ужасно болит голова, — признается Том.

— В спальне есть анальгетик. Принести?

— Нет, лучше погладь меня по волосам.

Меня удивляет такое открытое предложение потрогать его, но, видимо, голова у него, действительно, болит очень сильно. Я вытягиваю ноги, спуская их с дивана, и Том сразу устраивается между них.

— Мне надо поспать, тогда все пройдет. Кажется, она сейчас расколется, — тяжело вздыхает он, и в его голосе я слышу мимолетное отчаяние.

— Она в надежных руках, — успокаиваю я, зарываясь пальцами ему в волосы.

Я нежно массирую голову Тома, едва касаясь кожи кончиками пальцев и перебирая жесткие пряди. Я знаю, это приятно, и рада хоть немного облегчить его состояние.

— Лучше?

— Да, продолжай.

Я пристраиваю ноги ему на плечи, а он сжимает мои щиколотки пальцами. У меня срывается дыхание от того, насколько эта поза интимна, и как естественно мы в ней оказались. Как будто делаем так всю жизнь. Как будто можем так друг друга касаться.

Глава 6

В этот день я просыпаюсь от жуткой боли в шее. Медленно сажусь, растирая ее ладонями, и понимаю, что провела ночь на диване, уснув на жесткой маленькой подушке. Я под одеялом, но совершенно не помню, как оно тут появилось, и как я вчера вырубилась. Нет никаких сомнений, что это Том уложил меня и накрыл. Нашарив телефон под подушкой, я смотрю на время: уже обед. Том наверняка ушел рано утром.

Потянувшись, встаю и направляюсь в ванную. «Нитл Граспер» сейчас занимаются продакшеном нового альбома: дают интервью, делают фотосессии для журналов, снимают клипы. Их график расписан буквально по минутам. Том уходит рано утром и возвращается к ночи — наши встречи происходят только тогда, когда я включена в его расписание. Естественно, ведь для этого я здесь и нахожусь — чтобы быть частью его работы.

Подойдя к раковине и открыв воду, я бросаю взгляд в зеркало. И почему я снова о нем думаю? Я не должна зацикливаться, ведь давно это решила, еще в рехабе. Я ему не нужна. Если бы была — он наверняка вспомнил бы обо мне.

Обида съедает меня изнутри. Почему он это сделал, почему оставил и даже не навестил? А теперь, когда мы вынуждены находиться вместе, зачем неоднозначно трогает меня? То, что ночью он гладил меня по ногам, — это ведь не дружеский жест и не жест заботы, так? Ты не трогаешь человека в интимных местах, если вы просто приятели. Хотя стоит отдать Тому должное — его прикосновения всегда аккуратны. Ноги — это ведь не грудь и не зад. Или я что-то себе придумала?

Я умываюсь, чищу зубы — и вспоминаю о вчерашнем видео.

«Это любовь», — было написано там.

Что имелось в виду? Сердце гулко постукивает, когда я думаю, что с такой подписью видео выложили не потому, что хотели оскорбить нас. Тогда почему? Я не могу представить, что двадцать пять тысяч человек лайкнули это, потому что мы им на самом деле понравились. Я охотнее поверю в то, что все они нас ненавидят.

Ужаснувшись масштабом происходящего, я заканчиваю умываться. Следующие полдня думаю о видео — и в какой-то момент все-таки решаю посмотреть его еще раз.

Без труда найдя нужный отрывок, я нажимаю на него, пересматриваю, а потом захожу в комментарии.

«Они такие милые».

«То, как он защищает ее, — лучшее, что я видела за последний год».

«Что бы кто ни говорил, она ему подходит».

«Она такая красивая…»

«Лучшая пара во всем интернете»

«Если мои отношения не будут такими, то зачем они вообще нужны?»

Почувствовав жар в груди, я прикрываю глаза и пытаюсь осознать увиденное. Они любят нас? Неужели кто-то написал что-то хорошее? Неужели двадцать пять тысяч человек лайкнули это, потому что мы, действительно, им нравимся?

Господи, я поверить в это не могу.

Нас не только ненавидят, но и любят тоже. Это немыслимо.

* * *

В двенадцать ночи я выхожу из ресторана отеля на первом этаже. Я ужинала в гордом одиночестве, воткнув наушники в уши и смотря очередную серию сериала. Целый день сидеть в номере было просто невыносимо! Это явно не в моем стиле, но отец сказал никуда не выходить, и я подчинилась, стараясь не доставлять проблем и не провоцировать новые сплетни.

Оказавшись в холле отеля, я поворачиваюсь на шум, доносящийся от входа. В стеклянной карусели дверей появляются «Нитл Граспер» вместе со своей охраной. Они вальяжно пересекают отельный вестибюль, и мои внутренности сплетаются в тугой узел.

Вокруг них словно искрится воздух. Смех и разговоры этих четверых привлекают внимание каждого, находящегося на этаже. Том, Марк, Бен и Джефф — вся банда вместе. Девушки с ресепшен провожают их жадными взглядами, улыбаясь и переговариваясь между собой. Я чувствую укол ревности и спешу подойти ближе, чтобы показать всем — я с ними.

В этот момент мы с Томом встречаемся взглядами — он расплывается в улыбке, и мне становится спокойно.

Остальная команда тянется следом, среди людей я вижу отца. Холл заполняется, но «Нитл Граспер» остаются главными. Они словно ведущие актеры на сцене, а все остальные им лишь подыгрывают.

Приблизившись, я вдруг чувствую запах алкоголя. Резко останавливаюсь, будто столкнувшись со стенкой. Я всматриваюсь в ребят, в отца — их глаза блестят, походка нетвердая, а речь несвязана. Так вот почему они такие веселые.

Справляясь со своим ступором, я подхожу к группе, но уже без энтузиазма.

— Ого, Белинда! — восклицает Бен, барабанщик, будто видит меня впервые. — Наша новая звезда!

Он хлопает руками мне по плечам, и я вздрагиваю от боли.

— Только если звезда порно, — тихо отшучиваюсь.

Все парни заливаются громким смехом, и я жалею, что это сказала. Для меня это не смешно, а ужасно.

— Я говорил про обложку альбома, но в видео ты тоже отлично выглядишь.

Я в миг задыхаюсь от тревоги.

— Ты видел? — вырывается из меня.

Бен смеется:

— Весь мир видел!

Мне становится гадко. Сзади Бена я вижу, как девочки с ресепшен смеются, глядя на меня. Это обидно. А еще унизительнее думать, что где-то рядом мой отец, и он все слышит.

Я порываюсь уйти, но не успеваю: Том обнимает меня за плечи и прижимает к своему боку.

— Чувак, — он усмехается. — Перестань. Ей это неприятно.

— Да ла-а-дно! Взлетим в чартах благодаря твоей порнушке, что может быть круче? Мы еще ничего не выпустили, а о нас уже все говорят!

— О, заткнись! — Том выкидывает ногу вперед, пиная Бена по колену, но спотыкается, заваливаясь назад.

Я вскрикиваю и вцепляюсь в него обеими руками, пытаясь удержать на месте. Он хватается за меня в ответ, и мы плавно возвращаем равновесие, становясь прямо. Черт! Пьяный урод.

Все, кроме меня, смеются. Шум и гомон начинают действовать на нервы. Том, будто чувствуя это напряжение, успокаивающе поглаживает меня по руке.

Бен разворачивается к ресепшен и говорит одной из девушек:

— Эй, крошка, знаешь, почему сегодня на небе нет облаков?

Она улыбается:

— И почему же?

— Потому что Бог смотрит на свою любимую группу.

Девушка задорно смеется, смущенно прикрывая рот. Мне хочется закатить глаза от того, какой кокетливой она стала, когда он заговорил с ней. Со мной она не была такой милой.

Мимо нас проходит Марк и плюхается на диван рядом с Джеффом, громко говоря:

— Мы хотим снять большой номер. Что у вас есть?

Бен расплывается в улыбке, словно кот:

— Да-а-а… этой ночью мы будем веселиться.

Девушка лезет в компьютер и называет варианты. Том отпускает меня, но лишившись опоры, опасно качается в сторону. Я рефлекторно хватаю его за руку, испугавшись, что он упадет.

Подходя к стойке, Том кладет на нее локти.

— Нам нужен… люкс, — медленно выговаривает он.

Оглянувшись, я понимаю, что из всех ребят Том самый пьяный.

— А еще… — продолжает, — ал… коголь.

— И вы, девчонки, — подмигивает Бен, — присоединяйтесь.

Они переглядываются между собой, и одна говорит:

— Мы на работе… нам нельзя.

— Смотрите… — наседает Бен. — Вы работаете здесь каждый день. У вас будет миллион возможностей сделать свою работу в другое время. А потусоваться с нами — это единственная возможность за всю жизнь, и она дается сейчас. Не вижу смысла ее упускать и выбирать то, что и так изо дня в день с вами. Но дело ваше.

Том тихо смеется, и мне не нравится, что он положительно реагирует на попытку Бена снять девочек. Хотя какая мне, к черту, разница?

Если они собираются веселиться всю ночь, то мне с ними не по пути. Они явно начали развлекаться где-то, а сейчас планируют продолжить. Я больше не посещаю такие мероприятия, с моей болезнью это запрещено.

Пока Том и Бен оформляют номер, ко мне подходит отец. Я вижу, что он тоже пьян.

— Белинда, тебе с нами лучше не идти.

— Да, пап, знаю. Я и не собиралась.

Посмотрев, как администраторши строят Тому глазки и хихикают, хочется кому-нибудь врезать. Или им, или ему. Или уйти уже отсюда, чтобы не видеть то, чем они занимаются.

Я так и поступаю — прощаюсь с отцом и тихо ухожу в номер. Закрыв дверь, прислоняюсь к ней спиной и делаю глубокий вдох. Пьянство, музыка и разврат — это то, что всегда было у «Нитл Граспер». Да и Том мне никто, чтобы об этом переживать. Но я все равно волнуюсь, потому что…

В дверь вдруг прилетает два сильных удара, и я отпрыгиваю от неожиданности.

— Белинда… — слышу я из-за стены. — Открой. Я потр… я потерял карту.

— Черт… — выдыхаю я. — Ты меня напугал.

Я открываю дверь, и Том вваливается в номер. Он еле держится на ногах, хватается за комод для обуви и накреняет его вперед. Испугавшись, я отшатываюсь, и в этот момент с комода летит ваза — разбивается, неизбежно встречаясь с полом.

Я устало прикрываю глаза, коснувшись виска подушечками пальцев. Это напоминает мне тот период, когда я жила с родителями, и отец приходил домой пьяный. Меня передергивает от такой параллели.

— Думаю, тебе уже достаточно веселья на сегодня, и нужно идти спать.

Том медленно выговаривает:

— Сегодня… — и, пошатнувшись, проходит по осколкам ко мне. — Я буду… с-спать хорошо.

Я отступаю назад, он следует за мной.

— В таком состоянии — да. Ты быстро уснешь, — непринужденно говорю я, хотя сердце колотится как безумное.

Сделав несколько шагов, я натыкаюсь на стену. Том выставляет одну руку рядом с моей головой, а второй притягивает за талию к себе, с силой сжимая бок.

Я вскрикиваю и напрягаюсь. В животе бьет разряд тока.

Он наклоняется к моей шее и обжигает дыханием. Не целует, касается кожи приоткрытыми губами и ведет ими от уха до подбородка, едва не срываясь на стоны.

Чувствуя его колкую щетину, я откидываю голову. Здравый смысл приказывает остановиться, но страсть управляет нами. Запутавшись в движениях, Том скидывает с себя кожанку, оставшись в футболке без рукавов, оголяющей его мышцы и татуировки. Не в силах остановить желание, я трогаю его твердые плечи.

Осыпая поцелуями линию моего лица, он прижимает меня к себе обеими руками. Я издаю тихий стон, который сразу тонет в его яростном поцелуе.

Обнимая и не отрываясь от моих губ, Том тянет меня в сторону и заводит в спальню. Из-за его нетвердой походки мы опасно пошатываемся, и я оглядываюсь назад, проверяя, насколько далеко кровать.

Когда мы падаем на нее, Том зависает надо мной и поднимает вверх футболку, сжимая грудь.

Я задыхаюсь. Черт. Это не может происходить так резко и грубо…

Попытавшись вернуть футболку на место, я сталкиваюсь с сопротивлением. Том тянется к моим джинсам и расстегивает их.

Я вздрагиваю и понимаю, что не готова. Не чувствую от него ничего, кроме голой пьяной похоти. Он просто хочет удовлетворить себя.

— Том, стой… — он впивается губами мне за ухо, продолжая лезть под одежду. — Том, ты пьян… прекрати. Ты слишком пьян.

С трудом просунув ладони между нашими телами, я упираюсь ему в грудь и надавливаю.

— Том, пожалуйста… я не хочу этого. Том!

Он будто не слышит, и его слегка трясущиеся пальцы продолжают гулять по моей обнаженной груди.

Я вдруг чувствую, что трясутся не только его руки, но и он весь. Меня охватывает какое-то неприятное чувство брезгливости, и становится тошно. Том настолько пьян и обессилен, что у меня получается откинуть его от себя, хорошенько толкнув в грудь. Он заваливается на спину, в то время как я сажусь и поправляю футболку.

— Ну, Белинда, — невнятно бормочет, потянувшись ко мне и схватив поперек живота.

— Том, перестань…

Снова притянув меня к себе, он целует мое плечо. Я дергаюсь. Пелена похоти спала с глаз, и теперь я чувствую, как от него пахнет спиртом.

Я морщусь и выворачиваюсь, но снова оказываюсь в его хватке.

— Ты хочешь меня изнасиловать? — говорю я, повернувшись к нему.

Том отшатывается.

— Нет. Конечно, нет.

— Тогда хватит. Ты не видишь, что мне не нравится?

Он замирает, и в его окосевших глазах я вижу промелькнувший испуг. Я хочу уйти, но Том все равно не пускает.

— Белинда… останься… — он подминает меня под себя, ложась сверху. — Я тебя н… не трону. Я буду спать.

Уткнувшись лицом куда-то между моей шеей, плечом и подушкой, Том почти сразу начинает сопеть.

— Боже… — вздыхаю я, уставившись в потолок.

Глава 7

Полгода назад, реабилитационный центр.

Поначалу я была уверена: Том приедет. Глубоко внутри я будто знала: неважно, что мы расстались. Неважно, что он не обещал мне этого. Это Том. Он приедет в любом случае. В его характере было навестить меня, несмотря ни на что. Он был такой, и у меня не было причин в нем сомневаться.

В первый день, когда нам выдали телефоны, я набрала отцу и поговорила с ним, а затем, немного подумав и решившись, позвонила Тому.

Он не взял, и я скинула. Это не вызвало никаких чувств, кроме разочарования, но я понимала: бывает всякое. Он занят.

Я набрала позже — и снова не получила ответа. Когда без внимания остались и следующие четыре звонка, я заволновалась.

Отправила сообщение:

«Привет. Это Белинда. Хотела с тобой поговорить. Позвони, если сможешь, или напиши, когда позвонить».

А потом телефоны забрали.

Всю неделю я думала об этом, грызла себя и переживала, что так получилось. В следующий раз я снова стала звонить ему — намного настойчивее и чаще. Смутное сомнение стало закрадываться в голову, но я не могла в это поверить. Я написала:

«Буду рада, если ты позвонишь».

Набрав его через час, в ответ я услышала: «Данного абонента не существует».

Столкнувшись с механическим голосом, словно со стеной, я замерла. Медленно опустила телефон и посмотрела на экран. Звонок сбросился.

Внутри все похолодело и заболело. Я глупо смотрела в телефон, пытаясь понять, что произошло.

Нет. Не может быть.

Резко вздрогнув, я позвонила еще раз. Все повторилось. Я набирала его номер снова и снова, пока слезы скапливались у меня в глазах.

Выключив телефон и с размаху кинув его на стол, за которым сидела, я всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

Я не верила в то, что слышала. Он заблокировал меня. Не просто отключил, а добавил мой номер в черный список. Я тихо заплакала, но все заметили: сидящие вокруг меня в зоне отдыха принялись оборачиваться и перешептываться.

Вытерев слезы и окинув всех прищуренным взглядом, я заприметила девушку, сидящую напротив на диванчике. Захватив телефон, я направилась к ней.

— Привет, можно тебя попросить… — ее настороженный взгляд заставил меня запнуться. — Можно взять твой телефон и сделать один звонок? Пожалуйста.

Она продолжала смотреть на меня с недоверием, но ответила:

— Ладно, — и нерешительно протянула смартфон.

Я чуть ли не вырвала аппарат из ее руки и сразу принялась набирать номер Тома.

Послышались гудки.

— Томас Митчелл, слушаю.

Сердце замерло. Я молчала. Боялась, что если заговорю, Том бросит трубку.

— Алло? — сказал он.

— Алло, Том…

В ответ была тишина, будто он тоже замер, услышав меня.

— Том, это я. Белинда. Я хотела поговорить, но…

— Прости, я сейчас занят, — прочистив горло, сказал он. — Я не могу говорить.

— Том, пожалуйста…

Он завершил звонок, а я окончательно все поняла. Сердце пронзило болью такой силы, что новые слезы моментально потекли по лицу. Я зажмурилась и громко закричала, задыхаясь от рыданий.

Испугавшись, девушка быстро забрала у меня телефон и отошла подальше. Я знала, как глупо и пугающе выгляжу, но не могла ничего поделать. Боль была настолько невыносимой, что я плакала навзрыд. У меня начиналась истерика, и я чувствовала, будто села в машину, у которой нет тормозов.

Упав на диван, я рыдала, закрывая лицо и не веря в происходящее. Мы расстались, но я жила мыслью, что когда-то снова будем вместе. Я не знала, как жить без Тома, даже не представляла такого. В тот момент я все еще думала, что он изменит свое решение и навестит меня. Но я ошибалась.

Позже психотерапевт сказала: «Вы горюете, это нормально. Вы потеряли человека. Это так же тяжело, как если бы он умер».

Осознание этого заставило меня пережить отчаяние, а боль сделало сильнее. Жив для других, но мертв для меня. Я чувствовала острую несправедливость, и это сжигало мои внутренности дотла.

Я не верила, что мы можем разойтись, знала, что Том вернется, но он ушел, не оборачиваясь. Вычеркнул меня из своей жизни и даже не хотел поговорить.

Я плакала утром, роняя слезы в тарелку с завтраком; плакала в обед, сидя на подоконнике, пока другие работали; плакала вечером, готовясь ко сну, и плакала в кровати. Другие пациенты сторонились меня, недоумевая и испытывая неприязнь. Они считали меня долбанутой истеричкой, но я не собиралась подавлять эмоции из-за чьего-то осуждения, да и не могла.

Врачи пытались привести меня в порядок, разговаривать, помочь, но видя, что это не помогает, поменяли лекарства. Мне дали успокоительные. Да, после них я не плакала, но мне было по-прежнему очень больно.

В какой-то момент стало казаться, что я умираю. Потеря была слишком большой, а от моего сердца будто остался маленький потрепанный кусочек — все остальное забрал Том. Нельзя существовать с огрызком сердца, ведь без сердца люди умирают.

Я винила его за то, как жестоко он поступил. Потом винила себя: я ужасно к нему относилась, поэтому он и разлюбил.

Однажды я так устала от страданий, что отключилась от внешнего мира. Я ничего не чувствовала, а потом пришло понимание: мы не вместе, надо двигаться дальше. Значит, так было нужно, и это навсегда.

Я много говорила о Томе с психологом и, в итоге, смирилась. Перешагнула и пошла дальше, став лучше и осознав, что делала не так. Том стал моим опытом.

Я оставила его позади, но потом… Он вернулся в мою жизнь, ни капли не изменившись, а я не хотела откатываться к заводским настройкам.

Я не хотела и не собиралась этого делать.

* * *

Утром я просыпаюсь от звука сирены на будильнике: до боли знакомого, но звучащего, словно из прошлой жизни. Открыв глаза, пару секунд не понимаю, где нахожусь, а потом рядом кто-то шевелится.

До меня вдруг доходит: я заснула с Томом в одной кровати. Я долго сопротивлялась, пытаясь выбраться, но потом все-таки вырубилась. Его рука лежит поперек моей груди, и я чувствую легкий запах похмелья, витающий в воздухе.

Отодвинувшись, я рывком сажусь в кровати. Во мне резко накапливается злость, ускоряя дыхание. Будильник все не прекращает звонить, и Том недовольно мычит. Я толкаю его в бок.

— Какого хрена это было?!

Он жмурится, прикрывает глаза рукой, пытаясь прочистить горло. Ему очевидно плохо, но мне плевать. Я толкаю его еще раз.

— И не смей говорить, что ничего не помнишь!

Том прикладывает руку ко лбу и надавливает. По-прежнему не открывая глаз, он говорит:

— Прости…

— П… что? — недоумеваю я.

Замерев, я удивленно смотрю на него, хоть он и не видит.

— Я был пьян, прости.

От неожиданности я сглатываю ком, вставший в горле. Не припомню, чтобы Том когда-либо извинялся так легко.

Пораженная, я не нахожу слов и встаю, отправляясь в ванную. Умывшись, я вдруг вспоминаю его прикосновения на своем теле и вздрагиваю от мурашек, пробежавших по спине.

Я чуть не поддалась ему. Вернее, я поддалась, и если бы не его бездумный напор, то не остановилась бы. Я опять чуть не улетела на облака от чувств, а он просто был пьян?

Ударив в дверь ванной, я выхожу в спальню и вижу его, сидящего в кровати и держащегося за голову. Будильник по-прежнему трезвонит.

— Нам надо это обсудить.

— Пожалуйста, Белинда… — отчаянно выдавливает Том. — Я был пьян. Я не хотел тебя трогать. Прости, если это было насилием. Я совсем не хочу причинять тебе боль, но и не могу сейчас об этом говорить.

Мне жизненно необходимо понять, что произошло прошлой ночью, поэтому я не слушаю и не унимаюсь:

— Нет, мы поговорим… — Том смотрит на меня затравленным взглядом. Я вдруг понимаю, что с ним что-то не так, но откидываю от себя эту мысль. — Мне нужно знать, почему это случилось. Мне нужно правильно понимать, что происходит, — говорю я словами своего психолога.

Он сжимает челюсти и решает не стесняться:

— Мне хотелось потрахаться. Я был пьян, и мне хотелось секса.

Не выдержав зрительного контакта, я отвожу взгляд. Пару минут мы молчим.

— И… все? — я пожимаю плечами. — Это все?

Том не отвечает. Всплеснув руками, я говорю:

— Черт… ты хоть понимаешь, что я чувствую? Ты понимаешь, как больно мне сделал? Ты понимаешь, что я… — не выдержав злости, я громко выдыхаю, как будто выпуская пар.

— Померяемся болью, которую причинили друг другу? — говорит Том, едва заметно усмехнувшись.

— Да иди ты к черту! — выплевываю я. — Ты меня раздражаешь. Зачем ты ко мне лезешь? Ты оставил меня на полгода, не навещал, не писал, прервал наше общение. Просто вычеркнул меня из своей жизни, а теперь… лезешь ко мне, и поэтому меня это так бесит.

Глядя на меня, Том прищуривается.

— Не думал, что тебя это так заденет.

В его напускном безразличии чувствуется фальшь.

— Пошел ты… Вали из моей комнаты, — я указываю на дверь.

Медленно встав и подняв с пола свою кожаную куртку, Том подходит ко мне, взглянув сверху вниз. Я поднимаю глаза. Он как-то странно смотрит на меня, одним движением одевается и как ни в чем не бывало выходит.

С колотящимся сердцем я начинаю собираться, вспомнив, что у «Нитл Граспер» сегодня концерт. Уже одиннадцать.

Не дожидаясь Тома, я вылетаю из номера и спускаюсь в вестибюль, где постепенно собирается вся команда, чтобы отправиться на саундчек[3]. Плюхнувшись на диван, я утыкаюсь в телефон.

Том появляется одним из последних, в толстовке, с капюшоном на голове и бутылкой воды в руках. Вся остальная группа выглядит такой же побитой — прошлая ночь сказалась и на них.

Когда все собираются, мы садимся в автобус и уезжаем на площадку. За все это время не говорим с Томом друг другу ни слова.

* * *

Сегодня небольшой концерт, цель которого — полностью сыграть новый альбом, чтобы распалить интерес фанатов и подогреть ожидания. Телефоны запрещены, но все прекрасно понимают, что какие-то отрывки утекут в интернет и заставят о себе говорить. Это часть пиар-кампании.

Я смотрю на саундчек из зала, сидя за барной стойкой и болтая ногами. «Нитл Граспер» настраивают инструменты. Держа гитару за гриф, Том распутывает шнур, обвившийся вокруг его ноги. Бен крутит барабаны и тарелки из стороны в сторону, выверяя для них лучшее положение. Марк настраивает бас-гитару, прислушиваясь к каждой ноте, вылетающей из-под струны, а Джефф уже репетирует, играя на выключенном инструменте.

Мой отец и десяток техников шатаются по залу и тоже что-то настраивают. Я не хочу смотреть на Тома, но постоянно делаю это. Весь в черном, с белой гитарой на шее, он смотрится эффектно. Даже плохое самочувствие не доставляет проблем его образу — а наоборот, только добавляет привлекательного драматизма.

Настраиваются «Нитл Граспер» довольно долго: их саундчеки всегда проходят так, ведь им нужно, чтобы все было идеально. У группы хорошая репутация, и все концерты они отыгрывают на грани своих возможностей, выдавая стабильный результат. Том всегда говорил, что ничего лучше живых выступлений в их работе нет. Они любят это и хотят, чтобы концерты были сногсшибательными.

Прямо сейчас «Нитл Граспер» находятся в своей естественной среде обитания. Я смотрю, как Том перебирает длинными пальцами по струнам, и понимаю, что ничего сексуальнее этого быть просто не может. Рукава его толстовки закатаны, открывая вид на черные и цветные татуировки, вены, проступившие на предплечьях, и запястья, напрягающиеся от зажимаемых аккордов. Взгляд сосредоточен и серьезен. Он окунается в свое дело с головой, полностью ему отдается и будоражит своей одержимостью. Ему идет гитара, с ней он становится в тысячу раз привлекательнее.

Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Том слишком хорош, чтобы о нем не думать. Но я не хочу о нем думать. Каждое мое нервное окончание буквально горит от злости из-за того, что он у меня в голове.

Группа проверяет все инструменты, микрофоны, звук, играет пару песен и на этом заканчивает. Когда все расходятся, я спрыгиваю с барного стула и, оглядевшись, направляюсь на сцену. Темная, таинственная, мрачная — она будоражит меня и тянет к себе. Поднявшись по ступеням, я перешагиваю связку проводов, приклеенную к полу, и прохожу в середину. На фоне черного пола и стен выделяется металлическое возвышение, на которым стоят белые барабаны. Взгляд привлекают золотые тарелки, и я, не удержавшись, касаюсь одной из них, качнув ее. Звук получается глухой, но неожиданно громкий — все части барабанной установки утыканы небольшими, но мощными микрофонами.

По обе стороны от ударной установки выстроены стены из гитарных усилителей и пультов их управления. Я медленно прохожу вдоль, проводя пальцами по мягким стенкам колонок.

На краю сцены — один монитор, направленный на музыкантов, его использовал Джефф, предпочитая слышать музыку вживую. Тому и Марку весь звук выводился в наушники — так что перед их местами на сцене было пусто.

По бокам стоят гитары. Я не могу оторваться от самой красивой — принадлежащей Тому. Ее корпус снежно-белого цвета, а остальные элементы — струнодержатели, регуляторы громкости, звукосниматели, голова грифа и колки — драгоценно золотые. Даже струны и кнопка для ремня из золота, такого яркого, словно настоящего. Присев перед гитарой на корточки, я рассматриваю ее вблизи.

— Эй, — внезапно слышу я над ухом и вздрагиваю, — интересно?

Сжав челюсти, я вздыхаю, успокаивая раздражение. Поднимаю голову вверх и вижу Тома. Нет смысла злиться или кричать, этим я ничего добьюсь. Немного помолчав, говорю:

— У тебя новая гитара?

— Да, — он берет ее за гриф и поднимает с подставки. — Тебе нравится?

— Она красивая, — пожимаю я плечами.

Выпрямившись, я смотрю на Тома, скрестив руки на груди.

— Хочешь поиграть?

От удивления я поднимаю бровь, но небрежно бросаю:

— Давай.

Ухмыльнувшись, Том подходит сзади и опускает гитару мне на шею. Я приподнимаю руки, ныряя в обруч ремня, и поправляю, чтобы было удобно. Том регулирует длину и огибает меня сбоку.

— Она тяжелая.

Он кивает:

— К этому привыкаешь.

Взявшись за гриф, я провожу пальцами по струнам. Из колонок раздается сдавленное скрежетание, и я оборачиваюсь, удивившись громкости звука. Том дает мне медиатор, и, зажав аккорд, я бью им по струнам.

Гитара ревет, ее мощный звук раздается в каждом уголке клуба, и от вскипевшего адреналина у меня кружит голову.

— Черт… — восторженно шепчу я, уставившись на Тома и забыв обо всех наших разногласиях.

Он кивает, широко улыбаясь, как будто давая понять, что знает, о чем я.

Я бью еще раз, и еще. Это так громко и всеобъемлюще, что мне кажется, будто я управляю чудовищной силой, которая в любой момент может выйти из-под контроля. Кровь бурлит, вместе со звуком я втягиваю в себя воздух, чувствуя щекотание в животе.

— Боже, Том! Ты тоже это чувствуешь, когда играешь?

Склонив голову, он смотрит на меня и улыбается.

— Каждый раз.

Зажав струны, я снова извлекаю из гитары рев, а потом взвизгиваю:

— Господи, это круче, чем любовь! — Я едва не подпрыгиваю на месте. — Адреналин просто бешеный!

Пытаясь вспомнить все, что я знаю об игре на гитаре, стараюсь сложить звуки в мелодию, но прошло слишком много времени с того момента, когда я брала в руки инструмент, и получается плохо.

— Смотри, — Том подстраивается сзади, перехватывая гриф. — Вот так. — Он кладет свою ладонь поверх моей, правильно располагая мои пальцы по ладам.

Я внимательно слушаю его и делаю как надо, упустив момент, когда он прижимается так плотно, что касается своим животом моей спины. Я замираю, пропуская мимо ушей все, что говорит Том.

Его крепкие руки поверх моих, заключающие в полуобъятия. Жар его тела, окутывающий всю меня. Его дыхание, обдувающее шею…

— Белинда? — окликает Том, и его низкой голос вибрацией отдается у меня в животе.

Подняв голову, я едва не стукаюсь своим носом о его.

Держась за гитару, мы смотрим друга на друга, находясь на расстоянии нескольких дюймов. Рука Тома скользит по корпусу инструмента и перемещается ко мне на талию, сжимая бок горячими пальцами и притягивая ближе. Из динамиков раздается лязг струн.

Выставив руку, я упираюсь ему в грудь, чтобы сохранить между нами дистанцию.

— Том… что ты делаешь? — Я отвожу от него глаза.

— Слушай, давай поговорим начистоту, — он наклоняется ко мне, обдавая горячим дыханием. — Ты хотела — я согласен.

— Ты снова трогаешь меня.

— Ты не сильно против.

Это правда. Чувства к Тому по-прежнему живут во мне, и, сокращая дистанцию, он возрождает их все больше и больше. С одной стороны, я ужасно зла, а с другой — мое сердце замирает, когда он так близко.

— Белинда, я хочу тебя трахнуть.

Я ощущаю, как в животе стучит молот. Гитара на шее становится непосильно тяжелой.

— Я не просто хочу трахаться, я хочу это делать именно с тобой. Я возбуждаюсь буквально всякий раз, когда ты рядом. Еле себя сдерживаю.

Том прижимается ко мне пахом, и я ощущаю в его штанах набухшее уплотнение.

— Хочешь меня использовать? — настораживаюсь я, сильнее нажимая ему на грудь.

— Ты это так воспринимаешь? Как использование?

— А как еще? — Я отклоняюсь, но его ладонь прижимает меня сильнее, и гитара между нами давит мне на костяшки. — Хочешь трахнуть меня после того, как оставил?

Том понижает голос, наклоняясь к моему уху:

— Подумай об удовольствии.

Мурашки бегут по моим рукам, и я понимаю, что он, черт возьми, меня соблазняет.

Применив силу, я отступаю и говорю:

— Мне было охренеть как больно, Том.

— Мне тоже было больно, Белинда, но я никогда не тыкал тебя в это носом. И ты не делай так со мной.

— Ладно, — я киваю. — Я просто в шоке от того, что слышу.

— Это нормально. Ты меня заводишь. Твое тело, твое лицо, твой голос. Я хочу тебя и не вижу сопротивления. Но отношений у нас не получится. Ты и сама должна это прекрасно понимать.

Внутренности болезненно обжигает, ведь я до сих пор считаю, что у нас могло бы что-то получиться.

— Просвети меня, — я нервно сжимаю руки.

— Во-первых, тебе восемнадцать, а мне скоро тридцать четыре. Ты слишком молода, или я слишком стар, не знаю. А во-вторых, мы были в созависимости, и я даже не знаю, любили ли мы друг друга на самом деле.

Мои уши загораются.

— Вот именно. Мы могли над этим работать, но ты не захотел. Ты просто сдался.

Том пристально и немного грустно смотрит мне в глаза.

— Меня очень злит то, что ты говоришь, — нехотя признаюсь я.

— Хорошо, — он кивает. — Зато ты знаешь о моих намерениях, и между нами нет недомолвок.

Сжав зубы, я снимаю гитару и ставлю ее на подставку.

— Концерт скоро начнется, мне нужно готовиться, — Том качает головой в сторону кулис.

— Пожалуйста.

Мы расходимся в разные стороны, и я вдруг натыкаюсь на отца. Он хмурится, понимая, что что-то не так.

— Все в порядке? — спрашивает он.

— Да, — резко отвечаю я и собираюсь пройти мимо, но папа меня останавливает.

— Белинда, если что-то случилось, ты можешь со мной поделиться. Я помогу.

Замедлившись и выдохнув, я отвечаю:

— Хорошо. Спасибо, пап. Правда, все нормально.

Отец наклоняется ко мне и, словно заговорщик, шепчет:

— Я могу надрать ему задницу, если он плохо себя ведет.

Меня прорывает на смех. Он общается со мной так, словно меня обижают в начальной школе.

— Пап, — улыбаюсь. — Все хорошо. Я скажу тебе, если что-то случится.

Довольный ответом, он выпрямляется.

Мы расходимся, и я поднимаюсь на второй этаж, выходя на специальный балкон, который позволяет смотреть выступление отдельно от остальных зрителей. Фанаты заполняют зал, свет гаснет, музыка становится громче.

Бесконечное количество времени проходит перед тем, как «Нитл Граспер» наконец-то выходят на сцену. Зал озаряется вспышками света, стены и пол вибрируют от обезумевших криков и отчаянных прыжков. Толпа беснуется, и я чуть не падаю на пол от ударной звуковой волны.

Резко гремят барабаны, подключается бас-гитара, и Том выходит на край сцены, взяв в руку микрофон. Он смотрит в толпу так, будто владеет всеми этими людьми, а они, в свою очередь, готовы исполнить любой его приказ.

— Сегодня я… — с придыханием говорит он, и его голос разносится по всему залу, — подарю вам… самую лучшую ночь в вашей жизни.

И музыка начинает играть в полную мощь.

* * *

Выступая на концертах, Том проживает те чувства, которые не позволяет себе в жизни. Обида, горечь, боль, застенчивость, детская радость — с гитарой на сцене Том ранимый. Он смеется, танцует, сходит с ума и просто искренне проявляет себя — возможно, не без доли артистизма, но это настоящий он. В то время, как другие надевают на сцене маску, Том делает это в жизни, слишком боясь, что кто-то ранит его чувства. На сцене же он знает — его примут любого. И настоящего тоже.

Он много раз плакал, исполняя свои песни, — я видела — но в жизни такого не было ни разу. Том на сцене влюбляет в себя — в отличие от других, он искренний.

Его обожают. Обычно я забываю об этом, ведь со мной он простой человек. Но перед огромной беснующейся толпой, которой он с легкостью управляет, я понимаю: Том особенный — он звезда.

Конечно, он никогда не был моим полностью. Все до единого в этом зале любят его, и я всего лишь одна из тысячи.

Фанаты буквально сходят с ума. Они соскучились по группе — и теперь, наконец получив желаемое, у них напрочь сорвало крышу. «Нитл Граспер» не отстают — такого яростного выступления я не видела никогда.

Безумие поглощает концертный зал. От силы музыки у меня закладывает уши. Толпа под балконом переливается, словно волны в океане. Иногда она выплевывает кого-то со дна на поверхность, и люди плывут по течению поднятых рук, охранники ловят их у ограждений и вытаскивают на сушу.

«Нитл Граспер» выжимают из инструментов все силы. Длинные пальцы Тома бегают по гитарному грифу, предплечья напрягаются, а тени сухожилий подсвечиваются софитами, делая их еще более выраженными. Он в футболке без рукавов — и от его крепких плеч можно упасть в обморок.

Я танцую. Люди на моем балконе тоже, и в какой-то момент мне кажется, что он упадет, потому что словно качается под нами.

Как и все здесь, я снова бесповоротно влюбляюсь в него. Он дарит всем эмоции, а ведь их так мало в нашей жизни.

Том берет в руку микрофон и ходит по краю сцены, гитара болтается у него на бедрах. Он выбирает девушку из толпы и велит охране затащить ее наверх.

«Нитл Граспер» всегда так делают — приглашают фанатов на сцену, это часть шоу. Девушка выбегает на сцену и прыгает к Тому в объятия, а я чувствую невыносимый укол ревности, перемешанный с болью и обидой.

Он обнимает ее в ответ — так же, как делал это со мной, кладя ладони на лопатки. Спину обжигает, я все еще помню его прикосновения.

Девчонка висит на нем, а когда отстраняется, то пытается поцеловать. Я перестаю двигаться. Том ловко уворачивается потому, что целовать его пытаются часто, — и сам целует ее в щеку. От счастья девушка чуть не плачет.

Мое лицо загорается от злости. Она думает, раз ее позвали на сцену, то можно целовать Тома? Нет, это не так. Здесь есть только один человек, который может его касаться, — я. Несколько часов назад он сам сказал мне об этом. Вдруг до жжения в желудке захотелось, чтобы эта девица узнала о моей исключительности.

Когда-то Том целовался с фанатами на сцене, но я предпочитала не думать о том периоде его жизни и о причинах таких поступков. Он давно не делает ничего подобного, но люди по-прежнему пытаются залезть к нему в рот, думая, что им повезет. Нет, не повезет. В этом помещении удача могла улыбнуться только одному человеку.

Я захлебываюсь в своей злости, ядовитая ревность отравляет, хотя я даже не имею на нее права. Когда концерт заканчивается, я выхватываю Тома прямо из-за кулис и толкаю в коридор.

— Детка? — с полуулыбкой спрашивает он, не успев даже отдышаться.

Я чувствую его приятную взвинченность. Адреналин после выступления все еще плещется в крови, будто он только что удачно прыгнул с парашютом.

Я же злюсь. Хочу доказать себе, Тому и всем на свете, что я — единственная, кто может получить его, кто имеет над ним власть.

Налетев на него, я целую в губы. Цепляюсь за шею и не встречаю никакого сопротивления. Том теряется, но только на секунду, а потом отвечает мне еще более страстно.

Мы целуемся и бьемся о стены, как будто танцуя сумасшедший бешеный танец. Том отрывается от меня и, чуть не задохнувшись, говорит:

— Ты передумала?

Я затыкаю его поцелуем и, резко оттянув зубами губу, отвечаю:

— Заткнись, пока я снова не передумала.

Не раздумывая, он перехватывает инициативу в свои руки, целуя и крепко сжимая меня в объятиях. Наслаждение от власти над ним захлестывает огромной волной. Я вижу позади Тома кладовку и толкаю его к ней. Мы с шумом вваливаемся в помещение, задев железное ведро на полу, а потом захлопываем за собой дверь.

Том припечатывает меня к стене и налетает с поцелуями. После концерта он весь мокрый — но, несмотря на запах пота, я схожу с ума от его аромата. Тело до сих пор вибрирует после выступления, и у меня подкашиваются ноги из-за энергии, которой его наполнили фанаты.

Он целует меня глубоко, сумасшедше, грубо пропихивая язык между зубов, но я не поддаюсь, а напираю в ответ. Он то отстраняется, заставляя тянуться следом, то снова впивается в губы. Влажные звуки наших поцелуев разносятся по маленькой темной кладовке. Где-то за стенами все еще слышны восторженные крики людей, медленно покидающих зал.

Приподняв мои руки над головой, Том закатывает футболку выше груди. Не разрывая поцелуя, он спускается руками до талии, где находит мою юбку. Дернув замок, он спускает ее вниз, на пол.

Я задыхаюсь. Том разворачивает меня к стене, и я выставляю руку, чтобы не удариться лицом. Он накрывает мою ладонь своей, второй в это время спускаясь по животу до края трусов, и целует в шею. Его громкое, глубокое дыхание едва не переходит в стоны.

Поцеловав меня в плечо, Том расстегивает ремень и ширинку. Звуки моего тяжелого дыхания ударяются о стены тесного помещения и разбиваются на ноты, словно на осколки. На лбу выступает испарина, и я стираю ее ладонью. Ну же, Том, быстрее… я сейчас взорвусь.

Он наваливается на меня, и я чувствую, как его горячий член пульсирует где-то между моих ног. Не дав опомниться, он грубо врывается в меня, толкнув к стене и заставляя вскрикнуть. Вытянувшись по струнке, я сжимаю ладонь в кулак и прикусываю пальцы. С непривычки это больно. Коснувшись моих ягодиц тазом, Том замирает. Он дышит, выпуская воздух сквозь зубы, и издает свист. Я чувствую внутри его член и то, как между ног все горит.

Одну руку Том кладет мне на бедро, а другой сжимает плечо, потянув на себя и сделав шаг назад. Я прогибаюсь в спине, и Том качается сначала назад, потом вперед, ускользая и прибывая вновь и вновь.

— Ах, — вздыхаю я, откинув голову назад. — Да, Том… продолжай так.

Он входит резко и грубо, но я в полнейшем экстазе. Грязный, развязный, запретный и неожиданный секс оказывается мне по душе. Я срываюсь на стоны, и Том, не церемонясь, затыкает мне рот рукой. Его рывки заставляют трястись и вздрагивать. Так жестко он никогда не поступал. Когда раньше мы делали это, он, по большей части, был нежен.

Нежность — это хорошо, но и грубость тоже, когда никто не против. Я точно нет.

Немного развернувшись, я притягиваю Тома к себе и впиваюсь в губы. Кусаю их, делая ему больно, от чего он становится еще яростнее. Хлопки от его толчков такие громкие, что кажется, будто их слышит весь клуб. Но в данный момент мне совершенно плевать.

Скользнув рукой по моему животу, Том проводит ей еще ниже, до лобка, и ныряет пальцами между ног. Я прикрываю глаза и испускаю стон. По вискам катятся капли пота, дыхание такое горячее и плотное, что кажется, будто я могу увидеть его в воздухе.

Я держусь за стену, пока Том толкает меня вперед резкими движениями. Он гладит мой клитор быстро, со знанием дела, в ритм своим толчкам. И явно больше преследует конечную цель, чем думает о процессе. Это дает результат: из-за такой сильной стимуляции я почти сразу чувствую приближение оргазма. Тело охватывает легкая сладкая судорога, напряжение концентрируется в одной точке, а потом резко взрывается, и я протяжно стону, сокращаясь вокруг члена внутри.

На секунду я оказываюсь в мире, полном наслаждения, а потом резко возвращаюсь в реальность — ноги дрожат, по спине катится пот, и я едва стою, продолжая принимать Тома в себя.

Резко покинув меня, он содрогается и кончает, издав тихий стон. Я чувствую, как часть его спермы брызгает мне на бедро, а часть улетает куда-то на пол. Меня трясет, на подкашивающихся ногах я разворачиваюсь и вижу, как он встряхивает рукой и начинает шарить ей по полкам каморки в поисках чего-то, обо что можно вытереться.

— Вот черт, — плюется он, когда в темноте натыкается на что-то и опрокидывает на пол.

Сглотнув, я возвращаю трусы и юбку на место. Том тоже одевается, движением головы откидывая налипшую на лоб челку. Я словно в тумане, в голове звенящая тишина. Сейчас мне хорошо, а все остальное неважно. Я подумаю об этом позже.

Подойдя к двери, Том приоткрывает ее и осторожно осматривается. Поворачиваясь ко мне, спрашивает:

— Ты оделась?

Я киваю. Он быстро исчезает в коридоре, я еле поспеваю за ним. Нужно вернуться, пока никто не обнаружил нашу пропажу и не заподозрил чего-то. Особенно мой отец.

* * *

Быстро накинув на себя верхнюю одежду, группа устремляется на выход из клуба. Я иду последней, и слышу вдалеке визги и крики фанатов, когда дверь черного хода приоткрывается, выпуская «Нитл Граспер» из темных объятий коридора на улицу. Том идет ровно передо мной — и на его широкой спине кожаная куртка с эмблемой группы. Чтобы увидеть ее, приходится поднимать голову. Он берет меня за руку и вытягивает на улицу, от чего дыхание замирает.

Люди кричат. Огромная толпа стоит за ограждениями по обе стороны от прохода до нашей машины. Они кричат имя Тома, имена ребят, название группы. Они кричат меня. Я теряюсь, не понимаю, что происходит, сердце становится таким большим, что его удары занимают всю грудную клетку.

«Бел и нда! «

Я поворачиваюсь в ту сторону, откуда слышу крик, но он сразу повторяется с противоположной.

«Бел и нда!»

«Белинда, пожалуйста!»

Я едва не впадаю в панику, как вдруг Том обнимает меня за плечи и подводит к толпе у одного из ограждений.

Я слышу отовсюду: «Том! Том! Том!»

«Я люблю тебя с восьмого класса, Том!»

«Сделай мне ребенка, Том!»

«Я готова умереть за тебя, Том!»

Одной рукой Том берет чей-то маркер и начинает расписываться на протянутых листках, а другой ободряюще гладит меня по спине. Он благодарит всех кричащих, стараясь не обделить ни одного человека.

— Белинда, сфотографируйся со мной, пожалуйста!

— И со мной!

— Прошу тебя!

Я в ступоре смотрю на девушку прямо перед собой, но потом отмираю и наклоняюсь к ней, чтобы сделать селфи. Вокруг суета, крики, я вижу, что Том о чем-то говорит с фанатами, но слов разобрать не могу.

«Белинда, Белинда, Белинда!»

Кто-то фотографирует меня со вспышкой совсем рядом, и я щурюсь от боли в глазах. Придя в себя, тоже беру у кого-то маркер. Люди тянут ко мне руки, и на каждом листе я оставляю свое имя. Сумасшествие. Этого просто не может быть. Зачем им это надо?

Том переходит на другую сторону, утягивая меня за собой.

— Ты в порядке? — спрашивает он, заглядывая в лицо.

— Да, да… нормально, — слегка запоздало киваю я.

Наклонившись, он целует меня в губы. Толпа взрывается. Я замираю и даже, кажется, округляю глаза. Снова крики, вспышки… Я беру Тома за руки, которыми он придерживает меня, и углубляю поцелуй. Плевать. Не могу и не хочу сопротивляться, ведь мне это нравится.

Потом Том дает еще пару автографов, мы с ним вместе фотографируемся с несколькими фанатами и запрыгиваем в машину. Я, Том и Джефф садимся рядом, напротив — Марк, Бен и мой отец.

— Черт… как же я рад! Я просто не могу усидеть на месте! — Бен вертится на кресле, улыбается, у него блестят глаза.

Азарт после выступления все еще плещется в крови.

Том тянется к Бену и бьет его по колену:

— Это был охрененно крутой концерт, чувак!

Марк активно кивает:

— У меня до сих пор бурлит кровь!

Я обкусываю ногти, уставившись в окно. Смотрю, как беснующиеся фанаты остаются позади, и очень медленно осознаю, что сейчас произошло.

— Не стоило вам целоваться у них на глазах, — говорит отец, отвлекая меня от окна.

Он окидывает нас с Томом недобрым взглядом, отчего сердце подскакивает и переворачивается. Неужели он все слышал?

— Зачем они просили меня сфотографироваться? — резко перевожу тему я.

В салоне раздается легкий смех.

— Ты теперь тоже звезда, киса, — Бен подмигивает мне и вальяжно раскидывается в кресле.

Я смотрю на Тома.

— Ты ведь моя девушка, — говорит он так, будто это правда, — ты им интересна.

— Я все равно не понимаю, зачем им это надо. Я никто.

Бен морщится, а Марк усмехается:

— Ох, Бельчонок. Не думай. Наслаждайся.

«Нитл Граспер» начинают хихикать. Взглянув на отца, я вижу, что он не следит за ходом разговора, а пристально и как-то озлобленно смотрит на Тома, а тот либо не замечает этого, либо игнорирует.

Не желая видеть разгневанного отца, я отворачиваюсь обратно к окну. Если папа знает, что случилось между нами, то мне понятна его реакция, а если нет… тогда я не понимаю, что случилось.

Мы доезжаем до отеля, но «Нитл Граспер» возвращаться в номера не собираются. Они высаживают меня, а сами отправляются на афтерпати. Отец уезжает с ними, и мне остается только гадать о его чувствах.

Оставшись одна, я готовлюсь ко сну. В солнечном сплетении поселяется липкая и вязкая тревога, будто я извалялась в грязи. Душ не помогает почувствовать себя чистой. От этого не отмыться.

Глава 8

Я заснула в самолете на разложенном кресле.

Понимаю это, когда просыпаюсь от хлопка в голове и резкой боли, охватившей виски. Сквозь приоткрытые веки я вижу Тома, он разглядывает мое лицо.

Перед взлетом он устроился рядом со мной. В салоне было несколько других мест, но он сел ко мне.

Его глаза бегают по моему лицу. Он слишком увлечен рассматриванием, чтобы понять, что я уже проснулась и вижу это. Том слишком близко. Так, будто мы проснулись с ним в одной кровати.

Его глаза вдруг округляются от испуга.

— Черт, Белинда… у тебя… — Он тянет ко мне руку, проводя ей под моим носом и показывает. На пальцах кровь. Вся сонливость резко пропадает, а боль в голове начинает чувствоваться так остро, словно мой череп сплющили под давлением. Задрожав и подскочив, я бегу в уборную.

Там я вытаскиваю бумажные полотенца из держателя и прикладываю их к носу, наклонившись над раковиной. Вся моя белая толстовка запачкана кровью, пару капель попало на спортивные штаны.

Выкинув одни полотенца и взяв другие, смотрю на себя в зеркало. Это то, что я получила, — мои последствия. Постоянные мигрени, скачущее давление и кровь из носа. Если кто-то скажет, что у восемнадцатилетних не бывает проблем с давлением, я посмеюсь им в лицо. Бывает, если вы употребляете наркотики. Что уж там, бывает и хуже.

В рехабе, я видела ребят, которым повезло меньше, чем мне. Я видела тех, чей мозг пострадал так, что это сделало их почти слабоумными. Дерганная походка, отсутствующий взгляд, несвязная речь и полное непонимание происходящего вокруг — вот что происходит, когда клетки мозга умирают.

Я осматриваю в зеркале свое лицо. На щеках остались скопления шрамов от прыщей, которые появлялись, когда я употребляла — еще один исход зависимости. Но и здесь мне повезло — я видела людей, у которых все лицо было в ямах.

— Ты в порядке? — слышу я и вскрикиваю от неожиданности. В дверях туалета Том. — Нужна помощь?

— Кровь не останавливается, — говорю я почти отчаянно.

— Подожди, возьму аптечку.

Пока я меняю салфетки у носа, Том отходит к бортпроводнику. Он приносит сумку с красным крестом и заходит ко мне в кабинку, из-за тесноты прижимаясь ко мне своим телом. По мышцам проходит разряд тока, и это не очень приятно.

— Нужна перекись, — говорит Том, стараясь не смотреть на меня.

Я тоже опускаю взгляд. Неловкость заполняет помещение. Господи, между нами случился секс, а мы пытаемся делать вид, что ничего не произошло.

Дверь туалетной комнаты резко отъезжает в сторону.

— Какого черта вы здесь делаете? — В проеме возникает рассерженный отец.

Мой рот открывается и закрывается. В голове не укладывается, что он ворвался так бесцеремонно.

— У Белинды пошла кровь из носа, нужно остановить, — спокойно говорит Том.

— Митчелл, давай-ка проваливай отсюда. — Папа освобождает ему проход. — Справимся без тебя.

Отец испепеляет Тома взглядом, и это заставляет меня насторожиться. Не протестуя, Том выходит, не сводя с моего папы глаз.

— Перекись, — говорит он.

— Не учи меня.

Том сжимает челюсти, и я вижу, как тяжело ему дается молчание. Мы с отцом остаемся вдвоем, и он берет аптечку.

— Пап… между вами все в порядке? Вы ведь давно помирились, что происходит?

— Послушай, Белинда… — намочив ватный тампон, отец вводит его мне в ноздрю. Слизистую щиплет так, что слезятся глаза. — Ты знаешь, я не в восторге от того, что он втянул тебя во все это.

— Пап, не начинай…

— Скажу честно, я был категорически против вашего общения после твоей реабилитации. Я не изменил своего мнения, но подстроился под обстоятельства.

От его нравоучений хочется закатить глаза, но я стойко преодолеваю это желание.

— Не дай ему себя одурачить. Он ничего хорошего тебе не принесет. Том виноват в том, что с тобой случилось.

— Пап… — вздыхаю я. — Ты же знаешь — я так не считаю, мы с тобой обсуждали это много раз. Не волнуйся за меня. История с Томом давно позади.

Зубы сводит от своих же слов. Я даже не знаю, правда ли это.

— Я очень надеюсь, — отец поджимает губы.

И все-таки он что-то почувствовал. Неужели это так легко понять? Ведь никто не знает. Никто даже не предполагает.

Когда я возвращаюсь на свое место, Том спрашивает:

— Ну как, нормально?

— Да, нормально, — отвечаю я и отворачиваюсь к окну, не в силах отделаться от ощущения, что он смотрит на меня.

На самом деле, отец прав. В той части, где Том не принесет мне ничего хорошего. Но не только он, я тоже. Я не делаю его лучше, положительно не влияю на него, как и он на меня. Мы разрушаем друг друга, но…

Вспоминая вчерашний секс в подсобке, у меня срывается дыхание, и учащается пульс, отчего становится больно.

Секс без обязательств не для меня. Мне нравится Том, но не нравятся свободные отношения. Раньше я умоляла его быть со мной, но теперь не хочу спать с ним так, чтобы это ничего не значило.

Когда-нибудь это должно было случиться в моей жизни. Стоило попробовать, чтобы понять — мне такое не подходит. Секс — это важно. Важнее, чем я думала. Не придавать ему значения у меня не получится.

Самолет садится в Нью-Йорке. «Нитл Граспер» закончили все свои дела в Лос-Анджелесе, и теперь настало время пиар-кампании. Том закидывает гитару в чехле себе за спину и выходит. Я натягиваю огромную серую куртку и красную шапку (подарок от Джуди) и иду вслед за ним.

В Нью-Йорке мокрый снег и ледяной ветер. Поежившись, я схожу по маленькому трапу нашего личного джета и устраиваюсь в машине.

Доехав до зала прилетов, нас встречает охрана.

— У выхода папарацци, — предупреждает мужчина в черном и передает что-то неразборчивое по рации.

Меня охватывает волнение. Я не готова к съемкам. В огромной дутой куртке, с кровью на одежде и без малейшего следа макияжа.

Сначала выходит наша команда и мой отец. Следом группа, а мы с Томом остаемся последними. Понятно, что ждут они именно нас.

Мы беремся за руки, и ощущение, будто я схватилась за раскаленный камень. От его крепких рук меня передергивает.

Выйдя, мы сразу оказываемся под лавиной фотовспышек и криков. Прикрыв лицо рукой, я следую за Томом, который уверенно ведет нас к машине. Хочется улыбаться, но надо держать лицо. Черт возьми, безумие. Когда моя жизнь успела превратиться в это? Как такое вообще возможно?

Мы прыгаем в автомобиль, и охрана хлопает за нами дверьми. Вспышки летят даже сквозь салон. Я прикрываю окно ладонью, чтобы фотографии не получились, пусть оставят нас в покое хотя бы здесь.

Пока машина отъезжает, я наблюдаю, как папарацци следуют за ней. Оказавшись на дороге, мы, наконец, можем вздохнуть свободно. Хочется прийти в себя после тяжелого перелета, но на этот день еще запланировано множество дел.

* * *

В отель мы прибываем только поздно вечером, и у его входа тоже полно репортеров. Договорившись с охраной, нас заводят с черного хода. Гостиница находится в высоченном небоскребе посреди Манхэттена и занимает несколько верхних этажей. Когда мы добираемся до номера, я едва стою на ногах — целый день мы были заняты примеркой и подготовкой к релизу альбома. Я увидела финальную версию обложки, и на ней была та самая фотография, которую выбрал Том. Ее отредактировали, слегка затемнив, но кровь на лице сделали ярче — так, будто она светится.

Мы обсудили значимые даты: выходы синглов, клипов, альбома, интервью, телевизионных эфиров, наши появления с Томом. Я чувствовала, как адская машина под названием «Нитл Граспер» тяжело приходит в движение.

Все закручивалось. Ощущалось все больше и больше давления, но остановить это я не могла. Теперь только вперед, даже если мы несемся в горящее жерло.

Зайдя в номер, я останавливаюсь. Том замирает за моей спиной. Перед нами открывается вид на Манхэттен: огромные окна в пол наполнены темно-голубым небом и электричеством соседних небоскребов.

— Вау… — Я задерживаю дыхание и срываюсь к окнам, по пути задевая длинный черный кожаный диван.

По бокам от него — два таких же кресла, а в середине — кофейный столик из темного стекла. Лавируя между мебелью, я пересекаю белый ковер и подхожу вплотную к окну, касаясь его лбом.

Свет автомобилей с высоты, словно блестки, рассыпанные по улицам, переливается и сверкает.

— Боже, это что-то… — говорю я, слегка обернувшись, но не отводя взгляда от окна.

Том медленно подходит и слегка касается меня боком. Это заставляет все же посмотреть на него.

— Все, как ты любишь, — говорит он, разглядывая вид.

Позади нас лестница, и я догадываюсь, что спальни наверху. Поднявшись, я слышу, что Том идет следом. Открыв одну из дверей, я нахожу комнату на углу здания, две из четырех стен у которой стеклянные. Огромная кровать стоит напротив, а прямо у окон — ванная на небольшом пьедестале.

— Эта комната — моя, — быстро говорю я, опережая Тома.

— Без проблем, — усмехается он и пожимает плечами.

Шагнув внутрь, я включаю свет, осматриваю комнату еще раз, а затем разворачиваюсь.

— Спокойной ночи, — говорю Тому и захлопываю перед ним дверь.

Глава 9

«Она такая высокомерная. Посмотрите на ее лицо. Она буквально презирает нас всех взглядом».

«Как неуважительно она ведет себя по отношению ко всем этим людям. Она должна быть благодарна за то, что к ней проявляют интерес. Она никто».

«Как она в него вцепилась… Бр-р-р… Мне аж некомфортно стало».

«Том, моргни два раза, если тебя держат в заложниках»

«Такая неприятная».

«Она в грязной одежде и с грязными волосами… М-да».

«Чушка».

«Как ее вообще зовут и почему все ее обсуждают? Она выглядит совершенно не примечательно».

«Поверить не могу, что она добилась всего этого, просто потрахавшись с кем-то в грязном толчке».

* * *

«Белинда, привет. Посмотрел твое видео. Что ж, могу сказать, что это было самое ужасное порно в моей жизни».

«Ничего более убогого, чем ты, я никогда не видела».

«Твоя минута славы началась и закончилась в туалете».

«Шлюха».

«Шлюха».

«Шлюха».

«Почему ты еще не мертва?»

«Я найду тебя и убью. Шлюхи должны быть мертвы».

«Кто-то говорит, что вам просто не повезло, но я считаю, что только шлюхи дают в обоссанном туалете бара. Ты шлюха, Белинда».

«Умри».

* * *

«На самом деле, это недопустимая разница. Ей 18 вчера исполнилось. Она жертва и не понимает, что с ней произошло. Почему полиция не обращает на это внимание? Они должны это проверить. Надо создать петицию, чтобы его посадили».

«Простите, а когда он трахал ее, ей вообще было 18?»

«Всем буквально плевать на то, что очередной звездный мужик трахнул ребенка, все делают вид, будто ничего не произошло».

«Ее отец — его продюсер. У меня в голове не укладывается».

«Папашу посадить вместе с ним».

«Мда. Треш».

«Его надо отменить #ОтменитеТомасаМитчелла».

«Вместо того, чтобы на самом деле увидеть ужас ситуации, все обсуждают их порно. Поверить не могу».

«Растлитель должен сидеть в тюрьме».

«Он чей-то кумир. Его фанатки — молодые девочки. Они всегда будут на все согласны. А если она не первая? Пусть выскажутся другие жертвы. Он не должен быть на свободе, его нужно изолировать от детей».

«Таких нужно кастрировать».

«По ее лицу видно, что она ни черта не понимает. Она слишком глупа, чтобы понять».

* * *

Настроение просто ни к черту. Зря я зашла утром в интернет. Начитавшись комментариев и сообщений в социальных сетях, мне кажется, что весь мир против нас. Против меня и Тома. Оказывается, на него тоже льется тонна ненависти, просто я не замечала, слишком зациклившись на себе.

В интернете творился ад. Бум просмотров нашего порно закончился, но мы подогревали разговоры и сплетни фотографиями, каждый раз напоминая людям, откуда они о нас узнали.

Казалось, все до единого в этом мире посмотрели то злополучное видео. И если я была шлюха, то он насильник. Никто из нас не был хорошим, мы оба были плохими.

Меня ужасал масштаб травли. Тысячи людей, тысячи, обсуждали нас и писали комментарии, а особо жестокие слали сообщения лично.

От происходящего я чувствую страх и ненависть. Все эти люди ходят со мной по улице. Они обычные пешеходы, такие же, как я. Возможно, когда-то мы даже пересекались с ними.

Я едва удерживаюсь от желания относиться ко всем людям с предубеждением. Останавливаю себя, чтобы не желать им смерти в ответ.

«Нитл Граспер» сияют на ковровой дорожке перед театром, где скоро начнется презентация альбома. День должен был быть замечательным, но теперь я словно отравлена и не чувствую в себе сил улыбаться людям. Подав руку, охранник помогает мне выбраться из автомобиля, и я иду вслед за Томом.

На улице мороз, но на мне коротенькое кожаное платье, лямки которого тянутся к широкому ошейнику. На ногах высокие черные лакированные сапоги, и это все. На съемку отведено всего несколько минут — так что холод не должен стать помехой, но я почти сразу покрываюсь мурашками и начинаю трястись.

Взяв меня за талию, Том встает перед фотографами, а потом мы заходим в помещение.

В холле суматоха. Собираются приглашенные гости и пресса. Все общаются друг с другом, узнают новости, о чем-то договариваются, ведут светские беседы. Я стараюсь держать лицо, превозмогая отчаяние, и улыбаться. Это теперь и мой мир тоже, я должна играть по его правилам. Гуляющие по залу папарацци периодически кого-то снимают, из разных концов холла летят вспышки. Когда фотографируют меня, я стараюсь быть милой.

Я протискиваюсь в зал, где будет проходить мероприятие. На сцене выставлен длинный стол для участников группы, а внизу, перед ней, расставлены многочисленные ряды из стульев. Обведя помещение взглядом, я вдруг замираю и едва сдерживаюсь, чтобы не издать разочарованный возглас.

Я вижу Марту — бывшую жену Тома, вместе с его сыном Джоуи. Рядом с ней Мэнди — жена Марка, и двое их детей — Фрэнк и Фиби.

Я врастаю в пол и не могу двинуться, ноги словно налились свинцом. Почему я так на нее реагирую? Вдруг вспоминаю, как в прошлом году мы с Томом устроили скандал с моими родителями на дне рождения Джоуи. О, боже.

— Белинда! — вдруг слышу я детский крик.

Джоуи замечает меня и срывается навстречу. Когда он подбегает, у меня глаза округляются от того, что он мне уже по грудь. Сколько я спала?

— Привет, Джоуи, — я наклоняюсь, чтобы обнять его. — Как дела?

— Все хорошо, я приехал к папе, — восторженно говорит он, — у него сегодня важный день.

Я тихо посмеиваюсь, потому что он явно повторяет чьи-то слова.

— Ты так вырос, — удивляюсь я, — и стал очень похож на папу.

— Мне все это говорят, — пожимает он плечами.

Я смеюсь. Джоуи — просто маленький Том, и мне хочется заобнимать его до смерти, но к нам подходит Марта.

— Здравствуй, Белинда, — довольно холодно говорит она.

Я киваю ей. Мэнди тоже оказывается рядом, здороваясь со мной, Марта стоит с непроницаемым лицом. Интуиция подсказывает — ей не нравится, что мы умудрились пересечься.

Похлопав Джоуи по плечу, я выпрямляюсь и отпускаю его. Чувствую, что Марта не приветствует наше общение.

— Папа! — кричит Джоуи и бежит вперед, огибая меня.

Развернувшись, я вижу, как Том обнимает сына. У меня сердце сжимается от того, насколько они рады друг друга видеть.

Марта и Том, как обычно, общаются мило, и я думаю, что это самое большое лицемерие, которое я когда-либо видела. Потому что помню, как Том когда-то орал на нее по телефону, а потом от злости швырнул его в стену. Или как она заставила его десять часов лететь из Европы в Америку, просто чтобы отметиться у врача.

Но образ, который они создают на публике, идеален. Так и хочется подойти и спросить: «Ребята, а почему бы вам не сойтись снова? Вы же так прекрасно подходите друг другу».

Меня передергивает. Сейчас я смотрю на это другим взглядом, и мне больше не кажется, что они флиртуют. Оба из кожи вон лезут, чтобы показаться не теми людьми, которыми являются.

Том общается с Джоуи. Тот рассказывает что-то о девочке из школы, с которой он хочет дружить. Том внимательно слушает и серьезно ему отвечает. Это мило, и мне становится грустно от того, что эти двое так редко видятся.

Звучит оповещение о начале презентации. Для близких и родственников приготовлены места в первом ряду, и я сажусь прямо напротив стола, за которым будет сидеть Том.

Стоит гомон, «Нитл Граспер» рассаживаются, и их просят представиться. Первым поднимает микрофон Бен:

— Меня зовут Бен Уотерс, и я алкоголик.

— Я тоже Бен Уотерс, — подхватывает Марк.

Джефф кивает:

— Я тоже алкоголик.

— Эм… мое имя Том, — смеется последний.

Я тоже улыбаюсь. Чего у «Нитл Граспер» не отнять — так это юмора. В любом месте и в любой ситуации, как бы хорошо или плохо ни было, они будут шутить.

Все четверо представляются нормально. На сцене сбоку сидит Аарон — их менеджер, и он показывает рукой на одного из журналистов, начиная бесконечный поток вопросов.

По количеству находящихся здесь людей пресс-конференция будет длиться часа три, не меньше. Потом «Нитл Граспер» дадут интервью нескольким журналам, а вечером состоится официальная вечеринка, посвященная выходу альбома.

Репортер с заднего ряда говорит:

— Вы все очень хорошие друзья… — но застревает, видимо, забыв вторую часть фразы.

Том ерзает на стуле и барабанит пальцами по столу.

— Друзья? — спрашивает он. — Мы-то? С чего вы вообще взяли?

Спустя молчаливую секунду его подхватывает Бен:

— Лучший друг — мертвый друг. Если ваш друг жив — подождите.

Я усмехаюсь, но остальные в зале явно не понимают шутку. Аарон говорит:

— Следующий вопрос.

— Ваш новый альбом намного сложнее предыдущих. Что вы скажете тем, кому он не понравится?

— Отсосите, — бросает Марк.

Том кивает:

— Он на сто процентов прав.

Бен говорит:

— Если вам не понравится, мы сомневаемся, что у вас есть вкус для альбома такого уровня. Вы, скорее всего, его не поймете, даже не пытайтесь.

— Скромность — одно из наших сильных качеств, — подмечает Том и добавляет: — На самом деле, меня раздражает высокомерие некоторых людей. Они еще не слушали альбом, но заранее решили, что им не нравится.

— Кто-то говорит: «Вот он послушал, ему не понравилось, значит, и мне не понравится». Это так тупо, — Марк разводит руками.

— Я думаю, что наши настоящие фанаты будут довольны, — кивает Джефф. — Мы никогда еще не работали настолько профессионально.

Я невольно улыбаюсь. Как же я люблю «Нитл Граспер» и то, как они совмещают серьезные вещи с дурацкими шутками. Любая проблема становится легче, когда ты находишься с ними. Кто-то из зала говорит:

— Вашей группе в этом году восемнадцать лет.

Том, нахмурившись, кивает.

— Многие группы распадаются за этот срок. Что держит вас четверых вместе?

Наступает тишина, в которой «Нитл Граспер» мысленно решают, кто будет отвечать. Бен собирается открыть рот, но Том останавливает его, взмахнув рукой.

— Мы не даем барабанщику говорить слишком много, в этом наш успех, — объясняет он.

Марк игнорирует это:

— На самом деле, терпение. Мы все невыносимые придурки, но очень терпеливые.

Том добавляет:

— Терпеть друг друга восемнадцать лет — настоящее испытание. Но мы, на самом деле, как семья. Тебе приходится постоянно чем-то жертвовать, потому что никуда не можешь деться от этих людей.

Джефф усмехается:

— Вы не подумайте, мы любим друг друга, и самые настоящие друзья. Мы росли вместе. По большей части, между нами нет проблем.

Когда становится понятно, что ответов больше не будет, из толпы раздается:

— О чем этот альбом?

Том подносит к губам микрофон и подбирает слова. Все ждут.

— Если говорить в целом, то он о двух людях. В альбоме есть некая концепция, и если внимательно слушать, то ее можно понять. Каждая песня рассказывает часть истории этой пары, и в конце они приходят к трагичному финалу. — Том замолкает, собираясь с мыслями, и я чувствую, как ладони холодеют. — Вообще, все началось с песни о любви к своей девушке, которую я написал. И это была самая непримиримая песня об отношениях, которую я когда-либо создал.

Том сжимает микрофон крепче.

— Я назвал эту песню «Последняя ночь на земле». Потому что рядом с ней всегда казалось, что эта ночь будет последней. Знаете, такое чувство, будто висишь на волоске от чего-то неотвратимого. Я не говорю, что это плохо, иногда это даже необходимо, но в конце это приводит героев к плохому исходу. И, несмотря на все эмоции, что они испытывают, мир говорит им: «Так не получится, так дела не делаются».

Я слушаю его, и мое сердце полыхает огнем. Не знаю, что думать. Почему он так откровенен? Зачем он говорит это куче незнакомых людей? История облетит всю страну. Весь мир, черт возьми.

— Про что еще этот альбом?… Про трудные времена в жизни, про кризисы, про сумасшествие. В каждом треке поднимается какая-то определенная тема. Например, наркотики. Если не говорить о чем-то нелегальном, сейчас очень легко стать зависимым, достаточно просто получить нужный рецепт. Это проблема. Еще саморазрушение и то, как оно может повлиять на вашу личность. Думаю, у многих людей есть внутренняя кнопка самоуничтожения, у меня такая точно есть. И это всегда борьба с собой и желанием ее нажать. В каком-то плане этот альбом — моя психотерапия. Попытка взять под контроль свою жизнь хотя бы в строчках текста.

Том замолкает, а я пытаюсь осознать слова, что он сказал. Уши словно заложило, и я слышу, как в сосудах шумит кровь. Марк, воспользовавшись тишиной, говорит:

— Знаете, мы не даем говорить барабанщику, а стоило бы замолчать солисту.

Том смеется.

— В общем, альбом большой, песен много, каждая говорит о своем, и стоило бы мне, и правда, уже замолчать.

Все улыбаются, и я бы тоже улыбнулась, но только эти откровения совсем испортили настроение. Я понимаю, это его работа, но… из зала вдруг раздается вопрос:

— Скажите, Том, вашей девушке было восемнадцать, когда вы начинали встречаться? Дети всегда были по вашей части, или вы только недавно стали ими интересоваться?

Весь клуб на несколько секунд погружается в оглушительную тишину. У меня сначала холодеют, а потом загораются пламенем внутренности. Время как будто замедляется, но вдруг резко начинает идти вдвое быстрее.

— Так вот, о новом альбоме… — говорит Том, когда Аарон подает кому-то из охраны сигнал.

Я оглядываюсь на задние ряды, чтобы увидеть, кто задал вопрос, и этот мужчина смотрит на меня:

— Белинда, скажите, вы осознаете, что над вами было совершено насилие?

Я словно проваливаюсь под землю. Журналиста хватает охрана и отбирает микрофон. Он пытается что-то крикнуть, но его скручивают и выводят, а Том продолжает говорить, чтобы заглушить его речь.

Очень быстро снова становится тихо, и все делают вид, будто ничего не произошло. Пресс-конференция продолжается, и «Нитл Граспер» вновь отвечают на вопросы.

* * *

Когда мы появляемся на афтерпати, в клубе уже достаточно много народу. Я не хотела идти на вечеринку, но это было обязательное условие. Мы с Томом должны были появиться вместе.

Около барной стойки пересекаемся с компанией мужчин. Окинув меня с ног до головы похотливым взглядом, один из них присвистывает. От неловкости я кладу руку на грудь и стараюсь прикрыть оголенные плечи, но потом понимаю: это бесполезно. Они ведут себя так неуважительно, потому что видели то порно.

— Эй, мужик! — зовет парень из компании, окликнув Тома.

Заметив его, тот подходит и здоровается, пожимая руку. Подойдя вслед за Томом, я понимаю, что они знакомы.

— Мужик, отлично трахаешься! — говорит парень.

Том напрягается всем телом, настороженно наклоняет голову.

— Что ты сказал?

— Говорю, отлично трахаешься! Только почему в таком стремном баре? — Вся компания начинает смеяться.

Секунду Том стоит, осознавая слова, а потом вдруг кидается вперед.

— Ты охренел?! — Он бьет парня в грудь, отталкивая его. — Что ты несешь?! Не смей обсуждать мой секс, урод! Не смей!

Адреналин заставляет меня рвануть вперед.

— Том! Том… — я хватаю его за руку, потянув назад. — Перестань, забудь о нем…

Вокруг нас собирается толпа, подходит охрана.

— Воу-воу, мужик. — Парень поднимает руки вверх. — Полегче. Я ведь ничего такого не сказал.

— Заткни свой поганый рот и не смей обсуждать то, как я трахаюсь, — Том тыкает в него пальцем. Охранник оттесняет его в сторону. — И катись отсюда к черту!

Стараясь предотвратить драку, я говорю:

— Том, успокойся… ты чего?

Даже не посмотрев на меня, он резко разворачивается, скидывая руки охранника, и проходит вглубь клуба. Я остаюсь одна и вижу, как компания продолжает рассматривать меня и обсуждать. Противно. Не хочется здесь находиться.

Сжав руки в кулаки, я выхожу в фойе и забираю свою куртку. Черта с два я буду терпеть то, что мне не нравится. Я, мать вашу, Белинда Шнайдер, и если я не хочу где-то находиться, то ухожу, и никто не в силах меня остановить.

Окинув взглядом выход из клуба, я вижу скопление охраны. Будут вопросы, и, если кто-то хватится меня, секьюрити сразу меня выдадут. Пройдя из фойе на террасу, я нахожу пожарную лестницу. Отлично. Перекинув ногу, собираюсь перелезть ограждение, как вдруг слышу:

— Что ты делаешь?! — и быстрые шаги по направлению ко мне.

— Черт, Том! — оглядываюсь я на него. — Я же могла упасть!

Он подходит.

— Ты сбегаешь?

Вздохнув, я смотрю на свои руки, сжимающие лестницу.

— Да, черт возьми, сбегаю! Потому что я не хочу весь вечер терпеть на себе взгляды: «смотрите, это она была на том самом видео»!

— Белинда, это официальное мероприятие… Мы должны здесь находиться. Нам за это платят.

— Окей, мне можете не платить. Ни за какие деньги я это терпеть не буду.

Продолжив покорять лестницу, я перелезаю через ограждение и оказываюсь по другую сторону от Тома.

Он смотрит на меня, потом назад, на клуб. Снова на меня и снова на клуб.

— Черт… — говорит он.

Опустившись на одну ступеньку, я подначиваю его:

— Признайся, ты тоже хочешь уйти. Давай, Том! Сколько можно строить из себя хорошего? Ты рокер или кто? Почему тебе не плевать на этих людей? Деньги важнее гордости?

Муки выбора отражаются на его лице. Плюнув на все, Том просит подождать и срывается за курткой. Накинув на себя кожанку, он подходит и цепляется за лестницу. Меня это по-настоящему радует, и я улыбаюсь. Когда мы оказываемся на земле, то тихо смеемся. Том говорит:

— Ты все та же…

— Надеюсь, что это хорошо.

— Очень хорошо.

Том мягко улыбается и смотрит на меня долгим взглядом. Почувствовав учащенное сердцебиение, я отворачиваюсь и отхожу от стен клуба. Он следует за мной.

Над нами нависает неловкость. По крайней мере, надо мной. У нас был секс, и меня это волнует. Мы опять переступили черту, переступать которую было нельзя. Это либо разрушит наше общение, либо снова сплотит. Но поскольку я знаю, что быть со мной он не хочет, значит, итог будет печальный.

— Почему люди думают, что, увидев мои фотографии, они имеют право делать обо мне выводы? — говорю я, пытаясь отвлечься от выматывающих мыслей.

Боковым зрением я вижу, что Том продолжает смотреть на меня.

— Ты опять начиталась комментариев в интернете? — спрашивает он.

— Да, потому что… потому что я не могу не читать! Новости сыплются на меня отовсюду! Мне начинает казаться, будто весь мир против меня. Люди пишут, что я шлюха. Что я глупая, высокомерная, желают мне смерти. Но они меня не знают! Ничего обо мне не знают! Просто увидели меня на фотографиях. Так хочется спрятаться ото всех!

Мы продвигаемся по уютной тесной улице района Ист-Виллидж. Все лучшие ночные заведения Нью-Йорка сосредоточены здесь, в том числе и клуб, в котором проходит презентация. Людей на улицах немного — лишь небольшие группки курящих у дверей баров. Причина тому — холодная и промозглая февральская погода.

Глянув на меня сверху вниз, Том вдруг говорит:

— Прости. Это все из-за меня.

— Что? — Я поднимаю на него голову. Том снова извиняется, и я ничего уже не понимаю.

— Я попросил мне помочь и обещал защитить. Но от давления я не могу тебя уберечь. Это то, с чем сталкивается каждый, кто выходит в общественное поле. Мы все через это прошли, но тебе особенно сложно, я понимаю и чувствую себя виноватым. Я знал, что так будет. И все равно уговорил пойти на это.

Я смотрю себе под ноги. Улицы вымощены темной крупной плиткой. Здания — из красного, черного и коричневого кирпича, с решетчатыми фасадами и уличными лестницами. Слова Тома эхом звучат в голове. Знал, но уговорил.

— По крайней мере, ты говоришь честно, — подмечаю я. — В конце концов, я сама согласилась. И знаешь, Том… — я бросаю на него мимолетный взгляд. — Тебя тоже травят. Я видела. Тебе тоже непросто.

Его губы искривляются то ли в отвращении, то ли в пренебрежении.

— Знаешь, очень легко поверить в чужие слова о себе, — задумчиво говорит он. — Поверить, что ты плохой. Весь мир под это заточен — ткнуть носом в то, что ты плох. Сломать волю и сравнять с массой.

Мы медленно продвигаемся по улице до небольшого парка и заходим в него.

— Но суть в том, чтобы выстоять и продолжать гнуть свою линию. Ты не обязана выслушивать мнение каждого. Я научился этого не делать.

— Ты сильнее, чем я. Всегда таким был.

Том мягко усмехается. Его рука проскальзывает вдоль моей спины и ложится на плечо. В парке теплое освещение, и, кроме нас, никого нет.

— Помнишь, я однажды сказал, что мы слишком похожи?

Кивнув, я смотрю на него.

— Я — скала, — отвечает Том. — А чужое мнение — волны. Они разбиваются о меня, но мне плевать. Я как стоял, так и буду стоять.

Мы идем по аккуратным дорожкам парка, оставляя за спиной лавочки и фонари. Вдруг становится очень спокойно. Я чувствую поддержку. Знаю, что он проходил через это, и я не одна. И, в конце концов, я тоже — скала.

Мы пересекаем парк и выходим с противоположной стороны. На этой улице заведения намного проще, чем там, где мы были изначально. Кругом потрепанные вывески, навесы и облупившаяся штукатурка зданий. Увидев бар-закусочную, Том предлагает зайти. Пройдя внутрь, мы занимаем дальний столик в углу и подзываем официантку в чепчике и фартуке с рюшами. Диваны здесь ярко-красные, столы деревянные, а стены выложены белым кафелем. Атмосфера шестидесятых в классическом американском кафе.

Мы заказываем картошку и газировку. Оставаясь с Томом наедине, ко мне снова возвращается неловкость.

Черт возьми, как же искусно мы делаем вид, что ничего не произошло. Но я так не могу, а потому начинаю:

— Том, я хотела сказать… — и опускаю взгляд.

— Да?

— Не думаю, что нам стоило… тогда после концерта… Не знаю, что на меня нашло. Секс без обязательств не для меня.

Том молчит.

— Мы не должны были этого делать, — добавляю я.

— Почему ты так думаешь? — спрашивает он. — Мы ведь оба хотели этого, оба получили удовольствие. Так почему нет? Я имею в виду, ты не должна себя винить.

— Я не виню, просто… — Я качаю головой. — Поняла, что секс для меня очень важен. Это намного больше, чем просто вставить и кончить. А ты не будешь со мной встречаться, чтобы оправдывать мои ожидания.

Том поджимает губы.

— Ты права. Не буду.

Я сжимаю челюсти, осознав, что если и чувствую боль от его слов, то совсем чуть-чуть. Я давно смирилась с таким порядком вещей.

— Но, кажется, я снова начинаю в тебя влюбляться, — почти шепотом говорит он.

Меня словно пронзают стрелой насквозь. Я не дышу. В ушах звенит, а сердце резко болезненно сжимается.

— Что… что ты сказал?

Мы смотрим друг на друга, не в силах произнести ни звука. У Тома пересохли губы. Приходит официантка и расставляет по столу еду. Когда мы снова остаемся одни, Том прочищает горло.

— Белинда, как ты думаешь, можно ли насильно разлюбить человека? Сделать это, когда не хочешь?

— Не знаю. Вряд ли…

— Я пытался разлюбить тебя.

К лицу приливает кровь, в горло словно воткнули иголки.

— Я пытался разлюбить тебя и стереть из своей памяти.

— Ты поэтому не навещал меня? Пытался стереть?

Том кивает.

— В рехабе ты должна была справиться со всем сама. Если бы я появился, то мы бы снова оказались в бесконечном круге, где я тебя спасаю. Ничего бы не вышло.

Опустив руки под стол, я сжимаю кулаки.

— Звучит как полный бред, — выдавливаю я с трудом.

— Мы с тобой… — продолжает Том, — не можем встречаться. Мы разрушаем наши жизни, не привнося в них ничего хорошего. Мы просто уничтожим друг друга, если будем вместе.

Я пытаюсь успокоить бурю внутри себя, но злость вырывается:

— Знаешь, я не считаю, что ты прав. Мне кажется, ты убедил себя в этой ерунде, опасаясь чего-то. Я думаю, это из-за меня, из-за того, что я сделала тебе очень больно. Прости за это, я, правда, сожалею, но… Ради любви можно преодолеть любые страхи. Если ты не готов, значит, тебе это не надо, или это не настоящая любовь. От подлинных чувств просто так не отказываются.

Том потупляет взгляд, рассматривая столешницу. Это кажется мне странным. Будто ему стыдно за что-то.

— Я давно смирилась с тем, что тебя нет в моей жизни. Я не хочу снова влюбляться. Я больше не та маленькая девочка, которая бегала за тобой и умоляла о любви. Мне это не надо, поэтому нам не стоит продолжать.

— Я ведь не заставляю тебя. Мы занялись сексом, потому что ты этого захотела.

Прикрыв глаза, я вспоминаю, что чувствовала в тот вечер. Я просто хотела самоутвердиться.

— Это случилось… потому что мне хотелось проявить власть. Проверить, насколько легко тобой завладеть. Доказать себе, что я лучше всех остальных… Это было нелепо и глупо.

Подавшись ко мне всем телом, Том находит мою руку под столом и сжимает.

— Если когда-нибудь захочешь снова завладеть мной и совершить глупость… — он приближается к моему лицу и говорит в самое ухо, — можешь сделать это еще раз.

Я чувствую жар в животе и выдергиваю ладонь из его хватки.

— Я хочу тебя, Белинда. Постоянно. Я буквально схожу с ума, едва взглянув в твою сторону.

— Прекрати. — Я отдаляюсь от него, взрываясь от гнева. — У этой игры теперь другие правила, понятно? Я больше не буду за тобой бегать. Ты мне не нужен, Том, это я нужна тебе! Это ведь ты попросил меня быть здесь. Так что будь осторожнее, ведь я могу уйти, если захочу, и контракт мне не указ. Не забывай об этом.

Смотрю на него со злостью, а Том заинтересованно разглядывает мое лицо. Потом улыбается, кивает и выуживает ломтик картошки из корзинки, макая ее в соус. Резко остыв, я повторяю за ним, запивая фастфуд кока-колой.

* * *

Под утро мы возвращаемся в отель. После небольшого конфликта оба успокоились и общались как старые друзья. Том много рассказывал мне о музыке, а я о днях, проведенных в реабилитационном центре. Просидев в закусочной несколько часов, мы снова отправились гулять по Нью-Йорку. За это время я вспомнила, какой Том интересный и умный собеседник. Возможно, могли бы с ним дружить.

Зайдя в вестибюль, мы видим участников «Нитл Граспер», менеджера Аарона и моего отца. Все на взводе и раздражены. Непонимающе переглянувшись, мы с Томом подходим к скоплению людей.

— Ребята, восемь утра. Что вы тут делаете?

Все резко замолкают и, словно задержав дыхание, смотрят на нас.

— Куда вы пропали? — грозно спрашивает отец.

— Гуляли, — жестко отвечает Том. — В этом проблема? Вы нас потеряли?

Снова тишина. Я чувствую, как леденею от волнения. Том не унимается:

— Что случилось?

— Как я понимаю, вы еще не в курсе, — говорит Аарон.

— Не в курсе чего? — спрашиваю я.

Менеджер колеблется, но все же открывает что-то на смартфоне и протягивает его нам.

На экране статья, выложенная на сайте газеты «Вашингтон пост». Я почему-то вижу фотографию своей матери. Под звук оглушительно бьющегося сердца начинаю читать и понимаю: это интервью, где она заявляет, что наши с Томом отношения начались задолго до того, как мне исполнилось восемнадцать.

Глава 10

Я в тысячный раз просматриваю статью.

Мама рассказывает все о нашей жизни. Об отце, его работе, о том, как наша семья вообще связана с «Нитл Граспер».

Нет, люди и до этого понимали, кто я и кто мой отец, но теперь все наши связи раскрылись полностью.

«Да, Билл познакомился с Томом пятнадцать лет назад».

«Да, альбом, прославивший «Нитл Граспер», написан под руководством моего мужа».

«Да, мы много времени проводили с группой, вместе с Белиндой ездили с ними на гастроли».

«Нет, я не могу точно сказать, когда между ними это началось. Скорее всего, уже давно. Мне жаль, что я не заметила вовремя».

Я прочитала это так много раз, что могу рассказывать наизусть. И все же я раз за разом открываю статью, будто если перечитаю ее в тысячный раз, она исчезнет.

К публикации мама приложила наши семейные фотографии. Видимо, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Помимо них, совместные кадры с «Нитл Граспер», когда мы отмечали очередное знаменательное событие в их карьере. Том везде в обнимку с Мартой, но кого это волнует?

А еще… снимок меня и Тома, очень старый, я даже не знала, что такой существует. На нем налет десятилетней давности — видно качество цифрового фотоаппарата.

Том выглядит на фотографии, как пацан. У него сережка в крыле носа и короткие зеленые волосы. И стоит он с таким лицом, словно его заставили.

Я рядом. Мне лет пять, и я в розовом платье. У меня открытый рот и очень растерянный вид, будто я вообще не понимаю, что делаю в этом мире.

Каждый раз, смотря на этот снимок, меня передергивает. И если фото вызывает такие ощущения у меня то, что чувствуют люди, смотрящие на это со стороны? Отвращение, ничего больше.

И все написанное — абсолютная ложь. Я даже ни разу не говорила с Томом, когда была ребенком. У нас просто не было точек соприкосновения. Подростком я смотрела на него, как на Бога, а когда стала еще чуть старше, то обнаружила, что он человек, которого можно попросить о чем угодно, и никогда не получить отказа. На этом строилось наше общение. И больше ни на чем.

«В глубине души я подозревала, но носила розовые очки и не хотела в это верить. Когда я все поняла, было уже слишком поздно».

Заявить, что Том растлевал меня с самого детства — это так в духе моей матери. Ни в шестнадцать, ни в пятнадцать, и даже ни в четырнадцать — с самого детства. Сказанное настолько абсурдно, что я не могу представить, как люди в это поверили.

И, тем не менее, мы были в топах упоминаний. В Твиттере имя Тома вышло на первое место по количеству цитирований, а число поисковых запросов, связанных с нашим скандалом, взлетело в стратосферу. Мой Инстаграм ломился от сообщений, а у отеля скопилось так много журналистов, что полиции пришлось перекрыть улицу, чтобы сохранить порядок.

Я понимаю, что мама сделала это не просто так. Случилось что-то, о чем я не знаю. Выпуская эту статью, она наверняка преследовала цель. А журналисты… явно решили потопить нас, ведь публикация вышла ровно в день презентации альбома и абсолютно точно затмила его по упоминаниям.

Поежившись, я иду к отцу.

Медленно подойдя к двери отцовского номера, громко стучу. Скрестив руки на груди, смотрю на папу тяжелым взглядом, когда он запускает меня внутрь.

В его номере наш адвокат, но я и не ожидала застать отца одного. Мне срочно нужно с ним поговорить, и совершенно неважно, кто будет рядом.

— Есть предположения, почему это случилось? — спрашиваю я. — Она писала тебе? Звонила?

Отец громко сдавленно вздыхает, потерев переносицу.

— Сядь. — Указывает на диван.

Поколебавшись, все же сажусь. Папа заставляет меня волноваться.

Он садится рядом, проводя ладонями по ногам.

— Пап? — Я наклоняюсь к нему. — Между вами что-то случилось?

— Да, случилось.

Несколько секунд он молчит, потом продолжает:

— Пока ты была на реабилитации, мы с твоей матерью находились в процессе развода. Заканчивали все юридические дела.

Напрягшись всем телом, я киваю. Отец сглатывает и смотрит себе под ноги.

— Я был так зол на нее… был зол на ситуацию, что произошла с тобой. Я срывал на всех гнев и был настоящим исчадием ада. А твоя мать… только подливала масла в огонь.

— Хорошо, продолжай…

— Я нанял самых дорогих адвокатов и сделал все, чтобы она не получила ни копейки моих денег. Она же хотела, чтобы после развода я платил ей ежемесячно.

— Вот стерва, — выплевываю я, глядя, как отец снова вздыхает.

— Она угрожала мне. Говорила, что разрушит мою жизнь и карьеру. Но слушая ее обещания, я лишь сильнее распалялся.

Сглотнув, я начинаю складывать пазл и отдаленно понимать, к чему он ведет.

— Перед тем, как мы уехали из Окленда, у нас было последнее судебное заседание. За несколько минут до его начала она подозвала меня и сказала, что дает последний шанс передумать и согласиться на ее условия. Иначе… иначе я всю оставшуюся жизнь буду жалеть о содеянном. Как ты понимаешь, я не послушал и отнял у нее все. Не оставил ничего, даже машину забрал. Она буквально осталась на улице.

Мои внутренности холодеют, становится понятна мотивация матери.

— Она писала мне недавно. Сказала готовиться к концу. Я не придал этому значения.

Я поджимаю губы:

— И вот мы здесь.

— И вот мы здесь, — повторяет отец.

— Она решила бить через Тома, — киваю я своим словам. — И через меня. О, должно быть, она наслаждается моими мучениями.

— Если не будет работы у Тома, ее не будет и у меня.

— Но все, что она сказала, — ложь! Правда на нашей стороне, и мы должны победить!

— Я не знаю, что будет, Белинда. Если общественность восстанет против нас, то люди перестанут работать с группой, чтобы не рисковать репутацией.

Спрятав лицо в ладони, я издаю жалобный стон.

— Пап, это полный кошмар. Все думают, что Том педофил, который совращал меня с самого детства.

— Да, детка. Я знаю, что все думают.

Я забираюсь на диван с ногами, ложусь головой на его подлокотник.

— Пап, что нам теперь делать?

— Подождем сутки, а потом вы с Томом выпустите заявления, в которых будете отрицать написанное в статье. Наши пиарщики уже готовят текст. А потом будем ждать и смотреть, как развернутся события.

— Ладно. Мы с этим разберемся.

— Обязательно, Бельчонок. У нас просто нет другого выхода.

* * *

С силой дернув дверь, я резко врываюсь в наш с Томом номер и слышу:

— Я не буду этого делать, Марта!

Три пары глаз устремляются на меня — раздраженные Том и Марта, которые стоят посреди гостиной, и понурый Джоуи, сидящий на диване с игрушкой в руках. Я неловко замираю. Кажется, я не должна была этого видеть.

— Что-то важное? — повышенным тоном спрашивает Том.

— Эм, нет… я просто пришла в свою комнату.

Он указывает на дверь.

— Тогда выйди.

— Не надо, — вмешивается Марта. — Я все сказала, Том. Джоуи, пойдем.

Джоуи встает, бросив на родителей печальный взгляд. Марта протягивает ему руку, потянув к выходу, и мы с Джоуи переглядываемся в дверях. Мне становится так больно за него, что хочется прижать малыша к груди и сказать, что все будет хорошо, все наладится, но Марта уводит его, громко захлопнув за собой дверь.

Том тяжело дышит, уперев руки в бока, и начинает ходить по кругу.

— Черт, — шипит он, со всей силы пиная диван.

Вздрогнув, я удивленно смотрю на него. Он сжимает челюсти, явно тяготясь моего присутствия.

— Я хотела сказать… Говорила с папой, мы думаем, что быстро разберемся с матерью, и все будет хорошо.

Он смотрит на меня таким взглядом, будто я полная дура. Пытаясь успокоиться, Том медленно и глубоко вдыхает.

— У меня эфир на радио, — говорит он. — Нужно идти.

За моей спиной вдруг раздается грохот. В дверь стучат с такой силой, что вибрирует воздух. Я быстро открываю, и в номер врываются участники «Нитл Граспер».

— Они отменили гребаный эфир, — рычит Бен.

Том замирает:

— Что, черт возьми?

Резко опустившись на диван, Марк шипит сквозь зубы:

— Долбаные уроды. Сказали, что обстановка вокруг группы слишком неоднозначная, и в таких условиях они опасаются реакции на наше появление. Кретины.

— Твою мать… — шепчет Том и опирается руками о барную стойку, склонив голову.

— Проклятая стерва… — распаляется Бен. — Она знала, что все ей поверят. Знала, куда надо бить. Хорошо бы подать на нее в суд за клевету. Я придушу ее, если когда-нибудь увижу.

Расположившись в одном из кресел, в диалог вступает Джефф:

— Да хрен с ними. Подумаешь, какой-то убогий радиоэфир. У нас запланирована еще куча появлений и на радио, и на телеке! Я только рад сегодня отдохнуть.

Оторвавшись от стойки, Том лезет в мини-бар и достает оттуда бутылку виски. Плеснув алкоголя в стакан, он делает большой глоток.

— Н-да, Белинда… — протягивает Марк, — ну и мать же у тебя.

Вздохнув, я падаю на диван рядом с ним.

— Да. Она та еще… дрянь.

Том выпивает порцию алкоголя, наливает еще и говорит:

— Если какое-то задрипанное радио отменило эфир, остальные тоже отменят.

— Брось, мужик! — разводит руками Бен. — Не нагнетай. Наверняка найдутся те, кто захочет нас поддержать.

— Мы выпустили целый альбом, а всем плевать, говорят только про то, как я трахал Белинду!

Крик Тома рассекает пространство, и на комнату опускается тишина. Группа смотрит на него неодобрительными взглядами, а мне становится противно.

— Ну, — Бен пожимает плечами, — надеюсь, ты хотя бы получил удовольствие.

— Пойду-ка я обратно к отцу, — говорю я, поднимаясь.

— Черт, прости, — Том трет виски. — Я не хотел тебя задеть.

— Все нормально. Мне в любом случае здесь делать нечего. Переночую у папы, только возьму вещи из комнаты.

В спальне я забираю пижаму и дневник. Зацепившись за обложку взглядом, я провожу по ней рукой и читаю заголовок: «Сегодня тот самый день».

Папа купил мне этот ежедневник, когда я начала проходить программу «12 шагов». Здесь я писала свою исповедь и до сих пор считаю дни трезвости. Медленно присев на кровать, я тяну за ленту закладки и открываю нужный разворот. Смотрю на календарь и несколько длинных рядов записанных мною чисел.

Сто девяносто девять. Сто девяносто девять дней я чиста, и завтра будет уже двести.

Ничтожное количество, но я горда собой. Я молодец, и каждый день повторяю себе это, когда вывожу очередную цифру. Сто девяносто девять дней я справляюсь и буду это делать дальше. Какое бы давление на меня ни оказывалось, и какой бы стресс я ни испытывала, смотря в этот дневник, я понимаю, что мне не нужны наркотики, чтобы справиться с проблемами. Я сильная и справлюсь, не обращаясь ко злу. Ничто меня не сломает, даже моя мать.

* * *

«#ОтменяемТомасаМитчелла».

«#ОтменяемТомасаМитчелла».

«#ОтменяемТомасаМитчелла».

«#ОтменяемТомасаМитчелла».

«Кто-нибудь отрежьте ему член. #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Надеюсь он умрет самой мучительной смертью. #ОтменяемТомасаМитчелла».

«ПОЧЕМУ ЭТОТ УРОД ДО СИХ ПОР НА СВОБОДЕ?! #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Эй, полиция?! Почему вам снова ВСЕ РАВНО на СЕКСУАЛЬНОЕ НАСИЛИЕ в сторону РЕБЕНКА?! КТО-НИБУДЬ собирается ЧТО-НИБУДЬ с этим сделать?! #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Как земля носит таких уродов? #ОтменяемТомасаМитчелла».

«ОН ПЕДОФИЛ, ГОСПОДИ! А Я ВЕДЬ ЛЮБИЛА ЕГО В ШКОЛЕ! #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Жаль. Музыка у него была хорошая. #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Всего хорошего, «Нитл Граспер». #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Растерзать и сжечь. #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Удалите его песни со всех площадок! #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Его нужно посадить! Этот человек опасен для наших детей!

#ОтменяемТомасаМитчелла».

«Если полиция ничего с этим не сделает, мы устроим самосуд!

#ОтменяемТомасаМитчелла».

«ДЕТИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ЗАЩИЩЕНЫ! #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Бедная девушка… Она не понимает, что он с ней сделал, она думает, это любовь. #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Педофил должен быть КАСТРИРОВАН или ИЗОЛИРОВАН! #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Очередное доказательство, что Америка полностью прогнила. Всем карательным институтам плевать, что он насиловал ребенка. #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Я больше не буду слушать его песни. Какими бы классными они ни были, я не буду поддерживать насильника. #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Белинда должна посмотреть правде в глаза. Я знаю, как это больно, но чем раньше она признается себе в том, что с ней случилось, тем будет лучше. #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Я ненавижу его! #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Удалила все песни «Нитл Граспер» из плейлиста. Чувствую себя лучше. #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Какая-то часть меня отказывается в это верить. Он был моим кумиром на протяжении трех последних лет. #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Так рушатся мечты. #ОтменяемТомасаМитчелла».

«БОЙКОТ ЕГО ГРУППЕ И МУЗЫКЕ! #ОтменяемТомасаМитчелла».

«Томас Митчелл должен умереть. #ОтменяемТомасаМитчелла».

Давление усиливается с каждой секундой. Мне начинает казаться, что нас ненавидит весь мир, все хотят, чтобы мы исчезли. Миллионы людей обсуждают ситуацию, и каждый имеет свое мнение. Основной нарратив такой: Том — насильник и должен поплатиться. Никому не важны факты, не важно расследование или доказательства. Люди нашли жертву и хотят ее распять, устроив публичную казнь. Человечество всегда было таким — будь то отрубание голов на площади или многомиллионная отмена. Люди хотят крови, такова их природа.

В толпе ты чувствуешь себя правым, и только стоя на плахе, понимаешь, как система несправедлива. Тебя хотят лишить жизни и не дают возможности оправдаться. Оказавшись в такой ситуации, ты не можешь из нее выбраться.

Я никогда не подставляла себя под удар. Не хотела публичности, не хотела давать людям возможность влиять на меня, но часто все происходит не так, как хочется. Напрямую моя жизнь не рушилась, но судьбы дорогих мне людей находились под угрозой. Вопреки всему мы надеялись спастись.

С самого утра Тому начинают приходить пожелания смерти на телефон — кто-то узнал его номер. Том швыряет айфон в мусорное ведро, а потом пинает его со всей силы, повалив на пол. Атмосфера гнетущая — все находятся в ожидании очередного удара. Сингл группы, до этого занимавший первую строчку в рейтингах, резко валится вниз. Мы с Томом публикуем отшлифованные пиарщиками оправдания, и это только поднимает еще одну волну возмущений.

Выпустив альбом, «Нитл Граспер» ожидали, что он дебютирует с верхних строчек чартов, но этого не происходит. Все рассчитывали на небывалую популярность альбома, но теперь такое невозможно. Из разговоров отца с лейблом я понимаю, что те недовольны. Деньги на рекламную кампанию альбома потрачены, а реализация под угрозой. Отец уверяет их — все под контролем, он разберется и начинает готовить документы, чтобы подать на маму в суд.

Он пытается напрямую связаться с ней, но натыкается на вереницу юристов, которые с удовольствием встали на ее сторону после успешной публикации в СМИ. Правозащитные организации и фонды заявляют о намерениях с ней сотрудничать, пожелав сделать лицом борьбы с педофилией. Оставив надежды договориться с матерью, отец решает идти на таран: как можно быстрее и жестче доказать, что она оклеветала нас. Медлить нельзя — от этого зависит наша судьба.

Все были решительны и верили в лучшее, но с каждой прошедшей секундой мы подступали все ближе к краху. Как бы ни старались, у нас не получалось оправдать свое имя, ведь мать опережала нас на сотню шагов. Мы и представить не могли, что нас ждет впереди.

Глава 11

В этот день Тому исполняется тридцать четыре. Середина января, в Нью-Йорке ледяной ветер, серость и паршивый мокрый снег. В отеле собираются гости: вечеринка была запланирована задолго до скандала и отменять ее никто не собирался, хотя Том и просил. С самого утра я наблюдаю его недовольство — он огрызается на гримеров и всех, кто пытается поздравить и приободрить. Первая часть дня рождения пройдет в гостинице, а оттуда гости выдвинутся в клуб.

Кто-то не приходит, решив, что связь с «Нитл Граспер» в такой момент может навредить репутации, но все же большинство людей прибывает на праздник. Гримеры приводят нас в порядок, и мы отправляемся на этаж, где запланирована официальная часть.

Людей — тьма, и я почти сразу теряю Тома из виду, потому что каждый из присутствующих требует долю его внимания. На публике Том преображается, начинает улыбаться и со всеми общаться, умело маскируя то, что у него на душе.

Я подхожу к столу с фуршетом, но кусок не лезет в горло — все думаю о том, что каждый из этих людей, скорее всего, читал статью. Наше видео уже не кажется самым ужасным происшествием в жизни — то, что люди будут думать о Томе как о педофиле, по-настоящему кошмарно.

Я вижу Марту с Джоуи, Мэнди с детьми и девушку Джеффа, даже сестру Тома Анну. Кажется, на его лице проскальзывает искренняя радость, когда он обнимает ее, не желая отпускать и ища в ней опору. Они разговаривают, а потом тихо пропадают из зала — наверное, это замечаю только я, потому что слежу за ними.

Ко мне подходит отец. В его руках стакан с виски, в глазах — кромешная тревога.

— Кое-что случилось, — прочистив горло, говорит он.

Я напрягаюсь, вставая ближе к нему.

— Что именно?

— Нам отменили… все эфиры и премии.

Сердце замирает. Отец добавляет:

— Номинация на Грэмми в том числе.

На какое-то время я теряю дар речи, и каждую клеточку моего тела пронзает боль. Развернувшись к фуршетному столу, наливаю себе газировки, прекрасно зная, что она не успокоит.

— То есть, — говорю, — ты хочешь сказать, что…

— Все пропало, Белинда. Мне позвонили с лейбла. Никто не хочет сотрудничать с нами.

Зажмурившись, отец опрокидывает в себя алкоголь.

— Не может быть… — Я прикрываю глаза, проводя рукой по лбу. — Почему все поверили в эту ложь?!

— Пусть катятся в ад, — выплевывает папа.

— Разве мы не можем найти кого-то, кто будет верить нам? Пап, я уверена, что такие люди есть! Они возьмут нас в эфиры!

Он вздыхает.

— Белинда, пойми… неважно, на чьей они стороне. Это бизнес. Им плевать, что было на самом деле, они боятся скандала и потери денег.

— Я просто… я просто в шоке. Том, он… — я вдруг замечаю его, входящего обратно в помещение. — Он не должен узнать об этом сегодня. Мы не можем ему сейчас сообщить.

— Не скажем. Пока никто, кроме тебя и меня, об этом не знает.

— Черт, как же так… — сокрушаюсь я. — Я не могу поверить, что мама устроила все это.

— Я ее уничтожу, — кивает папа, — клянусь.

* * *

На любой вечеринке с алкоголем всегда наступает тот момент, когда появляется человек, напившийся неоправданно сильно. Тот, кто заливает в себя бокал за бокалом или рюмку за рюмкой, не собираясь останавливаться, — просто потому, что он отключает контроль. Очень часто таким человеком была я. Сегодня это Том.

Он запивает свой стресс, и я не могу его винить. Но все же я чувствую в ситуации что-то неправильное, и не хочу видеть его таким. Мне некомфортно, не нужно, чтобы кто-то знал о его уязвимости, но самому Тому на это абсолютно плевать.

Первой реагирует Марта, пытаясь отвести его в сторону и поговорить. Том выдергивает свой локоть из ее хватки, покачивается, а потом что-то агрессивно ей высказывает, наклонившись прямо к лицу. Со своего конца зала я не слышу, что именно, но все и так понятно. Между ними разгорается конфликт. Подвыпившие гости, отшучиваясь, пытаются развести их в стороны. Том что-то бросает Марте, и она, явно оскорбленная, разворачивается и стремительно уходит с вечеринки.

Когда время близится к ночи, напивается все больше людей. Я не помню, когда в последний раз была трезвой среди пьяных, и от увиденного у меня холодеют внутренности. Неужели это выглядит так? Почему я никогда не замечала, насколько это ужасно? Неужели и я была такой?…

Глядя на пьяного отца, я словно снова становлюсь маленьким ребенком, который хочет плакать и мечтает, чтобы папа стал нормальным. Я порываюсь уйти, закрыть глаза и сделать вид, что ничего не заметила, но опасение, что случится катастрофа, заставляет действовать. Ощущение, будто я обязана предотвратить конец света.

Увидев, что Том снова с рюмкой в руке, я решаю начать с него. Тихо подойдя и окликнув, я встречаюсь с ним взглядом.

— Том, ты… — я касаюсь его руки, осторожно опускаю ее вниз, расплескав при этом водку себе на пальцы.

Он выправляется, и я чувствую себя очень маленькой. Том ставит рюмку на стол позади и медленно говорит:

— Ты все еще… все еще не поздравила меня.

Я непонимающе моргаю и смотрю на него.

— Том, с днем рождения.

— Так-то лучше, — покачиваясь, он поднимает руки и кладет их мне на лицо. — Но я все еще недоволен.

— Слушай, тут куча людей. — Я отстраняю его руки, но он возвращает их обратно.

— Замечательно! Каждый из них будет знать, как сильно мы с тобой любим друг друга, — говорит он и издевательски усмехается.

Я сжимаю зубы.

— Поздравь меня нормально. Прошу тебя, — Том наклоняет голову набок. — Я устал слушать лесть и рядовые фразочки.

Сглотнув, я решаю, что проще дать ему то, что он хочет, чем конфликтовать.

— Поздравляю тебя. Ты… очень хороший человек. По правде сказать, лучший из всех людей, которых я знаю.

Он пьяно улыбается, гладит мою щеку пальцем. Я оглядываюсь, опасаясь, что отец увидит нас.

— Продолжай, Белинда.

Прикрыв глаза и отпустив все, что происходит вокруг, я говорю, усмехнувшись:

— Возможно, ты лучший человек на всей этой сраной планете.

Том пошатывается, переминаясь с одной ноги на другую.

— Возможно, прозвучит глупо, но ты делаешь меня лучше. Глядя на тебя, я хочу быть лучше. Ты для меня пример и мотивация. Свет, на который я иду.

Переместив руку мне на талию, Том начинает подталкивать меня, пока я не натыкаюсь на стену. Сердце вот-вот сломает ребра. Он снова заставляет меня чувствовать, и я не в силах сопротивляться. Наклонившись, Том медленно проводит своим носом по моему, и я чувствую его пьяное дыхание.

— Я бы сожгла дотла весь мир, если бы это сделало тебя счастливее. Да я что угодно бы сделала. Потому что ты, как никто другой, заслуживаешь этого. Так что я желаю тебе быть счастливым. И еще: чтобы все люди относились к тебе так же, как и ты к ним. И отдавая, ты всегда получал столько же в ответ.

Увидев его улыбку, я тоже улыбаюсь. Черт, я не должна… Я не должна уступать, но когда Том спускается к моим губам, я ничего не делаю. Просто жду, когда он поцелует, чтобы ответить ему тем же.

Стоит ему коснуться меня — и я теряю контроль, забывая обо всем. Чувствую его мягкие горячие губы и проваливаюсь в беспамятство. Мне нужно, чтобы он целовал меня и делал это бесконечно.

И на самом деле все происходит так долго, что у меня начинают гореть губы и подгибаться ноги. Он вдруг отрывается и говорит:

— Я бы тоже сжег весь мир ради тебя.

Сзади вдруг слышится крик, а потом кто-то отрывает Тома от меня. Я вижу папу и охаю от страха. Развернув Тома за плечо, он кричит:

— Какого хрена ты себе позволяешь?!

Том молчит.

— Отвечай!

— Это моя работа, если ты забыл, — пожимает плечами Том, будто не понимая опасности.

— Ни черта это не работа, ты, нахрен, забыл, о чем мы говорили?!

— Белинде нравится, — кивает Том, заставляя меня опустить глаза от стыда. — Ей нравится, слышишь? Она все еще любит меня, и с этим ничего не сделать.

Отец хватает его за грудки и кричит в лицо:

— Это все, мать твою, происходит из-за тебя! Мы потеряли все из-за тебя! Все!

— О чем ты, черт возьми, говоришь?! — рычит Том, яростно реагируя на агрессию.

— О том, что ты трахнул мою дочь, свинья, — плюется отец, — не удержал в штанах свой член, и теперь мы лишились всего!

В голове появляется такое давление, будто череп сейчас взорвется. Том говорил, что они решили все конфликты. Но они ничего не решили.

— Если бы ты хоть немного уделял время своей дочери, она бы не лезла в постель ко взрослым мужикам! — сквозь зубы цедит Том.

Глаза отца наливаются кровью, он с шумом вдыхает и замахивается. Папа со всей силы бьет Тома в лицо так, что тот падает.

— Нет! — вскрикиваю я, оглядываясь вокруг и видя, что все присутствующие шокировано смотрят на нас. Я срываюсь к Тому, помогая ему встать. Он держится за нос, из которого хлещет кровь.

— Куда ты лезешь?! — кричит мне папа. — Отойди от него! Не смей позволять ему трогать себя!

— Ты с ума сошел?! — всхлипываю я, едва сдерживая резко подкатившие слезы. — Зачем ты это сделал?!

Том сплевывает кровь и говорит:

— Урод! — А потом подается вперед, но я тяну его обратно, останавливая.

Наконец-то появляются охранники. Один из них хватает моего папу, оттаскивая назад, а другой встает перед нами.

— Пожалуйста, давайте успокоимся, — говорит мужчина, пытаясь навести порядок.

Безуспешно вырываясь из рук секьюрити, папа кричит:

— Все отменено, Том! Все! Все премии, и Грэмми тоже! Больше не будет ни одной красной дорожки, ни одного телеэфира!

Я чувствую, как Том напрягается, и сжимаю его руку, пытаясь поддержать.

— Мы едем в Окленд, понял?! У нас больше нет работы!

Том ошарашенно делает шаг назад, а папа выпутывается из рук охранников и уходит прочь.

Глаза всех гостей направлены на нас. Я хочу провалиться под землю, но беру Тома и веду его к выходу. Отплевываясь от крови, он не сразу замечает, что мы уже в коридоре.

— Тебе надо в больницу, — говорю я обеспокоенно.

Том останавливается, порываясь вернуться обратно на вечеринку.

— Какая еще больница? О чем он говорил? Ты в курсе? Это правда?

— Ты видел себя? — Я оглядываю его. — Тебе надо в больницу! У тебя кровь!

— Я не поеду ни в какую больницу! У меня день рождения!

Я глубоко вздыхаю, пытаясь расслабиться.

— Хорошо. Но тебе надо умыться и поменять одежду! — Взяв его под руку, веду к лифту. — Нам нужно в номер.

Том перестает сопротивляться и спотыкается, но я успеваю удержать его на ногах. Он так пьян, что не может стоять ровно. Я почти довожу его до комнаты, как вдруг он разворачивает меня и впечатывает в стену. Нависает, опираясь руками по бокам, а потом лезет языком в рот. Я чувствую вкус его крови. Это горько, вязко, невкусно, но я все равно целую его, чувствуя, будто что-то надрывается внутри.

Он останавливается и кладет голову мне на плечо, тяжело дыша и шатаясь. Насторожившись, я спрашиваю:

— Том, что не так? Тебе плохо?

Он бессильно кивает. Растерев кровь по своему лицу, я разворачиваюсь к номеру и открываю дверь. Том оставляет на ней кровавый отпечаток, когда я завожу его внутрь.

— Черт, ты тяжелый…

— Прости, малышка… — бормочет он. — Меня сейчас стошнит.

Том резко выпутывается из моих объятий и бежит в туалет. Там он падает у унитаза и блюет. Я замираю в дверях ванной и закрываю глаза. Господи… Мне первый раз довелось увидеть Тома в таком состоянии, будучи трезвой. Я и представить себе не могла, как это выглядит. Выйдя в гостиную, я достаю из минибара воду. Вернувшись, сажусь на пол позади него и принимаюсь гладить по спине.

— Давай, Том, потерпи, — медленно говорю я, хотя вряд ли он меня слышит. — Скоро станет легче.

Глядя на его периодически напрягающуюся спину, я думаю — а что теперь будет? Неужели мы, правда, улетим в Окленд? Просто все бросим и улетим? Вот так вот все и закончится? Моя мать будет искренне рада.

Отчаянно вздохнув, я утыкаюсь лбом Тому в лопатки и чувствую, как содрогается его тело. Моя мать победила. Она смогла разбить всех нас до единого.

— Все будет хорошо, — сдавленно говорю я, хотя теперь уже точно ничего хорошего не будет.

Когда Том поднимает голову от унитаза, я подаю ему воду. Вид у него ужасный: глаза красные, нос разбит, губы сухие. Он пьет, и я спрашиваю:

— Ты как?

Том качает головой, кладя на ободок руку, а сверху голову. Становится понятно, что это еще не все.

Спустя примерно час Тому становится легче. Я помогаю ему подняться, подвожу к раковине и прошу умыться. Трясущейся рукой он открывает воду и плещет себе в лицо. Мне больно на это смотреть, и я не знаю, как правильно поступить: помочь ему или нет. В итоге я все-таки не выдерживаю и смываю кровь с лица сама. Кажется, его это не сильно волнует. Том споласкивает рот, и мы выходим в спальню.

Присев на кровать, он сгибается пополам.

— Том… — Я опускаюсь на колени перед ним. — Тебе надо поспать, потом станет лучше.

Он долго собирается, но отвечает:

— Вызови врача.

— Как мне его вызвать? — не понимаю я.

— Там… — хрипит он, — в рюкзаке моя страховка. Позвони и узнай, что нужно сделать.

Я киваю. Сделаю все, что он просит. Копаясь в сумке, я обнаруживаю груду его таблеток и на секунду зажмуриваюсь. Достав документы, звоню и параллельно читаю страховые документы, понимая, что его жизнь стоит четыре миллиона долларов. Странное чувство. Этого будет достаточно, если случится что-то ужасное? Понятия не имею, но, наверное, да.

В итоге врач приезжает через тридцать минут, ставит Тому капельницу и оставляет лекарства. Говорит, что его нос не сломан, но нужно сделать рентген, чтобы убедиться наверняка. Тем временем настает утро. Я целую ночь провела без сна, но ложиться не собираюсь, пока точно не буду уверена, что с Томом все хорошо.

На улице уже рассвело, когда Том наконец-то приходит в себя. Он идет в душ, а я решаю, что могу отправиться спать. Только я все равно не дохожу до кровати, а обессиленно опускаюсь на диван в зале. Беру подушку и обнимаю ее. Адская ночка, лучше не скажешь. Голова тяжелая, в глаза будто насыпали песка, и я смотрю в одну точку до тех пор, пока Том не подходит ко мне и не садится рядом.

От него пахнет шампунем, волосы мокрые, и с них на чистую одежду капает вода. Мы сидим в тишине, но потом Том говорит:

— Тебе тоже надо помыться. Ты… — Он не заканчивает, отводя взгляд.

Это что, стыд? Я смотрю на свои руки, на них высохшая кровь. Еще на лице и на платье.

— Да, — говорю я, — сейчас.

Я сжимаю край подушки, но потом все же встаю. Том поднимается и заходит за мной в спальню. Я медленно беру из чемодана пижаму. Он смотрит на меня, но когда я ловлю этот взгляд, отводит его себе под ноги. Прижав вещи к груди, я жду.

— Белинда… — говорит он, не поднимая глаз, — можно я лягу здесь? Моя кровать в крови… и рвоте.

Внутри все сжимается.

— Конечно, — отвечаю я, даже не думая отправить его спать в зал, — я… пойду.

В ванной скидываю одежду и захожу в душ. Открываю кран и окатываю себя холодной водой.

Когда я выхожу, Том лежит спиной ко мне на дальнем краю кровати, и я так устала, что мне абсолютно плевать. Устроившись подальше, я закрываю глаза. Но не проходит и секунды, как он поворачивается ко мне и двигается ближе. Том неожиданно крепко обнимает меня поперек груди, со всей силы прижимая к себе. У меня перехватывает дыхание. В его действиях столько отчаяния, что меня сносит им, словно волной.

Он утыкается мне в макушку носом и говорит:

— Прости меня, Белинда… Пожалуйста, прости.

Глава 12

— Прости меня, Белинда… Пожалуйста, прости.

Я сглатываю. Нахожу его руку на своем теле и сжимаю ее. Сердце разбивается на много-много кусочков, потому что такую слабость Том еще никогда мне не показывал.

— За что ты извиняешься? Все в порядке, Том… — шепчу я.

— За то, что я говорил тебе, и как себя вел. Я на самом деле хочу быть с тобой рядом, мне хорошо с тобой, но…

Я чувствую спиной его горячую грудь и обжигающее дыхание на затылке. Жду. Понимаю, что он хочет сказать что-то еще.

— Что «но»?

— Я больше так не могу! Я не могу делать вид, что все происходящее меня не касается.

Оцепенев, я почти не дышу и не двигаюсь. Том молчит, слова даются ему тяжело.

— Я ломаюсь, Белинда… Я не должен тебе жаловаться, не должен так падать в твоих глазах, но мне просто некому больше об этом сказать.

Сглотнув, я медленно разворачиваюсь в его руках.

— Том… — шепчу я, почти касаясь его носа своим, — все в порядке. Ты можешь говорить мне о чем угодно, я все пойму…

Он смыкает ладони у меня на спине.

— Вся моя жизнь рушится на глазах, и я никак не могу это остановить. Невыносимо наблюдать за этим.

— Том, твоя жизнь не рушится. Твоя жизнь — это ведь не только звездный образ.

Горько покачав головой, он говорит:

— Моя работа — это все, что у меня есть.

— Это не так, Том… — Положив руку ему на щеку, я чувствую, что перехожу границы, начерченные мной же, но не могу противостоять желанию коснуться его. — У тебя есть семья, сын, у тебя есть мы… Целая жизнь, помимо работы.

— Я не знаю, кто я без нее.

Задумавшись, я сажусь на колени, переместив руки Тому на грудь.

— Мне плевать на твою работу. Будь ты хоть бомжом, я все равно буду тобой восхищаться.

Сжав мою ладонь, Том усмехается, будто обесценивая эти слова.

— Нет, Белинда. Ты восхищаешься не мной. Ты восхищаешься тем, кем я являюсь, той жизнью, которой я живу, и тем окружением, что я создаю вокруг себя. Лиши меня работы, и я буду уже другим человеком.

— Ты идиот… Они могут отнять у тебя премии, топы в чартах, да что угодно, но никто не сможет лишить тебя твоего опыта! Никто не отнимет то, что делает тебя тобой. Пусть ничего не будет, мне плевать, потому что никто больше не может быть таким, как ты! И уж точно не наличие тупых премий говорит что-то о человеке… Господи, Том, да кому они вообще нужны? Они ничего не значат.

Мы долго молчим, глядя друг на друга. Он гладит меня по руке, и я вспоминаю, как хорошо мне с ним было, и почему я не хотела его отпускать.

— У нас с тобой много разногласий. — Я поджимаю губы. — Но мы все равно пойдем с тобой до конца.

Том медленно садится и приближается к моему лицу. Касается моего лба своим и держит рукой за затылок.

— Я тебя люблю, — говорит он.

Я прикрываю глаза, чувствуя боль в грудной клетке. Том начинает целовать меня, но я отворачиваюсь.

— Я хочу, чтобы мы были вместе. Только так я согласна на это.

Том кусает губы, перебирает пальцами мои волосы.

— Бельчонок, я… тоже хочу быть с тобой. Я пытался отрицать это, но сейчас очень сильно в тебе нуждаюсь.

По телу бегут мурашки от понимания, что я нужна ему. Столько времени прошло, я смогла отпустить его, но стоило снова заговорить об отношениях, и я в его власти.

Сердце наполняется болезненной любовью. Это совершенно точно нездоровое чувство, но я не хочу больше сопротивляться. Я люблю его.

— Так давай будем вместе, — улыбаюсь.

Том сжимает челюсти, будто от боли. Качает головой, дав понять, что не все так просто.

Отстранившись, я убираю от себя его руки. Свешиваю ноги с кровати, поворачиваясь спиной.

— Я должен… — Том сглатывает, — должен кое с чем разобраться, чтобы быть уверенным, что у нас получится.

Я понятия не имею, о чем он говорит, и это звучит как отговорка, но конфликтовать не хочу.

— Ладно. Разбирайся.

Чувствую, будто меня снова оставили одну в реабилитационном центре и игнорируют звонки и сообщения. Я уверена, тогда Том принял решение порвать со мной, но прямо сейчас изменил свое мнение. Странно осознавать, что лишь тяжелые обстоятельства заставили его вернуться ко мне.

Не поворачиваясь к Тому, я ныряю под одеяло и говорю, что хочу спать. Он аккуратно ложится рядом, и мы медленно засыпаем.

* * *

Когда я просыпаюсь, его уже нет рядом. Тяжело протираю глаза и смотрю в телефон — два часа дня. Голова раскалывается так, будто я пила всю ночь, а не помогала Тому приходить в себя. Прислушавшись, я понимаю, что из гостиной раздаются странные звуки. Нахмурившись, встаю и выхожу из спальни.

В зале все перевернуто. Вещи с полок скинуты на пол, телефон для связи с ресепшен свисает со стола, подушки от дивана разбросаны в разных частях комнаты. Посередине всего это хаоса Том, копающийся в верхней одежде в шкафу у входа. Я непонимающе качаю головой.

— Ты что наделал? — говорю я, заставив его вздрогнуть.

Том делает глубокий вздох, но его тело все равно трясет от раздражения. Он швыряет свою куртку на пол и чертыхается.

— Том, ты чего… — медленно подойдя, я смотрю на него круглыми глазами. Потом поднимаю кожанку и вешаю на плечики.

— Я не могу найти свой ключ от номера. — Он проводит по красному лицу руками.

— Ты все здесь перевернул, потому что не мог найти ключ?

Том нервно стучит ногой по полу, положив ладони на бока. Он не отвечает, явно скрывая свое раздражение.

— Возьми мой… — Я лезу к себе в куртку, но там ничего нет. — Или сходи к администраторам, попроси новый…

— Слушай, я сам решу, что мне делать, хорошо?

Огорошенная таким ответом, я киваю.

— Хорошо.

В воздухе стоит напряжение, и мне хочется как можно скорее убежать отсюда. Том принимается ходить по залу туда-сюда и гневно дышит. Я уже собираюсь тихо отправиться в свою комнату, но вдруг слышу стук в дверь. С облегчением я кидаюсь открывать ее и на пороге вижу двух незнакомых мужчин.

Это пугает, и я отшатываюсь. Что им надо?

— Здравствуйте, вы Томас Митчелл? — Незнакомец заглядывает мне за спину.

— Ну, я, — хамит Том.

Мужчина разворачивает удостоверение, и у меня немеют ноги.

— Агент Джон Хиггинс, ФБР. Вы задержаны по подозрению в деле о совращении. Вы должны пройти с нами для дачи показаний.

Наступает тишина, у меня начинают трястись руки. Полицейский пытается сделать шаг внутрь, но я встаю у него на пути.

— Какого совращения, вы шутите?! — возмущаюсь я. — Он не совращал меня! Я перед вами, и говорю, что он этого не делал!

— Суд во всем разберется, и если подозреваемый не виноват, то дело будет закрыто. Не стоит сопротивляться, мы все равно вас задержим.

— Какой еще подозреваемый?! — вскрикиваю я. — Вы что, с ума сошли?!

— Какое у вас основание? — спрашивает Том, выйдя вперед.

— Ордер на ваш арест.

Агент показывает Тому документ, который тот изучает, а потом кивает и обращается ко мне:

— Белинда, все в порядке, детка. Все хорошо. Как только они уведут меня, сообщи обо всем Биллу. Я не виноват, ты же знаешь, так что все будет нормально. Они отпустят меня после допросов.

Я мотаю головой, не веря в то, что он говорит. Офицер достает наручники и подходит к Тому, тот молча, протягивает ему руки, долго глядя на меня и кивая напоследок.

— Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката во время допроса. Если вы не можете нанять адвоката, для вас будет назначен государственный защитник. Понимаете ли вы свои права?

— Да, — коротко отвечает Том и позволяет вывести себя за дверь.

Я несколько секунд стою в ступоре, слушая бешеный стук своего сердца, а потом хватаю куртку и набрасываю ее прямо поверх пижамы. Быстро обуваясь, я набираю отца. Гудки в трубке отдаются еле слышным эхом, а потом где-то далеко-далеко я слышу папино «алло».

— Папа, срочно спускайся в холл. Тома арестовали, его везут в участок!

— Что? — ошарашенно кричит он. — Арестовали?!

— Да, у них был ордер! Скорее, пап! Я спускаюсь.

Бросив трубку, я вылетаю в коридор, а потом в вестибюль. Сквозь прозрачные двери входа я вижу, как Тома ведут в наручниках прямо под фотовспышками папарацци. Они лезут друг к другу на головы, пытаясь сделать лучший кадр, и охране отеля приходится удерживать их, не давая наброситься на конвой. Тома садят в полицейскую машину как раз тогда, когда ко мне подбегает отец. Без слов он берет меня за руку и тащит на улицу. Прицелы фотокамер устремляются на нас, яркие вспышки ослепляют до боли в глазах. Журналисты что-то спрашивают и говорят, но мы игнорируем их, скорее протискиваясь к проезжей части и прикрывая лица руками. Отец открывает дверь черной тонированной машины, дежурящей здесь специально для посетителей отеля, и я запрыгиваю в салон. Папа садится следом.

— За полицией, как можно быстрее! — кричу я, и водитель незамедлительно трогается с места.

Когда мы подъезжаем к участку, то паркуемся следом за нужной машиной. Репортеры успевают обогнать нас, и когда выходим, они снова лезут с вопросами и тычут камерами в лицо. Я не вижу Тома, потому что нас обступили люди. Отец закрывает меня собой, расталкивая всех вокруг и пробираясь вперед. Преодолев толпу, мы оказываемся в центральном бюро департамента расследований Нью-Йорка.

Глава 13

Агент щелкает по кнопке диктофона и говорит:

— Назови, пожалуйста, свое имя и фамилию. Для протокола.

От волнения я забываю, как меня зовут. Мужчина сидит напротив и заполняет бумаги.

— Эм… Белинда Шнайдер.

— Хорошо, Белинда. Можешь поднять правую руку?

Я делаю это, не совсем понимая, зачем.

— Клянешься ли ты говорить только правду, правду и ничего, кроме правды?

— Подтверждаю.

— Хорошо.

Он откладывает документы.

— Мы собрались сегодня по поводу твоего парня. Можешь назвать его имя?

— Том. Томас Митчелл.

Агент кивает. Потом называет дату, время, номер дела и место проведения допроса. Как только мы с отцом оказались здесь, нас сразу привлекли к делу. Его как свидетеля, меня как потерпевшую.

— Хорошо, а теперь скажи, почему ты сегодня здесь?

— Я не знаю.

— Твоего парня арестовали, — поднимает бровь агент. — Скажи, что ты об этом знаешь?

Нервно постукивая пальцами по столу, я говорю:

— Моя мать обвинила Тома в домогательствах ко мне, но это неправда. Почему он арестован?

Полицейский внимательно смотрит на меня, явно что-то обдумывая. Потом подается вперед, облокачиваясь на стол.

— Какой возраст согласия в Калифорнии, ты знаешь?

— Знаю. Восемнадцать.

— Когда тебе исполнилось восемнадцать?

— В июне прошлого года.

— Получается восемь месяцев назад.

Я выпрямляюсь и сцепляю пальцы рук в замок.

— Я уже говорила и повторю еще раз, наши отношения с ним начались после моего дня рождения. Вы можете ответить на мой вопрос?

— Сейчас вопросы задаю я, а ты на них отвечаешь, Белинда, а не наоборот.

Покачав головой, я отвожу взгляд.

— Я просто хочу понять, что происходит.

Не обращая внимания на мои просьбы, он продолжает:

— Сейчас обвинения в сторону Тома звучат так: «Половое сношение с лицом, не достигшим возраста сексуального согласия». Это уголовное дело. Ты знаешь, какой срок давности имеют уголовные дела?

— Нет, не знаю.

— Шесть лет. Это значит, что только по прошествии шести лет с момента преступления человек освобождается от уголовной ответственности.

Я смотрю на агента и киваю.

— На момент возможного совершения преступления Линда Шнайдер — твоя мама — являлась опекуном. Соответственно, если срок давности по делу не истек, а он не истек, она может предъявить Тому обвинения, даже если ты не имеешь к нему никаких претензий.

Усмехнувшись, я смотрю в полоток и качаю головой. Поразительно. Просто поразительно то, как сильно моя мать хочет испортить жизнь мне и тем, кто для меня дорог.

— Она здесь? — спрашиваю я.

Агент молчит. Во мне поднимается злость, очень сильная, еле сдерживаемая. От несправедливости и невозможности что-либо с этим сделать. Том не должен быть под арестом, он ни в чем не виноват. Если кто-то здесь и виноват, то только я.

— Том находится здесь в качестве подозреваемого. Моя задача — выяснить все обстоятельства дела. Он может быть оправдан, а может и нет. В твоей власти приложить все усилия, чтобы помочь мне в этом разобраться. — Полицейский делает небольшую паузу. — Белинда, теперь понимаешь, что ты здесь делаешь?

Я киваю.

— Тогда начнем. Откуда ты знаешь Томаса Митчелла?

— Мой отец — продюсер его группы. Они работают вместе и дружат.

— То есть вы познакомились, когда твой отец стал с ним работать?

— Да.

— Сколько тебе было лет?

— Не знаю. Лет пять, может, меньше.

— Хорошо. Когда вы с ним первый раз заговорили, ты помнишь?

Осознав, что я могу помочь Тому, а не навредить, я изо всех сил пытаюсь отыскать в памяти нужный момент.

— Нет, такого я не помню, но он периодически играл со мной в детстве. Все парни из группы играли со мной.

— Вспомни какой-нибудь эпизод и расскажи мне настолько подробно, насколько это возможно.

Я вдыхаю полной грудью, мысленно возвращаясь в прошлое, но почти ничего не помню и боюсь, что те крупицы воспоминаний, которые остались, — ложные, но все же начинаю говорить:

— Отец привел меня на их репетиционную базу. Кажется, они тогда только начинали. Я видела «Нитл Граспер» не в первый раз, но все же не знала их. Они репетировали, что-то записывали. Там было две комнаты. Одна с инструментами, другая для отдыха. Я была во второй, они в первой. У меня с собой были какие-то игрушки, одной из них был кубик Рубика. Я крутила его и не понимала, что делать, поэтому расстраивалась. Том вышел из комнаты, увидел меня и подошел. Сел рядом, и мы о чем-то говорили, я не помню о чем. Потом он взял кубик, покрутил и собрал. Я помню, что очень обрадовалась тогда.

Агент делает пометки в бумагах.

— Это все, что ты помнишь? Как он выглядел, как двигался, как сидел?

— Нет, этого я не помню.

Он кивает.

— Том произвел на тебя впечатление?

— Да, определенно.

— Как ты думаешь, почему он подошел к тебе?

Прикусив губу, я говорю:

— Возможно, он увидел, что я грущу. Он такой человек, что не пройдет мимо, если кому-то плохо. Всегда поможет.

Агент снова кивает. Он будто не пытается на меня надавить, а хочет на самом деле выяснить всю правду, но я не могу ему доверять, кажется, он планирует обвести меня вокруг пальца.

— Хорошо, Белинда. А он… Я понимаю, что тебе будет неприятно слышать такие вопросы, но это дело сексуального характера, и без этого никак. Возможно, ты помнишь, что он трогал тебя?

— Нет, — резко отсекаю я. — Он никогда не трогал меня.

— Да, я понимаю. Все хорошо. Скажи, когда он начал тебя трогать?

— Он не… — я осекаюсь, потому что утверждать, что он вообще не делал этого, я не могу. — Мы не особо касались друг друга до начала наших отношений. Никто никогда не переходил границ.

Агент думает, а потом начинает расспрашивать меня про детство и все, что касается Тома. Я рассказываю подробно, так, чтобы сомнений в том, что я говорю правду, не осталось. Периодически он уточняет, не приставал ли Том ко мне, не говорил ли каких-то непристойных вещей, не намекал ли на что-либо. Я твердо и уверенно все отрицаю, но когда мы подбираемся к недавним событиями, моя решительность угасает.

— Так когда случился ваш первый секс?

— Эм… он был в июле.

— Хорошо. Где это случилось? Вы были дома?

— Да, у него. Он забрал меня из клуба, мы немного поссорились, и потом это произошло.

— Опиши подробнее.

— Что вам описать? Весь процесс?

— В том числе.

Сердце начинает стучать быстро-быстро.

— Зачем?

Агент вздыхает, видимо, устав натыкаться на мои протесты.

— Сейчас Тома допрашивают параллельно с тобой и задают те же самые вопросы. Если ваши показания будут одинаковы, это многое скажет в сторону его невиновности. Но такое случится, если вы сойдетесь в подробностях. Я не пытаюсь загнать тебя в угол, Белинда, мне просто нужно разобраться в этом деле.

Немного подумав и остыв, я соглашаюсь с ним.

— Ты сказала, вы поссорились. Почему?

— Мы… Он хотел все прекратить. Нас, как бы сказать… тянуло друг к другу. Мы целовались пару раз до этого, обнимались, и все такое… Он пытался меня оттолкнуть и не продолжать все это.

— Он отверг тебя?

— Что-то вроде того.

— И как он это аргументировал?

— Ну, сказал, что я ребенок.

— Его останавливала ваша разница в возрасте?

— Да.

— И что поменялось? Мы говорим о вашем первом сексе, я правильно понимаю?

Меня охватывает тревога. Я вдруг осознаю, что мне на самом деле нужно рассказать все подробности человеку, которого я вижу первый раз в жизни. Руки и ноги начинает покалывать.

— Я настояла.

— Ты настояла, и он согласился?

— Да.

— Хорошо.

Он снова что-то приписывает в бумагах. От паники сбивается дыхание, и я отчаянно пытаюсь его восстановить.

— Когда ты говоришь «занялись сексом», что ты имеешь в виду? — спрашивает агент.

— В смысле?

— Поясни, что для тебя секс.

Он складывает локти на стол, и я не выдерживаю, опускаю взгляд в пол.

— Проникновение, — говорю я совсем тихо.

— И как вы к этому пришли? Опиши, что было.

Я молчу. Смотрю на свои кеды, у одного из них развязаны шнурки. Где-то сзади меня висят часы, и они отсчитывают каждую безмолвную секунду.

— Это нормально, если тебе нужно время, — говорит агент.

Сжав ладони в кулаки, я начинаю рассказывать.

— Я сидела у него на коленях, и мы целовались.

— Это было в его спальне?

— Да. Потом он… положил меня на кровать и продолжил целовать. Снял с меня одежду, а потом была прелюдия.

— Что ты подразумеваешь под «прелюдией»?

Пытаясь хоть немного справиться с давлением, я говорю:

— Я не знаю.

— Конечно, знаешь. Ты ведь была там.

Я вжимаюсь в стул, чувствуя себя маленькой.

— Он трогал мое тело.

— Что он использовал для этого?

— Руки и рот.

Он кивает. Снова ждет, выдерживая паузу. Потом спрашивает:

— Хорошо. Что было потом?

— Потом мы занялись сексом.

— Что конкретно вы делали? Что сделал он, и что сделала ты?

Я сглатываю тошноту. Сравниваю, какая смелая я была под дозой, и какая жалкая сейчас. Мне бы понадобилось всего пару граммов, чтобы полностью составить рассказ, и никаких проблем бы не возникло. Но без наркотиков я обычная трусиха.

— Ты можешь говорить ртом на английском языке. Я пойму, — пожимает плечами агент.

На это издевательство я усмехаюсь и закатываю глаза.

— Поверь, Белинда, ты ничем меня не удивишь. Представить себе не можешь, что я видел и слышал.

Хочется сказать: «Мне плевать, что вы видели», — но я молчу.

— Вернемся к началу. Ты говорила про понятие секса. Повтори.

— Да, проникновение.

— Что вы сделали?

Я прикрываю глаза.

— Он… сначала он ввел пальцы в мое влагалище, чтобы было не больно, а потом член.

— Хорошо. Вот видишь, ничего сложного.

У меня горят уши и щеки, с закрытыми глазами кажется, будто я в другой реальности.

— Ты сказала «чтобы было не больно». Почему тебе должно было быть больно?

— Это был мой первый секс.

— Первый секс с ним?

— Нет, вообще.

Он замолкает. Обдумывает только что услышанное.

— Ты была девственницей?

— Да.

— Хорошо. Чем все закончилось? Вы использовали защиту?

— Да, мы использовали презерватив. Он кончил в него.

Полицейский кивает. Я вдруг чувствую такое облегчение, словно всю жизнь несла самый тяжелый на свете груз, и сейчас его не стало. Это длится несколько блаженных секунд, а потом агент прерывает тишину:

— Это все? Дальше что-то было? Если нет, то когда вы занимались сексом в следующий раз? Мне нужно знать обо всех эпизодах.

Меня словно со всей силы бьют ладонью по щеке.

— Второй раз это было следующим утром, — твердо говорю я, решив закончить с беседой как можно быстрее и не сопротивляться. — Но ничего не получилось. Мне было больно.

Я рассказываю офицеру все, и эти два случая — только начало.

* * *

Когда меня отпускают с допроса, на улице уже темно. Выйдя в холл департамента, я падаю на лавку и прячу горящее лицо в ладонях. У меня совершенно нет сил, я полностью состою из обжигающего чувства стыда и отвращения. Оглянувшись, понимаю, что кроме дежурной охраны, вокруг меня никого нет. Достаю телефон, который мне вернули на выходе из кабинета, и набираю отцу, но он не отвечает.

Папа выходит через несколько минут. Он нервно щелкает пальцами и блуждает взглядом по помещению, пока не натыкается на меня. Сразу же сев рядом, он обнимает меня и прижимает к груди. Я закрываю глаза, наконец-то ощущая спокойствие.

— Поехали, детка. Хватит на сегодня, пора отдохнуть.

— Где Том? — сдавленно мычу я.

— Останется здесь до назначения залога.

Кивнув, я поднимаю голову и устало смотрю на отца. Ободряюще погладив меня по плечу, он помогает встать и дойти до машины.

Когда мы добираемся до отеля, я полностью опустошена. Папа провожает меня до номера, видимо, решая подытожить этот день разговором. Сначала спрашивает:

— Есть не хочешь?

Меня хватает только на то, чтобы помотать головой.

— Все прошло нормально? На тебя не давили?

— Нет. Я просто рассказала все как есть.

Отец устало кивает:

— Они хотят допросить «Нитл Граспер».

— Хорошо. Это хорошо. Ведь мы ни в чем не виноваты, и они скажут правду, — говорю я, ощущая, как меня начинают захлестывать волны тревоги.

— Еще Марта. Я хочу, чтобы она сделала заявление, сказала, что все это неправда. Думаю, она не откажет.

Я киваю. Делаю глубокий вдох, потом выдох. Мое сердце будто зажато в тиски и не может нормально биться. Это больно. Я отворачиваюсь от отца и подхожу к комоду, о который опираюсь рукой. Папа добавляет:

— Но я опасаюсь за вердикт, если дело дойдет до суда.

— Почему? — спрашиваю я, касаясь горла пальцами, пытаясь ослабить спазм.

— Там будут присяжные и неизвестно, что они решат.

— Я думала, может нам… поговорить с мамой? Выслушать ее требования и попросить забрать заявление.

Отец молчит, а я в это время пытаюсь взять контроль над паникой и не дать ей захватить меня полностью.

— Есть пару мыслей на этот счет, но сначала мне необходимо поговорить с адвокатом.

Я держусь, пытаясь вникать в то, что он говорит. Через силу усмехнувшись и обернувшись к папе, говорю:

— Я где-то слышала, что нельзя вести переговоры с террористами.

Он обеспокоенно смотрит на меня, проигнорировав шутку.

— Твоя мать вряд ли успокоится, получив желаемое. Нам нужно найти рычаг давления на нее.

Не совсем понимая смысл этих слов, я соглашаюсь в ответ. Папа пристально и с подозрением смотрит на меня. Легкие словно обжигает огнем, и каждый вдох отзывается адской болью.

— Белинда, все в порядке?

Успокойся, говорю себе. Успокойся. Успоко…

Сердце сжимается так сильно, что я со стоном задыхаюсь и сгибаюсь пополам. Слышу голос отца и то, как он зовет меня по имени. На голове — словно целлофановый пакет, плотно обернутый вокруг шеи. И опять это чувство. Животный страх задохнуться или получить сердечный приступ.

Я оседаю на пол. Слезы льются сами, я не могу их остановить. Кажется, я сейчас умру. Раньше меня успокаивал Том, но в этот раз его нет, а значит, это точно случится.

— Что с тобой?! — кричит отец и падает на колени рядом.

Трясет за плечи, потом приподнимает, заставляя посмотреть на него.

— Бельчонок, что с тобой? Что происходит? Что случилось?! — повторяет он.

От страха в его глазах становится еще хуже. Я трясусь, захлебываюсь соплями, не могу контролировать тело и речь. Единственное, что могу сказать сквозь недостаток воздуха и панику, — это «сердце» и «задыхаюсь».

Лихорадочно соображая, папа оставляет меня и летит к телефону. Начинает звонить на ресепшен и кричать, требовать врача. Я сжимаюсь в комок, пытаюсь дышать так, как говорил Том, но у меня не получается. Папа возвращается, прижимает меня к себе, гладит по голове и пытается поддержать.

Доктор приходит почти сразу и незамедлительно делает мне укол прямо на полу. Постепенно мышцы расслабляются, очередь доходит и до сердца. Меня отпускает, и я обмякаю в руках отца.

«Паническая атака» — вот что я слышу из уст врача, и после этого сомнений уже быть не может. Они с отцом разговаривают, но я слышу только шум собственной крови в ушах. Когда мы остаемся вдвоем, папа говорит:

— Белинда, дочка… Можешь встать?

Я слабо шевелюсь.

— Да, — говорю я, но он все равно подхватывает меня на руки. Аккуратно относит в спальню и укладывает на кровать, помогая забраться под одеяло.

— Спи, — целует в висок. — Тебе надо поспать. Спокойной ночи.

Отец уже собирается выйти, но я прошу его:

— Пап… останься, пожалуйста. Посиди со мной. Недолго, пока я не усну.

Он замирает и говорит:

— Конечно. — Потом опускается на край кровати.

Глава 14

Адвокат говорит мне:

— Мисс Шнайдер, сейчас вы встретитесь с вашей матерью. Вас отведут в комнату и проведут очную ставку. Я буду рядом. Помимо нас, там будет еще два следователя, они будут вести допрос.

Я обвожу взглядом полицейский департамент. Передо мной стоит напряженный отец. Вязкий страх сковывает мысли и движения. Папа подходит ко мне и кладет руки на плечи, наклоняясь к лицу.

— Все будет хорошо, — уверяет он. — Постарайся быть спокойной, когда увидишь ее. Ты справишься, я уверен. Главное, не дай ей психологически повлиять на тебя.

Я чувствую холодок, пробежавший по позвоночнику, и легкую дрожь в руках.

— Я постараюсь, очень постараюсь.

Он пристально смотрит на меня, кивая. Я закусываю губу. Сердце стучит в ушах, а голова кружится от тревоги. Вспоминаю лицо матери, ее голос, слова. Понимаю, все это происходит из-за нее. Сейчас мне придется встретиться с ней, сесть за один стол и вести переговоры. И я настолько сильно этого не хочу, что когда один из следователей — женщина — приглашает нас в комнату, я не двигаюсь с места. Отец подталкивает меня в спину, и только тогда я захожу внутрь.

Вижу мать, сидящую за столом, и сердце делает кульбит. Будто я на гигантском аттракционе без всякой страховки падаю вниз, где меня ждут острые скалы. Я разбиваюсь о них, когда мама смотрит мне прямо в глаза.

— Мисс Шнайдер, — говорит мой адвокат, — ваше место, — и указывает на стул напротив матери.

Она не одна — тоже с юристом. Глубоко вздохнув и справившись с привычным страхом перед ней, я сжимаю кулаки и сажусь. Помимо женщины-детектива, в комнате я вижу Хиггинса, которому рассказала все подробности нашей с Томом личной жизни. Агент стоит, нахмурившись и сложив руки на груди. На нем белая рубашка, перетянутая на плечах кожаной кобурой. В ней два черных пистолета, от вида которых меня бросает в дрожь. Наверное, оружие нужно именно для этого — напугать нас серьезностью процесса. В конце концов, если мать кинется на меня, полицейский просто застрелит ее, и моим мучениям придет конец.

Я сжимаю-разжимаю пальцы под столом и смотрю куда-то вниз. Не хочу поднимать взгляд, видеть всех находящихся здесь, да и просто оставаться в этой реальности.

— Начнем, — говорит Хиггинс, прося всех представиться.

Адвокат матери кивает:

— Суть дела заключается в том, что моя клиентка заявляет: ее дочь стала жертвой насилия со стороны взрослого мужчины. Дочь же заявляет, что на момент их связи ей месяц как исполнилось восемнадцать.

— Очень удобное и ожидаемое заявление, — кивает мать.

Мужчина подтверждает:

— Удобное и ожидаемое от девочки, которая стала жертвой доверия к взрослому человеку. Так, может, это он надоумил ее, воспользовавшись расположением?

Я чувствую едкую злость от того, как складно и логично это звучит. Мой адвокат вовремя вступает в диалог, останавливая меня от необдуманных слов:

— Оставьте домыслы. У вас нет оснований.

Мужчина напротив пожимает плечами, и мне резко становится легче, потому что можно ничего не отвечать.

— Линда, как вы пришли к выводу, что ваша дочь вовлечена в отношения с Томасом Митчеллом? — спрашивает агент.

Мама в нерешительности опускает взгляд, потом слезно смотрит на Хиггинса.

— Он всегда проявлял к Белинде интерес. Когда мы ездили на гастроли вместе с группой, Том часто интересовался и проводил с ней время. Тогда я думала, что он просто милый парень, но потом… начала что-то подозревать.

Мужчина хочет задать ей следующий вопрос, но я перебиваю:

— Это ложь. Это тупая наглая ложь!

— Помолчите, — говорит мамин адвокат, — не мешайте моей клиентке говорить. У вас будет свое время высказаться.

Я громко вздыхаю, но затыкаюсь, чтобы, не дай бог, ничего не испортить. Агент не обращает на нашу перепалку внимания:

— Так почему вы что-то заподозрили?

— Она стала жить у него сразу после своего дня рождения, понимаете? Что еще я должна думать? Как еще можно объяснить это? Ей исполняется восемнадцать, и она тут же переезжает к нему домой — хотите сказать, это произошло на ровном месте? Я до последнего не хотела верить, но, как говорится, розовые очки бьются стеклами внутрь. Потом они перестали скрываться.

Следователь поднимает брови и пожимает плечами:

— Так почему вы пришли к нам только сейчас?

— Потому что… — Мама сжимает челюсти и мотает головой. Ее лицо краснеет, и я вижу, как в глазах у нее встают слезы. Меня охватывает ледяной ужас, ведь это выглядит правдоподобно. Настолько, что я сама готова поверить.

— Потому, что моя родная дочь живет и спит с педофилом, который домогался ее с малых лет, и я не могу это пережить. Потому что мой бывший муж запугал меня, но я больше не могу терпеть и молчать. Потому что мне страшно подумать, сколько еще детей это чудовище использует, когда наиграется с Белиндой… Вы ведь представляете, сколько у него малолетних фанаток? — Мама зажмуривается, а потом стирает с глаз проступившие слезы.

— Какой же это бред! — взрываюсь я. — Неужели вы не понимаете, все, что она говорит — это вранье?! Разве вы не видите?! Как можно в это верить?! Ясно же, что она сумасшедшая! — Я с мольбой смотрю на следователя, но его лицо остается непроницаемым.

— Успокойте вашу клиентку, — говорит мамин адвокат моему. — Мы не в детском саду, а на допросе, здесь эмоции неуместны, нужно было объяснить ей это!

— Перестаньте говорить о домыслах, как о фактах, и тогда это не будет вызывать у Белинды столько эмоций.

— Она ведь наркоманка, — продолжает мама, и меня словно окатывают кипятком. — И не понимает, что делает. В период насилия она была… Она постоянно была под кайфом, и он мог делать с ней что угодно.

— Мама! — возмущаюсь я. — Это неправда!

— Неправда? Что из этого неправда? То, что ты спала с ним, что сидела на наркотиках, или то, что ты делала это одновременно?

Я до боли сжимаю челюсть. Это невозможно объяснить, и со стороны всегда будет выглядеть неправильно, но…

— Я никогда не была под кайфом, когда мы спали! Никогда! Том ни за что бы так не поступил, он всегда пытался мне помочь! Боже… — Я вытираю вспотевший лоб ладонью.

— Он ведь тоже употребляет наркотики… — начинает мама, глядя на следователя.

— Что?! Нет! — перебиваю я. — Том ничего не употребляет!

— Я не знаю, как обстоят дела сейчас, но, когда я путешествовала с ними, они употребляли.

— Нет! Этого не было! Может, они баловались, но Том никогда не употреблял что-то регулярно, я знаю, потому что сама наркоманка и вижу это! — я в отчаянии смотрю на агента, в надежде, что он мне верит. Но тот лишь спрашивает:

— Белинда, вы когда-нибудь вместе с Томом употребляли наркотики?

Я открываю рот в полной решимости это отрицать, но потом вдруг вспоминаю Амстердам. Вспоминаю, как мы вместе угасились до такого состояния, что не могли нормально двигаться.

Я молчу, Хиггинс смотрит на меня, ожидая услышать опровержение, но я не могу его дать и опускаю взгляд вниз.

— Вот видите… — сокрушается мать. — Я пыталась прекратить это насилие, но она меня не слушала и испортила со мной отношения! Она не слушает мать, но слушает своего насильника! Ее уже не исправить, но ведь можно спасти других детей… Этот человек не должен быть ничьим кумиром. Он должен сидеть в тюрьме, чтобы больше никто и никогда не стал его жертвой!

Мама закрывает лицо ладонями и начинает трястись. Это мерзкое зрелище. Меня тошнит от ее лицемерия, от несправедливости и того, что ее слова звучат как правда.

— Белинда, — говорит агент Хиггинс, — почему ты не рассказала, что употребляла наркотики?

— Вы не спрашивали. И какое это вообще имеет значение?

— Это несколько меняет дело. Ставит под вопрос трезвость твоего рассудка в момент происшествия.

Я закусываю губу и пристально смотрю на следователя. Потом веду плечами и выпрямляюсь на стуле, кладя руки перед собой.

— Знаете, у меня есть, что на это ответить, — продолжаю я, — я уехала к Тому после своего дня рождения, потому что мы с родителями поругались. Мама ударила меня по лицу, а Том просто увез подальше от этого конфликта. Он забрал меня к себе, но на следующий день я ушла, потому что не хотела быть для него обузой. А домой я не вернулась, так как в нашей семье всегда были большие скандалы, которые доходили до драк, и я устала от этого. Моя мать… — я мельком смотрю на нее, сотрясаясь от ужаса того, что говорю. — Мне кажется, она ненавидит меня, и ей всегда нравилось применять физическое насилие. Она… всю жизнь так ко мне относилась. Однажды она била меня четыре часа.

На комнату опускается тишина, которую агент Хиггинс все же нарушает:

— Мне сложно представить, как можно бить кого-то четыре часа.

Мама делает такое лицо, будто впервые об этом слышит.

— Мне было девять. Мы занимались испанским и учили слова. Я не могла их запомнить. Каждый раз, когда я не могла сказать перевод или говорила неправильно, она била меня. Я помню, как мама кричала, пытаясь добиться от меня перевода слова «животное». Я плакала и не могла вспомнить. Потом она ударила меня по голове и сказала: «Животное — это ты».

Я смотрю в серую стену за спиной матери, опускаясь в воспоминаниях глубоко в детство. Там темно, больно и страшно, так что я силком возвращаю себя в реальность.

— Это длилось четыре часа. Я могу рассказать много таких случаев, если хотите.

Агент в лице не меняется, а вот мама еле сдерживает насмешку.

— Во-первых, к нашему делу это не относится, — говорит ее адвокат. — А во-вторых, для таких обвинений нужны доказательства. Свидетели. Документы. Странно, что вы заговорили об этом только сейчас.

Я киваю.

— Да. Я не хотела говорить об этом. Дело в моем отце.

— Он никогда не подтвердит твоих слов, — усмехается мама.

В груди остро колет. Мой адвокат, чувствуя, что я говорю лишнее, встревает:

— Линда, перестаньте пререкаться. Агент Хиггинс, вы ведете допрос или сплетни выслушиваете?

— Сейчас говорит Белинда, — кивает агент, настаивая на продолжении моих слов.

Адвокат пытается мне что-то тихо сказать, но я игнорирую его.

— Если выяснится, что на протяжении восемнадцати лет мой отец обо всем знал и ничего не делал, будут последствия. Это ударит по его репутации, а значит, и по работе. Я думаю, он всегда молчал именно из-за этого. Не знаю, что скажет. Мне плевать. Я просто не могу слушать ее ложь. — Я кидаю на мать затравленный взгляд. — И хочу, чтобы вы поставили ее адекватность под сомнение. Проведите психологическую экспертизу, и будет ясно, что она врет.

— Психологические экспертизы не проводятся просто так, мисс Шнайдер, — осекает мамин адвокат, — я могу сказать, что вчера вы убили человека, и вашу адекватность нужно проверить. Сами понимаете, после этого ничего не произойдет.

— Я понимаю. Знаю, от моих слов на самом деле мало что зависит. Но я просто устала играть в эти игры и говорю правду.

— Что правда, а что нет, будешь решать не ты, — говорит мать.

— Разумеется, нет, — киваю я в ответ.

— Белинда, — обращается ко мне агент, — если ты утверждаешь, что твоя мать все выдумала, как ты думаешь, зачем ей это нужно?

Я смотрю на маму, она смотрит на меня, и я чувствую, что не будь здесь других людей, мы бы давно вцепились друг в друга.

— Я мало что знаю об их разводе с отцом, но… кажется, причина в нем и в деньгах. Папа говорил, что она шантажировала его. Шантаж не удался, и она решила заработать иначе и заодно отомстить.

Пока я говорю, не отвожу от матери взгляда. Она кипит, и у нее вот-вот сорвет крышу, но сохранить свою легенду важнее, чем выместить на мне гнев. После продолжительной тишины агент говорит:

— Хорошо. Тогда у меня есть еще несколько вопросов.

* * *

Я выхожу с допроса полностью вымотанной, и единственное, чего мне сейчас хочется, это покоя. У двери нас с адвокатом встречает отец, и меня захлестывает такая тревога, что я, не думая, прохожу мимо и убегаю в туалет. Я не хочу ему ничего объяснять, не хочу ничего рассказывать. Я не должна была говорить то, что сказала, отец не одобрит это, но по-другому я не могла.

В туалете я опираюсь руками о раковину и включаю кран. Умываюсь холодной водой, наплевав на косметику. Том ни в чем не виноват, и он не должен страдать из-за разборок нашей семьи. Я сделаю что угодно, лишь бы вытащить его, доказать невиновность. Он сказал, что любит меня, и как бы я ни обманывала себя, я тоже его люблю.

И если единственным вариантом остановить этот поезд будет лечь перед ним на рельсы, я это сделаю.

Дверь приоткрывается, и в проеме показывается отец. Я стираю воду с лица, стряхиваю с рук и говорю:

— Пап, это женский туалет.

Он отмахивается и подходит ко мне.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает, кладя руки мне на плечи.

— Нормально.

Поймав в отражении зеркала его взгляд, я признаюсь:

— Прости, пап, я рассказала все про нашу семью.

— Уже знаю.

— Прости.

Он долго молчит, глядя куда-то вниз, а потом вдруг говорит:

— Ты все сделала правильно. Это я виноват, что все зашло так далеко.

Удивившись, я поворачиваюсь к нему. Он добавляет:

— Мы докажем, что она лжет, чего бы нам это ни стоило.

— Я думала о том же самом, — говорю с грустью.

— Я должен был беречь тебя, а вместо этого кинул на рожон.

— Пап…

— Слушай, когда все это закончится, ты можешь уехать домой. Ты не должна быть здесь, жертвовать собой ради нашей репутации. Я решу вопрос с твоим контрактом, как только все закончится.

Закусив губу, я мотаю головой.

— Нет, пап. Теперь я никуда не уеду. Кажется, я люблю Тома и готова ради него на все.

Он сжимает челюсти.

— Не думаю, что любить его — хорошая идея.

Услышав неодобрение, я вновь отворачиваюсь к раковине. Резко вытащив несколько одноразовых полотенец, вытираю руки и говорю:

— Я не могу выбирать, кого любить.

— Ты ошибаешься, девочка моя. — Отец поглаживает меня по спине. — Ты молода и красива, можешь выбрать кого угодно. Том тебя не достоин.

— Думай, что хочешь, — я резко закрываю тему.

Папа хочет сказать что-то еще, но я не даю, быстро выходя из уборной. Хватит на сегодня конфликтов. Если отец против наших чувств, то это только его проблемы, потому что я никогда не буду опираться ни на чье мнение, когда дело касается любви. Пусть весь мир говорит, что это неправильно, пусть отец считает, что Том меня не достоин, я все равно буду с ним, если решу так сама. А я уже все решила.

Глава 15

Рано утром отец сообщает мне, что через два дня состоится суд для внесения залога, и Тома отпустят. Вместо очередной репетиции «Нитл Граспер» отправляются в полицию для дачи свидетельских показаний. Марта заявляет у себя в соцсетях, что Тома оклеветали, он никогда не интересовался детьми и, вообще, был лучшим на свете мужем. Некоторые публичные личности выступают против масштабной травли, развернувшейся против нас, обосновывая это отсутствием решения по делу.

Несмотря на то, что официально Том не был ни обвинен, ни оправдан, лейбл рекомендует моему отцу отменить все ближайшие мероприятия. Из оставшихся было несколько концертов в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Подумав, папа соглашается.

Для группы это становится ударом. Весь промоушен альбома остановился, для мира его как будто не существовало. Мероприятия отменены, и нам придется вернуться домой после завершения разбирательства. Папа всех успокоил: как только шумиха уляжется, «Нитл Граспер» объявят мировой тур. Пусть телеканалы и журналисты отказываются работать с нами, никто не сможет запретить выступать. Отец уверен, что несмотря ни на что, тур будет успешным.

Из участка «Нитл Граспер» возвращаются с нашим адвокатом и записью допроса Тома на диске.

Он отказался от защиты. Сказал, что ни в чем не виноват, и поэтому адвокат ему не нужен. Этим он все очень усложнил, по крайней мере, так сказал папа. Я же думаю, что он поступил правильно. У каждого здесь свое кино — у меня, у Тома, у отца. Мы все хотим одного и того же, но действуем по-своему. Отец хочет сгладить углы, а мы с Томом готовы говорить все, как есть, потому что нам уже нечего терять.

Мы собираемся у отца в номере, чтобы посмотреть видео.

— Там почти семь часов записи, — говорит адвокат, — я изучил текстовую расшифровку. Мы посмотрим определенные моменты, остальное не будем.

Он вставляет диск в ноутбук, и видео начинается. Я вижу Тома, камера направлена на него сверху, из-под потолка. Качество плохое, но у меня все равно ускоряется сердце, потому, что я, наконец, вижу его.

— Не перематывайте, — останавливаю я адвоката, когда тот тянется к кнопкам. — Я хочу посмотреть сначала.

Том рассматривает помещение, заглядывает в камеру, потом обнаруживает болтающиеся на перекладине под столом наручники. В это время в комнату заходит следователь, которого я мельком видела в первый день. Он кладет стопку документов перед Томом, прямо как тогда агент Хиггинс положил передо мной.

«Почему вы меня не пристегнули?» — говорит Том, показывая на наручники.

«Пристегиваем только особо опасных», — отвечает детектив.

Он что-то пишет в бумагах, запускает диктофон и просит Тома представиться. Уже привычная для меня процедура, проходящая каждый раз, когда допрос начинается.

Детектив говорит: «Томас, вы знаете, почему вы здесь?»

«У вас есть сигареты? — вдруг спрашивает Том. — Мне надо покурить».

«Ответьте на вопрос», — просит детектив.

«Я отвечу. На все. Только у меня есть условие — сигареты». — Том наклоняет голову.

«Мистер Митчелл, это полицейский участок, а не вечеринка».

Том запускает руку в волосы, опираясь локтем на стол, и коротко кивает.

«Я сойду с ума без них».

Детектив ждет пару секунд, а потом лезет в карман и кладет пачку перед Томом.

«Я курю такие же», — удивленно говорит он.

Полицейский вздыхает.

«Повторяю вопрос: вы знаете, почему вы здесь?»

Том вытаскивает сигарету, зажимает зубами. Его лицо подсвечивается от огня, когда он закуривает. Выдохнув дым, говорит: «Я знаю, почему я здесь. Я здесь, потому что…»

Я нажимаю на кнопку паузы.

— Давайте дальше, — машу я рукой.

Не знаю, что он сказал, но уверена — в выражениях он стесняться не будет. Мне очень не хочется, чтобы отец слушал его грубости про наши отношения. Адвокат находит нужное время и снова запускает видео.

* * *

В день внесения залога мы приезжаем в участок рано утром, и у дверей здания встречаемся с толпой журналистов и папарацци. Проходя мимо них с отцом и охранником, меня охватывает злость. Я хочу, чтобы они исчезли. Не вмешивались в нашу личную жизнь. То, что тут происходит, никого из них не касается. Я мечтаю, чтобы эти люди оставили нас в покое.

Вся процедура довольно долгая, и ожидание мучительно. Волнение смешивается с восхищением от предстоящей встречи с Томом и тошнотой от напряжения. В толпе людей, скопившихся в фойе, я теряю отца. Оглядываясь, я вдруг вижу Тома, выходящего из зала заседания.

Я громко выдыхаю, как будто из меня выходит напряжение всех прошедших дней. Его отпустили. Он будет со мной. Увидев меня, Том улыбается, и я срываюсь с места. Прыгнув к нему в объятия, со всей силы сжимаю его за плечи и шепчу:

— Том…

— Бельчонок. — Погладив по спине, он заглядывает мне в лицо и целует. — Я так скучал… Все эти дни думал только о тебе.

У меня загораются щеки. Зачем он это говорит, словно хочет влюбить меня в себя еще сильнее. Я нежно касаюсь его губ, обвив шею рукой. От поцелуев я чувствую невесомость и мурашки на коже. И снова ныряю в наши сумасшедшие чувства с головой.

— Белинда! — слышу я грозный крик отца, который заставляет вздрогнуть.

Том незамедлительно выпускает меня из рук. Поворачиваясь к папе, я краснею от стыда.

— Кхм. — Он неодобрительно поджимает губы и укоризненно смотрит. — Здесь не место для этого.

С пылающими ушами я отхожу от Тома. Начинается суматоха, обсуждение расследования с адвокатом, и это вынуждает меня отойти в сторону. Около выхода выглядываю в окно, наблюдая, как колышется из стороны в сторону толпа журналистов. Если честно, я очень от них устала и даже немного рада, что скоро мы уедем в Окленд. Теперь я понимаю, почему «Нитл Граспер» живут там.

Чьи-то руки вдруг обвиваются вокруг моей талии и тянут на себя. Испугавшись, быстро оборачиваюсь и сталкиваюсь с Томом нос к носу.

— Детка, я сбежал… — Он наклоняет голову, впиваясь поцелуем в мои губы.

Я улыбаюсь, выдыхая ему в рот:

— Я так рада, что все закончилось.

— Не мог дождаться встречи с тобой.

Я внимательно смотрю ему в глаза. Потом сбоку чувствую вспышку и поворачиваюсь к окну. Там нас пытаются снять прямо через стекло. От злости на них я сжимаю челюсти и пытаюсь спрятать отвращение, но Том замечает:

— Они тебя достали.

— Не то, чтобы сильно… но да.

— Пошли. — Том обнимает меня за плечо, прижимая к боку, и тянет к выходу.

— Куда, Том? — Я смеюсь от удивления. — А как же охрана?

— Да к черту охрану! Я провел слишком много времени за решеткой, чтобы сейчас ее ждать!

Я берусь за его руку, что лежит у меня на плече. Мне все равно, куда идти — хоть к журналистам, хоть в пекло к дьяволу. Главное, что с ним.

— Устроим вечеринку? — Том игриво улыбается. — Мы обязаны отметить мой выход из тюрьмы.

— Ты был не в тюрьме!

— Да плевать. Сигареты есть?

— Не-а.

Том толкает дверь, и нас ослепляет вспышками. Я прикрываю глаза, а он достает темные очки из кармана куртки и надевает их. Журналисты обступают со всех сторон, отовсюду сыплются вопросы, возгласы, крики. Они смешиваются в оглушительную какофонию слов и звуков. Том не торопится убегать, спрашивает у толпы — не найдется ли у кого покурить. Откуда-то выныривает рука с сигаретой, которую Том забирает и зажимает зубами. Там же он берет зажигалку, закуривает и возвращает ее, кажется, не в ту руку. Я искренне и громко смеюсь. С ним все самые пугающие вещи становятся совершенно не страшными.

— Что вы скажете об этих днях заключения, Том? — спрашивает журналистка, пихая микрофон прямо нам в лица.

— Восхитительно! — Том прижимает меня к себе, пытаясь защитить от напора людей. — Я давно так хорошо не отдыхал, всем советую.

В толпе поднимается гомон. Пока мы продвигаемся к машине, он пару раз затягивается. Потом расталкивает людей, выкидывает сигарету и открывает передо мной дверь в салон. Я запрыгиваю туда, он следом.

— Гони, — говорит Том водителю. — Давай-давай, не тормози, погнали!

И мы срываемся с места.

Глава 16

Добравшись до номера, мы целуемся, как сумасшедшие. Навалившиеся испытания будто открыли нам глаза. Я понимаю, что Том наконец-то осознал, как ошибался, решив порвать со мной навсегда. В его отчаянных поцелуях чувствуется, что он остро нуждается во мне. Возможно, посреди его рушащегося мира, я — единственное, за что он может зацепиться. Я не против потому, что тоже понимаю, что без него не смогу. Мы справимся со всем только вместе.

Том опускает меня спиной на диван, целует шею, гладит по бокам и бедрам. Отстранившись, я смотрю ему в глаза.

— Том, теперь мы вместе?

Он не отвечает. Сначала я улыбаюсь, ожидая положительного ответа, но чем дольше он молчит, тем сильнее я начинаю сомневаться.

— Том?

Не выдерживая моего взгляда, он отводит глаза. Меня простреливает резкая, колющая боль, когда я понимаю, что ответ — нет. Мы не вместе.

Оттолкнув его, я резко сажусь и поправляю одежду. Том неловко прочищает горло и нервно проводит рукой по волосам.

— Да что не так?! Объясни, почему ты не хочешь быть со мной?!

— Я должен сначала решить свои проблемы. Это будет неправильно, если мы… — он обрывает предложение, специально закашлявшись.

Я, едва сдерживая слезы от обиды и горечи, кричу:

— Я хочу встречаться, хочу гарантий нашего будущего, хочу отношений! Мне не нужна секундная интрижка!

— Мои чувства не интрижка, Белинда. — Том кладет руки мне на бедра и садится на пол.

— Не трогай меня! — Я скидываю его ладони.

— Я хочу быть с тобой! Но, прошу, подожди. Просто дай мне время. Мне нужно кое-что решить.

— Что решить?

Раздается стук в дверь, и Том резко поднимается, чтобы открыть, а заодно уйти от ответа. В дверном проеме оказывается разгневанный отец, и его злой взгляд пугает меня до мурашек. Насторожившись, я спрашиваю:

— Пап?

Он подходит к Тому так близко, что они почти касаются носами.

— Ты не сказал ей, да?

Том задирает подбородок, готовясь к конфронтации.

— Ты не сдержал слово, — рявкает отец и толкает Тома в грудь.

Тот отшатывается, а я соскакиваю с кровати и подбегаю к ним.

— Пап! — Я кладу руку ему на плечо, останавливая от того, чтобы кинуться на Тома.

Отец кричит:

— Я знаю, что ты не сдержал слово!

Повернувшись к Тому, я тревожно спрашиваю:

— Какое слово? О чем он?

Том смотрит на меня, но не может ничего сказать.

— Я поставил Тому условие, — начинает папа, но Том его перебивает:

— Я не нарушал твои условия. Давай поговорим об этом наедине.

— Нет уж, пусть Белинда знает, кто ты на самом деле!

Я мотаю головой:

— О чем ты, пап?! Говори!

— Когда ты отправилась в реабилитационный центр, Том пришел мириться. Хотел вернуть все, как было раньше, — отец усмехается.

— Ты просила меня об этом, Белинда, — отчаянно напоминает Том.

Тут же в голову приходит наша последняя встреча перед тем, как я отправилась в клинику. Тогда я слезно умоляла его помириться с отцом.

— Ничего не могло быть, как раньше! — кричит папа. — Том хотел продолжать работать, но после того, что сделал… Он виноват в том, что случилось с тобой!

— Нет, Билл, — рычит Том. — Никто больше тебя не виноват в случившемся, но тебе невыносимо это признавать, поэтому легче обвинить меня!

— Черт возьми, если бы не ты! — взрывается отец, выкидывая вперед кулак. Все, что удерживает его на месте, — моя рука на плече.

— Белинда, я сказал, что мы с Томом сможем работать и забыть все обиды только в том случае, если он больше никогда тебя не тронет. Никогда не окажется рядом с тобой, а если вдруг вы случайно встретитесь, то даже не заговорит. Я потребовал: если мы работаем вместе, то моей дочери больше для него не существует. Ему нужно было выбрать между тобой и работой.

Я чувствую, как тело резко начинает неметь, а пальцы на руках и ногах покалывать.

— Том согласился на эти условия. Между тобой и работой он выбрал работу.

В ушах как будто что-то взрывается. Сердце разбивается, и его осколки разлетаются внутри меня, раня внутренние органы.

— Белинда, — слышу сзади, но не узнаю голос. — Белинда, послушай, я не выбирал работу. Тогда я думал, что это будет лучшим вариантом для всех нас!

— Так какого черта ты снова полез, если лучший вариант — оставаться как можно дальше от нее?! — продолжает кричать папа.

— Я люблю ее! Я ничего не могу с собой поделать, я люблю ее!

Мне плевать на их разборки. Проскальзывая ладонью вниз по руке отца, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть Тому в глаза.

— Так вот почему ты ни разу не приехал ко мне в рехаб, — говорю я тихо. — Вот почему ты не отвечал на звонки, так странно себя вел и не хотел быть вместе.

— Белинда, я не думал, что мы когда-нибудь снова окажемся рядом, и я вновь полюблю тебя. Думал, что так будет лучше для нас.

Папа вмешивается:

— Он никогда не выбирал и не выберет тебя. Томас Митчелл дорожит только своей работой. Помни это.

— Да черта с два! — выплевывает Том. — Я сделал для нее больше, чем кто-либо другой на этом свете!

Усмехнувшись, я приподнимаю брови.

— Да? Правда? А, по-моему, ты слишком много на себя берешь!

Том срывается ко мне.

— Белинда, выслушай…

— Нет! — Я выставляю руки вперед, чтобы он не тронул меня. — Я не буду ничего слушать. Мне все понятно!

— Бельчонок, милая… — Том берет меня за запястья, но я резко вырываюсь.

— Больше никогда не трогай меня! — я срываюсь на истошный крик. — Делай то, что обещал!

Том жалобно мотает головой.

— Белинда…

— Ты предатель! Предаешь всех и всегда! Марту, Джоуи, меня, отца! Ты срать хотел на людей, кроме себя!

Резко поменявшись в лице, Том выпрямляется и отчеканивает:

— Не смей так говорить.

— Что говорить?! То, что ты предатель? Я скажу еще раз, ты — чертов предатель! И поступаешь так со всеми! Теперь я понимаю Марту!

— Ты ни хрена не знаешь, чтобы это утверждать! — рявкает Том, подаваясь вперед.

— Да пошел ты, урод! Забудь обо мне навсегда! Ненавижу тебя!

Слезы проливаются на щеки, я толкаю дверь номера и выбегаю в коридор.

— Белинда! — слышу я позади себя.

— Знаешь, Том, теперь это точно конец! — говорю, обернувшись. — Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего! Я никогда, никогда больше не куплюсь на это! Не могу видеть тебя, не ходи за мной!

— Белинда, это ты все устроила! Ты разбила мне сердце, сама же меня не слушала и заставила страдать!

— Катись к черту! — кричу я, и он вдруг хватает меня за руку, притянув к себе и впечатав в стену.

— Ты даже не представляешь, как меня сломала! Что я пережил из-за тебя и не мог никому об этом сказать, потому что я — та гребаная часть общества, которая не имеет права на слабость!

— Не трогай меня, — прошу я уже на грани истерики, — если уж дал слово, держи до конца!

Том сжимает мою ладонь, заставляя зажмуриться от боли.

— И это говоришь ты, девушка, которая давала мне клятвы, а потом не сдерживала их.

— Ненавижу тебя, — выплевываю я ему в лицо.

Он выворачивает мое запястье, и я вскрикиваю. Мне становится страшно, потому что эта ссора переходит немыслимые границы. Слезы текут, я смотрю сквозь них на Тома, и он отпускает меня. Потерев запястье, бросаюсь бежать, потому что начинаю его бояться.

— Думаешь, я остался прежним? Ни хрена!

Я понимаю, что он преследует меня и, увидев впереди уборную, направляюсь к ней.

— Решила, после всего, что ты сделала, я хотел вернуться к тебе? Нет! Ведь если бы ты захотела умереть, что оставалось бы мне? Что бы я делал, если б ты умерла?! Проще было тебя не любить!

Всхлипнув, я дергаю ручку туалета в надежде, что там не занято. Дверь открывается, и я забегаю внутрь, скорее защелкивая замок.

Том налетает на дверь и со всей силы бьет в нее так, что я вздрагиваю.

— Я страдал, Белинда! Я страдал, потому что любил тебя, черт возьми! — Он вновь бьет кулаком в дверь. — Но я не хотел тебя любить! Я хотел забыть тебя, и у меня почти получилось! Если бы нам снова не пришлось находиться рядом… Если бы тебя не было здесь, я бы все забыл, но… Но мы снова встретились, и мои чувства вернулись.

Прислонившись спиной к двери, я тихо плачу. Немыслимо, что он, действительно, предал меня.

— Да, я пообещал твоему отцу не приближаться к тебе, но только потому, что сам этого хотел. Правда в том, что я хотел забыть тебя. Но не выбирал между тобой и работой.

Наступает длительная тишина, но я чувствую, что Том по-прежнему за дверью.

— Уходи, — говорю, обращаясь к двери.

— Мне больно тебя любить, — сквозь сжатые зубы выдавливает Том. — Мне больно, понятно? После тебя я груда костей.

— Отлично. Значит, закончим это навсегда, — через боль шепчу я.

Том обессиленно бьет в дверь и спустя мгновение уходит. Тишина от его отсутствия режет слух. Я скатываюсь по двери на пол и обнимаю себя за колени.

Как я могла быть такой дурой? Как я могла…

Глава 17

Из-за двери раздается встревоженный голос:

— Белинда?

Я вздрагиваю, понимая, что это отец.

— Детка, ты в порядке?

Стерев слезы со щек, резко вскакиваю на ноги.

— Да, пап, да. Все хорошо. Я умываюсь.

— Мы можем поговорить об этом, если хочешь.

Я отрицательно мотаю головой, как будто он может это увидеть, и сдерживаю всхлип.

— Нет, все нормально. Я справлюсь.

— Ладно.

Открыв воду и умывшись, выхожу наружу, потому что чувствую — отец ждет меня в коридоре.

— Белинда, у нас встреча с адвокатом.

Я киваю, чтобы не обидеть его. На самом деле мне плевать, что у нас сейчас. Мне абсолютно все равно, что делать, главное только — не думать о Томе.

Когда мы приходим в номер к отцу, нас уже ждут. Папа и команда адвокатов принимаются обсуждать ход дела. Я поражаюсь, как спокоен отец. Конечно, для него ничего не изменилось — он все знал уже давно. Это только для меня их «договор» — открытие.

Мне с трудом удается включиться в процесс. Из изученной записи допроса Тома мы знаем, что он рассказал все. В отличие от меня или папы, он не стал ничего скрывать и не пытался показаться в лучшем свете. Рассказал, что я наркоманка, что мама бьет меня, и он своими глазами видел мое окровавленное лицо после драки. Не стал отрицать, что мой отец все знал. И сблизились мы на фоне моей зависимости. Признался, что расстались, а сейчас только изображаем отношения, чтобы успокоить скандал.

Еще Том подтвердил, что много пьет и страдает биполярным расстройством. Он утверждал, что ни в чем не виноват, а потому ему нечего скрывать.

— В свете наших последних планов все, что Том сказал, играет нам на руку, — говорит адвокат.

Папа кивает и обращается ко мне:

— Мы кое-что придумали. Это может сработать, если у нас получится правильно разыграть карты.

Нахмурившись, я прошу рассказать подробнее. Папа открывает на телефоне свою почту и находит какое-то письмо.

— Мы попросили агентство, которое отвечает за охрану нашего дома в Окленде, поискать что-нибудь подозрительное, связанное с твоей матерью. Вот что они прислали.

На экране появляется тусклое видео нашего двора, снятое камерой видеонаблюдения. Я вижу дату — прошлое лето. На парковку дома въезжает мамина машина. Я сглатываю, покрываясь холодным потом. Сердце замирает от осознания того, что я сейчас увижу. Мама выпрыгивает с водительского сидения, хлопая дверью. Открывает заднюю и лезет внутрь салона, с силой вытаскивая меня наружу. Я никакая, вусмерть пьяная, под кайфом и в грязи. Звука нет, но видно, что мы с ней кричим друг на друга.

Я судорожно вздыхаю и сжимаю кулаки, пытаясь сдержать эмоции. На видео я плачу и падаю на землю, мама начинает тянуть меня за волосы. Пытаюсь глубоко и ровно дышать, справляясь с удушающим чувством несправедливости и злости. Поверить не могу, что она позволяла себе такое, а я считала это нормой.

Видео обрывается, когда мать затаскивает меня в дом.

— Мы хотим использовать это, — говорит папа. — Если ты не против.

В голове за секунду пролетает миллион мыслей. Я понимаю, что обнародовать это видео — значит, снова подставить себя под удар. Для чего? Ради помощи Тому. Должна ли я после всего помогать ему? Хочу ли я этого? Отец прерывает мое затянувшееся молчание:

— Если ты против, мы забудем про это видео.

Я понимаю, что вряд ли хочу помогать ему. Но я не предатель. Я не буду подставлять его, резко выходя из игры. Будет честно добиться оправдания, потому что Том ни в чем не виноват. Поэтому медленно говорю:

— Я согласна. Мы можем подать на нее в суд в ответ. Или предоставить видео как доказательство ее невменяемости.

— У нас немного другой план.

Я смотрю на отца, потом на адвоката, молча требуя объяснений.

— Для нас лучше всего, чтобы дело закрыли, не начиная разбирательств, — говорит папа. — Хорошо, если дело не дойдет до суда. Мы не можем быть уверены в беспристрастности присяжных.

— И что вы хотите? — Я хмурюсь.

— Хотим, чтобы Линда отказалась от своих показаний.

Я долго разглядываю всех находящихся в комнате, соображая.

— Если ты хочешь этого, то придется заплатить ей целое состояние.

— Именно поэтому мы будем использовать видео. Назначим встречу ей и ее адвокатам, выдвинем свои условия и покажем запись. Если они не хотят, чтобы оно стало достоянием полиции, то согласятся на наше предложение — отозвать ее заявление взамен на ежемесячные выплаты.

Слушая отца, я нервно щелкаю пальцами. План был бы идеальный, если бы не касался моей мамы. Она непредсказуема, и даже, несмотря на видео, может из принципа не пойти на сделку.

— Я знаю, что ты думаешь, — возвращает меня из мыслей отец. — Уверен, что адвокаты посоветуют ей согласиться. Мы добьемся закрытия дела, а эта запись будет нашей гарантией, что Линда снова не решит выдумать какую-нибудь историю для СМИ и подать на нас в суд.

Помассировав виски, я вздыхаю, а потом говорю:

— Я в деле, пап. Можете рассчитывать на мою помощь.

В благодарность он коротко кивает. Потом подходит, одобряюще гладит по плечу и прижимает к себе. Я улыбаюсь, даже, несмотря на то, что внутри мне мучительно больно.

* * *

Мы обсуждаем это до самого вечера, заканчивая только в десять. Я с ужасом представляю, что мне придется вернуться в свой номер и пересечься с Томом. Конечно, можно было остаться у отца, но это значит избегать встречи, а я не хочу этого. Пусть он избегает меня, если ему хоть чуточку стыдно. Я не собираюсь прятаться и спать на диванах в чужих номерах.

Оказавшись поблизости от нашей двери, моя решимость резко испаряется. Через стену я слышу громкую музыку. Меня чуть не сносит ее жестким порывом, когда из номера вываливаются две подвыпившие девушки. Они оглядывают меня, смеются, а потом нетвердой походкой отходят в сторону.

Сжав челюсти, захожу внутрь. Том все-таки устроил вечеринку, как и хотел. Я невозможно зла на него за это. Ведь именно так нужно поступать, когда вся твоя жизнь катится к черту, а ты совершил кучу ошибок и просто не хочешь их решать.

Сначала я думаю найти Тома и отхлестать по щекам, но это желание резко пропадает, когда я вижу его. То, насколько он пьян и неуправляем, не позволяет мне даже подойти ближе. Я просто не вижу смысла общаться с человеком в таком состоянии.

Вокруг Тома вьются несколько девушек, которые смеются, трогают его и всячески пытаются обратить на себя внимание. Я отворачиваюсь, чтобы не видеть этого.

Зрелище отвратительное. Он не достоин ни секунды моего внимания.

Я устремляюсь к выходу, но в какой-то момент замедляюсь. Все вокруг пьют, танцуют, веселятся. Мой взгляд падает на бутылки алкоголя, расставленные по столу. Рот наполняется слюной, а в солнечном сплетении будто затягивается плотный узел. Я очень хотела бы выпить сейчас. Заглушить все чувства, не думать ни о чем. Забыть, что случилось, и забыться самой.

От боли, раздирающей сердце, я зажмуриваюсь. Нет, я не буду избегать эмоций. Я проживу их, пусть даже они будут невыносимы. Не могу сорваться сейчас и уничтожить все то, что так долго строила. Я справлюсь. Прожила без него полгода и проживу всю оставшуюся жизнь. Том не будет управлять моей жизнью!

Выходя в коридор, я с громким стуком закрываю дверь. Все-таки придется переночевать у отца.

Он встречает меня нахмуренный, но вопросов не задает. Ничего не объясняя, я ухожу в ванную, а потом ложусь спать на диване.

* * *

Вернувшись утром к себе, ужасаюсь хаосу. По всему полу рассыпано стекло, пачки от чипсов, бутылки и остатки еды. Приложив ладонь ко лбу, я представляю, какой ад творился здесь ночью. Поднявшись по лестнице к нашим спальням, натыкаюсь взглядом на вещи на полу. Нахмурившись, понимаю, что это женская одежда.

Мусор шелестит под ногами, когда я подхожу и поднимаю ее с пола. Атласный топ. Кажется, я видела его вчера на какой-то из девушек рядом с Томом… Дальше юбка, туфли, белье… «Следы» приводят меня в его спальню. Не решаясь поднять глаза, я осматриваю пол. Еще какая-то одежда, бутылки… Сделав пару шагов, я останавливаюсь. Сердце падает в пятки, все тело сжимает спазм боли. Рядом с кроватью валяется растянутый презерватив.

Меня сейчас стошнит. Я вспоминаю, что Том всегда так делает — кидает использованные резинки прямо на пол. Но, наверняка, так делает не только он один. Скорее всего, нет.

Я поднимаю глаза. В кровати два человека — мой взгляд цепляется за обнаженную спину девушки-блондинки, лежащей лицом в подушку. Я не смотрю на второго, но краем глаза узнаю все татуировки и яркие черные волосы на фоне белых простыней. Я совершенно точно знаю, кто это.

На тяжелых ногах подхожу к кровати. Трясу блондинку за плечо и громко говорю:

— Подъем!

Она неохотно ворочается и стонет.

— Поднимайся и уходи отсюда, — говорю и протягиваю ей тряпки.

Блондинка с трудом поднимает голову и разлепляет один глаз. Потом падает обратно на подушку и толкает человека рядом.

— Том, тут твоя девушка.

Я, наконец, смотрю на него. С мучительным вздохом Том пытается осознать, что только что услышал. Трет глаза, видит меня и замирает.

— Вот твоя одежда, одевайся и уходи, — снова повторяю я, переводя взгляд на девушку.

— Мне очень плохо, я хочу спать…

— Мне плевать, что с тобой. Последний раз говорю — одевайся и уходи.

— Том, скажи ей, чтобы ушла… — мямлит она.

— Тебе и правда лучше уйти, — хрипло говорит он, но не мне, а своей шлюхе в кровати.

Он даже не смотрит на нее, только на меня, но и без того понятно, к кому он обращается. Девка не двигается. Глубоко вдохнув, я делаю шаг и резко хватаю ее за волосы.

— Я тебя предупреждала! — рычу я, дергая их вперед и заставляя ее встать с кровати.

— Какого черта! Отпусти меня сейчас же! Сучка! — верещит она, но мне абсолютно плевать.

— Ты могла уйти по-хорошему, тупая шлюха!

Я накручиваю волосы на кулак, чтобы было удобнее тащить ее к выходу. Она такой же комплекции, как и я, так что выгнать ее не составит большого труда. Отличная идея, Том, найти шалаву, похожую на меня.

— Отпусти-и-и, — плачет она, и я со всей силы встряхиваю, чтобы она заткнулась.

Подняв ее голову, сквозь зубы говорю:

— Заткнись, иначе сделаю больнее.

Она судорожно кивает и замолкает. Я протаскиваю ее через гостиную, мимо разбитого стекла, но смотрю, чтобы эта шлюха не поранилась. Я все-таки представляю, как опрокидываю ее на пол и по осколкам волоку к выходу.

Открыв дверь, толкаю ее вперед, и она падает. Плачет, хотя я даже ни разу не ударила ее. Кидаю одежду ей под ноги и говорю:

— Чтобы я больше никогда тебя не видела.

Она несколько раз кивает, и я возвращаюсь в номер. Поднимаюсь к Тому в спальню и вижу, что он сидит на краю кровати, опустив лицо в ладони. Пока я была занята, он успел надеть штаны и запихнуть ноги в конверсы. Замечательно, избежал позора, я не увижу его голый сморщенный член.

— Ты ублюдок, — срывающимся голосом говорю я.

Том поднимает на меня взгляд, полный стыда и сожаления, и шепчет:

— Белинда…

— Нет! — взвизгиваю я, — Молчи! Молчи, ублюдок! Ты гребаный ублюдок, Том!

Он молчит, испуганный силой моей истерики.

— Ты — разочарование! — Я тыкаю в него пальцем. — Главное разочарование в моей жизни! Не моя семья и даже не наркотики, а ты!

Меня оглушает собственным криком. Я хочу подбежать к нему и влепить пощечину, но после вчерашнего боюсь делать это. Он точно мне ответит, Том всегда отвечает.

Меня всю трясет, внутри завязывается тугой узел боли, а в горло будто насыпали битого стекла.

— Белинда, я… — Том не может договорить и снова роняет голову на руки.

— Ты мне противен, — с отвращением говорю я, смахивая слезы. — Ты просто убожество.

Не поднимая головы, Том пытается оправдаться:

— Я был пьян, Белинда…

Я пытаюсь смеяться сквозь слезы, но все же всхлипываю:

— Да мне все равно, знаешь! Ты мне никто. Мы даже не встречаемся. Делай, что хочешь, и с кем хочешь.

Вылетев из его комнаты, я отправляюсь к себе. Черт. Черт. Черт.

Стараюсь отдышаться и перестать плакать. Сердце сжимается так сильно, что хочется взвыть. Черт, как же больно. Что я вообще здесь делаю? Зачем пришла сюда? Я…

— Белинда… — хрип в дверях заставляет обернуться. — Белинда, я был пьян, не помню, как это… я не понимаю как… как это случилось…

— Зачем ты мне это говоришь? Ты мне никто, я тебе никто. Оставь меня в покое.

— Бельчонок, я не…

Перебиваю его:

— Никогда больше не называй меня так.

Я не могу поймать его взгляд, потому что Том постоянно прячет глаза. Потом и вовсе прикрывает их ладонью и шипит:

— Черт! — Он пинает дверной косяк. — Черт.

Том выглядит, словно живой мертвец. Его кожа землистого оттенка, губы бескровные и сухие, руки трясутся. Я смотрю на него и вижу человека, который опустился на самое дно.

— Белинда, я не хотел… — говорит он в полном отчаянии. — Я не хотел так…

Я вижу, как боль, отразившаяся на его лице, не дает ему договорить. В глазах Тома слезы, сожаление, стыд. Только мне все равно на его чувства. Мне абсолютно не нужно его раскаяние. Я просто хочу, чтобы он исчез.

— Уйди.

Том поднимает глаза к потолку словно для того, чтобы сдержать слезы. Его шея напряжена, губы поджаты, а руки стиснуты в кулаки. Ему стоит титанических усилий оторваться от дверного косяка и оставить меня одну.

Я вдруг решаю, что больше никогда не поверю его словам. Не подпущу к себе. Не буду думать о нем больше трех секунд. И никогда не вспомню о своих чувствах к нему.

* * *

Страх сковывает мои движения, тошнота поднимается к горлу. Подняв опущенный на колени взгляд, я наблюдаю за напряженным отцом: его губы плотно сомкнуты, кулаки сжаты, а хищный взгляд направлен точно на маму.

Она сидит напротив, нас разделяет небольшой журнальный стол. Мама согласилась встретиться исключительно на своей территории, и с тех пор, как мы зашли в ее гостиничный номер, я так и не смогла на нее посмотреть.

Сердце учащенно бьется, а по рукам бежит холод. Меня по-прежнему бросает в ледяной пот, когда она рядом, и я все так же до дрожи боюсь ее.

— Итак, — начинает наш адвокат. — Как я понимаю, вы получили наше письмо.

Наступает тишина, и я все же решаюсь поднять на маму глаза. На ней строгий серый костюм, состоящей из юбки и пиджака, черные лодочки на ногах. Она приторно улыбается, но улыбка быстро исчезает с ее лица.

— Мы изучили ваше предложение, и оно… — Мамин адвокат морщится. — Нас не устраивает.

Папа пренебрежительно ухмыляется:

— Я в вас не сомневался.

— Послушай, Билл, — мама резко наклоняется вперед. — Я изначально предлагала тебе те же условия. Ты не согласился, и это привело нас сюда. Теперь я могу получить в несколько раз больше, просто рассказывая правду. Все хотят пригласить меня на интервью, десятки продюсеров готовы снять со мной телепрограммы. Крупные компании предлагают стать лицом борьбы с педофилией. — Она улыбается, и от этого у меня сводит скулы. — Вряд ли ты сможешь предложить мне больше.

Папа делает паузу, видимо, успокаивая себя. Потом дает отмашку адвокату, и тот тянется за ноутбуком, собираясь показать маме наш козырь.

Я глубоко вдыхаю. Понимаю, сейчас что-то начнется. Я не вижу экран ноутбука, но вижу, как меняется мамино лицо: сначала подозрение, потом непонимание, отвращение и в конце — злость.

Когда адвокат захлопывает ноутбук, в комнате устанавливается звенящая тишина. Команда маминых юристов, явно не ожидавшая увидеть подобное, в ступоре. Почувствовав контроль над ситуацией и расправив плечи, папа говорит:

— Думаю, в таких условиях, мы можем говорить на равных. Если, конечно, вы не хотите, чтобы мы показали это общественности.

Откинувшись на спинку дивана, папа разводит руками. Он насмехается над матерью, словно пытаясь разозлить еще сильнее. Я чувствую накаляющуюся обстановку, и сердце начинает разрываться от сумасшедших ударов. Я не хочу, чтобы отец злил ее. Я до сих пор боюсь ее гнева.

Медленно облизнув верхнюю губу, мама усмехается:

— Это должно меня напугать?

— Это остановит тебя, — папа упирается локтями в колени и сжимает руки в замок, не спуская с мамы глаз. — Ты уйдешь с нашего пути сейчас, на наших условиях, и будешь жить спокойно. Либо же мы продолжим играть в правовом поле, где нас рассудит полиция, и тебя признают виновной. Скорее всего, посадят на несколько лет. Да, ты отомстишь нам, испортишь репутацию и, вероятно, мы больше не сможем работать. Но ты тоже сядешь, Линда. И это будет лучшим подарком.

Мама улыбается, но это больше похоже на оскал. Ее адвокаты, которые прицепились к ней будучи уверенными, что дело выигрышное, тут же включают заднюю:

— Что вы хотите? — спрашивает один из них.

Наш юрист тут же роняет на стол толстенную папку с документами:

— Прежде всего, нам нужно, чтобы Линда забрала заявление и призналась полиции, что ее история основана лишь на домыслах. Остальное — в этих бумагах. Все условия, — обращается он к матери, — мы описали в документах.

Мамины адвокаты принимаются изучать бумаги. Все спокойны, одна только я понимаю, что сейчас произойдет взрыв. Глядя на маму, я вижу, как ее лицо краснеет, в глазах копится такой сильный гнев, что мог бы выбить окна, дай она вырваться ему наружу.

— Знаешь, Билл, я ведь пыталась быть тебе хорошей женой, — говорит она. — Пыталась быть хорошей матерью. Я всегда хотела счастливую семью!

Пока все в комнате замирают от неожиданности, меня пробивает крупная дрожь.

— Но что я получила в итоге? Вас двоих… — Она морщится от отвращения. — Двух чудовищ, которые плевать хотели на нашу семью! Непослушную дуру, которая не понимает элементарных вещей, и мудака, которому группа грязных мужиков важнее, чем я!

Пока папа не опомнился от неожиданности, я вступаю в спор, не в силах сдержаться:

— Это полная чушь! Признайся уже, что тебе всегда было плевать на нас, а нужны только его деньги! Признайся, что я просто способ получить эти богатства!

Сжав кулаки до боли, я пытаюсь сдержать подступающие слезы.

— Деньги? — мама поднимает брови и искренне смеется. — Белинда, думаешь, я бы стала терпеть тебя восемнадцать лет ради денег? Я твоя мать, поэтому и была с тобой, но ты так ничего и не поняла из того, что я пыталась до тебя донести…

— Да лучше бы тебя не было! — перебиваю я. — Ты гребаная психопатка, у тебя нет чувств, жалости, сострадания! Ты худшее, что случилось со мной!

— Ты всегда раздражала меня тем, насколько была глупа. Я до сих пор не понимаю, в кого ты такая тупица, — сквозь зубы рычит мама. — С рождения не понимала элементарных вещей, не могла учиться, все делала неправильно… Ты невыносимый ребенок, Белинда, и всегда доводила меня своими действиями! Если бы у тебя было хоть немного ума…

— Прекрати, Линда! — вмешивается отец, а мама округляет глаза.

— Билл, а ты кого из себя строишь? Заботливого папочку? Ты не принимал участия в ее воспитании, предпочитая разъезжать по миру со своей… — мама делает небольшую паузу, а потом выплевывает с отвращением: — группой! Тебе было плевать на нее, всегда абстрагировался от проблем, а теперь пытаешься казаться хорошим… Я не верю в твою искренность.

От маминых слов меня передергивает, отца тоже. То, что она, бесспорно, умеет делать лучше всего, — это давить на больное.

— Знаешь, Линда, может, я и не самый лучший отец на свете, но у меня есть силы признать свои ошибки и попытаться их исправить, а не продолжать считать, что я самый правый! — Папа тянется и берет мою руку, как бы показывая, что теперь он на моей стороне. С его поддержкой я чувствую, что у меня есть защита, я больше ее не боюсь.

— Тебе нужна не наша семья, а это. — Он показывает на документы, где обязывается содержать ее до конца своих дней. — Так что возьми и уходи из нашей жизни.

Мама издевательски усмехается. Ее адвокаты просят нас выйти, чтобы обсудить документы наедине. В коридоре я останавливаю отца и говорю:

— Пап, спасибо. Правда, спасибо за то, что поддерживаешь меня. Это очень важно и ценно, особенно сейчас.

По-доброму улыбнувшись, он берет меня за руки и смотрит в глаза.

— Бельчонок, я не хочу тебя потерять. Ты по-настоящему мне дорога, я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

Я неловко киваю, удивляясь тому, насколько изменился отец после того, как я чуть не умерла. Я никогда не скажу ничего хорошего про наркотики, но, возможно, они были нужны для того, чтобы мы с ним стали ближе.

Около часа мать обсуждает с юристами наш договор, а когда мы возвращаемся, то без колебаний подписывает. С моей души падает огромный камень. Все закончилось. Не без потерь, конечно, но мы одержали победу в этой войне. Я, безусловно, рада, но как человек, попавший под обстрел, еще долго буду просыпаться от ночных кошмаров, невольно возвращаясь в прошлое. Но я и с этим справлюсь. В конце концов, все самое ужасное в моей жизни уже произошло.

Глава 18

На следующий день мама забирает свое заявление, и в тот момент я точно понимаю, что все закончилось. Чувствую себя абсолютно разбитой, но не позволяю этому сломить меня. Я погрущу, поплачу и пару сотен раз прокляну этот несправедливый мир, а потом построю свою жизнь заново, и буду делать это столько раз, сколько потребуется. Мне всего восемнадцать, у меня достаточно времени впереди.

Я беру билеты в Окленд на коммерческий рейс, несмотря на уговоры отца полететь через несколько дней частным самолетом вместе с «Нитл Граспер». Прошу горничных собрать мои вещи в номере Тома, а сама остаюсь у папы.

Охрана помогает мне пробраться в аэропорт незамеченной репортерами. Пока я жду посадку, решаю начать новую жизнь прямо сейчас — сначала блокирую, а потом и вовсе стираю номер Тома. Ему больше нет места не только в моем сердце, но и в моей жизни. После этого безвозвратно удаляю все наши немногочисленные фотографии с телефона — еще с того периода, когда мы встречались. Я сохранила их, потому что мне важна была память о нем, но больше я не хочу его вспоминать.

Еще я покупаю сигареты. Перед вылетом покурить не получается, но наличие пачки в кармане успокаивает меня те несколько часов, которые я провожу в полете до дома. Приземлившись в Окленде и выйдя на спокойную теплую улицу без единого человека, который может узнать меня, я словно вдыхаю запах свободы.

Поставив рядом с собой чемодан, достаю пачку и зажигалку. Долго смотрю на них, а потом все же закуриваю.

Дым проникает в легкие, голова начинает кружиться, но это не приносит желанного облегчения: от первой же затяжки меня начинает мутить. Сделав еще пару и почувствовав сильную тошноту, выбрасываю сигарету в мусорное ведро.

Поймав такси, я отдаю водителю чемодан, который он любезно убирает в багажник. По пути домой мне кажется, что я еду в новую жизнь, и впервые настолько рада оказаться в Окленде. Задумываюсь о том, как же я люблю этот город. Здесь я могу делать все, что угодно. Это остров спокойствия в бушующем океане, оазис в пустыне. Лучшее место, где только можно сейчас находиться.

* * *

Все мое воодушевление Оклендом проходит, когда утром через несколько дней я получаю сообщение от отца: «Я в городе».

А это значит только одно — Том теперь тоже здесь. При воспоминании о нем меня передергивает. Я совершенно не хочу встретить его здесь и собираюсь избегать района, в котором он живет. Но наш городок небольшой, и шанс увидеться просто огромный. Он все еще мне небезразличен, а значит, столкнувшись с ним, я снова что-то почувствую. Но я хочу забыть его. Очень хочу.

Всегда наступает время, когда первый шок от травмы проходит, и ты начинаешь чувствовать боль. В момент трагедии тело защищается, и, если тебе оторвет руку, сразу ты ничего не почувствуешь, но боль обязательно появится позже.

В моем случае боль зарождается на месте разбитого сердца. И если после физического ранения ты можешь попросить морфин, который облегчит страдания, то с покалеченным сердцем такое не провернуть. Нет, можно, конечно, но… однажды я уже заигралась с лекарством от душевной боли. В этот раз мне придется прочувствовать ее всю.

Проснувшись в то самое утро с давящей болью в груди, я вдруг понимаю, что сегодня не справлюсь самостоятельно, а значит, нужно действовать.

Постояв под холодным душем, я, не вытираясь, выхожу из ванной. Шлепаю мокрыми ногами по полу до спальни. Достаю из шкафа спортивный костюм и натягиваю его на голое тело. Тяжело надевать вещи, когда ты мокрый, но я справляюсь. Потом беру телефон, ключи, надеваю кепку, обуваюсь и выхожу.

В Окленде хоть и тепло, но периодически идут дожди, все-таки февраль на дворе. На улице градусов семнадцать и ветер, мне холодно, но я даже рада этому, потому что так я чувствую что-то, кроме боли.

Основа моей терапии звучала так: «Если вы хотите совершить что-то деструктивное, задумайтесь и сделайте что-то другое».

Достаточно ли деструктивно — выйти на промозглую улицу мокрой? Наверное, да. Легко сказать: «Не делай ничего деструктивного», — ведь разрушать всегда легче, чем создавать. Особенно, когда умеешь только ломать, а строить пока не научился.

Я дохожу до ближайшей к моему дому церкви и забегаю на крыльцо. С трудом тяну на себя огромную дверь и оказываюсь в темном зале с рядами скамеек и высоченным потолком.

— Я на встречу, — говорю попавшейся на пути женщине в темной рясе.

Она указывает мне путь, и я прохожу в небольшую комнату с расставленными по кругу стульями. Несколько человек уже сидят и, когда я появляюсь, смотрят в мою сторону. Резко дернувшись, я хватаюсь за козырек кепки и наклоняю его ближе к лицу. Вдруг кто-то из них видел меня в интернете и узнает? Не хочу, чтобы люди думали, будто знакомы со мной, и у них было обо мне какое-то мнение. Я сажусь на один из стульев и опускаю взгляд.

Ненавижу всю эту религиозную муть, но она неизбежно идет рядом с любыми программами реабилитации. Снять с себя ответственность и переложить ее на «высшую силу» — вот в чем суть. Попросите Бога избавить вас от зависимости, и он это сделает. Перепоручите ему свою волю, и все получится. Людям, которые в него не верят, слышать это дико. Я одна из них, так что свою ответственность решила переложить на вселенную. В ее наличии я не сомневаюсь …

«Встреча анонимных наркоманов» — всегда довольно странное мероприятие. Кучка зависимых, которые пытаются стать нормальными. Сюда приходят, чтобы вспомнить, что ты не один, и всегда найдутся люди, которые испытывают то же самое. Ты в команде, и вместе вы справитесь. Зависимым необходимо как можно чаще вспоминать об этом, потому что наедине с собой всегда появляется соблазн вернуться к прошлой жизни. Сегодня утром меня потянуло, и поэтому я здесь.

Когда все свободные места заполняются, встреча начинается. Сегодняшняя тема — помощь. Себе и другим. Я слушаю краем уха, по большей части пропадая в своих мыслях. Как бы я ни старалась, не могу стереть из них Тома. Он ведь всегда говорил, что я придумала себе его идеальный образ. Действительно, он не врал. Я не верила, а это оказалось единственное, к чему стоило прислушаться. Он не такой. Совершенно точно нет.

— Часто наркоману, чтобы избежать срыва, нужно помогать кому-то другому бороться, — говорит темнокожий ведущий. — Возглавьте помощь, станьте ответственны за нее перед другими, и сорваться будет намного сложнее.

Я усмехаюсь, но слишком громко, и невольно привлекаю все внимание на себя.

— Ты не согласна? — тут же замечает мужчина.

Поджав губы, я с неохотой выглядываю из-под козырька.

— Наркоманам не нужна помощь. Они ее не ценят и не принимают. Нет смысла им помогать.

Наступает оглушительная тишина, мне становится так неловко, что я поеживаюсь. Будто я сказала что-то плохое, но ведь это правда. Парень, сидящий напротив меня, вклинивается в разговор:

— То есть ты считаешь, что помогать лично мне нет смысла?

Я не решаюсь на него посмотреть, потому что сразу начинаю сомневаться в своих словах. С чего я это взяла? Это точно мои слова, а не кого-то другого?

Ведущий кивает. Я вглядываюсь в него: высокий, чернокожий, относительно молодой. Если бы я не знала, что группы для реабилитации ведут бывшие зависимые, никогда бы не подумала, что он наркоман.

— Посмотри на этот зал. Оглянись.

Я неохотно осматриваю всех, а они в ответ смотрят на меня.

— Все мы пришли сюда за помощью, а ты говоришь, что наркоманам она не нужна. Этим ты обесцениваешь наши и свои старания.

Я непроизвольно сжимаю челюсть. Почему каждый человек считает своей обязанностью мне что-то доказать? Против своей воли вступаю в спор:

— Если хотите знать, я считаю, что люди вообще не достойны помощи. Не только наркоманы, а вообще любые люди. И не нужно меня сейчас переубеждать.

Засунув руки в карманы толстовки, я как бы ставлю точку в разговоре. Ведущий без колебаний переключает внимание с меня на остальную группу, и я, словно ребенок, чувствую обиду за это.

— Первое время эта мысль, действительно, может вызвать отторжение, — говорит он. — Но это основное средство помощи самому себе — помогать кому-то другому. Для зависимых это почти единственный способ справиться со своей тягой. Пока вы держите кого-то, у вас нет соблазна упасть самому.

Он делает паузу и повторяет:

— Если вам самим нужна помощь, предложите ее и кому-то другому. Найдите спасение в спасении других.

Для меня это звучит так: если вы хотите есть, покормите кого-то другого. Найдите сытость в сытости других. В общем, абсолютный бред.

Остальная часть встречи проходит в обсуждении вариантов помощи в разных трудных ситуациях, в которые попадают люди. Я злюсь и возмущаюсь, но в конце понимаю: это хотя бы на какое-то время отвлекло меня от Тома. Выйдя на крыльцо церкви, я закуриваю. Интересно, как долго я буду чувствовать себя так, словно меня исполосовали ножом? Будто на моем теле огромные раны, что невыносимо болят и не дают свободно двигаться.

Курение снова вызывает тошноту. Интересно, зачем я постоянно делаю то, от чего мне плохо? Проходящие мимо участники встречи косо на меня смотрят. Да, потому что отказ от веществ подразумевает и сигареты тоже. Сегодня ты покуришь, завтра напьешься, а послезавтра поставишь укол. Но какая разница, если спасается лишь один из ста, и все мы здесь рано или поздно сорвемся?

— Так ты представишься или нет? — слышу я откуда-то сбоку и дергаюсь.

— Черт! — Сигарета чуть не вываливается из моих пальцев, но я удерживаю ее.

— Какое интересное у тебя имя.

Я смотрю на человека — это наш ведущий.

— Я сейчас не в состоянии перебрасываться саркастичными фразами, — огрызаюсь я и демонстративно затягиваюсь.

Он внимательно смотрит на меня, а потом говорит:

— Я Адио.

— Белинда.

— Можем открыть клуб людей со странными именами.

Я усмехаюсь. Адио достает свою пачку сигарет и тоже закуривает.

— И, видимо, клуб курящих людей тоже, — удивляюсь я.

Он объясняет:

— Курю все десять лет моей трезвости.

— То есть так тоже можно?

— Можно, — он затягивается. — Но алкоголь лучше не пить.

Улыбнувшись, я качаю головой. Мы стоим в тишине, а потом Адио как бы невзначай говорит:

— Белинда, скажи, ты, правда, считаешь, что не достойна помощи?

Нахмурившись, я смотрю вдаль. Какое-то смутное осознание маячит внутри, но я не могу ухватиться за него и понять, что же оно значит.

— С чего ты взял? — пожимаю плечами.

— Не знаю, мне показалось, ты говорила о себе.

Я молчу, и Адио добавляет:

— Если хочешь поговорить об этом, можем пойти посидеть в кафешке через дорогу. — Он кивает в нужном направлении.

— Ты что, хочешь ко мне подкатить? — довольно резко спрашиваю я.

Адио сводит брови, удивленно качая головой.

— Девочка, я в два раза старше тебя.

В ответ я неловко пожимаю плечами, поняв, что сказала глупость. Тогда Адио тянется к карману и достает из него визитку. Подав ее мне, он говорит:

— Если все же захочешь поговорить.

— Зачем тебе это? — не понимаю я, но визитку все же беру.

— Я просто хочу помочь. Это то, чем я занимаюсь. И, кстати, — он тушит сигарету и выбрасывает ее, — помогать можно не только людям. Подумай об этом.

Адио уходит, а я еще долго стою на том же месте.

* * *

Я возвращаюсь домой по промозглой улице, думая над словами Адио. Если помогать не людям, то кому? Животным, конечно. Я никогда не думала о таком, но поскольку совсем не представляю, чем могу заниматься по жизни, попробовать стоит.

У меня нет друзей, нет цели и даже отдаленного понимания, кем я хочу быть. Любить удобно: можно не думать ни о чем другом. Тебе достаточно одного единственного человека, чтобы быть счастливым, но когда любовь рушится, распадается и весь мир. Мое «все» исчезло, и не осталось ничего. И пока я не попробую хоть что-то новое, я не сдвинусь с места.

Вернувшись к своему дому, прохожу охранный пункт, зеленую территорию и, зайдя в центральный вход, оказываюсь в фойе и здороваюсь с консьержем. Отец очень постарался, выбирая мне квартиру: в самом комплексе есть зоны для работы и отдыха, на первом этаже — фитнес-зал, а на крыше — бассейн. Когда-нибудь, я уверена, смогу назвать это место своим домом.

— Мисс Шнайдер, — окликает меня консьерж, — вам пришла посылка.

— Посылка? — останавливаюсь я.

— Да, курьер просил вам передать. — Мужчина кивает себе за спину, показывая большую белую коробку, приставленную к стене. — Мне поднять ее к вам или выбросить?

Секунду я колеблюсь, но все говорю:

— Ко мне. Спасибо.

Уже в квартире у меня возникает неприятное предчувствие, но я совершенно не могу представить, что может быть в такой огромной коробке, поэтому любопытство берет верх.

С быстро бьющимся сердцем я медленно открываю посылку. Подняв длинную крышку, заглядываю внутрь: чехол для гитары. Твердый, покрытый кожей, идеально белый, с золотой фурнитурой. У меня перехватывает дыхание. Кто-то отправил мне гитару? С какой стати? Для чего?

Не в силах больше теряться в догадках, я открываю футляр и замираю. Внутри — белый, острый «Ibanez[4]». Накладка под струнами у него посеребренная, а струнодержатель и колки золотые. Через весь гриф от основания до головы тянется тонкий золотой стебель с серебряными лепестками. Вид настолько прекрасен, что хочется плакать. На секунду я забываю обо всем, любуясь подарком, а потом замечаю записку. Справляясь с дрожью и волнением, беру ее и разворачиваю.

«Дорогая Белинда, я помню, как тебе понравилась моя новая гитара. Я нашел для тебя не менее прекрасную, которая тебе очень подойдет. Это «Ibanez» от Стива Вая, он выглядит и звучит так же ангельски, как ты.

Пожалуйста, свяжись со мной.

Я люблю тебя.

Том».

Мне понадобилось мгновение, чтобы все осознать, и еще одно, чтобы со всей силы захлопнуть чехол и вскочить на ноги.

Я рву записку, сдерживая слезы. Какого черта… Как у него вообще хватило наглости на это?! Как он узнал мой адрес?! Черт возьми, неужели он думает, что может отправить мне гребаную гитару и на что-то надеяться?! Пусть катится куда подальше!

Выкинув порванную бумагу в мусорное ведро, я вытаскиваю футляр из подарочной коробки и выношу его в коридор. Натягиваю кроссовки и выхожу с гитарой из квартиры. Как там говорил мой новый знакомый? Помогать другим? С радостью. Думаю, есть люди, которые нуждаются в таком инструменте намного сильнее, чем я. С удовольствием помогу им получить его.

Глава 19

— Итак, что вы сделали за эту неделю для того, чтобы помочь другим? — спрашивает Адио, сидя в круге наркоманов как раз напротив меня.

Высказываться начинают по часовой стрелке. Адио, с ежедневником на коленях, внимательно слушает и делает пометки. После отчета половины группы очередь доходит и до меня.

— Меня зовут Белинда, я выздоравливающая зависимая, — начинаю я. — После нашей встречи я отнесла подаренную мне гитару в детский приют. Правда, я сделала это не потому, что хотела кому-то помочь, а потому что зла на человека, который мне ее подарил. Но я не стала просто выкидывать ее или ломать, а решила отдать. Возможно, какой-то ребенок исполнит свою мечту.

Адио активно кивает, прищурившись.

— Ты знаешь, кому она досталась? Передала ее лично?

— Нет, я… просто оставила ее в месте приема вещей. Меня спросили, возможно, я хочу подарить ее кому-то конкретному, но я сказала, что мне это не надо. Мне не нужно тешить свое самолюбие, даря подарки нуждающимся. Так что просто попросила передать гитару тому, кто действительно ее достоин.

Адио снова кивает, полностью включаясь в мою историю.

— Ты сказала про самолюбие, — замечает он. — Почему ты так это воспринимаешь?

Я пожимаю плечами.

— Не люблю, когда благотворительностью занимаются напоказ. Мне кажется, это делают для того, чтобы поставить себя выше других.

— Знаешь, я думаю, это не всегда так. — Адио оглядывает наш круг, составленный из стульев, и спрашивает: — У кого другое мнение на этот счет?

Парень по левую сторону от меня, со сбритыми волосами и тяжелыми ботинками, осипшим голосом отвечает:

— Я думаю, что можно оказать помощь кому-то, а потом наблюдать, как она оказывает влияние на его жизнь. Ну, знаешь, чтобы… — Пожав одним плечом, он обращается ко мне: — Чтобы видеть, что ты сделал это не просто так.

— Верно, — кивает Адио, — и это крайне важно, Белинда, понимать, как твоя помощь влияет на людей, видеть, что в их жизни что-то меняется благодаря тебе. Ты могла бы сделать подарок какому-то ребенку или даже нескольким, а потом навещать или узнавать о его судьбе. Так ты могла бы чувствовать ответственность. Важно правильно воспринимать помощь и помнить, что, оказывая ее другому, ты помогаешь себе. Нужно видеть плоды своей деятельности.

Я слегка киваю, дав понять, что мне все ясно. Адио подытоживает:

— Это крайне важно понимать в нашем случае.

— Я нашла приют для животных, — добавляю я. — Хочу пойти туда как волонтер. Это пока все.

— Ты большая молодец, Белинда, — серьезно говорит Адио. — Сделала огромный шаг в своей борьбе. Кто хочет что-нибудь сказать Белинде?

Несколько человек хвалят меня, и мы переходим к следующему рассказу. Когда встреча заканчивается, мы с Адио, как и в прошлый раз, встречаемся на перекуре на крыльце церкви.

— Вообще-то здесь нельзя курить, — шутливо говорит он, — я сделал для тебя исключение в прошлый раз, но больше не буду.

Я вытаскиваю изо рта сигарету, которую уже чуть не подожгла, и прячу ее за спину.

— Пройдем туда, — Адио указывает в направлении небольшого склепа, могил священников и разбитого вокруг них сквера с лавочками.

— Отлично, люблю покурить на кладбище! — иронизирую я, присаживаясь на скамейку и держа сигарету в руке.

Подумав, что меня опять начнет тошнить, я решаю повременить с курением.

— Откуда столько сарказма, девочка?

— Если я скажу, что меня потрепала жизнь, ты мне поверишь?

— Конечно, — без колебаний говорит он.

Его ответ так меня удивляет, что я даже приподнимаю брови.

— Я все думал, почему ты кажешься мне знакомой, — Адио меняет тему. — Я понял, где видел тебя. Черт его знает, как до меня долетели эти новости, но я их читал.

Поджав губы, я говорю:

— Ну, что сказать, надеюсь, просмотр был приятным.

— Брось, я не копался в этом, даже имени твоего не запомнил.

— Зато запомнил, что меня оттрахали в туалете и выставили жертвой педофила, что ж, имя тут, действительно, неважно.

— Да, жизнь, правда, тебя помотала.

Я горько смеюсь.

— Мне жаль, — добавляет он.

— Все в порядке. Бывало и похуже.

Сжав сигарету в кулаке, я разглядываю надгробные камни. Со своего места я не вижу, что на них написано, но узор мрамора различить могу.

— Знаешь, я подумала, что хотела бы с тобой поговорить.

— Так, — включается Адио, — продолжай.

— У меня сейчас непростой период в жизни. — Я опускаю глаза. — И мне сложно переживать его одной.

— Переживать что-то наедине с собой, действительно, сложно, — соглашается он.

— Возможно, я могла бы тебе что-то рассказать. Но я не привыкла думать, что кому-то есть дело до меня.

— Когда к нам приходят новенькие, я всегда стараюсь узнать их как можно лучше и как можно раньше. Так я понимаю, чем могу помочь прямо сейчас, чтобы избежать срыва в дальнейшем. Все мои подопечные годами ходят ко мне и почти не срываются. А даже если это все же происходит, потом успешно возвращаются к трезвости.

Я потираю лоб рукой и с надеждой смотрю на Адио:

— Где ты говорил, есть кафешка, в которой можно посидеть?

Улыбнувшись, он встает, и мы идем в нужном направлении.

* * *

— Так сколько, получается, ты в завязке? — переспрашивает Адио, отхлебывая кофе из чашки.

— Почти семь месяцев.

— Весомый результат, но сейчас тебе нужно быть особенно внимательной к себе.

— Да, я знаю… Столько всего произошло. Все эти допросы, популярность, моя мать, Том…

Адио озабоченно качает головой, вспоминая все, что я рассказывала ему последний час. А говорила я много. Вспоминала всю свою жизнь с момента, как я себя помню, и до сегодняшнего дня.

— Проблема в том, что я не знаю, чем мне жить. У меня нет друзей, нет семьи, парня, нет целей, мотивации, нет вещей, которые я люблю. Я абсолютно пуста и не представляю, чем себя заполнить.

Я кручу кофейную кружку в руках, глядя на молочную пенку.

— Если ты найдешь свою цель, то все обязательно получится. Нужно лишь время, чтобы понять, что тебе нравится. А вместе с этим появятся и люди, которым будешь нравиться ты.

— Я боюсь, что прошлое тянет меня назад.

— Назад тебя могут тянуть обстоятельства. Или люди. — Адио с намеком наклоняет голову.

— Он не успокоится, — киваю я, говоря о Томе. — Будет продолжать напоминать о себе.

— Вы еще не закрыли все ваши вопросы. Когда окончательно поставите точку в отношениях, тогда он исчезнет.

— Но я поставила точку. После того, что он сделал. — Я сглатываю, почувствовав в горле боль. — Я не хочу ничего о нем знать.

— А он не поставил и еще надеется вернуть все назад. Все закончится, когда он тоже поймет твое отношение. Тут ты должна его убедить.

— Да, я знаю, но…

Адио перебивает:

— В твоем случае все сложнее, чем у обычных людей. Если ты не будешь достаточно тверда, то можешь не выдержать эмоций и сорваться. А если это произойдет… он снова придет как спаситель, и ты вернешься к нему.

Я вздыхаю, спрятав лицо в ладони.

— Я до сих пор боюсь, что у меня не хватит сил удержаться… И, что однажды, настанет ситуация, которой я не смогу противостоять.

— Твоя задача — подготовиться к любым проблемам. — Адио успокаивает меня. — Главное, чтобы этот твой Том тоже понимал свою ответственность.

— Если я сорвусь, ответственность будет только на мне.

Он неодобрительно хмурится.

— С чего ты это взяла?

Я развожу руками.

— Какая разница, что он сделал? Выбор ведь за мной. Значит, я виновата в том, что сорвалась, и вся ответственность на мне.

После недолгих раздумий Адио спрашивает:

— Ответственность — это взять всю вину на себя?

Закусив губу, я смотрю в его темные глубокие глаза и не могу найти ответа.

— Знаешь, я на самом деле хочу начать новую жизнь, так что уверена в себе. Я справлюсь.

— Я тоже уверен. У тебя стойкий характер, это сразу понятно.

Адио подзывает официантку, чтобы попросить счет, а я пытаюсь осознать его слова. Стойкий характер. Это у меня-то? У той, которая всегда срывалась, если что-то шло не так?

Но в глубине души я чувствую, что слова Адио — правда. Я знаю, кто я и кем могу стать. И мое прошлое не будет этому помехой.

* * *

Я возвращаюсь домой, поглощенная раздумьями о своем будущем. Представляю себя в разных профессиях и разыгрываю сцены, что буду делать и как справляться с трудностями. Вспоминаю, как детстве, смотря на отца и «Нитл Граспер», я мечтала стать рок-звездой. Собрать свою группу, играть на гитаре и петь под рев толпы. Я хотела быть крутой, чтобы как можно больше людей любили меня.

Тогда я не знала, что за признанием неизбежно приходит ненависть, и она всегда оставляет след глубже. Я принимаю право людей кого-то ненавидеть, я ведь тоже это делаю. Но сама не хочу быть ее объектом, так что публичная жизнь мне однозначно не подойдет.

Но кто я тогда? Врач, юрист, экономист? Тоже нет, потому что брать ответственность за жизнь и судьбу людей для меня будет слишком тяжело.

Около входа в фойе дома меня вдруг ловит один из консьержей. Я вздрагиваю, слишком резко вырванная из своих мыслей.

— Мисс Шнайдер, для вас небольшой сюрприз.

Не дав мне опомниться, он открывает передо мной входную дверь и за локоть втягивает в вестибюль. У меня округляются глаза: весь холл заставлен огромными корзинами с розовыми розами, а под потолком красуются золотые буквы, складывающиеся в яркую фразу.

Я зажмуриваюсь, хочу ущипнуть себя, чтобы понять, что это, действительно, не сон. Но, открыв глаза, я по-прежнему вижу это.

«Белинда, я люблю тебя», — гласит послание.

— Мисс Шнайдер, ваш поклонник просил передать вам это. — Мне протягивают светлый конверт, который я вырываю у мужчины из руки и яростно сминаю.

Тот замирает в ступоре.

— Уберите это как можно скорее, — сквозь зубы проговариваю я. — И никогда этого человека больше сюда не пускайте! Вам понятно?!

Консьерж растерянно кивает, явно понимая, что совершил ошибку, позволив Тому устроить все это. Яростно выдохнув, я спешу к лифту и поднимаюсь в квартиру. Снимая одежду, я вспоминаю про письмо, оно до сих пор в руке. Пройдя на кухню, кидаю его в мусорное ведро, и продолжаю нервно ходить по квартире.

Господи, как же я его ненавижу!

Запустив пальцы в волосы, я провожу ими по затылку. Вернувшись к мусорке, вытаскиваю письмо и вскрываю.

«Белинда, любимая, мне ужасно стыдно и невероятно жаль. Я, правда, не знаю, как это случилось, но никогда не сделаю этого снова. Я люблю тебя. Хочу стать лучше ради нас. Я должен.

Это все моя болезнь. Она как-то неожиданно подкралась ко мне, но я не могу поддаться ей снова, не смогу так жить, и я знаю, что ты тоже не сможешь. Я должен исправиться, и я сделаю это для нас, начиная с сегодняшнего дня и навсегда. Я тебя люблю. Мне очень жаль, прости. Я виноват. Прости меня, прошу. Я люблю тебя, и мне, правда, жаль, что я подвел тебя.

Том».

Упав на диван, я вчитываюсь в письмо снова и снова. Глаза наполняются слезами. Ему жаль, черт возьми. Жаль!

Разорвав письмо на много маленьких кусочков и кинув их на журнальный стол, я вытираю слезы и достаю телефон. Исключаю номер Тома из черного списка и нажимаю на кнопку вызова. Он отвечает буквально через один гудок:

— Алло? Белинда?

— Послушай, ты… — я сглатываю оскорбление. — Оставь меня в покое! Забудь обо мне! Меня для тебя больше не существует!

— Постой, Белинда, милая, выслушай меня…

— Я больше не хочу тебя слушать. Никогда. Том, я ставлю точку в наших с тобой отношениях, навсегда! Ты мне противен, я не хочу иметь с тобой ничего общего! Оставь меня в покое!

— Белинда, я не смогу без тебя жить…

Сжав до боли челюсти, я выдавливаю:

— Ты жил без меня, живешь и будешь жить. Чем быстрее ты оставишь меня в покое, тем быстрее все пройдет. — На глаза накатывают слезы. — Я не хочу быть с тобой, все кончено.

— Нет, Белинда… Я не смогу… Не смогу тебя забыть. Я сделаю что угодно ради твоего прощения, я…

— Не надо ничего делать, ты уже все сделал. Я повторяю: все кончено! Навсегда, Том! Я больше тебя не люблю.

Слова даются мне с трудом, и я понимаю, что причиняю Тому сильную боль, но он тоже причинил ее мне, так что нет смысла беречь его чувства.

— Это правда, Том. Я не обманываю.

Он молчит.

— Прощай, — говорю я и отключаюсь.

Хочется разреветься или напиться, а лучше все вместе. Ставить точку в отношениях больно, даже если эту точку ставишь ты. Меня прорывает, и я выплакиваю все, что копилось внутри долгое время: свалившаяся на нас ненависть в интернете, допросы, предательство Тома, поступок моей матери. Плачу так сильно, что начинает тошнить. Когда истерика заканчивается, привожу себя в порядок и решаю выйти из дома, чтобы еще сильнее не поддаваться грусти.

Я выбираю способ отвлечься от проблем, который откладывала, целую неделю: иду в приют для животных. Возможно, Адио прав, и это поможет мне справиться.

Глава 20

Если вы вдруг решите прийти в приют, чтобы работать с животными, не ждите, что вам сразу это позволят.

Первое, что попросят сделать, — пройти тестирование. Когда вы спросите, зачем, ответят, что им нужно понять, насколько хорошо вы подходите для этой работы. Читайте между строк: насколько вы плохи, чтобы отшить вас как можно скорее.

Если успешно справляетесь с тестом, дальше пойдете на собеседование. Когда вы спросите, для чего, вам ответят, что ваши когнитивные способности должен сначала оценить человек. Читайте между строк: чтобы понять, что вы не сумасшедший.

После того, как пройдете эти два барьера, вас запишут на обучение. Вы не можете заботиться о животных, если не знаете, как это делать.

Я прохожу оба эти «испытания», хоть и волнуюсь, что недостаточно хороша, чтобы пройти хоть какой-нибудь отбор. Спустя несколько дней начинается подготовка, и после этого мои мысли о Томе становятся секундным незначительным воспоминанием перед тем, как я проваливаюсь в сон, едва коснувшись подушки. Я полностью измотана, но бесконечно рада тому, что не думаю о плохом. Мне просто некогда этим заниматься.

Когда наступает выходной, я решаю сходить на встречу к Адио. Натянув на голову красную шапку и накинув на себя кожаную куртку, я пешком отправляюсь до церкви. Выйдя за ворота дома, я вдруг вижу рядом знакомую машину.

Черная матовая Ламборгини, с ярко-желтыми полосами, тянущимися вдоль обвеса и дверей. Я замедляю шаг. Рядом с машиной стоит высокий черноволосый человек. Перед глазами проносятся картинки: Том дает мне ключи от этой машины; я катаюсь на ней со Стейси и Алисой; я забираю эту машину у Стейси после того, как меня избила мать.

Хочу развернуться и пойти в другую сторону, но человек замечает меня.

Том. Это гребаный Том.

Он замирает, будто от нерешительности, а мои ноги становятся такими тяжелыми, что я едва могу их переставлять.

— Белинда… — окликает он меня.

Я зажмуриваюсь и, игнорируя его, прохожу мимо. Подбежав, Том берет меня за локоть и разворачивает к себе.

— Белинда, стой.

— Черт, да что тебе надо?! — взрываюсь я.

— Я должен объясниться, давай поговорим!

— Можешь не тратить время, мне все равно.

Освободившись от его хватки, я продолжаю путь, но он преследует меня.

— Белинда, я не уйду, пока ты меня не выслушаешь. Я не оставлю все так, я…

— Не оставишь все как?! — Я резко останавливаюсь и начинаю напирать на него. — Так, как ты дважды предал меня?!

Он мотает головой, будто не хочет верить в то, что слышит.

— Белинда, ты неправильно поняла, я не выбирал между тобой и работой, я…

— Шлюху в твоей кровати я тоже неправильно поняла?! — перебиваю я.

Том молчит. А что он может сказать? Ничего. Злостно выдохнув, я снова срываюсь с места.

— Послушай, пойми… Я не хотел… Я не знаю, как это произошло. Столько всего навалилось, я напился и совершенно не помню, что было в тот вечер…

— Это просто жалко, Том.

— Но это правда! Я никогда бы не поступил так, если бы…

Он не договаривает, видимо, понимая, как глупо это звучит. Стиснув зубы, я продолжаю двигаться к церкви.

— Белинда, у меня проблемы с алкоголем. Если я начинаю пить, я не могу остановиться, хотя не должен до такого доводить, я…

— Я рада, что ты это признаешь, но мне все равно, Том, правда. Меня это больше не касается.

Опередив, он встает передо мной, преграждая путь. Кладет руки мне на плечи, отчаянно пытаясь достучаться до меня.

— Белинда, я люблю тебя. Не понимаю, как мог допустить то, что произошло… Я никогда не прощу себя за это, но сделаю все что угодно, чтобы ты меня простила. Пожалуйста, Белинда, позволь мне исправить свою ошибку.

Убрав руки с плеч, я огибаю его и ныряю в ворота церкви. Быстро прохожу парк и забегаю на крыльцо. У самой двери Том снова ловит меня за руку.

— Белинда, я не остановлюсь. Что бы ты ни говорила, я не оставлю попыток добиться тебя и вымолить прощение…

Я смотрю ему прямо в глаза, пытаясь без слов дать понять, как я его ненавижу. Дверь вдруг открывается, и изнутри показывается темнокожая голова Адио.

— Я прошу прощения, а вы кто? — Прищурившись, он смотрит на Тома. Медленно переведя на Адио взгляд, Том будто не осознает, что от него хотят. Адио добавляет:

— Тут частная территория, посторонним вход запрещен.

Он обнимает меня за плечи, отстраняя от Тома, и мягко заводит внутрь.

— До свидания, — бросает он на прощание и закрывает дверь.

Почувствовав церковную прохладу и свободу, я облегченно вздыхаю.

— Ты как? — озабоченно спрашивает Адио.

— Нормально.

— Это он, да?

— Да.

Больше Адио ничего не спрашивает. Провожает меня в комнату, где проходят встречи, и усаживает на стул в круг. Все уже на месте, и мы начинаем.

* * *

Все собрание проходит мимо меня. Я не могу отвлечься от мыслей о Томе, как бы я ни старалась. Появившись, он поднял во мне чувства, которые я старательно отодвигала на край сознания. Злость, ревность, несправедливость, обида, боль. Я ведь, правда, любила его. Как он мог так со мной поступить? Как мог отказаться от меня? Променять на кого-то другого…

— Белинда, ты поняла, о чем я говорил? — спрашивает Адио, заставляя вздрогнуть и вынырнуть из своих мыслей во внешний мир.

— Эм, я… Не слушала, извини.

— Белинда, скажи, есть ли у тебя травмирующие воспоминания? Моменты, в которые тебе было тяжело и к которым не хочется возвращаться?

— Да. — Я пожимаю плечами. — Конечно. Много.

— На самом деле, воспоминание — довольно нестабильная вещь. В момент погружения оно становится хрупким и каждый раз немного меняется. Знаете, говорят, что все люди запоминают одну и ту же ситуацию по-разному. Это правда. В основном, из-за особенностей нашего мозга.

Адио говорит для всех, но смотрит на меня, видимо, чтобы я снова не потеряла суть рассказа.

— Основа нашей следующей терапии заключается в том, чтобы вернуть вас в травмирующее воспоминание в спокойной обстановке и переписать его так, чтобы оно стало для вас безопасным. Это позволит вам избавиться от триггеров и неосознанных реакций в похожих ситуациях.

Облизнув губы, я опускаю взгляд.

— Кто хочет попробовать?

Одна из девушек вызывается первой. Я думаю: в какое воспоминание вернулась бы я? В то, где мать бьет меня ремнем по лицу, или в то, где я нахожу Тома со шлюхой в кровати? Наверное, я неправильно понимаю суть этого способа, иначе таких воспоминаний у меня настолько много, что придется исправлять их годами.

Когда встреча заканчивается, я дожидаюсь, пока все уйдут, и ловлю Адио на выходе.

— Адио, ты можешь выйти и посмотреть, нет ли Тома на улице.

Он хмурится.

— Он тебя преследует?

— Нет. Не знаю… Я боюсь, что он не ушел и караулит меня.

— Хорошо, — без колебаний соглашается он и выходит на улицу.

Слегка выглянув из-за двери, я осматриваю двор и вижу Тома на лавочке перед могилами священников. Через несколько секунд рядом с ним появляется Адио и начинает разговор. Минут пять они беседуют, а после Том встает и уходит, Адио перед этим слегка хлопает его по плечу. Проследив, что Том ушел, он возвращается и говорит, что я могу идти.

— Что ты ему сказал?

— Ничего особенного. Просто поговорил как мужчина с мужчиной.

Закусив губу, я киваю, потом благодарю его и выхожу на улицу. Все еще боюсь, что Том может оказаться где-то за поворотом, но так и не встречаю его, в одиночестве добираясь до дома.

* * *

И все же Том не обманывает — он не оставляет попыток докопаться до меня. На следующее утро снова дежурит у моего дома и медленно едет за мной по пятам на своей Ламборгини, пока я прохожу к выходу. Когда возвращаюсь — он опять тут. Я не хочу видеть его у дома каждый день своей жизни и решаю согласиться на разговор.

— Хотел поговорить? — спрашиваю с издевкой, когда сталкиваюсь с ним у ворот. — Ну, пойдем, поговорим.

Сцепив руки на груди, я проскальзываю во двор, заставляя Тома поторопиться. Веду его к уличной зоне отдыха, где расставлены бежевые мягкие кресла и несколько деревянных столов. Приглашать в квартиру — последнее, что я хочу делать.

Плюхнувшись на одно из сидений, я говорю:

— Начинай.

— Во-первых, хочу сказать, — Том тянется в карман своей кожаной куртки и достает свернутые в трубочку бумаги. — Я буду бороться за тебя до конца, и это мой подарок, подтверждающий слова.

Он кладет сверток на стол передо мной, и я, нахмурившись, тянусь за ними. Пытаясь уловить смысл, понимаю только, что это документы на Ламборгини.

— Эта машина, — он кивает в сторону парковки, — теперь твоя. — Протягивает мне ключи.

— Чего? — замираю я. — Ты с ума сошел?

— Она всегда была твоей. На ней ездила только ты, она тебе подходит — такая же невероятная.

Листая документы, я вижу, что машина была передана мне так, будто я на это согласилась. От осознания, что Том может провернуть такое без моего ведома, бросает в холодный пот. Подняв на него испуганный взгляд, я тихо говорю:

— Том, ты точно рехнулся… У меня нет таких денег, чтобы содержать этот автомобиль!

— Я все сделаю за тебя.

— Черт, это была ужасная идея, соглашаться с тобой разговаривать! — Я подскакиваю, швыряя документы на стол. — Оставь эту колымагу себе! И больше не подходи ко мне никогда!

Я пытаюсь уйти, но Том хватает меня за плечи и наклоняется к лицу.

— Малышка, умоляю… Прими ее, пусть это будет знак моей любви.

— Ты кретин!

На лице Тома вдруг отражается такое страдание, что у меня перехватывает дыхание.

— Молю, Бельчонок. — Держась за мои руки, Том вдруг опускается на колени.

Под его весом меня немного пошатывает.

— Черт! — Я пытаюсь потянуть его наверх, заставив встать, но сил не хватает.

— Прости, молю…

Обняв мои бедра, Том утыкается лбом в живот. От такой позы настолько некомфортно, что я пытаюсь на него не смотреть.

— Умоляю, прости меня.

Я нервно сглатываю.

— Том, встань немедленно.

— Я встану, если ты согласишься выслушать меня.

— Хорошо, — говорю я сквозь зубы, и Том поднимается на ноги.

Он предлагает сесть и, дождавшись, пока я опущусь в кресло, становится на колени между моими ногами.

— Малышка… — Он принимается гладить меня по коленям. — Прошлым летом я безумно влюбился в тебя, мне хватило для этого одной ночи. Ты стала моим вдохновением, причиной творить, вдохнула в меня жизнь. Я восхищаюсь тобой, твоим упорством и стойкостью. Ты столько пережила для своих лет, и я, взрослый мужчина, многому могу у тебя поучиться.

Хочется закатить глаза, но я держусь. То, что он говорит, — абсолютное преувеличение, и он делает это с надеждой, что я снова привяжусь к нему из-за добрых слов. Том берет мои руки и принимается целовать.

— Даже после всего, что с тобой было, ты самый добрый и наивный человек из всех, кого я знаю. В мире миллиарды людей, но я хочу быть только с тобой. Засыпать и просыпаться рядом, видеть тебя во сне.

Сжав мои ладони и с надеждой глядя в глаза, он говорит:

— Мы причинили друг другу много боли. Я не могу обещать, что всегда все будет хорошо, но я обещаю, в любой ситуации я буду держать тебя за руку, и мы все преодолеем вместе. Белинда, я люблю тебя, пожалуйста, будь со мной.

Том ждет, но, поняв, что отвечать я не собираюсь, тянется ко мне и пытается поцеловать. Со всей силы оттолкнув его, я вскрикиваю:

— Ты головой тронулся?! Я же сказала не трогать меня!

— Я люблю тебя, Белинда… Ну, чего ты хочешь? Хочешь, поженимся? Выходи за меня. Я сегодня же выберу тебе кольцо.

— Ты больной…

Том маниакально всматривается в мое лицо.

— Нет… — Он мотает головой. — Я, правда, хочу провести с тобой всю жизнь. Выходи за меня.

От волнения и стресса меня начинает тошнить. Или от Тома и того, что он несет, — я уже не понимаю. Зажмурившись, а потом, снова посмотрев на него, я говорю:

— Все, что ты сказал, — полная хрень, кроме того, что мы причиняем друг другу боль. Мы ни на что больше не способны, не умеем существовать вдвоем. Можно что угодно говорить, но единственный вариант разорвать этот порочный круг — выйти из него. Я не хочу быть с тобой. Я больше тебя не люблю.

— Это неправда, — резко перебивает он.

— Правда! Я не люблю тебя и хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Мне нужна тихая жизнь, а для этого нужно забыть все, что было. С тобой все всегда на надрыве, и это неправильно, так не должно быть. Ты такой, и тебя уже не исправить, а я хочу жить по-другому. Признайся, тебе просто все это нравилось. Эмоциональные горки, которые я тебе устраивала. Срывалась, кололась, ездила по притонам… Ты этим питался. Но это не я, я уже не такая и больше не хочу повторения. Это была моя зависимость, и влюбился ты в нее. Поэтому, Том, если мы закончили, уходи и больше меня не трогай. А еще… — Я секунду думаю, но все же решаюсь сказать: — Наша первая ночь была ужасна. Мне было очень больно. Ты был груб и невнимателен, и мог сделать лучше. Просто, чтобы ты знал.

Взгляд Тома резко пустеет, он выглядит так, словно я ударила его по голове. Не шевелится и смотрит куда-то мимо меня, его лицо слегка краснеет.

На самом деле, не то что бы я, и правда, так считала, но думаю, если унизить человека достаточно сильно, он никогда больше не приблизится к тебе. Мне очень тяжело, ведь когда-то я любила Тома больше жизни, а теперь поступаю с ним так жестоко. Но это необходимо.

Опустив голову, Том несколько секунд думает, а потом тихо говорит:

— Хорошо. Я тебя понял.

Поднявшись на ноги и отряхнув колени, он уходит. На моих глазах проступают слезы, потому что я понимаю: теперь это точно конец. Я чувствую панику и легкую тошноту, начинаю сомневаться, правильно ли поступила. Но потом, быстро отогнав эти мысли, убеждаю себя, что да. Нам с ним не по пути. Я не хочу этих отношений и больше не люблю его.

Уже собравшись домой, я цепляюсь взглядом за документы и ключи, до сих пор лежащие на столе. Черт. Их точно не стоит оставлять здесь без присмотра. Взяв их, я размышляю, что же теперь делать с этой машиной. Может, продать? Точно. Но я совершенно не знаю, как это делается, так что без звонка отцу не обойдется. Придется ему все рассказать.

Вздохнув, я решаю подумать об этом позже. Хватит с меня переживаний на сегодня.

Глава 21

Информация о том, что моя мать забрала заявление, просачивается в интернет. В надежде просто замять скандал, мы не учли одного: той ненависти, которая заполнит соцсети, когда люди об этом узнают. Они и так давно решили, что Том педофил, который совращал меня с детства, а сейчас буквально убедились в этом, ведь, по их мнению, мы либо надавили на мою мать, либо заплатили ей.

Я удивляюсь: как просто делать выводы со стороны. Люди не знают и сотой части нашей истории. Они не знают ничего, кроме моего имени, возраста и того, кто мои родители. Ничего не понимают в том, о чем рассуждают, но делают уверенные выводы. Своими убеждениями они влияют на нашу жизнь. Пишут мне, что я шлюха, ведь не стала признавать насилие и поддержала извращенца. Они искренне ненавидят меня, а я не понимаю, как с этим справиться, ведь их настолько много, что вероятность встретить их на улице близится к девяносто девяти процентам.

Как остаться прежней, если кажется, что тебя ненавидит весь мир? Я просто жила, а потом стала неугодной миллионам — и они все решили сказать мне об этом.

Чтобы выстоять, мне нужна опора внутри себя, но ее нет. Моя мать всегда говорила, что я никчемная, и теперь это подтверждают люди в интернете.

Несмотря ни на что, я решаю не судить о себе на основании мнения других. Единственное, в чем я точно уверена, — я никогда не будут делать преждевременные выводы. Не буду осуждать людей, если не знаю их лично. Все в жизни неоднозначно, и самые очевидные ситуации иногда могут быть не тем, чем кажутся.

Когда я находилась в реабилитационном центре, мы регулярно занимались спортом. Это часть программы по восстановлению здоровья, и после этого мне действительно становилось лучше. В попытке разгрузить голову, я отправляюсь на пробежку.

На улице прохладно, и, помимо меня, в парке совсем немного людей. Включив музыку в наушники, я легкой трусцой отправляюсь в путь.

Где-то спустя минуту я чувствую себя нехорошо. Решив, что надо просто перетерпеть, бегу дальше. В какой-то момент перед глазами темнеет, а желудок делает кульбит. Я сгибаюсь пополам, держась за живот, и еле успеваю подбежать к ближайшей урне, куда меня и выворачивает.

Спустя несколько рвотных позывов становится лучше. Я опускаюсь на лавочку, держась за живот, и наклоняюсь к коленям. Рвота закончилась, но тошнота осталась. Я совершенно не понимаю, почему так плохо себя чувствую, но решаю, что мое тело просто отвыкло от спорта — видимо, нужно начинать с малого.

Просидев на лавочке около получаса, я медленным шагом отправляюсь домой. Там ложусь на кровать и весь оставшийся день лежу пластом, потому что мне не становится лучше.

Проснувшись следующим утром от тошноты, я сразу бегу в туалет. Поняв, что, кажется, отравилась, мне приходится пропустить очередной день обучения в приюте для животных, ведь в таком состоянии я даже добраться до туда не смогу. Я совсем ничего не ем — не могу, снова начинается рвота. Ладно, бывает. Надо дать себе время поправиться.

Следующий день, и снова все по новой. Я начинаю думать о проблемах с желудком, ведь отравление не может длиться целых три дня. Потом вдруг вспоминаю, что меня и раньше посещала тошнота, с того момента, как прилетела в Окленд. Я не обращала на нее внимания, мало ли что, но сейчас…

У меня вдруг сжимаются все внутренности. Сердце начинает стучать в горле, в ушах, в затылке.

Черт. Черт, черт, черт.

А если… Нет, не может быть. Просто не может, не может, но… Но что если я беременна?

Эта мысль заставляет меня прижать ладони ко рту. Нет… Нет, только не это, только не это…

Забыв про свое состояние, я быстро одеваюсь и бегу в аптеку. Нет, этого точно не могло случиться, у меня всего лишь болит желудок. У нас с Томом был секс один единственный раз. Да, он был без защиты, но я уверена, что он не кончал в меня. Мы и раньше занимались этим без презерватива, и все проходило хорошо. Не может же случиться так, что в тот единственный раз я забеременела. Шанс настолько маленький, что это просто невозможно.

И все же нужно убедиться. Вернувшись домой, я закрываюсь в ванной и долго смотрю на три разных теста, которые купила, чтобы исключить ошибку.

Я не могу поверить в то, что это, действительно, происходит со мной. Не хочу, чтобы все обернулось так. Я боюсь представить, что будет, если увижу две полоски, мне страшно, что все может резко измениться.

Открыв первый тест, читаю инструкцию. Следом вытряхиваю зубные щетки из стакана и промываю его водой. Боже… Руки сильно трясутся, я смотрю на себя в зеркало, несколько раз глубоко вдыхаю и разворачиваюсь к унитазу.

Когда дело сделано, ставлю стаканчик на раковину. Достаю тонкую бумажную полоску из коробки и, справляясь со страхом, опускаю в него. Отсчитываю десять секунд и вытаскиваю, положив на поверхность рядом. Весь мир сужается до стука моего сердца и теста, на который я смотрю, не отрываясь. На нем появляется контрольная полоска, но я жду дальше. Одно мгновение ничего не происходит, а потом… начинает проявляться еле видимая вторая.

В голове, будто что-то взрывается. Вдохнуть не получается, перед глазами расползаются серые круги. Ноги подгибаются, и я опираюсь о стену, чтобы удержаться от падения. Не может быть. Линия становится виднее, но она все равно очень бледная. Нет, это, наверное, какая-то ошибка. Здесь точно что-то не так, она должна быть ярче.

Борясь с тремором, я раскрываю два других теста. Они электронные, и я пытаюсь понять принцип работы. Да плевать, к черту. Сняв крышки, я опускаю их индикатором в стакан.

На одном из тестов должен появиться плюс, на другом — надпись. Я снова жду. Кажется, целую вечность. Это невозможно. Я сейчас умру от волнения. На этих точно будет отрицательный результат. Первый тест — просто ошибка. Я не беременна, господи, нет…

Через несколько секунд на одном появляется вертикальная линия, превращающая контрольную полосу в плюс. На втором тесте надпись — беременна.

Меня трясет. Это какой-то невыносимый, страшный сон. Я хватаюсь за раковину, чувствуя слабость во всем теле, и боюсь упасть. Глаза заполняются слезами, лицо и уши горят. В голове сплошной шум и отрицание происходящего.

Как же так выходит, черт возьми? Как же так получается, что когда я начинаю новую жизнь, старая с чудовищной силой тянет меня назад? Когда я на самом деле становлюсь новым человеком, меня бьют по лицу и говорят: этого не будет. Ты навсегда останешься той, кем была изначально.

Я не могу родить ребенка, просто не имею права сделать это сейчас. Я сама еще ребенок. Если рожу, то просто угроблю жизнь этого человечка. Что смогу ему дать, если сама ничего не знаю! Мне надо вырасти, понять, кто я. Устроиться в жизни. Заработать деньги.

Совершив нечеловеческое усилие, я беру себя в руки. Протираю лицо, поправляю волосы и глубоко дышу в течение минуты. Собравшись с мыслями, думаю, что теперь делать. Справиться одной? Нет, я не смогу, это полностью разрушит меня. Рассказать кому-то? Но кому? У меня совсем нет друзей…

Я вспоминаю об Адио. Он мой наставник и, безусловно, поможет мне, если я приду к нему, но… Адио не мой близкий человек. Я не могу представить его рядом с собой сейчас.

Мой самый родной человек — это отец, но появляется ощущение, что он не поймет меня. Я чувствую, что он не должен знать, для него же лучше остаться от этого в стороне, по крайней мере, пока.

Том… Сердце начинает сходить с ума, когда я понимаю, что он тот самый человек, к которому я должна пойти. Он поймет меня лучше всех, ведь… ведь это и его дело тоже.

Уговаривать себя и сомневаться мне не приходится, потому что адреналин заставляет действовать немедленно. Я звоню ему, но неожиданно он не берет: ни в первый, ни в пятый раз.

Продолжая дозваниваться, зажимаю трубку плечом и начинаю собираться: накидываю джинсовку, подхватываю сумку, кидаю туда ключи от машины и в последний момент забегаю за тестами в ванную — так объяснить все будет намного проще.

Я решаю воспользоваться машиной, просто чтобы сделать все быстрее — мне кажется, будто на счету каждая минута. Усевшись за руль, я оставляю попытки дозвониться до Тома и бросаю телефон на соседнее сиденье. Выехав с придомовой парковки, зачем-то заглядываю в бардачок, и неожиданно обнаруживаю там ключи от его квартиры.

Возможно, я сама оставила их здесь, а возможно, их положил Том в надежде, что однажды я приеду. Увидев его высотный дом издалека, я сбрасываю скорость. Что я скажу ему? Как он отреагирует? Зачем вообще ему знать, может, не стоит…

Медленно я докатываюсь до въезда на парковку и нерешительно, но все же открываю ворота. Спустившись под землю, оставляю машину на первом попавшемся месте и замираю перед лифтом.

Господи. Точно ли мне стоит это делать? Я не до конца осознаю случившееся. Может, стоит сначала подумать, а потом рассказывать ему? К черту! Я захожу в лифт, прикладываю карту к датчику и уже спустя пару минут подхожу к двери его пентхауса. Меня встречает мусор, спертый запах и гробовая тишина. Медленно, с опаской пройдя в гостиную, я вижу кругом грязь и людей, спящих прямо в гостиной.

Что, черт возьми, здесь происходит?

По всей квартире разбросаны пустые стеклянные бутылки, окурки и остатки еды. На столе, среди смятых пачек от чипсов, я вижу грязный бонг[5]. Не понимаю, как его шикарная квартира могла превратиться в настоящий притон. Тут явно не убирались очень давно.

Кто-то на полу кашляет, кряхтит, и я вздрагиваю. Поборов брезгливость, ступаю в мусор и начинаю вглядываться в спящих людей. Тома я нахожу на диване в абсолютно непотребном виде: в грязной футболке, порванной клетчатой рубашке и в штанах, будто на пару размеров больше.

Я цепенею, мне становится очень холодно. Во что он себя превратил?

Потянувшись к нему, я слегка трясу за плечо.

— Том… — Не увидев реакции, применяю чуть больше силы. — Том, проснись!

Он медленно открывает красные воспаленные глаза и оборачивается на меня. Замирает, не понимая, что происходит.

— Том, это я. Надо поговорить.

Он медленно моргает, потом также медленно проводит дрожащей рукой по лицу и отводит взгляд в сторону.

Аккуратно садится, держась за живот, потом встает и хрипло говорит:

— Пойдем на кухню.

Спотыкаясь о мусор, Том направляется к холодильнику. Что с ним? Неужели он просто решил сдаться, забыть обо всех проблемах и уйти в запой? Неужели я настолько сломала его, и он не смог справиться? Поверить не могу, что Том может так жить. Растеряв всю решимость, я аккуратно ступаю за ним.

Открыв бутылку пива и сделав глоток, он немного оживает и спрашивает:

— Как ты здесь оказалась?

— Ключи были в машине.

Он кивает в ответ, снова прикладываясь к бутылке. Я опускаю взгляд, не решаясь. Не могу.

— Так… что ты хотела? Что случилось?

— Мне надо кое-что тебе сказать. Что-то очень серьезное.

Подойдя к барной стойке, Том сдвигает весь мусор в сторону, приглашая сесть. Оказавшись друг напротив друга, мы постоянно отводим глаза, не в силах выдержать зрительного контакта.

Я не смогу сказать. Просто не смогу. Руки трясутся и не слушаются, но я лезу в сумку, нащупываю там тесты.

— Перед тем, что я покажу тебе, хочу сказать, — я делаю глубокий вдох. — Я не была ни с кем, кроме тебя.

Я чувствую, как Том напрягается. Один… два… три…

Вытащив тесты, я кладу их на столешницу. Том замирает, даже задерживает дыхание.

— Послушай, это точно от тебя, я…

— Знаю, — перебивает он. — Знаю, что от меня.

Потом наступает несколько тяжелых минут осознания. Том тяжело проводит рукой по лбу, нервно прикусывая губу.

— Ты была у врача?

Я отвечаю, что нет, и снова молчание. Минута, две, три… Меня накрывает отчаяние.

— Я не знаю, что делать, Том… — Я сжимаю кулаки. — Я ужасно напугана, я…

Тихо всхлипнув, отворачиваюсь.

— Эй, детка… — Он тянется ко мне через стол и берет за руку. — Все будет хорошо. Я с тобой. Поддержу в любом случае, что бы ты ни решила.

Меня словно укутывают теплым мягким одеялом. Я вдруг понимаю, почему пошла именно к нему.

Из гостиной слышится шум, и какой-то черный парень с белыми дредами заходит на кухню. Оглядев нас, а потом увидев тесты на столе, он округляет глаза и присвистывает. Том кривится и накрывает их рукой, скрывая от посторонних глаз.

— Детка, сейчас не паникуй и поезжай домой, — наклоняется он ко мне, говоря тише. — Я выпровожу всех, приведу себя в порядок и приеду. Мы подумаем, что делать дальше.

— Хорошо. — Я сжимаю его руку, которой он до сих пор держит меня.

Я прячу тесты обратно в сумку, спускаюсь и сажусь в машину. Вздохнув, прикрываю глаза. Как же так получилось, черт возьми. Что мне теперь делать?

* * *

Том медленно, будто нерешительно, заходит в мою квартиру, и я поражаюсь, как случай распоряжается нашей судьбой: еще вчера я не пустила бы его сюда даже под дулом пистолета, а сегодня сама открыла дверь…

Пока я ждала его, обкусала все ногти. Мне по-настоящему страшно, ведь беременность — это серьезно. Ребенок — большая ответственность, и я совершенно к этому не готова.

Посмотрев на Тома, я действительно вижу, что он стал выглядеть лучше: помылся, сбрил недельную щетину и надел чистую одежду, но оттенок его кожи, тремор и глубокие синяки под глазами выдают истинное состояние.

Почувствовав мою нерешительность, Том начинает:

— Первое, что я хочу сказать… если у нас будет ребенок, — он сглатывает, — поскольку я его отец, я не буду отказываться ни от одной своей обязанности, и… буду рядом настолько, насколько ты позволишь.

Сжавшись, я киваю.

— А если… если ты решишь избавиться от него, то я тоже буду рядом, если ты захочешь.

Я вижу, что эти слова даются ему тяжело, и я сжимаю зубы от противоречий, пожирающих меня изнутри.

Развернувшись, я иду в гостиную и сажусь на диван. Том подходит и аккуратно опускается рядом. Взявшись за голову, говорю:

— Я не готова… я сама еще ребенок.

— Да, я знаю. Все понимаю. — Он почти невесомо касается моего плеча и поддерживающе поглаживает.

— Еще я… — зажмурившись, набираюсь смелости сказать ему то, что никогда никому не говорила. — Я боюсь, что буду, как моя мать. Боюсь, что тоже буду ненавидеть своего ребенка, поэтому… я в принципе боюсь заводить детей.

Сначала Том молчит, обдумывая сказанное, а потом заверяет меня:

— Ты не такая, как она. Я знаю. Вижу это со стороны.

— Да, но… я так росла и не знаю, как может быть по-другому.

— Всегда можно научиться.

Согласившись, я смотрю Тому в лицо.

— Ну, а ты? — спрашиваю. — Чего хочешь ты?

— Мне нравится быть отцом, — он грустно улыбается. — Но я не могу назвать себя хорошим. Я люблю Джоуи, но… Я много бы что изменил из того, что было в нашей семье.

Я обнимаю себя за плечи. Родить ребенка от Тома — не то, что я планировала в ближайшей перспективе, но чувствую, что в глубине души он не хочет, чтобы я делала аборт. Конечно, он не скажет ничего против и будет утверждать, что это мой выбор, но его чувства от этого не изменятся. Он уже ждет этого ребенка, но мои права ущемлять не будет.

— Я не знаю, что делать, Том… — искренне признаюсь я. — Я боюсь. Я не знаю, как поступить.

Увидев мои дрожащие руки, он накрывает их своими и слегка прижимает меня к себе.

— Малышка, знаю, тебе тяжело. Но мы со всем справимся. Справимся же?

Том заглядывает мне в лицо, я поднимаю глаза и отвечаю:

— Да.

— Давай сначала сходим к врачу.

Я киваю. Опускаю голову ему на грудь, потому что так спокойнее. Чувствую себя в безопасности рядом с ним, знаю, что он защитит меня от всего. Кроме, возможно, себя самого. Он сделал мне очень больно, и я не забыла этого, но сейчас мне нужна поддержка, и лучше Тома никто ее не окажет.

— Я пока не буду ничего решать, хорошо? — спрашиваю я по-детски наивно. — У меня ведь еще есть время?

— Разумеется, милая.

Я позволяю Тому успокоить меня, сжать в объятиях и погладить по голове, слушаю слова поддержки. Знаю, сейчас он совершенно искренен, и делает это не для того, чтобы показаться хорошим и вернуть меня, он правда переживает из-за случившегося и хочет помочь. Он сам напуган, ведь в этой ситуации мы оказались вместе, а значит, и решать ее должны вдвоем.

Или растить ребенка — тоже вдвоем. Если честно, я не знаю, чего боюсь больше. Знаю только, если Том будет рядом, я со всем справлюсь.

* * *

На следующий день мы отправляемся в больницу. Сначала у меня берут кровь, потом отправляют к гинекологу. Женщина-врач собирает мой анамнез и осматривает. За это время результат анализа крови уже готов, и там все черным по белому: беременна; ранний срок; показано УЗИ.

Выйдя из кабинета, я молча киваю Тому, ожидающему в коридоре, как бы говоря: да, все подтвердилось. Он решительно кивает в ответ, отправляясь за мной к кабинету УЗИ. К нам выходит врач и спрашивает у Тома:

— Вы отец?

Когда тот подтверждает, нас пускают внутрь. Я располагаюсь на кушетке, доктор — у меня в ногах, а Том у головы. Напротив большой экран, куда выводится чернобелая картинка, и все это выглядит точно, как в кино. Никогда бы не подумала, что так скоро окажусь на этом месте.

По животу растекается холодный гель, а потом я чувствую металлический датчик УЗИ. Том водит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони и смотрит в глаза. Если бы я когда-нибудь хотела забеременеть, то этот момент представляла бы именно так: за руку с отцом своего ребенка. Если смотреть со стороны и не знать нас, можно подумать, что все идеально.

— Сюрреализм, — тихо говорю я.

Том посмеивается.

— Я тоже слегка в шоке.

Слегка. Я хихикаю. Потом мы оба смотрим на экран, но, разумеется, ничего не понимаем. Доктор молчит, прищурившись, разглядывает картинку.

— Какой точный срок? — решаю спросить я, чтобы расшевелить ее.

— Около четырех недель.

Я улыбаюсь, бросив взгляд на Тома. Конечно, ведь примерно столько и прошло с того момента, как мы…

Рассматривая изображение на экране еще несколько минут, доктор делает снимки и печатает их. Меня начинает нервировать ее молчание. К нам в кабинет заходит медсестра, и врач, встав с места, что-то шепчет ей на ухо. Потом говорит:

— Том, верно? Пойдемте со мной.

Том хмурится, пытается скрыть беспокойство от меня, но я чувствую его физически. Вся напрягаюсь и спрашиваю:

— Я могу вставать?

Медсестра протягивает мне салфетки, и я сажусь, чтобы вытереться.

— Что-то не так? — спрашиваю я у нее, когда Том и мой узист выходят из кабинета.

— Нет, что вы, — успокаивает та, улыбаясь. — Просто уточняют информацию.

Я ни капельки не верю в эти слова. Кусаю губы от волнения, и минуты ожидания кажутся часами. Когда Том заходит обратно, то кажется рассеянным и побледневшим. Он садится на кушетку рядом со мной и одной рукой накрывает мою ладонь, а другую кладет на бедро. Врач делает глубокий вдох, как будто слова даются ей с трудом. Я опережаю:

— Что происходит?

— Белинда, сейчас главное не переживайте и будьте уверены, что ничего критичного в вашей ситуации нет.

У меня холодеет внутри.

— О чем вы? — спрашиваю я испуганно.

— Все хорошо, малышка, — успокаивает Том, поглаживая меня по ноге.

— Внутри вас сейчас находится эмбрион, самая ранняя стадия развития плода. Это не ребенок, это скопление клеток. К сожалению, иногда так бывает, что эмбрион перестает развиваться и погибает. Это происходит на ранних сроках, и никто не может объяснить почему, но это нормально, такое случается. Это не значит, что в будущем вы не сможете забеременеть. Каждая пятая женщина сталкивается с выкидышами или замиранием плода, но потом они успешно заводят детей.

Я смотрю мимо врача, пытаясь осознать услышанное. Где-то глубоко внутри пульсирует тупая боль.

— Хотите сказать… во мне сейчас мертвый плод?

— Он не мертвый, потому что и не был живой. Он изначально был нежизнеспособен. К сожалению, такое случается.

Врач передо мной начинает раздваиваться, и у меня не получается сфокусировать взгляд. Из-за этого я теряюсь в пространстве и на секунду забываю, где нахожусь. Том обнимает меня, но и это словно происходит где-то далеко.

— И что… что теперь делать? — слышу я свой голос.

— Нужно будет удалить эмбрион, иначе он начнет вас отравлять. Это делается под наркозом, вы ничего не почувствуете.

Я будто выключаюсь из внешнего мира и погружаюсь глубоко в себя. Издалека я слышу, как Том разговаривает с врачом. Потом меня, словно куклу, куда-то ведут. Когда потрясение немного проходит, я обнаруживаю себя в машине. Том за рулем. Взглянув на его усталое и озабоченное лицо, говорю:

— Это все из-за них.

— Что? — Он кидает на меня взгляд, явно не ожидая, что я прерву молчание.

— Это все из-за наркотиков, последствия.

Том шокировано замирает, но потом качает головой.

— Нет, Белинда, врач же сказала…

— Нет! — вскрикиваю я. — Это из-за них, я знаю! Я знаю, знаю! Я это чувствую!

Из меня вырываются рыдания, начинается настоящая истерика, все тело трясет, а плач заглушает радио.

— Белинда, прошу тебя… — говорит Том, но я уже кричу, все громче и громче.

Поняв, что быстро я не успокоюсь, он съезжает с дороги и останавливает автомобиль. Выходит из салона, а потом открывает дверь с моей стороны. Отстегнув ремень, Том вытягивает меня наружу и крепко обнимает. Я цепляюсь за его спину и плачу, уткнувшись в грудь. Постепенно слез не остается, а голос пропадает, и когда я становлюсь тише, Том отстраняется и заглядывает мне в глаза.

— Бельчонок, даже если это случилось из-за веществ, это не значит, что в следующий раз будет так же.

Я зажмуриваюсь, мотая головой.

— Твой организм восстановится. Ты молода, борешься со своей зависимостью и станешь здорова, ты сможешь иметь детей.

Хлюпая носом, я вытираю глаза от слез.

— Врачи сказали, что это не редкость.

— Это моя карма, — всхлипываю я.

— Даже если так, то она свершилась и больше не побеспокоит.

Я облизываю пересохшие губы и киваю. Он успокоил меня, но внутри все равно поселяется вина: из-за моих необдуманных действий этот гипотетический ребенок даже не имел шанса на существование. Я вдруг понимаю, что не смогла бы сделать аборт. Мне жаль, что мой организм распорядился новой жизнью так. И все равно страшно: а вдруг я не смогу иметь детей?

Том подвозит меня к дому и останавливается. Я долго смотрю в окно, а потом говорю:

— Можешь побыть со мной, пожалуйста?

Он тихо отвечает:

— Конечно.

Глава 22

Том остался у меня. Просто находился рядом, без всяких намеков. Его присутствие успокаивало, мне было очень тяжело осознавать страшные последствия своих действий и мучительно ждать их разрешения.

Ни один из докторов так и не сказал, что мертвый эмбрион внутри меня — последствия наркотической зависимости. Они говорили, возможно, вероятно, может быть, но не факт. Никто не знает, почему происходят замершие беременности. Могло быть так, что во время слияния яйцеклетки просто произошла поломка какого-то гена, и мертвый плод — это естественный отбор. Он изначально не мог существовать и поэтому погиб.

Но вполне возможно, что дело в наркотиках, которые я употребляла достаточное количество времени, и они разрушительно повлияли на мой организм. А может, это гормональный сбой. Что угодно, на самом деле. Никто не знает правды, и все лишь выдвигают теории.

На следующий день мы с Томом приезжаем в больницу ранним утром. Я не хочу ни думать, ни разговаривать, ни двигаться. Только бы все поскорее закончилось, и мы забыли об этом навсегда. Том подавлен, я чувствую это, хоть он и пытается не показывать виду и быть веселым. Но ведь я знаю его. На самом деле, он ранимый, пусть и научился скрывать это. Такое событие, как сегодняшнее, не пройдет для него бесследно.

Меня готовят к операции, надевают рубашку с разрезом вдоль спины. Однажды мне уже довелось побывать в больнице, но я не помню, что происходило, когда меня привезли. Теперь я проживаю все это, как в первый раз. Оставив меня ожидать анестезиолога, врачи рекомендуют не вставать с кровати.

Подтянув к себе колени, я наклоняюсь на них щекой и смотрю на Тома, сидящего около койки.

— Ну, детка, ты чего? — ласково говорит он. — Заснешь, а потом проснешься и ничего не почувствуешь. Для тебя это будет мгновение. Все пройдет хорошо.

Я закрываю глаза. Он прекрасно понимает, почему я такая грустная, но пытается обмануть нас обоих и сделать вид, что меня пугает операция. Нет, вряд ли теперь в этом мире есть вообще хоть что-то, чего я боюсь.

— Знаешь, — почти шепчу я, решив все-таки не утаивать своих чувств. — Я никогда не думала о беременности или ребенке, но почему-то эта ситуация меня очень сильно травмирует.

Том печально вздыхает, тянется к моей руке и ободряюще сжимает. Подвинувшись ближе, я кладу голову ему на грудь. Нет сил думать о всякой чуши, вроде наших ссор. Когда происходит что-то по-настоящему серьезное, ты перестаешь думать о мишуре, из которой буквально состоит твоя жизнь. Люди познаются в беде. Все нуждаются в поддержке во время тяжелых испытаний. И совершенно неважно, что они говорили друг другу до того, как произошло несчастье.

— Я чувствую, что виновата.

Том обнимает меня одной рукой за плечо, а другой гладит по голове. Услышав мои слова, он качает головой.

— Перед кем?

Я закрываю глаза, боясь расплакаться. Положив руки ему на шею, я замыкаю наши объятия. Совершенно не задумываюсь, как это выглядит, просто понимаю, что очень нуждаюсь в нем.

— Это тяжелое испытание, — говорит Том, и я щекой чувствую вибрацию его голоса. — Но никто не виноват. Мы обязательно справимся.

Я зарываюсь лицом в его рубашку. Это «мы» звучит так обнадеживающе. Как будто если мы вместе, значит, преодолеем любые трудности. Вместе мы сильнее.

Когда заходит анестезиолог, мы нехотя отрываемся друг от друга. Он вставляет иглу, и теплое усыпляющее вещество впрыскивается в вену.

Я резко проваливаюсь в тяжелый сон и, кажется, сразу просыпаюсь. Долго прихожу в себя: веки еле поднимаются, тошнит, болит голова и живот. Сверху словно давит плита весом в тонну. Тело покрывается испариной. Я слышу свой собственный жалобный стон, на который отзывается знакомый, когда-то любимый голос. От него становится тепло, спокойно, даже немного радостно.

Окончательно придя в себя, я вижу в палате врача и Тома. Они что-то обсуждают, и я даже слышу слова, но смысла понять не могу. Совершенно странное чувство. Увидев, что я открыла глаза, Том бросается к кровати.

— Все хорошо, малышка. Ты справилась.

Он приобнимает меня, насколько это позволяет мое лежачие положение, и я тоже пытаюсь, но руки пока что не слушаются.

Дальше — осмотр врачом, снятие показаний с кардиомонитора, сутки реабилитации.

Отправляют домой меня на следующий день — операция легкая, осложнений нет. Выписывают антибиотики, обезболивающие, рекомендуют сходить к психологу — стандартные процедуры.

Подъехав к моему дому, Том спрашивает:

— Мне пойти с тобой?

Стянув кроссовки, забираюсь в автомобильное кресло с ногами.

— Не хочу домой.

— Хочешь поехать в какое-то определенное место?

Я мотаю головой. Положив руку на руль, Том недолго думает и заводит машину, плавно выруливая на дорогу. Сначала я думаю, что мы едем к нему, но потом вижу — мы направляемся в противоположную сторону. Сил нет, так что я просто позволяю ему управлять ситуацией, а сама полностью расслабляюсь.

Том включает музыку, из колонок начинают играть AC/DC, австралийская рок-группа. В нескольких километрах от Окленда он съезжает с магистрали на трассу, идущую вдоль берега океана.

— Малышка, готова немного полетать? — бросает он, как будто невзначай.

Взглянув на него, я хмурюсь.

— О чем ты?

— Хочу испытать эту машину в деле. Ты пристегнута?

Заволновавшись, я показываю ему ремень, протянутый наискосок. Том улыбается, прищурившись, смотрит на дорогу и давит на газ.

Машина набирает бешеную скорость за какие-то доли секунды. Меня вжимает в кресло, а желудок словно щекочут изнутри. Стрелка спидометра почти мгновенно достигает ста двадцати миль, и я не могу сдержать улыбку от адреналина, резко выплеснувшегося в кровь.

Трасса почти пустая, Том снова увеличивает скорость. Машина ревет и буквально источает мощь, заставляя мурашки бежать по телу. Это чертовски волнительно, смотреть, как Том выжимает из нее все силы, опасно маневрируя между редко встречающимися автомобилями.

Я бросаю взгляд на панель. Сто восемьдесят, сто девяносто. Том за рулем, и это первый раз, когда я в полной мере могу ощутить, что значит скорость. Всем телом я чувствую опасную вибрацию мотора, внутри все щекочет. Двести. Двести десять. У меня перехватывает дыхание, чувство полета и ликования заполняют грудь. Я улыбаюсь, а потом начинаю смеяться. Космическая скорость. Том смотрит на меня, отвлекаясь от дороги, и я кричу:

— Том, поворот!

Он резко переводит взгляд на полотно трассы. Входя в поворот, слегка притормаживает, но недостаточно, и зад автомобиля ведет влево. Чтобы не вылететь с дороги на бешеной скорости, Том выруливает вправо. Меня дергает в кресле вслед за машиной, и я хватаюсь за приборную панель, издав то ли испуганный, то ли восторженный писк. В боковое зеркало я вижу облако пыли, поднявшееся из-под наших колес.

— Господи… — выдыхаю я, чувствуя страх, азарт, удовольствие…

— Держись, малышка! — Том перекрикивает музыку. — Больше тормозить не будем!

Из колонок играет «Highway То Hell», самый популярный трек группы. Как иронично. Выйдя на прямую, Том переключает коробку передач и давит на газ. Меня откидывает на сиденье, и я охаю от ускорившегося сердцебиения. Тело трясется, но я не хочу это останавливать. Да, да, Том, да… продолжай. Еще немного, и мы улетим в стратосферу.

— Я сейчас кончу! — кричу я, чувствуя слезы в глазах.

Он смеется. Впереди еще один поворот, приближающийся с бешеной скоростью, и мое сердце вот-вот не справится и разорвется. Том не врет и не думает тормозить. Резко уходит влево, после чего соскальзывает вправо, а потом снова выворачивает влево. Машина дергается, но выравнивается. Том газует.

Я часто дышу. Из салона будто выкачали весь воздух. Пролетев еще пару таких поворотов, Том съезжает на обочину.

Задыхаясь, словно это я бежала со скоростью двести миль в час, отстегиваюсь и вываливаюсь из машины.

— Боже, — скулю я, согнувшись и опершись ладонями о колени.

Том хлопает дверью и подходит ко мне, заливаясь смехом. Его тоже нехило потряхивает.

— Ты сумасшедший! — Я вскидываю руки и указываю на него пальцем. — Теперь понимаю, почему у тебя забирали права!

Он смеется, облегченно выдыхая и облокачиваясь о машину.

— Но тебе ведь это нравится.

Я иронизирую:

— То, что ты сумасшедший?

— Адреналин. Экстрим. Риск.

— Никогда об этом не думала.

Хотя, он прав. Мне, действительно, понравилось. Том внимательно смотрит на меня:

— Хотелось поднять тебе настроение.

Я вдруг понимаю, что на какое-то время, правда, забыла обо всем, что произошло, и просто смеялась. Да и теперь я чувствую себя не так паршиво, как было до этого. Улыбнувшись, я говорю:

— У тебя получилось. Спасибо.

Он искренне улыбается в ответ. Почувствовав некую неловкость, я отворачиваюсь и сажусь обратно в салон. Том тоже возвращается и, взявшись за руль длинными пальцами, спрашивает:

— Прокатимся еще разок?

Улыбка все никак не сходит у меня с лица, и я активно киваю, желая испытать драйв скорости еще раз.

* * *

Хохоча во весь голос, мы с Томом заваливаемся к нему в квартиру. Я неряшливо скидываю кроссовки, оставив их валяться в разных углах коридора. Мы прекрасно провели день, сначала проверяя мощность нашей скоростной тачки, а затем, уже медленно, катаясь по городу. Мы заехали в «МакАвто», и я съела Биг Тейсти прямо в машине. День прошел очень быстро, и, когда солнце начало садиться, Том, как-то не задумываясь, подъехал к своему дому. Я не остановила его.

Пересекаю гостиную, довольно отмечая:

— Ты убрался.

Том, догнавший меня, усмехается:

— Я вызвал клининг.

— Если бы я была тобой, я бы тоже не убиралась, — хихикаю я.

Пройдя на кухню, я открываю холодильник.

— У тебя, кроме пива, что-нибудь есть? Я хочу газировку.

Покопавшись на полках, Том вытаскивает откуда-то изнутри банку кока-колы зиро и протягивает мне.

— Без сахара? — кривлюсь я. — Кто посмел принести сюда это извращение? — Несмотря на недовольство, я беру ее и открываю. — Кто вообще пьет газировку без сахара?

Том смеется.

— Удивительно, что в этом холодильнике есть что-то, кроме алкоголя.

Вернувшись в комнату, я плюхаюсь на диван и интересуюсь:

— Чем займемся?

Том, остановившись посреди комнаты, вдруг не находит что ответить. Он начинает кусать губы и меня накрывает напряжением, которое неожиданно резко наполняет пространство.

Но я понимаю, что произошло: я в его квартире, мы наедине и еще недавно так сильно хотели друг друга, что не могли ждать и секунды. Я опускаю глаза на банку газировки в руке. Черт! Мы вообще не должны находиться здесь вместе.

— Белинда, — окликает Том. — Я думаю, мы должны поговорить.

Он медленно подходит ко мне, но я перебиваю его:

— Стоп, — я вытягиваю свободную руку. — Нет. Только не сейчас. Последние несколько дней… — я прокашливаюсь, — были сложными. Я не хочу думать о серьезном… Пожалуйста, давай просто завершим этот день чем-то хорошим.

Том на секунду замирает, обдумывая мои слова, а потом садится рядом:

— Хорошо. Чем бы ты хотела заняться?

Улыбнувшись, я отвечаю:

— Давай посмотрим какой-нибудь классный фильм!

* * *

Следующее утро начинается с тревоги. Во-первых, я осознаю, что проснулась у Тома в квартире. Во-вторых, я понимаю, что уж сегодня мы точно должны будем обсудить наши отношения.

На цыпочках выйдя из гостевой спальни, я оглядываюсь по сторонам и вижу, что дверь в спальню Тома закрыта. Спустившись вниз, понимаю, что он все еще спит, в квартире тишина. Быстро забрав свои вещи, обувшись и накинув верхнюю одежду, я ухожу, прихватив с собой ключи от автомобиля.

Спустившись на парковку, я сажусь в машину и сжимаю руль, уткнувшись в него лбом.

Черт возьми. Получив от Тома поддержку, пройдя с ним тяжелое испытание, а потом проведя прекрасный день, я трусливо сбегаю. Но я не знаю, что ему говорить, потому что не понимаю, что теперь делать с нашими отношениями.

Завожу машину и выезжаю на дорогу. Должна ли я по-прежнему злиться на него? Я не знаю, но уже не злюсь. Должна ли я оставить его и забыть навсегда? Наверняка да, но не могу. Должна ли я доверять ему? Определенно нет, но я хочу.

Ненавижу себя за эти чувства. Мне нужно быть твердой в своем решении навсегда разойтись, ведь Том причинил мне ужасную боль, но начинаю сомневаться.

Оказавшись в тяжелой ситуации и вспомнив, какой Том на самом деле, я понимаю, что он не мог причинить мне боль осознанно. Он никогда не делал этого и сейчас не мог.

Но не предаю ли я себя, меняя решения? До сих пор чувствую сжигающую обиду. Как он мог быть таким безрассудным: неужели не мог подумать обо мне, не напиваться до беспамятства, не идти на поводу у отца?

Притормозив, я замечаю, что доехала до церкви. Время раннее, встреч сейчас нет, но я вижу Адио на крыльце. Я незамедлительно направляюсь к нему. Он удивленно смотрит на машину, из которой я появилась.

— Тебя давно не было, — хмурится он, чувствуя что-то неладное.

— Кое-что случилось.

Подняв брови, Адио открывает церковную дверь, впуская меня внутрь.

— Я тебя не отвлекаю? — поворачиваюсь я к нему.

— Пока что нет.

Он приглашает меня в комнату для встреч, и я быстро устремляюсь туда, остановившись перед большим кругом из стульев. Адио берет два и ставит их друг напротив друга. Садится и указывает мне на соседнее сиденье.

— Ну, давай. Рассказывай.

* * *

— Мне жаль, Белинда, — сочувствует Адио, услышав мою историю.

Я сжимаю губы, снова чувствуя боль в солнечном сплетении.

— Спасибо. Но я сама виновата в том, что это случилось.

Он неодобрительно качает головой.

— Все в руках Господа.

— Выходит, он воздал мне по заслугам.

— Ни зависимость, ни беременность не были твоей волей. Не кори себя.

Я опускаю глаза.

— Адио, Господь прощает всех и учит прощать нас, ведь так?

Он выдерживает паузу и потом отвечает:

— Господь прощает только того, кому это нужно.

— А мы? — Я поднимаю глаза. — Должны ли мы прощать того, кому это нужно?

— Главное, чтобы это было нужно нам.

Я перебираю рукава куртки пальцами. Наверняка, кто-то бы сказал, что я ненормальная, раз хочу простить Тома. Но я знаю, что сейчас это будет правильным решением. Жизнь все расставляет по местам, и в ней не все так однозначно, как кажется на первый взгляд.

— Белинда, как ты себя чувствуешь?

— Я подавлена.

Адио кивает.

— У тебя непростой период.

— Непростой, — соглашаюсь я.

— Но ты не близка к срыву, — делает вывод Адио, исходя из моего вида.

— Нет, — подтверждаю я.

— Как давно ты думала о наркотиках, как о способе справиться с эмоциями?

— В последний раз… когда была в Нью-Йорке.

— Ты хорошо держишься.

Я пожимаю плечами. В последнее время я думала только о Томе.

— Наверное, дело в том, что я стала намного осознаннее. Раньше я вообще не понимала, что происходит со мной и вокруг меня.

Адио кивает.

— Это важно, — подтверждает он. — Когда мы понимаем себя, то можем отследить, что с нами происходит. И когда близки к срыву, есть вероятность заметить это и остановиться.

— После рехаба я еще… — нервно сглотнув, договариваю, — еще не была близка к срыву.

— Ты думала о том, что это может случиться?

— Конечно.

Опустив взгляд на свои руки, я тихо добавляю:

— Я боюсь этого. Чувствую себя слабой из-за того, что могу сорваться. Я не уверена в себе.

— Это нормально, — успокаивает Адио. — Болезнь всегда будет пытаться победить. Остановить себя, когда хочется сорваться, — это навык. Ему можно научиться.

Резко подняв на него глаза, я спрашиваю:

— Ты знаешь, как?

Он мягко улыбается.

— Дело в том, что те невыносимые, как нам кажется, эмоции, которые мы испытываем перед срывом, длятся всего лишь десять-пятнадцать минут. Нервная система устроена так, что дольше мы просто не можем быть в сильном напряжении.

Закусив губу, я внимательно слушаю.

— Если мы справляемся с этими минутами, то срыва не случается.

Прекрасно поняв, о чем говорит Адио, я спрашиваю:

— И как с ними справиться?

— Есть два навыка, которые мы можем применить. Один из них навык «стоп», второй — «труд».

Я киваю.

— На этапе подготовки к срыву, мы должны отследить себя, а потом сделать короткую паузу — замереть на месте и понять, что происходит. Затем нужно выполнить один из двух навыков. Допустим, приложить к коже холод, выйти на улицу в мороз или встать под ледяной душ. Смена температуры очень хорошо помогает. Можно просто попрыгать на месте, выбежать из дома, побегать по парку или по лестнице.

Задумавшись, я говорю:

— Получается, это применимо не только к наркотикам, но и, например, к самоповреждению?

— К любому импульсивному поведению.

— Звучит не так уж и сложно. — Я слегка улыбаюсь.

— Несложно, если в этот момент ты сможешь понять, что близишься к срыву.

Я активно киваю. То, что рассказал Адио, — невероятно полезно. Я, конечно, надеюсь, что больше никогда не решу справляться с эмоциями с помощью наркотиков, но не могу быть уверена, что этого не случится. Знать, как противостоять этому, важно.

Потом он рассказывает, что такое «диалектический отказ». Даже если у тебя случается срыв, но ты замечаешь его и можешь прекратить, то ты останавливаешься и не коришь себя. Хвалишь, что заметил и удержался, и возвращаешься обратно к трезвости. Главное — осознание.

Мы еще долго разговариваем, обсуждаем зависимость и трезвость. Адио просит меня быть осторожной. Я понимаю, о чем он. Если я прощу Тома, моя жизнь окажется в той точке, где противостоять наркотикам будет сложнее. Он не отговаривает меня, но дает знания, которые помогут мне в критичный момент.

Потом собирается группа, я тоже остаюсь на встречу. Из церкви выхожу только вечером, несколько минут наслаждаюсь прохладным чистым воздухом, а потом сажусь в машину и без какого-либо страха направляюсь обратно к Тому. Я готова с ним поговорить.

Глава 23

Том искренне удивляется, когда видит меня на пороге своей квартиры.

— Я думал, ты не вернешься, — говорит он, когда выходит на звук в коридоре.

Я чувствую себя неловко от того, что убежала, ничего не сказав. Но мне нужно было время.

— У меня были дела, — говорю я, решая не вдаваться в подробности.

Пройдя в гостиную и встав за диваном напротив Тома, я пересиливаю себя:

— Ты хотел поговорить.

Том нервно засовывает руки в карманы.

— Да, я… Решил, что нам нужно прояснить, какие между нами теперь отношения. Но потом ты ушла, и я подумал, что все кончено.

Я опускаю взгляд и закусываю губу.

— Давай сядем, — предлагает он.

Кивнув, я сажусь на диван, а Том опускается рядом.

— Нет, я тоже хочу поговорить, — я внимательно смотрю на него. — Просто не была готова.

Том понимающе кивает.

— Знаешь, Белинда, я, правда, тебя люблю. Благодарен, что ты пришла ко мне за помощью, и рад, что мы снова нашли общий язык.

От переживаний я начинаю прикусывать губы.

— Я хочу продолжать добиваться твоего прощения, но… Я не хочу навредить. Знаешь, твой наставник… Сказал, что если я не оставлю тебя в покое, ты сорвешься из-за меня.

Нахмурившись, я вспоминаю тот разговор между Адио и Томом, когда я попросила первого выпроводить второго.

— Наставник? Ты про Адио?

— Я не знаю его имени. Тогда, у церкви, он сказал это, и поначалу я не хотел верить, но потом вдумался в его слова. Моя жизнь, она… Не такая, как у всех. Я не обычный человек. Быть рок-звездой — значит, и жить, как рок-звезда. Нельзя просто делать вид, что ты кто-то, кем не являешься. Так что я, правда, такой: веду себя, как мудак, пью, разрушаю все вокруг. Моя жизнь — американские горки, и я понимаю, что она, действительно, тебе не подходит. Она может подтолкнуть к срыву, потому что если ты начнешь жить одной жизнью со мной, вокруг тебя всегда будут соблазны.

Да, я понимаю, это правда. Первое правило лечения от зависимости — это исключить окружение, которое может тебя спровоцировать. Общество грубого и пьяного рок-музыканта не повлияет на меня хорошо.

— Я решил отказаться от идеи тебя вернуть, чтобы не делать тебе плохо. Решил просто смириться.

У меня в груди неожиданно что-то колет. Я не могу ничего сказать, но хочется убедить его в обратном. Хотя это глупо, ведь он прав. Том подсаживается ближе ко мне и берет за руку.

— Но после того, что мы пережили в больнице… Я понял, что хочу жить по-другому. Ради тебя. Хочу быть твоей опорой и защитой, тем, кому ты можешь доверять. Я хочу стать лучше, я могу измениться! Я долго думал и понял, что никто не отнимет у меня мою личность. Если я перестану пить и гулять, это же не значит, что я стану кем-то другим. Моя жизнь не складывается только из этого. Ради тебя я готов меняться.

Я во всей силы сжимаю его руку своими. Глубоко вдохнув, говорю:

— Том, я верю, что ты можешь стать лучше. Ты хороший человек, просто заблудился глубоко во тьме. Но я знаю, что с этим можно справиться. Я же справилась.

Поверх моих рук Том кладет свою свободную.

— Я не хочу тебя потерять, Бельчонок, и не хочу оставаться уродом.

Подняв мои руки, он прислоняет их к своим губам.

— Том, я тебя простила, — говорю я, и он вдруг замирает, а потом ошарашенно смотрит на меня, не сразу осознав услышанное. — Случилось слишком сильное эмоциональное потрясение, и я просто поняла, что ничего не важно, кроме здоровья и близких людей. Я вспомнила, что нужно давать людям второй шанс. Мне же давали.

Том выпрямляется, в его взгляде появляется решимость.

— Малышка, я тебя не подведу. Я сделаю все, чтобы не разочаровать тебя вновь. Кивнув, я опускаю глаза.

— Но, Том… У меня есть условия.

Он смиренно слушает.

— Пока что я не могу тебе доверять. Я хочу, но рана слишком свежа. И мое доверие не вернется, пока ты будешь продолжать пить.

Мы погружаемся в тишину. Я прекрасно знаю, как тяжело ему будет пообещать мне не употреблять алкоголь. Я была на его месте. Справиться с этим сложно, но возможно.

— Мое условие: ты бросаешь и ходишь на группы. Тогда я останусь.

Сглотнув, Том кивает.

— Хорошо. Я сделаю это.

— Мы должны будем поговорить с отцом. Нужно как-то донести до него, что ты не виноват во всем, что со мной тогда случилось. Он с ума сойдет, узнав о наших отношениях, будет думать, что я снова начну употреблять и умру.

— Будет сложно его переубедить.

Я ухмыляюсь. Да, очень. Мой отец ужасно самоуверен и редко признает, что был не прав. Но я верю — у нас получится.

— Белинда, я все же спрошу… — аккуратно выговаривает Том. — Мы вместе?

Меня пробивает на смех.

— Сам ответь. Это ведь ты так отчаянно не хотел встречаться со мной.

Том разглядывает меня, чуть приблизившись.

— Я хотел быть вместе, но не хотел скандалов. Я надеялся поговорить с твоим отцом и все прояснить до того, как ты узнаешь о нашем договоре.

— Ясно. И все-таки, ты хотел скрыть это от меня.

— Я знал, что это причинит тебе боль и должен был все исправить.

Я улыбаюсь, чувствуя отголоски старых обид. Спокойно, Белинда. Ты простила его. Не время вспоминать плохое.

Резко переключившись, посмеиваясь, говорю:

— Ну вот, мы вместе. Что дальше?

Том немедля приближается, притягивает меня за подбородок и жадно впивается в губы. Так внезапно, что я забываю, как дышать. Я бы не решилась на первый шаг, чувствуя неловкость от всего того груза, что накопился в наших отношениях за последнее время, но Том… Он просто взял и разрушил эту стену за секунду. Выбросил весь груз за борт.

Он целует меня, и я сразу поддаюсь. Растворяюсь в его объятиях и целую, целую бесконечно долго и жадно, мы не в силах оторваться друг от друга.

Когда губы начинают саднить, я отстраняюсь и вскакиваю на ноги.

— Мне нужно сделать кое-что перед тем, как терять голову. — Я иду на кухню, Том срывается за мной. — Считай, что это первая гарантия моего доверия.

Открыв холодильник, я вытаскиваю оттуда все бутылки с алкоголем и ставлю у раковины. Достаю открывашку и смотрю на Тома:

— Ты понимаешь, что нужно делать?

— Явно не пить, — усмехается он.

Я кривлю губами. Открываю первую бутылку и выливаю ее в раковину. Смотрю на его реакцию. Том спокоен. Протянув открывашку ему, я говорю:

— Давай. Приступай, а я займусь баром.

С плохо скрываемым разочарованием Том принимается избавляться от спиртного. Я понимаю, ему трудно, но то, что он не отказывается, вселяет в меня уверенность.

Я достаю из бара вино, водку, текилу и вообще все, что там есть. Воспользовавшись штопором, вскрываю винные пробки и выливаю содержимое бутылок. По кухне расплывается стойкий запах алкоголя. Меня подташнивает, и я удивляюсь, как раньше могла пить это.

Разложив все пустые бутылки по пакетам, мы с Томом спускаем их в мусорные баки за домом. Когда вся работа закончена, на улице уже ночь.

— Что ж, — говорю я, когда мы поднимаемся в квартиру. — Вот теперь, и правда, можем начать все заново.

* * *

Нашу новую жизнь Том решает начать с огромного букета синих роз и завтрака прямо в постель. Я еле разлепляю глаза, потому что на часах еще раннее утро и, видя все это, думаю, что Том, действительно, сходит с ума.

Забравшись ко мне в кровать, он отдает букет и нежно целует.

— Под цвет твоих глаз.

Улыбнувшись, я тихо благодарю его. Он ставит на кровать деревянный поднос: на нем яичница, круассаны, кофе и свежевыжатый сок. Глядя на все это, я с усмешкой говорю:

— Прости, но теперь тебе придется меня сфотографировать.

Том соглашается без колебаний. Я обнимаю цветы, пододвигаю завтрак поближе и откусываю круассан. Улыбаюсь и корчу рожи, а когда Том заканчивает, то устраивается рядом, и мы делаем селфи. Пролистав фотографии, я удивляюсь, насколько классными они вышли, но… вряд ли я могу их выложить. Если я опубликую их у себя на странице, то спровоцирую людей снова писать, что Том — педофил, а я жертва. Скандал, который должен утихнуть, разгорится вновь.

— Ты сам все это сделал? — спрашиваю я, доедая выпечку.

Том ехидничает:

— Думаешь, это сложно?

— Думаю, рок-звезды не готовят завтраки.

— Признаюсь, этот круассан я купил, — улыбается он, убирая с моего лица крошки слоеного теста.

Когда я доедаю, Том многозначительно говорит:

— Это не все.

— Что, есть еще еда? — хихикаю я.

— Слушай, такое дело, я подумал, что у нас никогда не было свиданий. За все то время, что мы были вместе, мы никогда никуда не ходили. Даже в кино.

— Рок-звезды ходят в кино? Я думала, вы только напиваетесь, а потом спите в помойке, — подкалываю я его со смехом.

Том хватает меня за запястье и припечатывает к подушке, улыбаясь.

— Какая же ты язва, — сквозь зубы говорит он, и я шутливо пытаюсь его оттолкнуть.

Добравшись до меня, Том целует мои губы и говорит:

— Я бы никогда не повел тебя в кино — это же просто издевка над тобой.

Я смеюсь, а Том продолжает:

— Но я, правда, кое-что придумал. Так что приглашаю тебя на свидание.

У меня не получается ничего ответить, потому что я слишком взволнована и чересчур широко улыбаюсь. Это так странно. Свидание с Томом… Когда-то такое мне могло только сниться.

И все-таки мое подбитое эмоциональное состояние не дает насладиться предвкушением полностью. Очень много всего случилось, и мне было непросто, я все еще немного подавлена, хоть и пытаюсь это скрывать.

Том говорит собираться, и я слушаюсь: выполняю все утренние процедуры, наношу косметику, одеваюсь.

Мы отправляемся в путь на машине. От вальяжного вида Тома за рулем у меня перехватывает дыхание: на его лице солнечные очки, одна рука расслаблено лежит на руле, а локоть другой высунут в окно. Подъехав к мосту Бэй-Бридж, мы паркуемся рядом, и я в недоумении свожу брови.

— Что мы здесь делаем?

— Скоро все узнаешь, — улыбнувшись, Том глушит машину и выходит, дожидаясь меня.

Щелкнув сигнализацией, он обнимает меня за плечи и ведет в сторону подъема на мост. Нервно хихикнув, я говорю:

— Хочешь предложить мне парный суицид?

Том смеется:

— Думаешь, я хочу умереть?

— Не знаю. Я не слишком много думаю, — отмахиваюсь я от него.

Волнение от ожидания чего-то неизвестного, но увлекательного охватывает мое тело. Поднявшись по лестнице, мы выходим на пешеходную часть моста. Меня потряхивает от ощущения приближающейся опасности.

— Что мы тут делаем, Том? — снова спрашиваю. — Если ты хочешь встретить здесь закат, то он еще не скоро.

Том загадочно улыбается, но я чувствую в его теле напряжение. Оно передается мне, и я начинаю волноваться еще сильнее. Мы проходим половину пути, когда впереди показывается группа из нескольких человек. Вокруг них я вижу горное снаряжение, а сами люди выглядят, как скалолазы. Смутное предположение закрадывается в голову, и я замедляю шаг, хватая Тома за руку.

— Мы идем к ним? — бросаю я нервно.

— Ага, — таким же тоном говорит Том.

— Черт, только не говори, что…

Том закусывает губу и кивает. Подпрыгнув на месте, я пытаюсь сдержать взволнованный писк.

Когда мы оказываемся ближе, я вижу все оборудование: тросы, канаты, карабины и шлемы. К краю моста подставлена небольшая устойчивая лестница. Мое сердце как будто вырывается из груди и застревает в горле.

— Том, мы будем прыгать с моста?

— Только если ты этого захочешь.

Я становлюсь буквально наэлектризованной, пытаюсь выровнять сбившееся дыхание. Господи. Он предлагает мне полететь в пропасть с огромной высоты, и я… кажется, не против.

Мы подходим, здороваемся со всеми. Нас ждали. Том и инструкторы обсуждают детали прыжка, но я слышу только шум собственной крови в висках. Медленно подхожу к ограждению, приложив руку к груди. Посмотрев вниз, у меня начинает кружиться голова. Здесь настолько высоко, что чайки, пролетающие над водой, кажутся маленькими точками.

— Хочешь прыгнуть со мной или по одиночке? — Том появляется рядом, и я вздрагиваю.

— Что?

— Мы можем прыгнуть вместе, нас свяжут и… — Том показывает пальцем за ограждение. У меня слегка темнеет в глазах. — А можем по отдельности.

— Дай мне пять минут.

— Если не хочешь, уйдем отсюда.

Я мотаю головой, снова смотря вниз, на пролив.

Прыгнуть с моста… Вот какое свидание он для меня придумал. Я представляю, как мы полетим вниз, связанные друг с другом, и у меня щекочет в груди так, что я задыхаюсь. Все наши отношения — это словно полет с моста. Также захватывающе, волнительно и опасно. Лучшего свидания, чем это, просто не придумать.

— Я согласна, — говорю я, обернувшись. — Будем прыгать вдвоем.

Том улыбается.

* * *

— Это точно безопасно? — дрожащим голосом спрашиваю я, когда инструктор затягивает на мне страховку.

— На все сто процентов, мисс! — улыбается мужчина.

— Да, мне часто так говорили, а потом… — нервно усмехаюсь я.

Он берет шлем и надевает мне на голову, застегивает. Мысли в бешеном темпе мечутся от края до края черепной коробки, я не могу сосредоточиться ни на чем, словно нахожусь на иголках. У меня будто предсмертная лихорадка, состояние шока, сотрясение мозга. Сердце не успокаивается с тех пор, как мы пришли сюда. Я ничего не замечаю вокруг, думаю только о предстоящем прыжке.

Я поворачиваюсь к Тому и, теребя страховку, признаюсь:

— Мне страшно.

— Мне тоже, — не стесняясь, говорит он.

Том в экипировке, и инструктор в последний раз проверяет на нем крепления. Подрагивающими руками тот перепроверяет все самостоятельно. Испугавшись, я тоже начинаю елозить по телу, но безрезультатно. Понятия не имею, насколько все надежно.

Дальше нам проводят инструктаж, дают подписать бумагу о том, что всю ответственность мы берем на себя.

Наступает момент икс. Я едва сдерживаюсь, чтобы не начать выть от страха. Спокойно, Белинда. Веди себя прилично. Ты вместе с Томом. Разве не рядом с ним ты всегда чувствуешь себя в безопасности?

Но смотря на такого же взволнованного Тома, я понимаю, что мне не успокоиться. Еще раз, проверив крепление страховки, инструктор приглашает нас подняться по лестнице и встать на площадку, с которой мы должны будем спрыгнуть.

Справляясь с дрожью в ногах, я поднимаюсь на край моста. Инструктор крепко пристегивает нас с Томом друг к другу. Он говорит Тому встать спиной к обрыву, а мне крепко обнять его, чтобы не разлететься в разные стороны, объясняет, что нужно просто сделать шаг назад и, желательно, не смотреть вниз. Чувствуя, как тяжело дышит Том, я говорю:

— Если хочешь, я могу это сделать, — а потом сразу жалею о своих словах, потому что заглядываю ему за спину и вижу, насколько там высоко.

— Детка, не сомневаюсь, что ты смогла бы, — нервно усмехается он. — Но позволь мне взять эту ответственность на себя.

Я облегченно выдыхаю. Если честно, еще немного, и я задохнусь от паники. Меня трясет. Сильно впиваюсь руками Тому в плечи, не веря, что сейчас это произойдет. Инструктор спускается вниз, и Том судорожно смеется, понимая, что дело осталось за малым.

— О, Боже, — выдыхает он, и я смеюсь, пряча за весельем страх.

Крепко обняв меня, Том несколько раз шумно выпускает воздух через рот, а потом делает шаг назад.

Пол подо мной проваливается, я начинаю кричать, а потом волнующее, неуловимое чувство полета выбивает из меня весь кислород.

Невероятная эйфория, которая длится всего долю секунды, а потом мгновенно забывается, оставляет после себя чувство искренней радости.

Длина троса заканчивается почти у самой воды, и нас дергает вверх, а потом раскачивает из стороны в сторону.

Я громко смеюсь, Том тоже. В глазах слезы. Том целует меня в лицо, а я зарываюсь ему в волосы, смеясь, плача и целуя его одновременно.

— Том, я хочу еще! — кричу я, оторвавшись от него.

Он целует раз, целует два, целует три. На его лице искреннее счастье. Обняв его и уткнувшись в ключицу, я продолжаю улыбаться и плакать.

Несколько минут спустя нас поднимают наверх. Забравшись обратно, я чувствую себя так, будто способна на все в этом мире.

Оказавшись на мосту, я пытаюсь выровнять дыхание. Убираю взмокшие волосы назад, трогая холодными руками горячее лицо. Том берет у инструкторов воду, пьет, дает мне. Потом снова обнимает, целует, говорит, что любит.

— Боже, Том! — выдыхаю я. — Это просто невероятно! Почему мы не делали этого раньше?! Я хочу еще! Господи!

Улыбаясь, он говорит:

— Я знал, что тебе понравится.

Я качаю головой, все еще взвинченная от ударной дозы адреналина.

— Это невероятно, — повторяю я в который раз, бросившись ему на шею.

Мы стоим, обнявшись, несколько бесконечных минут. Потом с нас снимают оборудование: у меня все же не получается уговорить Тома прыгнуть еще раз. Он говорит, что я никогда не знаю меры, и нужно уметь остановиться. В общем-то, он прав, поэтому я не настаиваю.

Вернувшись в машину, я беру руку Тома в свою и смотрю на него, думая, что это было идеальное свидание.

— Том, это мое первое свидание.

Он хмурится.

— Что, вообще?

— Вообще. Я никогда не была на свиданиях.

Облизнув губы, он тянется ко мне за поцелуем.

— Тогда я спешу обрадовать тебя, что оно еще не закончилось.

Я пытаюсь сдержать улыбку, но она пробивается, несмотря ни на что.

— Заедем купим тебе купальник, — подмигивает он, заводя машину.

Засмеявшись, я смотрю в окно, гадая, куда же мы отправимся дальше.

* * *

Том привозит меня в большой СПА-комплекс, который оказывается, открыт только для нас двоих. Милые улыбчивые сотрудники готовы сиюминутно исполнить любую просьбу. Поблагодарив, я прошу их оставить нас наедине, потому что хочу быть только с ним.

Внутри приглушенный мягкий свет, на потолке — имитация звездного неба. Несколько джакузи, банных комплексов и один бирюзовый бассейн с гидромассажем — туда я устремляюсь в первую очередь. Переодевшись в купальник и заплетя волосы в косички, я прыгаю в воду, расплескав ее повсюду.

Том прыгает за мной — выныривает рядом, приглаживает намокшие волосы назад и притягивает меня за талию к себе. Я хихикаю. Целую его сквозь улыбку. Том тоже улыбается, и лучше этих эмоций на свете ничего нет.

Его сильные, большие руки уверенно гладят меня по плечам. Ласково прикоснувшись к моей щеке, он говорит:

— Детка… Тебе комфортно?

— Да, — уверенно отвечаю я.

— Я просто хочу сказать, что если я тороплю события, или тебе нужно еще что-то обсудить, или…

— Все в порядке. Правда.

Том некоторое время смотрит на меня, почти не моргая. Потом добавляет:

— Белинда, то, что я сделал… Я просто не могу перестать об этом думать. Чувствую такую безмерную вину и не могу от нее избавиться.

Сжав губы, я слегка отстраняюсь от него. Ощущаю в желудке укол боли.

— Слушай, Том… Я понимаю, что тебе тяжело, — сглотнув болезненный ком, продолжаю: — Но я тебя простила. Я не думаю об этом, так что ты можешь не винить себя. И все же если ты не в состоянии сам от этого избавиться, то поговори с психологом или с кем-то другим. Не надо меня в это впутывать.

Том задумывается, отводит взгляд. Я понимаю, что ответила слишком грубо.

— Я не буду тебя упрекать, я же сказала, — тянусь к нему, поглаживая по лицу. — Я простила тебя.

Он в благодарность целует меня.

— Том, а ты когда-нибудь… — Я игриво смотрю на него. — Целовался под водой?

— Чего? — улыбается он.

— Мне кажется, поцелуй под водой будет ощущаться по-другому… Тебе неинтересно? Давай попробуем? — предлагаю я с задором.

Том по-доброму усмехается, согласившись. Я обхватываю его талию ногами, держусь за плечи, а он за мои бедра. Тихонько приближаюсь к губам, а он ныряет под воду.

Все звуки приглушаются, движения становятся тяжелыми, плавными. Его губы в прохладной воде теплее и мягче, чем на поверхности, тепло прикосновений ощущается хуже, но физическое давление сильнее. Когда я приоткрываю рот, в него проникает вода, но мы продолжаем целоваться, пока не кончается воздух.

Выныривая, мы смеемся. Пробуем еще раз, а потом еще. Ускользнув от Тома, я подтягиваюсь на руках на бортик бассейна и сажусь, спустив ноги в воду. Подплыв ко мне, он кладет руки мне на бедра. Увидев мои шрамы, гладит их руками. Целует посередине груди, и я наклоняюсь, чтобы он мог добраться до моих губ.

Его язык ловко проникает мне в рот. Потом он кусает меня за мочку уха, облизывает тонкую кожу шеи, оттягивает и всасывает в рот, явно оставляя след. Я прикрываю глаза, лихорадочно выдохнув.

Черт, я сошла с ума, или это, правда, происходит? Том касается языком моих ключиц, спускается ртом ниже, в то время как его рука находит узел лямок купальника на шее и распускает, оголяя мою грудь. Прикоснувшись к одной из них губами, Том смотрит на меня из-под ресниц и неровно дышит.

Я прикрываю глаза. От его вида накатывает такое возбуждение, что становится больно. Понимать то, насколько сильно он хочет меня, умопомрачительно. Он захватывает зубами мой сосок, выбивая из меня надрывный стон и заставляя прижаться к нему всем телом. Жадно скользит ладонями вдоль моих ребер, в то же время сдавливая и облизывая торчащий сосок.

— Детка, я хочу тебя там… — шепчет он, и я просто киваю, откидываясь спиной на холодный кафель.

Подхватив пальцами край моих плавок, Том отправляет их в бассейн. Приподнявшись на локтях, я ловлю его пожирающий взгляд. Облизнув пальцы, он запускает их в меня, и я испускаю стон, который теряется в шуме воды.

Для удобства кладу ноги ему на плечи. Том целует, а потом кусает внутреннюю поверхность бедер, двигая во мне пальцами. Откинув голову назад, я чувствую дрожь, пробегающую по всему телу. Черт, как же с ним хорошо. Том совершенно точно знает, как, где и когда меня нужно трогать. Раздвинув мои ноги шире, он, наконец, проводит языком вдоль моего клитора.

— Да, Том… — шепчу я, запустив дрожащую руку ему в волосы.

Второй рукой я беру свою грудь, сжимая сосок между двумя пальцами. Облизав меня, он касается клитора губами и втягивает в себя. Я выгибаюсь от удовольствия, от того, как он посасывает мою плоть и ускоряет свои ласки.

Убрав от меня одну руку, Том опускает ее в воду. Я не вижу, что он делает, но чувствую поступательные движения, которые согласуются с его пальцами внутри. Его нежный, но настойчивый язык описывает круги по моей слизистой, и это толкает меня за грань.

Когда ощущаю приятный, разливающийся внизу живота спазм, откидываюсь на спину и жалобно прошу:

— Да, Том, продолжай… Быстрее…

Тело сжимает судорога, которая заставляет громко стонать, а потом приходит расслабление, от которого покалывает пальцы. Том останавливается, целуя мои бедра, а я закрываю глаза, не в силах поднять головы. Не дожидаясь, когда я приду в себя, Том стаскивает меня в бассейн, подхватывая на руки.

— Я готов слушать твои стоны вечно, — говорит он, требовательно вонзаясь мне в губы.

Бедрами я чувствую его твердый вставший член и дотрагиваюсь до него ладонью, сжимая и проводя вверх-вниз.

— Детка, возьми его ртом, — хрипит Том, и я сглатываю выделившуюся слюну.

Когда мы выбираемся из бассейна, Том ставит меня на колени. Черт, я ведь так и не узнала, как это делается. Ладно. Нет вещей, с которыми Белинда Шнайдер бы не справилась, если очень хотела. Тем более, таких примитивных.

Взяв член в руку, я сжимаю головку. Касаюсь ее языком, скользя пальцами вниз. Том запрокидывает голову, протяжно застонав. Меня простреливает молнией возбуждения от осознания, что ему нравится. Я понимаю, что хочу большего. Облизнув губы, обхватываю ими член, погружая его себе в рот.

— Белинда, только не останавливайся, — стонет Том, скользнув руками мне в волосы и сжав их на затылке.

Я поднимаю на него глаза, скользнув по члену от головки до основания.

— Расслабь горло, — говорит Том, не отрывая от меня взгляда.

Я повинуюсь, и он толкается в глотку, проникая на всю длину. Подстроившись под мой ритм, двигает бедрами навстречу. Слюны становится так много, что она стекает по подбородку на шею. Я становлюсь резче, насаживаюсь на него все сильнее. Том шепчет:

— Детка, я сейчас кончу… — и прикрывает глаза.

Да, пожалуйста, я хочу этого.

Сделав несколько частых движений ртом, я вдруг чувствую вкус его оргазма на языке. Член дергается, сперма изливается в горло, и я глотаю, слизывая остатки с головки.

— О, черт… — выдыхает Том, тянется к моей шее и заставляет встать на ноги.

Притянув меня к себе, он впивается в мои губы, потом шепчет:

— Господи, что ты творишь…

— Не знаю, — отвечаю я. — Если честно, я не поняла, что сделала.

На секунду Том замирает, а потом начинает смеяться. Улыбнувшись, я спрашиваю:

— Тебе понравилось?

— Черт, конечно! Это лучший минет в моей жизни.

Усмехнувшись, я хочу попросить его не врать, но сдерживаюсь.

— Я люблю тебя, Бельчонок… — тихо признается Том, и я думаю, что он никогда еще не говорил о своей любви так часто.

Я тоже люблю его. Не готова сказать ему об этом сейчас, но я люблю. Посмотрев в его ярко-зеленые глаза, думаю о том, сколько боли мы друг другу причинили. Сколько тяжелого груза тянем за собой из-за необдуманных действий. Как тяжело обременены наши отношения темным прошлым.

Если бы я могла вернуться и все исправить, я бы не стала так чудовищно относиться к нашим чувствам. Уверена, Том тоже. Я не представляю, что нас ждет в будущем, но знаю точно, чему меня научило прошлое: если любишь, надо беречь. Беречь любимого человека изо всех сил. Все, что с нами случилось, того не стоило. Мы могли этого не допустить, но теперь должны иметь с этим дело. В наших силах исправиться и дать друг другу второй шанс.

* * *

После отдыха и расслабляющих процедур, мы с Томом в махровых халатах заваливаемся на деревянные шезлонги, накрытые светлыми мягкими матрасами.

Нам выносят фруктовую тарелку, и я сразу тянусь к клубнике и откусываю кончик.

— На следующей неделе мы анонсируем тур, — говорит Том, отправляя в рот виноград.

— Так скоро? В интернете нас по-прежнему мешают с дерьмом.

Том раздраженно фыркает. Как бы он ни пытался утверждать обратное, тема скандала для него тоже болезненная.

— Нельзя позже, — отрезает он. — А интернет может катиться к черту.

Я задумываюсь, наблюдая за его реакцией. Долго думаю, но все же решаю немного надавить:

— Ты не боишься, что никто не пойдет на концерты? Миллионы людей тебя ненавидят.

— Не боюсь, — говорит он резко. — Там нет ничего общего с реальностью.

Я качаю головой.

— Не знаю, Том. Я сталкивалась с таким отношением и в жизни.

И ты тоже, добавляю про себя. Не зря Тома так занесло, когда мы были в Нью-Йорке. Не так просто он пытался ослабить внешнее давление, уходя в бессознательное состояние. Я ведь понимаю, что такие вещи не происходят на ровном месте.

— Разве ты пил не из-за того, что происходило в интернете? — провоцирую я, желая обсудить это.

— Что? — напрягается он. — Что ты несешь, Белинда? Я пять дней сидел в гребаном участке! Я должен был чувствовать себя на подъеме?

— Не делай вид, что ничего не было, — спокойно говорю я, не желая отступать. — Я помню, что ты сказал мне после дня рождения. Что ты на грани, и я нужна тебе. Я просто хочу об этом поговорить, но искренне!

— Ты ни черта не знаешь, — выплевывает Том, и хочет уйти, но я ловлю его на месте.

— Слушай, если это та причина, по которой ты пил, то стоит ей снова надавить на тебя, и ты сорвешься. Я просто хочу обсудить это.

— Есть миллион причин, по которым я пью, — снова огрызается он, но вырваться из моих рук не пытается, и я считаю это прогрессом.

— Ладно. Я понимаю. Но как только объявят о туре, о нас снова все вспомнят и… начнется. Опять.

Том закрывает глаза. Касается переносицы рукой, не в силах ничего сказать.

— Ты думаешь, что это разрушает твою жизнь. Поэтому неудивительно, что ты не справляешься.

Усмехнувшись, Том поднимает на меня глаза.

— Решила побыть моим психологом?

— Не хочу, чтобы ты сорвался, и пытаюсь сделать эту проблему видимой.

— Слушай, с каких пор ты такая умная, а? — серьезно спрашивает Том.

Я удивляюсь его вопросу и отшучиваюсь:

— Я полгода своей жизни общалась только с психотерапевтом. Чего ты ожидал?

Том молчит и выглядит, как человек, который не готов открывать темные стороны своего сознания и обсуждать это. Перебравшись к нему на шезлонг, я обнимаю его поперек груди и кладу голову на плечо.

— Я знаю, что это тяжело.

Том зарывается рукой в мои волосы.

— Малышка, я просто не хочу думать об этом.

Я киваю. Понимаю, что проще отодвинуть проблему куда подальше, чем принять боль и прожить ее.

— Может, тебе надо сходить к врачу? К психологу или к кому-то подобному…

— Я чертовски устал от врачей. — Том перебирает мои волосы и массирует голову.

Глаза закрываются, и я просто ложусь на него. Сдавшись, говорю:

— Ладно. Как хочешь. Если тебе нужна будет помощь, я с тобой.

Обнимаю его и чувствую, как проступают ребра. Том сильно похудел с тех пор, как я трогала его впервые. Он спускает руку мне на талию, и его большая ладонь крепко обхватывает меня.

— Что бы там ни было, я справлюсь, — говорит Том. — Белинда, я заговорил о туре, потому что хотел спросить, поедешь ли ты со мной. Он начинается через два месяца.

Я замираю. Неосознанно впиваюсь ему в предплечье и, почувствовав это, он начинает успокаивающе гладить меня по спине.

— Я просто… мечтаю, чтобы ты была со мной, — добавляет он, — не хочу расставаться.

Немного придя в себя, я вытягиваю руки, отстраняя Тома, и возвращаюсь на прежнее место. Он двигается за мной, взяв за запястья.

— Я буду избегать алкоголь и вечеринки, обещаю. Тебе ничего не грозит.

— Дело не в этом, Том. — Я убираю свои ладони из его рук и обнимаю себя за плечи. — Понимаешь, моя жизнь… она вроде как стала стабильной. Я хожу в приют, учусь помогать животным, посещаю группы, встречаюсь со своим наставником… Пытаюсь понять, кем я хочу быть и что меня интересует. А поехать в тур, значит…

…опять закрутить свою жизнь вокруг тебя, думаю я про себя.

— Да, я понимаю, — хрипит он и прочищает горло, — я все понимаю, и приму любое твое решение. Тур будет длиться год, но каждые три месяца мы будем возвращаться домой на какое-то время…

Руки и ноги холодеют. На год. Его не будет целых двенадцать месяцев.

Тревога поглощает меня, я пытаюсь дышать изо всех сил. Что случится за этот год? Что будет с ним, что будет со мной? Доверяю ли я ему настолько, чтобы позволить уехать одному? Готова ли пожертвовать своей жизнью ради его?

— Я взвешу все «за» и «против» и дам тебе ответ, — говорю я через некоторое время.

Поджав губы, Том кивает. Я отчетливо вижу: он расстроен. Надеялся, что я без раздумий соглашусь, но нет больше той безбашенной девчонки. Я должна хорошенько подумать перед тем, как принимать такое серьезное решение.

Глава 24

Я оказываюсь абсолютно права: объявление о предстоящем туре сильно подкашивает состояние Тома, и мне даже не нужно заходить в интернет, чтобы знать, из-за чего это происходит. На него это давит, очень сильно. Он считает работу единственной ценностью в своей жизни, и если та оказывается под угрозой, ему страшно потерять абсолютно все, что имеет. Я могу принять его чувства, но не понимаю, почему ему это важно. Наверное, дело в том, что мне самой не нравится такая работа, но все же я пытаюсь поддержать Тома, обесценивая его труд.

Я каждый день занимаюсь своими делами, не нарушая расписание: хожу в приют, где меня наконец-то допустили до животных, и я кормлю щенят и котят, умиляясь от их кругленьких животиков и огромных глаз; встречаюсь с Адио, который учит меня справляться со срывами; хожу на «Анонимных наркоманов», где мы обсуждаем нашу жизнь и делимся друг с другом опытом. Все остается, как обычно, кроме одного: я живу у Тома.

Звучит прекрасно, если бы не одно но: он целыми днями лежит в спальне лицом в подушку. Я даже не вижу, как он встает с нее, ведь когда ухожу — он еще спит, а когда прихожу — он в полудреме и не особо хочет общаться. Я все понимаю, такое бывает. Сначала я решаю дать время прийти в себя, но потом понимаю, что его подавленное состояние затянулось. Ему нельзя зарывать себя еще сильнее, понимаю я, и в очередной раз придя под вечер домой, решаю растолкать его, чего бы мне это ни стоило.

Зайдя в спальню, я первым делом открываю шторы, которые были закрыты уже пару недель.

— Черт, Белинда, — шипит он, когда в глаза ему бьет закатное солнце.

Том накрывается одеялом, но я подхожу и стягиваю его.

— Хватит лежать, Том. — Сажусь рядом, удерживая одеяло на уровне его груди, пока он сопротивляется. — Тебе нужно помыться.

— Зачем, мне никуда не надо…

— Что значит зачем, Том?!

Он выдергивает одеяло из моих рук, накидывает на голову, а я пытаюсь залезть внутрь, найдя незащищенное место.

— А как же я? — возмущаюсь я, борясь с ним. — Я вроде как твоя девушка! Ты должен быть чистым для меня!

— Ты же знаешь, со мной такое бывает, я не могу ничего поделать… — бормочет он откуда-то из-под подушки.

— Да плевать! Я вообще-то молодая, мне восемнадцать лет! Мне нужен секс, много секса, очень много секса! А ты лежишь тут, как мертвый импотент!

Позволив откинуть одеяло, Том устало смотрит на меня.

— Тебе нельзя заниматься сексом после операции.

— Две недели прошло, Том. — Я поджимаю губы. — Уже можно.

Он вздыхает, прикрыв глаза.

— Давай, Том!

Я встаю, потянув его за руки. С неохотой он садится, и его отросшие волосы волнами спускаются на щеки. Небритая щетина за несколько недель превратилась в небольшую бородку.

— Ты похож на капитана Джека Воробья, — посмеиваюсь я. — Только подводки не хватает.

— Очень смешно… — недовольно отвечает он, поднимаясь на ноги вслед за моими попытками стянуть его с кровати.

Я веду Тома в ванную, поторапливая. Он еле шевелится, и меня это раздражает.

— Давай же, сделай над собой усилие! — прошу я.

— Белинда, это тяжелее, чем ты думаешь.

— Ну, прости, что я хочу живого парня, а не полумертвого!

Открыв дверцу душевой, запихиваю его туда. Чтобы взбодрить, резко включаю холодную воду.

— Черт, перестань, — ругается он, переключая на горячую.

Запихнув мочалку ему в руки, я попадаю под струи воды.

— Мойся! — командую я и закрываю дверь.

Потом, достав одноразовую бритву из-под раковины, протягиваю ее в щель душевой:

— И брейся! Между ног тоже.

Обреченно вздохнув, Том бормочет что-то, но соглашается. Зайдя обратно в спальню, я снимаю постельное белье с кровати и меняю на новое. Когда закидываю его в корзину в ванной, Том вываливается из душа.

— Ну вот, так намного лучше, — говорю я, встряхивая пальцами его мокрые волосы, и он прищуривается от летящих в лицо капель.

Том накидывает полотенце на бедра. Энергии в нем по-прежнему ноль, но я не собираюсь останавливаться. В спальне толкаю его на кровать, укладывая на чистые простыни, забираюсь следом, перекидывая ногу через его живот, и сажусь.

— Ох, Белинда… — выдыхает он.

— Что? — невинно спрашиваю я. — Еще никогда не видел меня сверху? — подтруниваю, приподнимая футболку и показывая ему живот.

Том кладет на него руку, скользя по изгибам талии и бедер. Закусив губу и тряхнув волосами, я шутливо извиваюсь, а потом снимаю одежду, оголяя грудь. Рука Тома ловко перемещается на одну из них, крепко сжимая. Наклонившись, я кусаю его за губу и оттягиваю, требовательно впиваюсь в него поцелуем, лезу языком в рот. Вопреки моим ожиданиям, Том отвечает. Воодушевившись, спускаюсь поцелуями ему на подбородок, обрисовываю губами линию челюсти, посасываю шею.

Том громко дышит, закрыв глаза. До этого мне не доводилось ласкать его, так что я только сейчас узнала, как это приятно — делать хорошо своему партнеру. Я покрываю его плечи поцелуями, спускаюсь на грудь, облизываю соски.

— Я тебя трахну, — говорю я, глядя исподлобья. — Хочешь ты этого или нет.

— Детка, боюсь, что если не захочу, не получится, — отшучивается он, жадно гладя меня по телу, но я вижу по его глазам: получится. Он хочет меня.

Проведя пальцем по мышцам его пресса, я чувствую, как волна напряжения прокатывается по его животу. Опустившись ниже, завожу ладонь за спину и освобождаю его бедра от полотенца — вставший член Тома дергается, коснувшись меня.

— Давай, малышка. Трахни меня, не стесняйся.

Закусив губу, я тянусь к своим шортам, приподнимаюсь и избавляюсь от них вместе с трусами. Возвращаясь обратно, берусь за его пульсирующий член и провожу им по влажной промежности.

— Ах… черт, — стонет Том, запрокидывая голову. Он впивается пальцами в мои бедра и просит: — Еще…

Я соскальзываю с члена, заставляя Тома посмотреть мне в глаза.

— Скажи, что любишь меня, — командую я.

— Я люблю тебя… — говорит он срывающимся голосом.

Облизнувшись, наклоняюсь к его губам.

— Скажи, как меня любишь.

Том возбужденно шепчет:

— Черт, я бы сжег весь мир ради тебя, малышка…

Распрямившись, я направляю его член ко влагалищу и покачиваю бедрами.

— Я бы отказался от всего ради тебя… — продолжает он. — Мне никто не нужен, кроме тебя…

Плавно, прочувствовав каждый дюйм, я погружаю Тома в себя. Из его горла вырывается то ли рык, то ли стон.

— Белинда, презерватив, — хриплым голосом останавливает меня Том.

— Все в порядке. — Я касаюсь его груди, неторопливо раскачиваясь взад-вперед. — Мне выписали таблетки в больнице.

Услышав мои слова, он расслабляется и толкается навстречу. Мы делаем все медленно: получаем удовольствие от каждого движения, касания, поцелуя. Мы так давно не наслаждались друг другом. Быстрый секс был бы кощунством.

Том отрывается от подушки и, сев в кровати, притягивает меня к себе. Скользит ладонями по вспотевшей спине, задевает своей грудью мою. Я обнимаю его за шею, целую, принимаю толчки и двигаю бедрами.

Мы так близко, и это так нежно, что хочется улыбаться от счастья.

— Том, я тебя люблю, — признаюсь я, не в силах сдержаться.

— Бельчонок, я тоже очень люблю тебя, — Том тесно прижимает мое тело к себе, целует в плечо, становится более резким.

Я зарываюсь руками в его влажные волосы. От объятий тяжело дышать, но именно такая близость мне и нужна: чтобы ни миллиметра не было между нашими телами, и они находились так плотно, словно мы одно целое.

Я испытываю головокружительное удовольствие, какого не было никогда — раньше все было слишком сложно: девственность, зависимость, секс без любви.

Сейчас проще. Опираясь о плечи Тома, я насаживаюсь на его член интенсивнее. Он ускоряется, выбивая из меня стоны при каждом резком проникновении. Я вдруг чувствую, что дрожу, а потом волна неожиданного наслаждения накатывает откуда-то изнутри, поднимаясь сначала к сердцу и хватая его сладостной судорогой, а потом расслабляясь и разливаясь жаром в ноги. Внутри все мучительно сжимается, и пока я кончаю, на пару секунд как будто отлетаю в другой мир.

Кажется, я громко стонала, но не помню насколько. Бессильно опустившись Тому на плечо, я чувствую, что он надрывисто дышит и не двигается. Потом опускается на подушку, потянув меня следом.

— Ты все? — тихо спрашиваю я.

Он кивает. Надо же. Мы кончили одновременно, а я даже не заметила. Наверное, так оно бывает, когда вы делаете это вместе.

Немного полежав на Томе, я перебираюсь на кровать и ложусь щекой к нему на грудь, слушая гулкое, частое сердцебиение. Он обнимает меня за холодное плечо горячей рукой. Чуть приподняв взгляд, я рассматриваю татуировки на его теле — извилистую черную змею, начинающуюся между прямых мышц пресса и заканчивающуюся посередине груди; надпись курсивом под ключицами «Be silently down»; человек с раздвоенным лицом, одно из которых плачет, а другое смеется, — справа на груди; звездные небо и полумесяц слева.

Он гладит меня по руке, чмокает в макушку. Подтянувшись к нему, целую в губы. Отрываясь, смотрю в лицо. Провожу ладонью по гладкому, выбритому подбородку, разглядываю мелкие морщинки в уголках глаз и обнаруживаю едва заметную родинку на загорелой щеке. Улыбаюсь своей находке. Том улыбается в ответ, убирая за ухо мои волосы. Он гладит меня по щеке, и я жмурюсь от удовольствия, вспоминая, какие у него шершавые, но ласковые пальцы.

— Никакой больше депрессии, Том, слышишь? — Я уверенно смотрю на него.

— Детка, я этим не управляю…

— Не управляешь, но ты делаешь недостаточно… Ты пьешь таблетки?

Том молчит, продолжая гладить меня по волосам и разглядывать их.

— Прошу, — говорит он. — Перестань так волноваться. Со мной все будет хорошо. Я прожил с этим всю жизнь. Просто прими меня таким, какой я есть, со всеми закидонами и тараканами.

— Закидоны и тараканы — это одно, а обострение — другое, — обиженно говорю я, ложась ему на грудь.

Я решаю больше не возвращаться к этой теме. Если он не хочет поднимать ее, я не буду. Раз он уверен в себе, я тоже должна быть уверена в нем.

Совсем немного полежав в кровати, я встаю и натягиваю одежду. Том корчит расстроенное лицо:

— Ты куда?

— Пить хочу, — подойдя к двери, я добавляю: — Готовься ко второму разу, старик. Я сейчас вернусь.

Том смеется, и это настоящее счастье — видеть на его лице эмоции. Уже в коридоре я слышу, как он просит принести воды и ему.

Я сбегаю по лестнице в гостиную, оттуда попадаю на кухню, где наполняю стакан водой и выпиваю. Наполняю второй, чтобы отнести наверх, но резко останавливаюсь: слышится звук поднимающегося лифта. Что за черт? Меня сковывает от ужаса. Кто мог сюда попасть? В эту квартиру лифт поднимется только по специальной ключ-карте. Неужели кто-то раздобыл ее? Грабители? Убийцы? Сумасшедшие фанаты?

Или же… мой отец? О, нет…

Поборов страх и на цыпочках пройдя в гостиную, я собираюсь крикнуть и напугать пришедшего, но голос застревает в горле. Стуча каблуками, в гостиную заходит Марта. Я чуть не задыхаюсь от увиденного.

Мое лицо явно вытягивается от удивления, а вот Марта спокойна: она оглядывает меня с ног до головы и без приветствий говорит:

— Где Том?

— Он… — Я сглатываю. — Он спит.

— Понятно, — говорит она и, скривив губы, командует: — Разбуди его. — А у меня отчего-то нет сил ей противостоять.

Со звоном в ушах я поднимаюсь в спальню. Ставлю стакан на тумбочку, сажусь на кровать. Улыбаясь, Том тянется ко мне за объятиями, но я уворачиваюсь и выдаю:

— Там Марта.

Он замирает, шокировано переспрашивая:

— Что?

— Марта пришла. Как она сюда попала?!

Подскочив с кровати, Том начинает искать во что одеться.

— У нее есть ключи, — коротко отвечает он, натягивая трусы.

— Чего?! — я поднимаюсь на ноги. — Ты прикалываешься?! А если бы я ходила голая?!

— Это условие нашего договора. Чтобы я мог видеться с Джоуи.

— Я не могу понять, что ты сделал ужасного, раз она так тебя прессует?!

Том качает головой и вылетает из комнаты. Раздраженно вздохнув и уговаривая себя просто принять происходящее, потому что эта драма с дележкой ребенка не закончится никогда, я спускаюсь вслед за Томом.

— Марта, — говорит он, как только видит ее.

— Почему ты не был у врача? — спрашивает она с таким лицом, будто от нас с Томом воняет.

Увидев настолько нескрываемое недовольство, мне становится неприятно. Том молчит. Он две недели не выходил из дома, даже не поднимался с кровати. У него депрессивный эпизод, вот почему он не был у врача.

— Ясно, — говорит Марта, разглядывая нас с Томом с ног до головы.

Пытаясь сбросить это напряжение и заодно сбежать, я направляюсь в коридор и невзначай бросаю:

— Пойду-ка я.

— Нет, останься, — жестко велит Марта, слегка повернувшись в мою сторону.

Замерев, я перевожу взгляд на Тома, но он сосредоточен исключительно на ней.

— Раз ты тут, то должна знать, что происходит.

Нервно облизнувшись и смотря себе под ноги, я подхожу ближе. Вытащив из сумки стопку бумаг, Марта опускает их на стол.

— Подписывай, — она кивает на них, обращаясь к Тому.

— Марта, иди ты! Я говорил тебе миллион раз, что не буду этого делать! — молниеносно взрывается он. — Сколько еще раз я должен повторить?! — рявкает он так громко, что я вздрагиваю.

Марта поднимает брови с выражением: «Только попробуй дернуться в мою сторону, и ты поплатишься». Я ни черта не понимаю. Что происходит и зачем тут нужна я?!

Словно прочитав мои мысли, Марта говорит:

— Белинда, посмотри документы и скажи, что ты о них думаешь. — Она протягивает бумаги мне и я, стушевавшись, неуклюже беру их в руки.

Сажусь на диван, и под взглядами этих двоих пытаюсь вчитаться и понять смысл.

— Белинда, брось это, — говорит Том, пытаясь подойти, Марта выставляет руку, и он отшатывается.

Но я уже нырнула в текст и останавливаться не собираюсь. Заголовок гласит: ЗАВЕЩАНИЕ. Я хмурюсь, ничего не понимая. У них кто-то умер, и им нужно поделить наследство? И зачем ему это подписывать?

Довольно быстро я улавливаю суть: нет, никто не умер. По крайней мере, пока. Это завещание Тома, и оно говорит о том, что после его смерти все, что он имеет сейчас, и все, что наживет в будущем, пока не находится в браке и не имеет других признанных детей, достанется Джоуи. Что все права и денежные средства, вырученные с его музыки, написанной раньше и в будущем, перейдут Джоуи. А если Том умрет до того, как заведет новую семью, Джоуи достается все без исключения. И никто другой не имеет права на это претендовать.

Пунктов договора так много, что я даже не рассчитываю прочитать их все. Посмотрев на Марту, я спрашиваю:

— Завещание? Зачем это?

Присев ко мне, Марта говорит:

— Для подстраховки.

Том молниеносно загорается:

— Ты думаешь, я сдохну? Ты хочешь, чтобы я сдох?!

— Ты болен, Том, а когда люди больны, они иногда умирают.

— Пошла вон отсюда, сука, — шипит Том, и меня словно обдает ледяной водой от такого тона.

Марта задирает голову, пытаясь сделать вид, что ее это не задело.

— Белинда, скажи, пожалуйста, разве я неправильно поступаю? Разве то, что я хочу обезопасить будущее своего ребенка, это плохо?

Она ждет ответа, но я не могу вымолвить ни слова: почему я вообще оказалась между ними двумя?

— Разве неразумно внести условия сейчас, пока с отцом все в порядке, он снова не зашел в психоз и не сотворил что-то с собой, раз уж пропускает врача и явно не отслеживает свое состояние?! — кричит Марта. — Как мне реагировать, Том?! Я же не знаю, что с тобой происходит! Понятия не имею, в каком ты сейчас состоянии! Как я могу быть уверена, что завтра ты не умрешь, и мне не придется выбивать для Джоуи то, что и так принадлежит ему?!

С Марты слетает маска надменности, и в ее глазах я вижу отчаяние и слезы.

— Со мной все в порядке, Марта! Я не могу посещать врача, когда работаю!

— Я не дура, Том! Я не прошу тебя идти к доктору, когда ты улетаешь на гастроли! Но я знаю, что ты уже несколько недель в Окленде! Я все понимаю, туры, перелеты, проблемы, но тебя и до этого не было! Я больше не могу просто сидеть и надеяться, что с тобой все хорошо!

Слезы стекают по щекам Марты, и я чувствую, как ком встает в горле. Я будто проживаю ее боль, и меня пронзают тысячи острых иголок. Я ее понимаю.

— Марта, слушай. — Увидев, что она плачет, Том переходит на спокойный тон. — Со мной все в порядке. Клянусь тебе, в порядке! Марта, я на колесах, ты же знаешь. Я не схожу с ума, принимаю лекарства! Я просто… не могу сейчас пойти к врачу. Я не могу. Это не объяснить.

Вытерев слезы, Марта качает головой.

— Ты сам-то себя слышишь? «Со мной все в порядке, но я не могу пойти к врачу». Ты издеваешься?

— Мне нужно время. Я приду, Марта, но эту чертову херню я подписывать не буду!

Марта поворачивается ко мне:

— Ты что скажешь?

Я разрываюсь между пониманием того, что Марта права и сочувствием к Тому.

— Ну… У моего отца тоже есть завещание. — Я пожимаю плечами, начав издалека. — Когда-нибудь я буду ему благодарна за то, что он его написал.

Том сжимает челюсти так, что на лбу у него выступает вена.

— Поверить не могу, — шипит он.

— Значит, так, — говорит Марта, забирая у меня бумаги и возвращаясь к своему холодному тону. — Ты сейчас это подписываешь, или я собираю все документы о том, что ты полгода не был у врача, и иду в суд с просьбой снять с тебя опеку и оформить на Уолта.

Я вспоминаю, кто такой Уолт. Ее парень. Или уже… муж? Что случилось, пока я была на реабилитации?

— Нет, Марта, ты не можешь… — Голос Тома срывается, он качает головой. — Ты не можешь так поступить!

— Ты нарушаешь уговор, Том. Мне необходимо знать о твоем состоянии, для этого ты должен ходить к врачу. Если ты не делаешь этого, я могу лишить тебя опеки. Ты знаешь все, но пользуешься моей уступчивостью. Сам довел до крайности, так что либо подписывай, либо больше не увидишь Джоуи.

Я закрываю глаза. Неправильно, с ее стороны, шантажировать его ребенком, а с его — пренебрегать обязательствами и здоровьем. Вся эта ситуация — неправильная, черт возьми. И то, что я нахожусь тут, — тоже ненормально.

Том закрывает глаза, громко дышит через рот, запускает руки в волосы и сжимает их.

— Марта, пожалуйста, я схожу к врачу, обещаю…

— Нет, Том. Хватит с меня. Подписывай, и я уйду.

Он трет ладонями лицо, потом обреченно смотрит на бумаги. Садится в кресло, Марта дает ему ручку и договор. Со всей злобой, что только в нем есть, он смотрит на нас и начинает подписывать, оставляя по автографу на каждой странице.

Когда дело закончено, Марта забирает бумаги, возвращает их в сумку и прощается. Под стук ее каблуков мы остаемся с Томом наедине. Опустив голову на руки, он явно пытается сдержать слезы. Испугавшись таких эмоций, я придвигаюсь к нему и касаюсь плеча в попытке поддержать. Резко отстранившись, Том плюется:

— Не трогай меня.

Он уходит наверх, а я остаюсь с огромным чувством вины, будто все произошедшее случилось из-за меня.

Какого черта?

Глава 25

После завершения скандала в моих ушах еще долго стоят крики Марты и Тома. Я остаюсь в гостиной, не могу уснуть, включаю телевизор и смотрю документальный фильм про животных, надеясь, что тихий монотонный звук поможет мне расслабиться.

Я испытываю ужасную тревогу от произошедшего. Первый раз я увидела, как Том и Марта разговаривают наедине. Поняла, какие они, когда не строят напоказ идеальные отношения. То, как на самом деле друг к другу относятся. Я увидела их настоящее общение, и оно повергло меня в шок.

Я, правда, думала, что они хорошо ладят, верила в ту картинку, которую они рисовали. Предполагала наличие между ними лишь небольших разногласий, но на самом деле… они буквально не выносят друг друга.

Марта предложила ему написать завещание. Это жестоко, и я могу понять, почему Том не хочет об этом думать. Он воспринял это так, будто Марта знает, что он умрет. А если кто-то настолько разочарован в тебе, что уверен в твоей смерти, — это больно. Я знаю это не понаслышке. Но Марта тоже в чем-то права: она просто боится, ситуация выйдет из-под контроля, ведь Том не выполняет свои обязательства.

Как он мог не ходить к врачу так долго? Почти все то время, пока я лечилась, пока «Нитл Граспер» писали альбом, сейчас, когда мы вернулись домой. Он говорил мне, что все в порядке, но он не был у врача больше полугода. Как он мог?

Под тревожные мысли я медленно засыпаю беспокойным сном. Меня преследуют кошмары, от которых я то и дело просыпаюсь. Мне снится мама — как она бьет меня, как я рыдаю от того, что люблю ее, но оказываюсь отвергнута. Я вижу пустоту, в которой холодно и страшно, но я не могу выбраться, ведь это моя жизнь. Плачу от безысходности, бьюсь в агонии, не знаю, куда себя деть. Сердце громко колотится в тишине, и в какой-то момент остаются только его удары и ничего больше.

Потом в моих руках появляются наркотики. Горка порошка в ладонях, я высыпаю его, и все вокруг становится красочным. Ничего не делаю, но чувствую, будто сгиб локтя жалит игла. А потом… потом внутри взрывается салют. По венам бежит счастье, и мурашки покрывают мою кожу. Я улыбаюсь, и слезы скатываются из глаз от того, как мне хорошо.

Почему так не может быть всегда? Это прекрасное состояние, но что-то портит его, поднимается со дна сознания и говорит: так не должно быть. Я не могу это чувствовать, это неправильно. Я этого не хотела! Пелена эйфории рассеивается, и на ее место приходит паника. Случилось то, чего никогда не должно было случиться. Как это произошло? Я бы никогда этого не сделала, никогда…

Чувство неотвратимости накрывает меня и поглощает. Я начинаю задыхаться и захлебываюсь слезами. Я допустила фатальную ошибку, которая будет стоить мне всего.

Я подскакиваю на диване от собственного крика. Несколько секунд нужно, чтобы понять — это был сон. Но легче не становится. Я чувствую себя так, будто на самом деле испытала приход.

Истерика нарастает. Нет, нет, нет… черт, нет! Почему?! Я все делала для того, чтобы навсегда про это забыть, никогда больше не думать, оставить далеко в прошлом…

Но мой мозг предал меня. Я не хотела вспоминать, какого это, а он напомнил и стер все мои старания. Господи, как это было хорошо и ужасно одновременно.

Рыдая, я встаю и начинаю ходить по комнате, при этом вся трясусь. Наркотики… Как же я хочу наркотики. Что же мне теперь делать с этим…

Стоп.

Стоп, Белинда, остановись. Что с тобой происходит? Ты хочешь сорваться? Да, ты этого хочешь?

Всхлипнув, я бегу к холодильнику. Мне нужно отвлечь себя, как учил Адио. Все советы будто забылись, и я действую наугад.

Дернув дверцу морозильника, я вытаскиваю одно из отделений и запускаю туда руки, зарывая их в замороженные продукты. Я все еще реву, уже потому, что становится больно, но не останавливаюсь — это отвлекает.

Сзади я слышу голос, и не могу понять, реальный он, или я его себе придумала. Потом меня обнимают сильные руки, пытаются успокоить, но я в истерике: мне приснился приход, и я сейчас сорвусь.

Боль от холода достигает своего пика, а потом резко исчезает, и меня отпускает. Слезы прекращаются, и я испуганно смотрю на свои руки, засунутые в замороженные пакеты с едой.

— Белинда, — говорит Том сбоку, и я вздрагиваю, поняв, что он обнимает меня. — Что случилось, Бельчонок?

Я вытаскиваю окаменевшие ладони на воздух и смотрю, как их колотит. Они красные и мокрые. Том берет их руками и согревает, дует теплым воздухом.

Я до сих пор не могу отойти от шока и что-то сказать.

— Что случилось? — повторяет Том. — Тебе что-то приснилось? Я слышал, как ты кричала.

Коротко кивнув, я осматриваю кухню, на полу которой сижу. Я в реальности. Все хорошо. Я справилась с наваждением. Вглядевшись в мое лицо, Том решает не ждать ответа: закрывает холодильник и поднимает меня на ноги, усаживая на диван.

Я трясусь, и он прижимает меня к себе.

— Все хорошо, милая, — успокаивает он, — все хорошо, ты в безопасности.

Кивнув и уткнувшись ему в шею, я пытаюсь выровнять дыхание. Это было ужасно. Худшее, что могло со мной случиться.

— Мне приснилось, — шепчу я дрожащим голосом, — приснилось, что я употребляю. Мне приснился приход, я чувствовала его, как наяву.

Глаза снова наполняются слезами. Том крепко обнимает, медленно покачивая из стороны в сторону, и заглядывает в глаза:

— Это был всего лишь сон, малышка, всего лишь сон.

— Да, — соглашаюсь я, но все равно хочу плакать.

За что мой собственный разум так жесток со мной? Разве я не делала все, чтобы справиться с зависимостью? Почему он решил толкнуть меня к срыву, несмотря на усилия?

Взглянув на Тома, я вспоминаю, как он кричал на Марту. Возможно, их ссора стала для меня спусковым крючком, вернув куда-то глубоко в прошлое. Выпутавшись из его объятий, я забираюсь с ногами на диван и обнимаю себя за колени.

— Кажется, меня слишком задела ваша ссора, — говорю сквозь боль.

Том прижимает пальцы к вискам.

— Прости… Ты не должна была этого видеть.

— Нет. — Я мотаю головой. — Вы не должны были так относиться друг к другу. Вы ведь делаете больно Джоуи.

Том сжимает челюсти, складывает руки в замок. Я вижу на его лице злость и сожаление одновременно.

— Я вспылил, но… Как она могла заставлять меня подписывать завещание. Что угодно, но не это. Я не собираюсь умирать, и такое отношение от нее… просто убивает.

Я касаюсь его плеча и поглаживаю.

— Тебе не понадобится завещание в ближайшее время, — устало улыбаюсь я.

Том накрывает мою ладонь своей и сжимает.

— Прости за это дерьмо.

Кивнув, опускаю глаза. Не хочу лезть в их отношения, их проблемы не должны влиять на меня. Я бы много чего могла сказать, но решаю промолчать: не хочу в это погружаться. У меня куча собственных забот, чтобы решать еще и чужие. Они взрослые люди и должны сами разобраться. А я предпочту больше об этом не думать. По крайней мере, пока мое сознание не захочет об этом напомнить.

* * *

Когда на следующий день я прихожу к Адио и рассказываю о произошедшем, он начинает возмущаться. Говорит, что проблема в Томе и в наших отношениях. Сокрушается, что знал, так и будет, наши чувства толкнут меня к срыву. Сетует о том, что мы в созависимости, а она всегда приводит к такому. Я с ним не согласна, но не спорю. Он хвалит меня, что я справилась со срывом и пришла к нему.

— Адио, что нам делать с созависимостью? — спрашиваю я, потому что искренне хочу построить с Томом нормальные отношения.

— Для начала быть здоровыми.

— Я здорова, — уверяю я его.

— А он? — Адио поднимает бровь.

Я грустно вздыхаю. Том не в худшем состоянии, но все же он не в порядке.

— Я не могу заставить его лечиться.

— Но ты думаешь, что сможешь ему помочь.

Поджав губы, смотрю на Адио. Мне ничего не надо объяснять, он и так все про меня знает.

— Это глупо, да, но… Я люблю его и ничего не могу с этим сделать.

— Деточка, позаботься о себе. Не надо ставить его потребности выше своих.

— Где заканчиваются здоровые отношения, и начинается созависимость? — говорю с горечью. — Я не понимаю, Адио! Как можно построить отношения, в которых вы не зависите друг от друга? Отношения ведь подразумевают это.

Он грустно улыбается.

— Человек — существо зависимое, — поясняет он, — от еды, от воды, от общения. Нельзя быть абсолютно свободным, это ведет лишь к тоске и одиночеству. Мы друг в друге нуждаемся. Это нормально.

Мне становится легче, ведь он подтверждает мои догадки. Быть в отношениях — это всегда зависеть от кого-то другого.

— Но зависимость не должна разрушать, — добавляет Адио. — Когда мы удовлетворяем потребности непрямым способом, тогда и начинаются проблемы.

Я нахмуриваюсь.

— Можешь объяснить?

Выдержав паузу, Адио подается вперед, чтобы быть ближе ко мне.

— Ты думаешь, чтобы тебя любили, ты должна чувствовать боль. Употреблять, быть при смерти, терпеть ужасное отношение. Тебя приучили, что боль — это любовь. Более разрушительного утверждения просто не существует.

Сглотнув, я вжимаюсь в стул. Это правда. То, что он говорит, — это ужасно, но так оно и есть.

— Том же думает, что его можно любить, только если от него зависеть. Если он будет спасать или сходить с ума, чтобы вызвать жалость и удержать. А если этого не происходит, не понимает, зачем он нужен. В этом смысле вы сложились, как пазл.

Я жалобно свожу брови. Адио раскладывает по полочкам нашу жизнь, и мне странно понимать, что на самом деле все так очевидно. Неужели мы с Томом действуем исходя из таких побуждений? В глубине души я уверена, что да, но не хочу в этом признаваться.

— Как мне все исправить? — спрашиваю я растерянно.

— Не получится исправить в одиночку, — грустно улыбается он. — Но если вы оба этого желаете, то нет причин, по которым у вас не выйдет. Не могу больше ничего тебе сказать, потому что я не часть ваших отношений. Но помни, что если один из вас не захочет, то все обречено.

Глубоко вздохнув, я благодарю Адио и решаю перевести тему. Мне нужно обсудить свою тягу к наркотикам. Кто бы мог подумать, что про зависимость мне будет говорить легче, чем про Тома. Но так оно и есть: если с первым я знаю, что делать, то со вторым — абсолютно не имею никакого понятия.

* * *

Выйдя со встречи, я сажусь в машину и открываю интернет: захожу на сайт «Нитл Граспер», чтобы увидеть расписание тура. Первые выступления в Европе, и я начинаю просматривать список стран.

Португалия, Испания, Германия, Чехия, Нидерланды, Франция, Италия, Англия, Норвегия, Швеция, Финляндия, Австрия, Бельгия, Ирландия, Шотландия…

Я листаю, листаю и листаю, все никак не достигнув конца. В некоторых странах значатся несколько городов, и я понимаю, что это лишь одна небольшая часть тура, есть еще весь остальной мир.

Если я отправлю его в одиночку, это будет означать конец отношений. Но если я поеду, все может разрушиться из-за наших неосознанных действий. Мне нужны гарантии. Я улечу с ним, только если буду знать, что он готов работать над нашими проблемами и так же, как и я, хочет их исправить.

Заведя машину, я еду домой. Том не глуп и много чего знает про эту жизнь, так что я уверена, поймет меня, но все же волнуюсь. Если он не признает проблемы, то все кончено, остальные пути в любом случае приведут к краху.

Дома Том встречает меня энергичным перемещением по гостиной, чему я сильно удивляюсь, потому что еще вчера он большую часть времени лежал в кровати и еле переставлял ноги.

— Том? — настороженно спрашиваю я.

— Белинда! — радостно восклицает он и несется ко мне, с силой обнимая и говоря: — У нас солд-аут[6] в Берлине! Спустя день после открытия продаж!

Я несколько раз моргаю. Не знаю, как реагировать, и говорю:

— Поздравляю?

— О, это будет прекрасный концерт! Я уже не могу дождаться! Нам пророчат много солд-аутов в Европе!

Том снова принимается носиться туда-обратно, но я останавливаю его:

— Я как раз хотела поговорить о туре.

Он прищуривается.

— Ты решила?

— Да, но сначала я хочу серьезно поговорить.

Напрягшись, Том расправляет плечи и спрашивает:

— О чем?

— О нас.

Я приглашаю его на диван, и мы садимся напротив друг друга.

— Скажи честно, — начинаю я. — Ты считаешь наши отношения нормальными?

Том долго молчит, потом, резко сменив радостное настроение на серьезное, говорит:

— Скажу честно. Нет.

Я киваю. Именно такой ответ я и ожидала. Хорошо, что он признает это.

— Я тоже так считаю и думаю, нам нужно над ними работать. Мы оба должны быть стабильны, осознанны и чисты.

— Я всегда согласен работать над отношениями. К чему ты это говоришь?

У меня падает камень с души. Я так хотела это услышать.

— Нужно привести твое состояние в норму, чтобы мы могли начать. Я поеду с тобой в тур, но сначала ты сходишь к врачу, а потом мы проработаем нашу созависимость.

Том хмурится.

— Ладно. Никаких проблем. Я бы сделал все это и без ультиматумов.

— Я просто подумала… вдруг тебя все устраивает.

— Белинда… — вздыхает он, взяв меня за руки. — Меня все устраивает. Ты меня устраиваешь. Но если тебе что-то не нравится, я всегда готов пойти навстречу. Очень хочу быть с тобой и сделаю ради этого что угодно.

Меня пробивает на улыбку. Немного смутившись, я обнимаю его в знак благодарности.

— Ты должен сходить к врачу.

— Обязательно, малышка.

Мы обнимаем друг друга, и я спокойна, ведь услышала то, что хотела. Я была рада снова погрузиться в отношения, поверив словам, но еще не дождавшись действий.

Если бы я знала, чем это обернется впоследствии, я бы ни за что не относилась к этому так беспечно. Если бы понимала всю серьезность ситуации, поджидавшей нас в будущем, то обратила бы внимание на то, что он делает, а не говорит. Но я любила его и хотела быть вместе. На самом деле, я не желала замечать проблемы. Мне хотелось быть счастливой и ни о чем не думать.

Глава 26

— Том… — шепчу я, пока тот покрывает поцелуями мою шею, а потом, подхватив под бедра, сажает на гримерный стол.

Чувствую, как задеваю задницей стоящие на нем предметы, и они с глухим звуком стукаются об пол. Встретившись с губами Тома, начинаю смеяться, он же, объятый лихорадочной страстью, грубо затыкает меня поцелуем. Я не против. Обвиваю его шею и пошло целую, облизнув зубы и сталкиваясь с языком. Придавив меня к зеркалу позади, Том толкается в мой рот, перехватывая инициативу. Резкий стук в дверь заставляет нас дернуться и обернуться.

— Эй, там кто-нибудь есть? — кричит женский голос из коридора. — Том, ты там? — Женщина не успокаивается, дергает за ручку, пытаясь попасть внутрь, но мы предусмотрительно закрылись. — Том, ты нужен на площадке! Том!

Не дождавшись ответа, она уходит.

— Кто это? — спрашиваю я, сдерживая смех.

— Понятия не имею, — Том снова тянется за моими губами, но я ускользаю.

Дернув его за пряжку ремня, поднимаю бровь:

— Мы должны ускориться.

По-дьявольски ухмыльнувшись, Том забирается мне под юбку и касается промежности через трусики, надавливая и массируя. Параллельно кусает в шею, вынуждая откинуть голову и застонать. Дрожащими пальцами я расстегиваю его ремень, спускаю вниз собачку ширинки, ныряю ладонью в штаны и нащупываю горячую твердую выпуклость.

Отстранившись, Том сбрасывает с себя толстовку и остается в майке. Я провожу руками по его твердым плечам, закусываю губу от наслаждения его телом. Немедля он высвобождает пульсирующий член из боксеров и, отодвинув край моих трусов, погружается внутрь до основания.

Я закатываю глаза и вздыхаю. Сжав мои бедра, Том на каждом толчке притягивает меня к себе. Я держусь за его плечи, впиваясь в кожу ногтями. Из меня вырывается стон, но стараюсь быть тише, потому что из коридора слышу чьи-то голоса.

Мы с Томом сошли с ума. Как-то так получилось, что мы трахаемся в гримерке концертного стадиона, пока «Нитл Граспер» и вся команда репетируют шоу. Перед тем как отправиться в Европу, мы выехали в Аризону, чтобы подготовить оборудование и программу для выступления. Почувствовав в стенах огромной спортивной арены дух отвязного рок-н-ролла, мы с Томом решили вести себя, как настоящие панки, и перетрахаться на всех возможных поверхностях, и не только.

— Я хочу видеть нас, — говорю я и выпускаю Тома из себя, спрыгнув с гримерного столика, разворачиваюсь.

Перед нами зеркало. Том запускает руку мне в волосы, прижимает к поверхности, заставляя выгнуться. Задирает мою юбку, и я приподнимаюсь на носочки, чтобы его член проскользнул между ягодиц и вошел внутрь.

Весь мир сужается до нашего отражения. Том впивается в мое бедро, с каждым движением толкая вперед, потом оттягивая назад. Я изучаю его лицо: взгляд опущен вниз, туда, где его плоть входит в мою. Рот приоткрыт, губы высохли из-за частого дыхания. Том прикрывает глаза и запрокидывает голову, издав гортанный стон. Его кадык дергается, и от такого соблазнительного вида я едва не кончаю. Заметив, что я смотрю на него, Том улыбается и наклоняется к моему лицу, потянув волосы на себя.

— Нравится? — спрашивает он, сбиваясь из-за толчков.

— Да… — скулю я, чувствуя, как его язык скользит по моему уху.

Том шепчет:

— Жаль, ты не видишь того, что вижу я. — И снова опускает взгляд на мою задницу.

Прикрыв глаза, я ощущаю легкую сладкую дрожь в теле. Том действует ритмично, четко, быстро. Почти идеально. Я насаживаюсь на него в ответ, усиливая толчки, и он рычит, наваливаясь на меня и опираясь рукой о зеркало.

Его торс прижимает меня к столешнице. Коснувшись грудью и щекой холодной поверхности, я отдаю себя Тому в полное пользование: позволяю грубо нажать рукой мне на поясницу, чтобы было удобнее, сделать несколько сильных, болезненных толчков, а потом кончить внутрь. Я испытываю неописуемое удовольствие, когда оказываюсь в его власти. Боль в небольшом количестве заводит, а его тяжелое тело, сдавливающее дыхание, дает ощущение максимальной близости.

Вздохнув, Том приподнимается, зарывается носом мне в макушку и целует.

— Люблю тебя, малышка, — говорит он, выпрямляясь, и натягивает штаны, звеня ремнем.

— И я тебя, Том, — сдавленно отвечаю я, пытаясь найти силы встать и привести себя в порядок.

Одевшись, Том заглядывается на мой зад. Сжав его и слегка шлепнув, улыбается:

— Твоя попка просто прелесть. Лучше прикрой ее, а то у меня снова встанет.

Посмеявшись и немного смутившись, я поправляю трусы, опускаю юбку и смотрю на себя в зеркало: волосы растрепаны, щеки красные, глаза блестят. Ко всему прочему, я глупо улыбаюсь.

— Черт, я выгляжу так, будто только что трахалась. — Хватаюсь за расческу и принимаюсь приглаживать волосы.

Том ехидничает:

— Наверное, потому что ты только что трахалась?

— Да, но никто не должен этого знать…

— Брось, никто не удивится.

Я поджимаю губы. Да, теперь все снова официально. Мы рассказали, что сошлись: просто оповестили всех и поговорили с моим отцом. Кстати, о нем…

Папа перестал со мной разговаривать. Он совсем не оценил моего решения снова быть с Томом, по-прежнему считая его виновным в моей зависимости и передозировке. Папа сказал, что не хочет его видеть, не будет заниматься туром и, закончив с этим альбомом, отойдет от дел.

Это сильно подкосило нас обоих, но в душе мы надеялись, что рано или поздно отец успокоится. В конце концов, не может же он игнорировать родную дочь до конца жизни? Когда-нибудь ему придется смириться и понять, что он ничего не может изменить.

— Том, я надену твою толстовку? — спрашиваю я, подняв ту с пола. — В зале холодно.

— А как же я? — улыбается он.

— Ты все равно будешь бегать по сцене, не замерзнешь.

Посмеявшись и поцеловав меня в висок, Том уходит на площадку. Я отправляюсь в туалет, чтобы ликвидировать все последствия нашего контакта, умываюсь, привожу одежду в порядок и выхожу в зал.

Здесь, помимо участников группы и рабочей команды, члены их семей, дети, девушки. Все приехали либо попрощаться перед туром, либо отправляются с нами. В противоположной стороне сцены я вижу Марту. Тут же отвожу взгляд потому, что она замечает меня. Неловко разворачиваюсь к площадке, смотря, как Том ходит по ней с гитарой наперевес и обсуждает с Марком и Джеффом программу концерта. Бен сзади стучит в барабаны, быстрым ритмом подгоняя весь процесс.

Даже не знаю, что мне делать, куда себя деть, чтобы не пересекаться с Мартой. После последнего происшествия мне неловко смотреть ей в глаза. Но она приехала сюда с Джоуи, чтобы тот попрощался с папой перед его долгим отъездом. Я вдруг слышу позади детский крик:

— Белинда!

Развернувшись, вижу подбегающего Джоуи. Марта кричит ему вернуться на место, но он не слушается.

— Привет, малыш, — обнимаю я его, наклонившись.

— Я скучал, — смущенно улыбнувшись, говорит он.

Присев на корточки, я беру его за руки.

— Я тоже очень скучала… Как твои дела?

— У меня теперь есть аквариум с рыбками! — восторгается он, но тут же становится грустным: — Я хотел собаку, но у меня аллергия на животных… У тебя есть аллергия на что-нибудь?

— У меня? Нет… Жаль, что с собакой не получилось.

— Ничего, мне нравится ухаживать за рыбками. У меня там есть креветка! Она вот такая скрюченная! — Он выгибает палец, пытаясь показать это, и я смеюсь.

Боковым зрением вижу, как Марта наблюдает за нами. Это некомфортно, но я не делаю ничего плохого, так что пусть смотрит сколько влезет.

— А почему ты в папиной одежде? — вдруг спрашивает малыш, и меня кидает в ледяной пот.

Сердце стучит в горле, и я сглатываю испуг, говоря:

— Мне стало холодно, он мне помог.

Джоуи пожимает плечами:

— Понятно. Мама говорит, папа всегда всем помогает.

Нервно глянув на Марту, я перевожу опасную для себя тему:

— Чем хочешь заняться? Может, поиграть во что-нибудь?

Его глаза загораются:

— Давай, я нарисую свою креветку?

— Отличная идея! — выдыхаю я с облегчением. — Сейчас найду бумагу и карандаши.

Взяв его за руку, я подхожу к одному из членов команды и прошу что-нибудь для рисования. Спустя время, помимо всех необходимых принадлежностей, нам выносят детский стол и стульчики. Посадив Джоуи и устроившись рядом на полу, я принимаюсь рисовать с ним креветок.

За занятием время летит быстро: «Нитл Граспер» отыгрывают несколько песен, составляют сет-лист, обсуждают спецэффекты. Когда мы с Джоуи вырисовываем целый подводный мир, Том спускается к нам со сцены и присаживается рядом.

— Ух ты, какие рыбы! Как ты красиво их нарисовал! — восторгается он корявыми детскими рисунками и, заметив мои, удивляется: — Ого, Белинда, не знал, что ты так хорошо рисуешь.

Я пожимаю плечами. Джоуи вытаскивает свой лучший рисунок и показывает Тому:

— Это моя креветка, пап! Я тебе про нее рассказывал.

— Офигеть, какая классная креветка! — восклицает он и принимается щекотать Джоуи. — А вот моя креветка!

Том тискает Джоуи, а тот смеется во весь голос. Потом, обняв малыша, он берет его на руки и подкидывает вверх. Я тоже смеюсь, глядя на этих двоих.

— Играть на барабанах пойдем? — спрашивает Том.

— Да, да, да! Да, пап!

Они устремляются к сцене. Вздохнув, я смотрю на рисунки рыб на столике. Тому они понравились? Взяв один из них, я думаю, что когда-то любила рисовать. Еще до того, как все полетело во тьму. Интересно, нравится ли мне это занятие настолько, чтобы связать с ним жизнь? Вероятнее всего, нет. А может, да?

Вздохнув, я кладу рисунок на место. Отправляясь в тур, я даю себе слово: я не должна раствориться в интересах Тома. Я буду искать свое предназначение. Мне нужно понять, кто я и как хочу прожить свою жизнь.

* * *

Все начинается в Лиссабоне.

Мы приземляемся там рано утром, после двенадцати часов полета в огромном самолете, все пассажиры которого — исключительно члены нашей команды.

Ступив с трапа на землю, я вдыхаю свежий теплый воздух, и он кажется совершенно другим, не таким, как в Америке.

Рядом со мной со ступенек слетает Бен, дрожащими руками вытаскивающий сигареты из кармана.

— Чертовы самолеты, а ведь когда-то в них можно было курить! — плюется он и, чиркнув зажигалкой, затягивается.

Рядом, с кислыми лицами, выстраиваются остальные курильщики — после многочасового перелета их всех ломает.

— Я еще не была в Лиссабоне, интересно, какой он, — говорю я.

Бен отмахивается, выпуская изо рта дым:

— О, даже не задумывайся, со временем все города сольются в один.

Все, кто стоит рядом, посмеиваются. Том обнимает меня, прижимая к своему боку. Щурясь от солнца, я смотрю на него снизу вверх — разглядываю растрепанные волосы, чуть отросшую щетину, черные «Рей Бены», прикрывающие глаза. Он смотрит на меня и улыбается, а я думаю, что это будет лучшее лето в моей жизни. Лето в Европе вместе с «Нитл Граспер»! О таком можно только мечтать.

Лиссабон оказывается относительно небольшим, милым и не совсем чистым городом. Наша машина пробирается по крошечным улицам, вымощенным мелкой серой плиткой, между четырехэтажных домов с оранжевыми крышами.

— Все такое потертое, старинное! — восхищаюсь я, вглядываясь в окно автомобиля, пока «Нитл Граспер» на жеребьевке решают, кто в каких автобусах будет жить.

Буквально в миллиметре от нашей машины проходит миниатюрный желтый трамвайчик, зацепившийся усами за электролинии и стучащий колесами. У меня округляются глаза.

— Он чуть не задел нас! — кричу и тереблю Тома за плечо, но он слишком увлечен обсуждением нашего будущего жилья, чтобы что-то заметить.

Вслушавшись в разговор, я понимаю, что делить автобус нам придется с Марком, его женой Мэнди и двумя их детьми. Поскольку мы с Томом заявили о своей тотальной трезвости (чем, разумеется, вызвали у всех смех), автобус для тусовок решили оставить Бену и Джеффу.

Из города в город мы будем двигаться большим кортежем из нескольких машин с охраной, жилыми автобусами и грузовиками с оборудованием, а ночевать в отелях. Сегодня в Лиссабоне предстоит подготовка к длительной поездке по Европе, а завтра «Нитл Граспер» сыграют концерт.

Достав телефон и приоткрыв окно машины, я снимаю разноцветные дома с цветами на открытых балконах. Хочу выложить в соцсети, но вспоминаю о реакции, что последует после: стоит напомнить о себе, и люди сходят с ума.

Но, черт возьми, почему я должна скрываться? Почему Том, выходя в соцсети и анонсируя тур, должен делать вид, что ничего не произошло?

Почему, выбирая друг друга, мы должны оглядываться на других людей? Плюнув на все, я выкладываю видеозапись в истории. Недолго думая, окликаю Тома, чтобы сделать забавное селфи.

Потом под его нахмуренным взглядом добавляю эту фотографию для поста и пишу: «Тур. Как это начиналось».

— Детка, ты уверена, что хочешь это выложить? — Том заглядывает в экран моего телефона.

Я пожимаю плечами.

— Да. Почему нет?

— Стоит ли сейчас давать всем повод снова накинуться на нас?

Повернувшись к нему, внимательно смотрю в глаза:

— Слушай, все закончилось. Если кто-то считает тебя педофилом — пусть делает это дальше, но я не позволю, чтобы их мнение влияло на наши отношения. Я не хочу скрываться, ведь все равно узнают, что я с тобой.

Том поджимает губы, всем видом показывая несогласие, но ничего не говорит. Меня это настораживает, но я решаю не обращать внимание и просто выложить фотографию.

Все, наконец-то, отстали от нас, и мы вместе. Любим друг друга, наслаждаемся, путешествуем, проживаем лучший период в отношениях. Я не хочу думать о людях в интернете.

— Лиссабон, я не слышу вас! — кричит Том в микрофон, и зал оглушительно взрывается.

Том выжимает из гитары рев, вступают барабаны, и подключаются остальные инструменты. Начинается песня, звук на стадионе настолько громкий, что у меня закладывает уши.

Я за кулисами, смотрю выступление, выглядывая из-за оборудования. Том, играющий на гитаре и буквально летающий по сцене, выглядит, словно бог.

Он невероятно харизматичный, пластичный, все его движения плавные и отточенные. Я смотрю на полный зал людей, на огромное количество его молодых фанаток, возможно, не сильно отличающихся от меня, и чувствую раздражение. А еще ревность и желание, чтобы он был только мой. Восхищенные взгляды фанатов приводят меня в бешенство, а наслаждающийся ими Том кажется заигрывающим со всем залом.

Зажмурившись, я стараюсь успокоиться. Однажды со мной такое уже случалось и ни к чему хорошему не привело. Лучше мне не видеть всего этого.

Развернувшись, я ухожу глубоко в кулисы, оттуда попадаю в технический коридор. Под стук глухих барабанов, доносящихся из зала, прохожу мимо концертных рабочих и вижу дверь в гримерную. Открыв ее, сталкиваюсь с Мэнди, пытающейся накормить своих детей, Френка и Фиби.

— Чем-то помочь? — незамедлительно спрашиваю я.

Она вымученно улыбается:

— О, нет, не стоит. Все в порядке.

Я смотрю на ее бешеных детей, бегающих по комнате и разбрасывающих еду в разные стороны, и думаю, что совсем не все в порядке. Желая отвлечься от ревности, которая медленно и больно сжирает, я все-таки помогаю: ловлю под ногами Френка и поднимаю на руки.

— Эй, ты, — говорю я, шутливо нахмурившись. — Да, ты! Неужели не знаешь, что еду надо есть, а не играть с ней?

— Я не хочу-у-у-у есть! — Извивается мелкий, вынуждая меня крепче сжать хватку. — Я хочу игра-а-а-ать!

— Ладно, давай вместе поиграем, а когда устанем, пойдем есть.

Мэнди, услышав мои слова, опасливо качает головой, но сделать уже ничего не может: Френк спрыгивает с моих рук и тараторит про то, во что мы будем играть. Фиби подбегает и начинает спорить с ним, Мэнди пытается их успокоить. В этом галдеже мы еле выбираем игру, и двое сорванцов решают, что я буду водить. Мэнди тоже приходится присоединиться: следить, чтобы никто из них не покалечился.

Играем мы в «Жмурки». Завязав мне глаза и раскрутив, троица бросается врассыпную, а я безуспешно пытаюсь поймать их, вслушиваясь в хлопки рук.

Через два часа различных игр и уговоров поесть, дети устают и засыпают прямо на диване в гримерке. Укрыв их пледом и закрыв дверь, мы с Мэнди уходим в другую комнату. Прислушавшись, какие песни играют на сцене, я понимаю, что концерт подходит к концу и скоро «Нитл Граспер» уйдут со сцены. Устало плюхнувшись в кресло, Мэнди говорит:

— Просто не понимаю, откуда у них столько энергии…

Я усмехаюсь, усевшись рядом с ней.

— Да, они очень активные. Вот Джоуи не такой.

Я моментально кусаю себя за язык из-за сказанного. Не к месту с подругой Марты говорить об их с Томом ребенке.

— Да, Джоуи, по сравнению с моими, очень спокойный, — без каких-либо неловкостей отвечает она. — Просто ангел.

Мэнди посмеивается, глядя на меня, и я улыбаюсь. Она нормально ко мне относится или мне показалось? Марте я точно не нравлюсь, особенно когда контактирую с Джоуи. Я думала, что с Мэнди будет также, но похоже, что нет.

— Как у тебя дела? — спрашивает она. — На вас с Томом столько свалилось.

Задумавшись, я решаю, насколько могу быть с ней откровенна. Прикинув, что нам еще как минимум три месяца придется сосуществовать бок о бок, говорю:

— Да, очень тяжело. Со мной все в порядке, а вот Том, кажется, все еще переживает.

— Марк сказал, в интернете до сих пор его обсуждают.

— Ага. Каждый день пишут комментарии, — подтверждаю я.

— Никак не могу поверить, что от них так легко все отвернулись. Мы с Марком были уверены, что альбом возьмет Грэмми, а нас взяли и просто прокатили, — Мэнди вздыхает.

Мы сидим в тишине, пока я пытаюсь набраться смелости и задать ей вопрос.

— Слушай, Мэнди… — начинаю я, глядя на нее, — как ты не ревнуешь Марка к фанаткам?

Она вздергивает брови.

— С чего вдруг? — отвечает она. — Он к ним не имеет отношения.

Я сжимаю пальцы, признаваясь:

— Я просто… Каждый раз, когда вижу их влюбленные взгляды… Начинаю злиться и чувствую, будто они хотят у меня его отнять.

Мэнди сочувствующе улыбается.

— Ну, это неотъемлемая часть их работы — влюбленные фанатки. Ты должна это понимать. И вообще, что у тебя с самооценкой, раз ты переживаешь, что какие-то неизвестные люди окажутся лучше тебя?

Я закусываю губу. Действительно, я не настолько самоуверенна, чтобы считать себя лучше остальных.

— Я бы на твоем месте расслабилась, — успокаивает она. — «Нитл Граспер» не сближаются с фанатками — это их правило. А Том так вообще не подпускает к себе людей.

Согласно киваю. Да, нужно успокоиться. Мы многое прошли, стали очень близки. Он меня любит, а это просто его работа.

Дверь в гримерную распахивается, и к нам заваливаются все члены группы. В зале стоит ор, музыка стихла — концерт закончился.

— Черт возьми, вы это видели?! — кричит разгоряченный Том. — Это было грандиозно!

— Лиссабон разорвал! — поддакивает Марк.

Бен тут же начинает скидывать с себя мокрую от пота одежду.

— Я чуть не обоссался от восторга!

Мэнди зажимает нос:

— Ну и воняет же от вас!

Ребята начинают гоготать и обсуждать концерт. Мы с Мэнди решаем сходить к детям, но Том ловит меня на выходе из гримерки. Не стесняясь, он вжимается в меня при всех. Наклонившись ближе, берет за запястье и тихо говорит:

— Черт, малышка, у меня встал.

Пропустив удар сердца, я принюхиваюсь. Поняв это, Том незамедлительно отстраняется, но я хватаю его за майку и притягиваю обратно. Учуяв в дыхании неприятный сладковатый запах, говорю:

— Ты что, пил?!

Он невинно склоняет голову.

— Совсем немного, все под контролем…

— Черт, когда ты успел?! — выкрикиваю я, привлекая внимание остальных.

— Белинда, сегодня первый концерт, сегодня можно, — пошатывается Том, и я понимаю, что выпил он прилично.

— Нет, нельзя! Ты обещал! Это было мое условие, а ты нарушаешь его при первой же возможности!

Парни в гримерке смотрят на меня, Бен присвистывает. Оглядев их захмелевшие лица, я догадываюсь, что они напились во время концерта.

— Белинда, все ведь в порядке, — с нажимом говорит Том. — Я не нажрался, стою на ногах, ничего не случилось оттого, что я немного выпил.

Он пытается взять меня за руки, но я резко сбрасываю их.

— Нельзя пить, когда ты алкоголик! — вскрикиваю я.

Том моргает.

— Чего? Алкоголик? Ты считаешь меня алкоголиком?! — повышает он голос.

Я сглатываю, не решаясь это повторить.

— Ты, мать твою, обещал не пить! — взрываюсь я, толкая его в грудь. — Плевать, кто ты, просто не должен был напиваться! Ты мне обещал!

Том пытается заключить меня в свои объятия, что-то сказать, но я в истерике. Вырвавшись из его рук, я слышу вслед:

— Да к черту! — и понимаю, что Том не пошел за мной.

От этого хочется разрыдаться, но я держусь. Выглядывающая из соседней гримерки Мэнди хватает меня за руку:

— Ты чего?

— Все в порядке, — выкручиваюсь я и устремляюсь к выходу из стадиона.

На улице я сталкиваюсь с темнотой и кучкой фанатов, которые уже успели выбраться из зала и прибежать к заднему ходу. Охрана, выставленная у дверей, создает для меня проход и ведет к автобусу. Но, по сути, я бы справилась и сама: этим людям я совсем не интересна.

Фанаты даже не смотрят на меня, как будто вообще не знают, кто я. Тут не так, как в Америке, где у меня просили автографы и фото просто потому, что я девушка Тома. Здесь я никто.

Встав у входа в автобус, я прошу у водителя закурить, и он любезно делится сигаретой. «Нитл Граспер» выходят немногим позже, и своим появлением порождают крики и давку. Охранники выстраивают людей по двум сторонам от парней, и те начинают расписываться и фотографироваться.

Каждая девочка смотрит огромными глазами на Тома и умоляет его с ней обняться, и он не отказывает. От злости я прокручиваю недотлевший окурок между пальцами и обжигаюсь. Хочу их всех прибить. И его тоже, чтобы никогда больше никого не обнимал, кроме меня и Джоуи.

Некоторые объятия затягиваются надолго, потому что девушки не хотят отпускать его, а Том не делает этого первым. Остальных тоже обнимают, но не так долго, как его. Мое лицо горит, в горле встает ком, хочется закричать и кинуться в драку. Я сдерживаюсь, сжав зубы и чувствуя дрожь во всем теле.

«Нитл Граспер» довольно долго общаются с фанатами, благодарят их за концерт и поддержку, те в ответ восторгаются группой. Когда парни заканчивают, то к автобусу вслед за ними тянется целая очередь из девушек. Подойдя ко мне, Том обнимает и прижимает к себе, я утыкаюсь носом ему в грудь и сжимаю футболку пальцами. Наверное, он увидел, как я выгляжу, и решил успокоить. Но, черт возьми, мне все равно хреново.

Перед нами встает охранник, чтобы отогнать лишних людей, дать возможность зайти в автобус. Мы поднимаемся внутрь, за нами — Джефф и Марк, а Бен останавливается на ступеньках.

— Девочки, кто едет с нами? — кричит он фанаткам. — Только те, кому есть восемнадцать! Показывайте на входе паспорт.

Бен хлопает охранника по плечу, негласно передавая свои полномочия, и залетает к нам. Черт подери. Это автобус для тусовок.

Глава 27

Музыка гремит на полную катушку, и мы несемся из Лиссабона в следующий пункт — Мадрид.

В автобусе два этажа — на втором спальные места, на первом — кухня и зона отдыха. Помещение просторное, но сейчас места мало — сюда набились все, кто захотел «отдохнуть» и отметить начало тура.

Мы с Томом — на одном из диванов, которые тянутся по обеим сторонам автобуса. В одной руке у него зажженная сигарета, во второй — той, которой он обнимает меня, — бутылка пива.

Я ничего не смогла сделать.

«Это просто пиво, Белинда».

«Перестань на меня так смотреть».

«Я не напиваюсь, не преувеличивай».

«Не надо меня контролировать».

Но я контролирую, иначе бы уже ушла. Я просто боюсь, вдруг что-то случится.

Бен, развалившийся рядом с нами, пьяно перекрикивает музыку:

— Мне срочно нужен ребенок!

— Чувак, он тебе не нужен, — мотает головой Том. — Честное слово, просто поверь.

— Во-первых, мне интересно, как он будет выглядеть. А во-вторых, ну какая рок-звезда без детей? У тебя есть ребенок, — он показывает на Тома. — У Марка целых два. Джефф… да пофиг на Джеффа! Мне нужен ребенок.

— А ребенку не нужен ты, — угрюмо отвечает Джефф, проходящий мимо нас, и Бен звонко шлепает его по заду.

— У Мика Джаггера восемь детей! — Бен смотрит на нас. — Сколько ему сейчас?

Том, затягиваясь, пожимает плечами.

— Почти сто? — предполагает он.

— Вот именно! — Бен подпрыгивает на месте, и сидящая рядом с ним девушка убирает ноги с его колен. — Знаешь, как зовут последнего ребенка Мика Джаггера? — спрашивает он у меня.

Я неловко говорю:

— Ну… нет.

— Восемь. Охрененно, правда? Восемь детей, и последнего зовут Восемь. Это же офигенное имя — Восемь. Вот я хочу также. Только не восемь, а девять. Девять детей, и последнего зовут Девять.

— Почему девять, почему сразу не десять? — спрашиваю я.

— И, правда. Десять еще круче. Черт, мне надо уже начинать, чтобы успеть к семидесяти. Или во сколько там перестает стоять член?

Все вокруг смеются. Девушка, сидящая рядом с Беном, встает, наливает текилу и дает ему рюмку. Выпив и закусив, они начинают целоваться, и чем дольше это происходит, тем более развязным становится поцелуй.

Не желая на это смотреть, я убираю руки Тома, встаю и подхожу к небольшой раковине, чтобы налить воды. По всей поверхности небольшой кухни разбросаны пачки от чипсов и банки из-под пива. От духоты в салоне у меня начинает кружиться голова.

Протиснувшись через узкий коридор, я направляюсь в конец автобуса — там есть небольшая комнатка, отделенная перегородкой, и я надеюсь, она свободна.

Если честно, я просто устала здесь находиться и хочу побыть в тишине. Дернув дверь, я чувствую, как у меня немеют ноги от увиденной картины.

Склонившись над небольшим диванчиком и опершись о него коленом, стоит девушка с задранной юбкой. Над ней нависает парень — один из наших звукорежиссеров — со спущенными штанами и голой задницей. Они оборачиваются, услышав звук двери, и ровно в тот же момент я закрываю ее обратно.

Твою мать.

Твою мать.

Твою мать.

Резко развернувшись, я в кого-то врезаюсь. Подняв взгляд, вижу Тома. Он ухмыляется и спрашивает:

— Занято?

Я закатываю глаза. Опершись рукой о стену у моей головы, Том прижимает меня к себе.

— Жаль, иначе бы я с тобой уединился, — шепчет он на ухо.

— Перестань. — Я отворачиваюсь, надавливая на его плечи.

— Знаешь, как невыносимо постоянно испытывать сексуальное напряжение рядом с тобой?

Я исподлобья смотрю на него, сильно смущаясь, ведь эти слова может кто-то услышать. Взяв мою руку и потянув вниз, он говорит:

— Потрогай меня, проверь.

— Том, ты пьян.

— Давай, Белинда.

Он кладет мою ладонь между своих ног и принимается гладить. Его джинсы натянуты так, будто сейчас порвутся, член под ними тверже металла. Тихо застонав в ухо, Том целует меня в шею.

— Том, тут куча людей…

Вопреки своим возражениям, я перехватываю инициативу и трогаю его, нежно сжимая и медленно разжимая.

— Всем плевать… — шепчет он и засовывает свой язык мне в рот.

Облизнув небо, Том отстраняется и резко разворачивает меня. Прижавшись грудью и бедрами к спине, гладит меня по груди, запуская руки под одежду.

Захватив сосок, он прокручивает его между пальцами. Я выгибаю спину и прикрываю глаза, откинув голову Тому на плечо. Наигравшись с одной грудью, он переходит к другой.

Рассудок мутнеет, и я забываю о том, где мы находимся. Качнувшись вперед, Том имитирует поступательные движения. Добравшись до моей ширинки, дергает пуговицу и спускает замок.

Я тихо постанываю, когда он целует меня за ухом и двигает бедрами вперед-назад, явно заводясь еще больше. Его пальцы находят край моих трусов и проскальзывают ниже.

Коснувшись слизистой, он нежно выводит по ней круги. Застонав, я приоткрываю глаза: сначала все рябит, закручиваясь по спирали, но потом зрение восстанавливается.

Я вижу автобус. Людей, смеющихся и выпивающих совсем рядом с нами. Вижу Бена, по-прежнему сидящего на одном из диванов. Девушка, которая была с ним, теперь стоит между его ног на коленях. Расстегнув штаны, она склоняет над его ширинкой голову.

Так, стоп.

Я дергаюсь, оторвавшись от Тома и убрав его руку. Он тяжело дышит и не осознает, почему все прекратилось. Оглянувшись и увидев происходящее, ничего не может сказать: видимо, понимает, что переборщил.

Вытерев губы и застегнувшись, я прохожу через зону отдыха в кабину к водителю, стараясь не смотреть, как какая-то девчонка отсасывает Бену.

Боже, я в Содоме.

Попросив водителя связаться с остальными машинами и остановить колонну, направляюсь на выход, вытаскивая Тома за собой.

— Хватит на сегодня вечеринок, — нервно говорю я, оказавшись на темной трассе.

— Тебе же понравилось, — усмехается Том, следуя за мной по пятам, пока я ищу нужный автобус.

Сжав зубы, стучу по стеклу водителю, и нам открывают. В этом автобусе две жилые зоны: одна побольше на нижнем этаже — она ушла Марку и Мэнди с детьми, а вторая, наверху, досталась нам с Томом.

Аккуратно пройдя к лестнице, чтобы никого не разбудить, мы поднимаемся по ней, но на последней ступеньке Том, как назло, спотыкается и съезжает вниз, устроив сильный грохот. Чертыхнувшись, он с усилием поднимается наверх.

Когда оказывается рядом, то вжимается в меня.

— Закончим? — шепчет он на ухо.

— Только тихо, — киваю я.

Скинув футболку, джинсы и трусы, я ложусь на кровать, видя, что Том тоже разделся. Оказавшись сверху, он переворачивает меня на живот и осыпает поцелуями лопатки. Влажным кончиком языка спускается по позвоночнику вниз, к копчику и ягодицам. Я дрожу, кусаю губы до боли. Он целует одну ягодицу, вторую и вдруг кусает, отчего я громко вскрикиваю.

— Том, ты с ума сошел?! — шепчу я, оборачиваясь к нему.

Ехидно улыбаясь, он прикладывает палец к губам, напоминая о тишине:

— Тсс.

Я падаю головой обратно в подушку. Сумасшедший! Том продолжает гладить и целовать меня, а потом нависает сверху и прижимает руки над головой к кровати. Запустив ладонь между моих ног, он плавно вводит в меня пальцы.

— Том… — вырывается у меня из горла.

Он играет со мной внутри, перебирая точки удовольствия, словно струны на гитаре. Вытащив пальцы, меняет их на член, резко и на всю длину входя в меня. Дернувшись, я сдерживаю крик и сжимаю кулаки. Нажав на мои руки, сильными движениями Том вдавливает меня в матрас, сбивая дыхание. Выдернув одно запястье из его хватки, я слегка сгибаю колени и приподнимаюсь, чтобы коснуться себя между ног.

Лаская себя, я подстраиваюсь под его движения. Мне приятно, его член сладостно скользит внутри, вызывая приятную дрожь.

Том, словно дикий, кусает меня за ухо и ускоряется. Я слышу его тихие стоны, и тоже становлюсь быстрее. В один момент внутри меня будто сжимается спираль, а потом резко разжимается обратно. От оргазма стискиваю простынь, непроизвольно сжимаю член Тома своими стенками и топлю стон в подушке. Том рычит, резко подавшись вперед и замерев. Его член внутри несколько раз дергается и расслабляется.

С тяжелым вздохом он опускается на кровать рядом. Повернув голову, я смотрю на него сквозь темноту. Твою мать, Том. Во что ты меня втянул.

* * *

Меня будят крики детей Мэнди и Марка, доносящиеся с первого этажа. С трудом разлепив глаза, я пытаюсь подвинуться, но обнаруживаю себя прижатой телом Тома к кровати. У меня затекли обе руки, и болит спина. Похоже, он лежал на мне всю ночь. Предприняв несколько попыток разбудить его, я скидываю Тома с себя и слышу жалобной стон. Он натягивает на голову подушку, чтобы посторонние звуки не мешали спать.

Взяв телефон, смотрю на время. Восемь утра. Если учесть, что вернулись мы поздно ночью, то проспали часа четыре, не больше. Я вздыхаю и обхватываю руками раскалывающуюся голову.

Такое ощущение, что я тоже вчера напилась, иначе почему так плохо себя чувствую? Глянув в «Гугл карты», вижу, что мы уже вблизи Мадрида.

— Том, — толкаю его в бок, он мычит. — Просыпайся, скоро приедем.

Он прижимает подушку к голове плотнее. Ладно, пусть лежит. Встав, нахожу вчерашние вещи и одеваюсь. Когда собираюсь спуститься, Том подает хриплый голос:

— Принеси воды, пожалуйста.

— Хорошо, — усмехаюсь я.

Сойдя с лестницы, я здороваюсь с Марком и Мэнди, стыдливо опуская глаза. Надеюсь, они не слышали того, что мы с Томом делали ночью…

Умывшись и вернувшись с бутылкой воды наверх, я тормошу Тома за плечо. Со стоном оторвав себя от кровати, он хватает бутылку и выпивает половину за раз.

— Ты нажрался вчера, — говорю я недовольно.

— Нет.

— Ты укусил меня за зад!

Поморгав, Том осознает то, что сделал, и идет на попятную:

— Ладно, я нажрался.

Сев рядом с ним, я скрещиваю руки на груди.

— Ты не держишь обещание.

Том вздыхает и подползает ко мне, вжимаясь лбом в плечо.

— Прости, малышка. Больше не повторится.

Я кривлю губами. Нет оснований ему верить, но я предпочитаю не думать об этом и довериться.

— Ладно, — говорю я, погладив его по голове.

Том ложится на кровать, продолжая страдать от похмелья. Сегодня вечером у нас еще один концерт, и по приезду мы сразу отправляемся на саундчек. Найдя в одной из гримерных душ, я, наконец-то, смываю с себя вчерашнюю грязь.

В турах всегда происходит пьянство и разврат, я знаю это, но… Раньше, когда я ездила на концерты «Нитл Граспер» с отцом и матерью, я видела лишь малую часть этого безумия, от остального меня ограждали. Отчасти поэтому вчерашняя вечеринка повергла меня в шок. Я бывала и в более злачных местах, чем автобус Бена и Джеффа, но даже в притонах не происходит ничего подобного.

Я не хочу посещать такие мероприятия, и тем более не хочу, чтобы их посещал Том. Не могу видеть, как кто-то кого-то трахает, или кто-то кому-то сосет. Особенно невыносимо видеть, как это делают мои знакомые. Бен на диване с девушкой в ногах теперь будет сниться мне в кошмарах.

Моя новая жизнь исключает походы на такие тусовки, но Том… Он по-прежнему остается по ту сторону трезвости. Что бы он ни говорил, не признает своей проблемы, а без этого излечение невозможно.

Я это знаю на собственном опыте, но все равно продолжаю верить, что у Тома получится. Продолжаю договариваться с собой о том, что все в порядке, ведь он не напился до беспамятства и был в состоянии себя контролировать.

Я люблю Тома и не признаю, что он причиняет мне боль. Как и говорил Адио, любовь и боль для меня равнозначны. Я знаю последствия, но предпочитаю думать, что нас это точно не коснется.

Глава 28

Тур — это тяжело. Переезжать с места на место, постоянно находиться в пути и почти каждый день играть концерты для огромных стадионов — испытание не для слабых. В таких условиях от усталости можно сойти с ума, и я отчасти понимаю, почему «Нитл Граспер» борются с ней алкоголем, но… С этим нужно быть осторожным. Нельзя вводить это в привычку.

Отыграв концерт в Мадриде, мы уезжаем в Барселону. Здесь по расписанию свободный день. Пока все тихо отдыхают в гостинице, Том находит возможность съездить к своему любимому татуировщику. Я, конечно, еду с ним.

По пути мы останавливаемся в нескольких местах — в том числе у Саграды Фамилии, огромного католического храма, четыре темных пика которого тянутся высоко в небо и цепляют шпилями облака. Храм удивляет меня, потому что выглядит так, будто вырос из-под земли и является творением природы, а не человеческих рук. Будто камень сам поднялся из недр, а религиозные мотивы, выточенные на стенах, — его естественное продолжение. Сфотографировавшись рядом с ним, мы с Томом отправляемся в тату-салон.

Это оказывается подвальное, но довольно большое помещение на одной из маленьких улочек Барселоны. Тома встречают как старого друга. Из его разговора с Давидом — тем самым татуировщиком, которым оказывается худой парень с густой бородой, — я понимаю, что у Тома нет идей для новой татуировки, и он просто хочет перекрыть старую. Прогуливаясь по салону и разглядывая фотографии работ на стенах, я вдруг загораюсь очередной импульсивной идеей.

Растянувшись в хитрой улыбке, подбегаю к Тому и говорю:

— Том, я хочу сделать татуировку!

Он поднимает брови.

— Ты это только что придумала?

Я довольно киваю. Он смеется.

— Давид? — спрашивает он у парня.

— Без проблем, сейчас позову свою коллегу.

Я начинаю смеяться от радости. Чувство щекочущего предвкушения наполняет желудок. Я не планировала, но все же предполагала, что рано или поздно что-нибудь набью. У моего отца есть татуировки, у Тома и у всего окружения. Почему бы не сделать это сейчас, в Испании, и вместе со своим любимым?

Взяв меня за руку, Том говорит:

— Ты уже знаешь, что хочешь?

Я становлюсь загадочной:

— Есть у меня одна идея… — Я закусываю губу. — Увидишь, когда все будет готово.

Он улыбается:

— Ладно. Только не надо набивать мое имя.

— Ты слишком высокого о себе мнения, — шутливо фыркаю я.

Давид приводит девушку — Марию, с которой мы идем в соседнюю комнату, и я рассказываю ей, что хочу, показывая пример из интернета. Мария тут же рисует эскиз и прикидывает, как он будет располагаться на теле.

Местом для рисунка я выбираю внутреннюю сторону руки, хотя какое-то время думаю о бедрах и перекрытии шрамов на них, но решаю оставить это для более осознанного подхода.

Надев перчатки, мастер проводит необходимую обработку, переводит эскиз на мои предплечья и берется за машинку. Я очень волнуюсь, но в то же время мне не терпится начать. Поднеся жужжащую иглу к моей коже, Мария проводит первую линию и смотрит, оценивая реакцию. Я улыбаюсь и киваю, чтобы она продолжала. Это совсем не больно, похоже на ощущение от укуса или царапины, только не мимолетное, а продолжительное. Я терпела и не такую боль, так что это даже относительно приятно.

На правую руку у нас уходит час, на левую — чуть меньше. Мы не делаем перерывов, потому что я хочу как можно скорее прибежать к Тому и показать результат. Когда заканчиваем, я не могу усидеть на месте и сразу после того, как Мария закрывает мои руки пленкой, срываюсь в соседний кабинет.

Чуть приоткрыв дверь и заглянув внутрь, загадочно говорю:

— Мы закончили, а вы?

Том с интересом оглядывает меня:

— Осталось чуть-чуть. Заходи.

Улыбаясь, я приближаюсь к нему, но руки прижимаю к себе так, чтобы он видел только тыльную сторону. Тому делают татуировку на бицепсе, и, вглядевшись, я понимаю, что перекрывает он имя — Марта.

Ох.

Какая неожиданно хорошая новость.

Вместо ее имени у него на руке теперь большая синяя роза, опутанная змеей. Красиво. Том дает мастеру отмашку на перерыв и обращается ко мне:

— Показывай.

Не сдерживая улыбки, я выпрямляю руки и свожу их вместе.

Том хмурится, а потом смеется. Мои татуировки простые, но в то же время много значат: на одном предплечье кот Том, а на втором — мышь Джерри. Том тянется за Джерри, но тот насмешливо убегает от него, никак не позволяя себя поймать. Однажды я сравнила нас с ними и по реакции Тома вижу, что он помнит это.

— Это ты, — киваю на кота. — А это я, — на мышь.

— Черт, Бельчонок, иди сюда, — он берет меня за запястья, притягивая к себе, и целует.

Улыбнувшись ему, я отвечаю, прижимаясь, и аккуратно обнимаю за шею, чтобы не надавливать на тату. Мы долго целуемся, и я до боли в сердце люблю его в этот момент, а он также сильно любит меня. Я чувствую его отношение в твердых, уверенных руках, которые держат так крепко, будто хотят впечатать меня в себя. Прервав поцелуй и заглянув мне в глаза, Том говорит:

— Ты больше от меня никуда не убежишь.

Я ухмыляюсь, делая вид, что это я решаю, бегать мне или нет, но на самом деле соглашаюсь с ним. С силой сжав его в объятиях, говорю:

— Я люблю тебя.

— И я тебя, Бельчонок, — тихо отзывается Том.

* * *

Я внимательно наблюдаю, как Давид заканчивает Тому татуировку, как аккуратно выводит линии, работая машинкой. Закончив и обмотав рисунок пленкой, он спрашивает меня:

— Хочешь попробовать?

— Попробовать? — удивляюсь я. — Да, конечно! Но как?

Давид рассказывает о существовании искусственной кожи специально для тренировок тату-мастеров, даже достает и показывает ее, уже полностью готовый отдать в работу, но неожиданно в диалог вступает Том:

— Можешь попробовать на мне.

— С ума сошел? — смеюсь я. — А если у меня дернется рука?

Он сводит брови:

— Ну и что?

Я отставляю шутки в сторону:

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

Поморгав от удивления, я несколько секунд прихожу в себя от такого предложения. Сквозь волнение и мандраж от осознания ответственности, говорю:

— Но я не знаю, что…

— Да что угодно, — отмахивается Том. — Давай, Белинда, не бойся. Ты хорошо рисуешь, я видел.

Сглотнув, я все же решаюсь попробовать. Просто не могу упустить возможность оставить на Томе след! Даже если я умру от страха, когда буду делать это, я должна.

Говорю Давиду, что готова. Он рассказывает, как делать эскиз, как переносить его на кожу, какие меры безопасности нужно соблюдать. Приступив к подготовке, я старательно вывожу на бумаге красивыми буквами: «I Love You». Рисовать все же не решаюсь — для начала надо попробовать что-то простое.

Том доволен и тоже воодушевлен. Ему нравится эскиз, хотя, я думаю, что даже если бы тот был ужасен, Том не подал бы виду. Дело ведь не в том, как я это сделаю, а в том, что я вообще это сделаю. Прежде всего, это эмоции.

Выбирая место, я сначала думаю о плече, но потом предлагаю шею — там, у Тома, татуировок нет, он предлагает сделать ее у самого основания над плечом. Это довольно заметное место, но перенося эскиз на кожу, мы уже просто веселимся и не думаем об этом. Объяснив, как держать машинку, Давид включает ее, и я дергаюсь, когда та начинает вибрировать.

— Она не вылетит у меня из руки, когда я нажму? — опасливо спрашиваю я.

Посмеиваясь, Давид говорит:

— Не знаю, держи крепко.

Том нервно хихикает. Мастер рассказывает в последний раз: сильно не давить, машинку держать под углом в девяносто градусов, не рисовать сплошными линиями, убирать излишки краски.

Сделав глубокий вдох для успокоения, я аккуратно прислоняю иглу к коже Тома и провожу первую линию. Смахнув краску салфеткой, оцениваю свою работу: сойдет.

— Отлично, продолжай, пока рука не устала, — командует Давид.

Облизнув верхнюю губу, я вырисовываю линии дальше и понимаю, что мне нравится. Это занятие увлекает меня и к тому же оказывается не настолько сложным, как кажется на первый взгляд. Том терпеливо ждет, стойко вынося все неудобства, связанные с моим непрофессионализмом.

Выведя последнюю букву, я оцениваю работу целиком и добавляю пару штрихов. Мне нравится, как получилось. Просто красивая надпись, гласящая о моей любви к нему. Приятно видеть это на его коже. Выключив и отложив машинку, я говорю, улыбаясь:

— Теперь у тебя есть татуировка на шее! Поздравляю!

Давид дает Тому зеркало, и тот внимательно рассматривает рисунок.

— Детка, ты настоящий талант, — то ли серьезно, то ли шутя, говорит он.

— Не благодари, — отмахиваюсь я.

Мы смеемся, а потом Том обнимает меня за талию и целует.

— Спасибо. Мне очень нравится.

— Мне тоже понравилось, — киваю я. — Пусть теперь все на свете знают, что я люблю тебя.

Чмокнув его в губы, я заканчиваю работу: обрабатываю рисунок антисептиком и накладываю пленку. Чувствую себя очень счастливой, это самый лучший опыт в моей жизни за последние пару лет. У меня неожиданно появились татуировки, я сама побывала в роли тату-мастера, а Том стал моим подопытным. Звучит прекрасно — полностью отражает, какие мы с ним отбитые и безрассудные!

* * *

Дальше происходит абсолютное безумие: мы проезжаем десять городов за две недели. И если в Лиссабоне и Барселоне мне удалось прогуляться, то все остальное я увидела только из окна автобуса. Как и говорил Бен, множество городов слились в один.

Я не играю концерты, но от такого темпа все равно устаю, а о состоянии «Нитл Граспер» могу лишь догадываться. Мы въезжаем в Париж, чтобы наконец-то отдохнуть, и как только заселяемся в отель, я сгребаю в кучу наши с Томом грязные вещи и отдаю в прачечную. Разбираю чемоданы, пытаясь навести в них порядок. В таком жизненном ритме тяжело следить за вещами, поэтому я пытаюсь использовать свободное время по максимуму. Пока я убираюсь, Том носится рядом, бредя о багетах и круассанах, словно эти недели никак на нем не сказались. Меня это веселит и радует, я люблю, когда он в хорошем настроении.

Крепко взяв меня за руку, Том тянет на улицу.

«Это гребаный Париж, Белинда, мы не можем сидеть в номере!» — говорит, когда я прошу хотя бы несколько часов на передышку.

Его рвение удивляет, ведь раньше я умоляла его выйти на прогулку, а он отказывался, но подозрений не вызывает. В конце концов, это же Европа, не каждый день мы сюда приезжаем, верно?

Мы буквально оббегаем весь центр Парижа, веселимся, заглядывая в маленькие уютные лавочки с едой, пробуя там сыры и булочки. Наша охрана периодически отгоняет от Тома людей, хотя он не прочь сфотографироваться и пообщаться. Посмотрев на Эйфелеву башню, мы делаем на ее фоне пару совместных снимков и возвращаемся в гостиницу.

Пока Том в душе, я выбираю все накопившиеся за последнее время фото и отправляю их в Инстаграм. Снимки разных городов, автобуса, тату-студии, фото моих и его татуировок, мой первый опыт в роли мастера, новые фото из Парижа. Просто кадры того, из чего состоит моя жизнь, а сейчас она на девяносто процентов состоит из Тома. Воспоминания, своеобразный дневник, в котором я отмечаю значимые вещи. Все люди используют соцсети для этого, и я не вижу ничего ужасного в том, что делаю то же самое.

Но Том так не считает. Он выходит из ванной, одной рукой вытирая полотенцем волосы, а другой листая ленту в телефоне, хмурится и говорит:

— Ты что-то выложила в интернет?

Пожав плечами, я отвечаю, что да.

— Зачем?

— Как зачем? Просто…

Сжав челюсти, Том проходит всю комнату и останавливается напротив меня, сидящей на кровати.

— Я не понимаю, зачем это делать, если каждый раз наши совместные фотографии вызывают волну ненависти.

Я тут же возмущаюсь:

— Мне плевать, что они вызывают у других, если мне они нравятся!

— А мне не плевать, — отрезает он. — Каждый раз, когда ты что-то выкладываешь, мне даже не надо смотреть, я понимаю это по пожеланиям смерти в директе.

Нахмурившись, я искренне удивляюсь его словам.

— И что? Думаешь, мне не желают смерти, не пишут гадости? Какая, нахрен, разница?! Ты сам учил меня, не обращать на это внимание!

Том трет виски, будто от моих слов у него разболелась голова.

— Слушай, тут есть разница. Моя работа связана с общением, я публичный человек, у меня есть репутация… После всего, что случилось, она и так пошатнулась, а ты…

— Что я?! — перебиваю. — Встречаюсь с тобой и порчу твою репутацию?! — От злости я вскакиваю с кровати и становлюсь рядом с ним, размахивая руками. — Охренеть, Том, ты прикалываешься? Хочешь встречаться со мной, но не хочешь, чтобы нас осуждали?! Ты сам это выбрал, так в чем проблема?!

Том делает ко мне шаг, наклоняясь ближе.

— Дело не в тебе, а в том, что с нами произошло. Белинда, меня допрашивали по делу о твоем совращении! Вся моя карьера могла разрушиться в один момент! Наш альбом провалился из-за этого скандала! Нельзя напоминать о нем вновь и вновь!

Я оборонительно складываю на груди руки.

— Тебе карьера важнее, чем наши отношения?

Он отшатывается от меня, как от огня.

— Да что ты несешь? — повышает он голос. — Ты вообще понимаешь, о чем я говорю?!

— Да, черт возьми, о том, что наши отношения должны вписываться в рамки твоей карьеры! Это просто лицемерно, Том! Встречаться с малолеткой, но хотеть по-прежнему быть для всех хорошим!

— Я не с малолеткой встречаюсь, Белинда, а с тобой! — он тыкает пальцем мне в грудь, и я рефлекторно отталкиваю его руку. — Хрен его знает, почему ты не понимаешь, что моя работа важнее, чем фотки в соцсетях! Все, что у меня есть, дала мне моя работа, но тебе на это насрать, ведь тебе не нужно беспокоиться о благах в твоей жизни, за тебя это делают другие люди!

От резкой боли в груди я теряю голос и молчу в ответ. Одна из самых жестоких черт характера Тома — он умеет задеть за больное.

— Пошел ты, — выдавливаю я, толкнув его в грудь и отходя.

Ожидаемо, Том идет следом.

— А что не так, Белинда? Моя работа — это часть меня, это и есть я! Встречаешься со мной — имеешь дело и с моей работой, а у нее есть определенные правила!

Резко развернувшись к нему, я как будто выплевываю:

— В таком случае, твоя работа — это лгать! О том, что ты лучше, чем есть! И ты хочешь, чтобы наши отношения не разрушали эту ложь!

Том выпрямляется, глядя на меня сверху вниз.

— Хочешь сказать, я плохой человек?

— Да иди ты к черту, Том! Я ничего не хочу сказать!

Несколько напряженных секунд мы смотрим друг на друга, а потом Том взрывается:

— Отлично! Пошел я, — подойдя к шкафу, он достает футболку и резкими движениями надевает. Разворачивается ко мне, махнув рукой: — К черту меня!

Прихватив телефон и ключ, он вылетает из номера. Я кричу в спину:

— Том!

Но в ответ слышу лишь хлопок двери.

Твою мать!

От злости и обиды я наворачиваю по комнате пару кругов, а потом сажусь на кровать, взявшись за голову.

И в чем я не права?! Зачем психовать и убегать, так ничего и не решив?! Кто здесь взрослый человек, я или он?!

Я вдруг дергаюсь от звука мобильного. Том? Посмотрев на экран, вижу вызов от отца.

Хмурюсь. Мы в ссоре, не разговариваем. Увидев его звонок, начинаю волноваться. Папа тоже решил сказать мне пару ласковых, увидев фото в Инстаграме? Без промедлений я отвечаю, в полной решимости выдать ему все, что думаю об этой ситуации.

— Алло, Белинда. Привет. Есть к тебе вопрос.

Я почти фыркаю:

— Ого, мы разговариваем?

В тоне отца слышится раздражение:

— Давай вот без этого. Ты знаешь, кто такой Стив Томпсон?

— Стив кто? Понятия не имею.

— Тогда откуда он знает тебя?

— М-м-м, может, увидел в интернете? — саркастично спрашиваю я. — Посмотрел порнуху и сошел по мне с ума?

Отец рычит в динамик:

— Ты разговаривать нормально умеешь?! Или только дерьмо изо рта извергать?!

Я замолкаю, сглотнув. Папа продолжает:

— Том может знать этого человека?

Нахмурившись, я чувствую неладное.

— Я не знаю, пап. Что-то случилось?

Он молчит.

— Пап?

— Позвоню позже, — говорит он и сбрасывает звонок.

Я пару минут в замешательстве смотрю на потухший экран. Да к черту. Кинув телефон на кровать, я забираюсь под одеяло и включаю телевизор, висящий напротив. Там нахожу Netflix и врубаю «Доктора Хауса». Плевать я на них всех хотела.

* * *

Просыпаюсь я от чьих-то истошных криков. С ужасом подскочив на месте, понимаю, что это из телевизора — в сериале кому-то очень больно. Растерянно протерев глаза, обнаруживаю себя в одиночестве и в темноте нервно хватаюсь за телефон. Половина пятого утра. Где Том?

Еще не до конца отойдя ото сна, я набираю его номер в недавних вызовах, параллельно встав с кровати и пытаясь привести себя в чувство. Гудки идут, ответа нет. Я звоню снова и снова, но так ничего и не добиваюсь.

Почувствовав панику из-за того, что понятия не имею, где он, я хватаюсь за голову и пытаюсь дышать. Перед глазами начинают мелькать картинки, как с ним что-то случилось, или он сам что-то натворил. Хочу позвонить кому-нибудь из «Нитл Граспер», но понимаю, что ни одного их номера у меня нет. Сам собой всплывает запасной вариант: звонок Мэнди. Не думая ни о времени, ни о спящих детях, я набираю ей.

Проходит несколько гудков, за которые я успеваю обкусать все ногти. Потом в трубке раздается сонное и растерянное «алло».

— Мэнди, прости, что разбудила… Ты случайно не знаешь, Марк не с Томом?

Какое-то время ей нужно, чтобы осознать мой вопрос.

— Нет, Белинда, — говорит она обеспокоенно, — Марк рядом со мной. А что случилось?

— Просто Том, он… не вернулся в отель. Я не знаю, где он.

Помолчав еще немного, Мэнди просит поговорить с Марком и передает ему трубку. Когда я рассказываю обо всем, он говорит:

— Я позвоню охране.

— Ладно. Отпишись.

Мы прощаемся, и я сижу в ожидании новостей. Минут через десять приходит сообщение:

«Охрана не с ним. Позвонил Джеффу, он в отеле. Позвонил Бену, не отвечает. Проверю его номер»

Быстро отвечаю:

«Я с тобой».

Встретившись в коридоре отеля, мы с Марком идем к номеру Бена и начинаем ломиться в него. Попытки достучаться остаются без ответа, так что Марк связывается с охраной и просит их подойти на ресепшен. К нам выходит заспанная Мэнди в халате, берет меня под руку и успокаивающе гладит по плечу. Улыбнувшись, говорит мне:

— Только не переживай. Все в порядке. Мы их из-под земли достанем.

Я лишь киваю, поглощенная паникой от того, что Том просто ушел и не вернулся. Разве можно так поступать? Как так можно?

Когда мы спускаемся в холл, Марк и наша охрана выясняют, когда Том и Бен были здесь в последний раз и куда вызывали такси, потом прыгают в машину, отправляясь по их следу. Я порываюсь поехать с ними, но Мэнди уговаривает меня остаться. В фойе становится тихо, и она спрашивает:

— Как так получилось? Между вами что-то произошло?

Я теряюсь от ее неподдельного беспокойства. Рассказав о ссоре, опускаю глаза и понимаю, как это глупо звучит.

— Вот оно как… — вздыхает она.

— Я просто не понимаю… Неужели для него это, правда, так тяжело, что он психует и пропадает на всю ночь?

Мэнди обнимает мою руку и говорит:

— Просто публичные отношения — это сложно. Всегда будет что-то давить извне. Но нельзя же позволять этому вас разрушать.

Задумавшись, говорю:

— Да, ты права, но… Меня не тревожит давление. Проблема в Томе.

Мэнди кивает.

— Да, Тому всегда было тяжело справляться. Скрывать отношения — это самый простой вариант обезопасить их и единственный, если ломаешься под общественным мнением.

Я закусываю губу. Очевидно, Мэнди знает о Томе то, чего не знаю я. Прислушавшись к ее словам, можно сделать вывод, что я просто сломаю его, если продолжу настаивать на своем.

— Думаешь, надо уступить? — спрашиваю, жалобно глянув на Мэнди.

Она кивает, поглаживая меня по спине.

— На Тома всегда очень сильно давили. Он переживает из-за этого.

Да, стоило понять раньше, во время ссоры, но в такие моменты тяжело думать. Я согласна ради него идти на компромиссы, главное, чтобы Том тоже был готов.

Со входа слышатся шум и громкие голоса. Резко развернувшись, я вижу, как Марк затаскивает пьяного вусмерть Тома в отель. Следом охранники тащат Бена. Я замираю и не могу прийти в себя от этой картины. У Тома такой грязный и помятый вид, будто он извалялся в пыли.

— Пусти, я дойду сам… — мямлит Том, слабо пытаясь вырваться из хватки Марка.

— Да куда ты дойдешь в таком состоянии, — плюется тот и тянет Тома к лифту.

Мы с Мэнди подходим к ним. Одной рукой Том опирается о Марка, другой — о стену, но все равно шатается. Я смотрю и не могу поверить, что он так нажрался, когда обещал мне не пить.

Том наклоняется и его тошнит прямо нам под ноги. Мэнди отпрыгивает, а не могу пошевелиться. Мое сердце сжимается от гнева, жалости, обиды, отвращения.

— Ублюдок, — шипит Марк, толкая Тома в открывшийся лифт.

— Пошел ты, — выдавливает тот, замахиваясь для удара, но лишь теряет равновесие и скатывается на пол.

Марк ловит его и выкручивает руки, вынуждая встать на ноги.

Мы приезжаем на наш этаж, Марк дотаскивает Тома до номера и, заведя внутрь, кидает на кровать.

— А теперь спать, Митчелл.

— Отвали, — шепчет Том в подушку.

— Да-да, — вздыхает Марк. — Жду не дождусь отвалить от тебя.

Замерев в углу комнаты, я смотрю, как Марк снимает с Тома кеды, штаны, футболку и укладывает его под одеяло, развернув на живот.

— Следи, чтобы не переворачивался на спину, — говорит мне, когда заканчивает.

Я киваю.

— Спасибо, Марк.

Он хлопает меня по плечу.

— Не за что. Я зайду сегодня, когда он проспится.

Закрывая за Марком, я вижу Мэнди, ожидающую нас в коридоре.

— Белинда, может, хочешь пойти к нам?

— Нет, Мэнди, я останусь и прослежу за ним, — киваю вглубь номера.

— Если что, звони, — она обнимает меня.

Распрощавшись, я захожу обратно и смотрю на сопящего Тома, уткнувшегося в подушку.

Что-то липкое и неприятное опутывает сердце. Больно видеть Тома таким и осознавать, что он не держит обещаний. Страшно думать, что наша ссора послужила причиной срыва, и понимать, что Том так наплевательски отнесся ко мне.

Но все же я его понимаю. Знаю, что такое зависимость и как тяжело с ней справиться. Сев в кресло в углу номера, я жду, когда Том проснется. Нам надо серьезно поговорить.

Глава 29

Том приходит в себя, и я вижу, что он испытывает огромное чувство вины передо мной. Уходит в душ, а потом подходит ко мне сзади, пока я разбираю наши вещи из прачечной, и утыкается носом в шею.

— Бельчонок… Я не понимаю, как это произошло, прости меня…

Я вздыхаю, складывая свою футболку в комод.

— Ты напился. Помнишь, что ты мне обещал?

— Белинда, я… — обняв за талию, Том притягивает меня к себе. — Я не собирался напиваться. Немного выпил и… — Он щелкает пальцами. — Все. Провал.

Я разворачиваюсь, сцепив руки на груди.

— Тебе нельзя пить. Ты не можешь себя контролировать.

Он затравленно смотрит на меня. Покачав головой, добавляю:

— Том, у нас был уговор. Наши отношения в обмен на твою трезвость. Ты не выполняешь условия, так что… — я сглатываю, испугавшись того, что сейчас скажу. — Я должна порвать с тобой.

У него округляются глаза, срывается дыхание. Хватка на моей талии становится сильнее.

— Нет, Белинда…

Я опускаю взгляд.

— Нет, нет, нет, послушай, я исправлюсь, клянусь тебе, это был первый и последний раз, Белинда… Эй, посмотри на меня.

Том пытается посмотреть мне в лицо, но я убираю его руки и отхожу к окну. Он срывается ко мне, разворачивает и почти шепчет:

— Малышка, я прошу тебя, не надо… Дай мне еще один шанс. Пожалуйста.

В его глазах я вижу страх и подступающие слезы. Не в силах этого выносить, говорю:

— Хорошо. Но если это произойдет еще хоть раз, я уеду, и больше мы не увидимся.

Он шумно выдыхает, коснувшись моего лба своим.

— Прости, прости. Я опять тебя подвел.

— Да, Том, — киваю. — Ты меня подвел. Я надеюсь, что больше такого не повторится.

— Извини, я больше не буду пить… Ни за что, никогда.

Я стараюсь дышать ровно, но все равно сбиваюсь. Надеюсь, моя уловка сработает. Иначе придется выполнять обещания, чтобы они чего-то стоили.

— Никогда, Белинда… Ради тебя. Ради нас.

Кивнув, я отстраняю его руки от себя. Не чувствую желания обниматься с ним сейчас. Немного отойдя, говорю:

— Том, еще кое-что.

— Да, милая?

— По поводу интернета. Я поняла, что ты хочешь, и больше не буду выносить наши отношения не публику.

Пару секунд Том вспоминает, о чем вообще речь. Потом кивает.

— Спасибо.

Я пожимаю плечами. Уверена, однажды у меня вновь появится желание доказать всем, что он мой, но придется справляться с этим, не самоутверждаясь за счет фотографий в соцсетях.

— Знаешь, Бельчонок, на самом деле ты была права, — говорит вдруг Том.

Я удивленно вскидываю брови.

— Про то, что моя работа — это лгать о себе. Все так — я лгу.

Я задумываюсь, стоит ли развивать эту тему, но все же решаюсь.

— Ты создал себе образ, в котором ты лучше, чем есть, пытаешься быть хорошим для всех вместо того, чтобы показать себя настоящего.

Том грустно усмехается.

— Никто не оценит меня настоящего. Я мудак, Белинда.

— Если бы все знали, какой ты на самом деле, не удивились бы, увидев тебя в моей компании.

— Я просто не хочу, чтобы кто-то плевал мне в душу.

Отведя от Тома взгляд, я провожу пальцем по комоду и рассуждаю:

— Ты ведь не только людям врешь, но и себе. Мучаешься, изо всех сил стараешься быть кем-то другим. Строишь из себя образцового отца, друга, парня — просто идеального селебрити.

Том переминается с ноги на ногу.

— Ты, правда, так обо мне думаешь?

— Слушай, ты не ешь мясо, поддерживаешь феминисток, скрываешь свою биполярку, голосуешь за демократов, жертвуешь деньги заповедникам, выступаешь за все хорошее, против всего плохого… О, я могу бесконечно говорить о том, как ты пытаешься быть идеальным.

— Это то, что люди хотят во мне видеть.

Посмотрев ему в глаза, я говорю:

— Может, ты был бы не такой популярный, если бы не строил из себя кого-то, но зато ты бы себе не врал.

Том молчит, соглашаясь со мной без слов. Я бы еще много что могла сказать, но нас прерывает стук в дверь. Открыв, я вижу Марка.

— Могу зайти?

— Да, — я жестом приглашаю его внутрь.

Увидев Тома, Марк сжимает челюсти и спрашивает:

— Ну, как ты?

— Нормально, — кивает Том. — Спасибо.

— Поговорим?

— Поговорим.

Я смотрю на них, они на меня. Начинать они не спешат. Марк мягко просит:

— Белинда, оставишь нас?

Махнув рукой, я выхожу из номера. Надеюсь, это будет толковый разговор, а не очередная ссора.

* * *

На мое удивление, Марк договаривается с Томом, что по окончанию тура тот пройдет реабилитацию. Я не знаю, о чем был их разговор, но оба выглядят крайне серьезными и озабоченными после него. Меня пугает сложившаяся ситуация, но, с другой стороны, я рада, что благодаря ей о проблеме заговорили. Если уж Марк решил, что Тому нужно лечение, значит, так оно и есть. Я лишь надеюсь, что тот начнет относиться к этому ответственно.

Пройдя в ванную и скинув одежду, встаю под прохладный душ. Я чертовски устала сегодня. Нет даже сил злиться, хотя можно было бы. Проведя ладонями по намокшим волосам, упираюсь руками в стену. Как бы я ни хотела верить в Тома, сомнения гложут. Мне нужно придумать план на случай, если все же придется уехать.

Мысль, что Том снова может сорваться, причиняет удушающую боль. Если он продолжит пить, я просто не смогу быть с ним. Просто не выдержу.

Дверь в душевую с грохотом открывается, заставляя меня вздрогнуть. На пороге обнаженный Том, он ступает ко мне под льющуюся воду, не спрашивая разрешения, мягко обнимает сзади, плавно проведя руками от бедер до груди.

— Ты в порядке? — говорит, заставляя повернуть к нему голову.

Устало улыбнувшись, киваю. Он держит меня поперек живота, и я кладу ладони поверх его, сжимая запястья. Поцеловав меня за ухом, Том скользит губами по шее, едва касаясь позвонков. Я прижимаюсь к нему бедрами. Ничего не могу сделать, в его руках начинаю сходить с ума, и мне до смерти страшно лишиться этого. Я так хотела быть с ним, чувствовать его запах, прикосновения, прижиматься к коже… Наконец-то этому ничто не мешает, но…

Том разворачивает меня в своих руках, прижимает спиной к холодному кафелю и напористо целует. Взявшись за его затылок, я отвечаю ему, кусая губы. Это яростный поцелуй, выражающий всю мою злость. Сжимаю в кулак его волосы, в ответ Том толкается коленом между моих ног. Впивается укусом в шею, заставляя вскрикнуть, до боли стискивает бедра.

Я надавливаю на его затылок, заставляя опуститься ниже, ниже, ниже… Он ведет губами от моей груди до пупка и становится на колени. По животу проходит спазм. Поцеловав лобок, Том ныряет языком между моей сомкнутой плоти. От ощущения влажной прохлады я издаю тихий стон, склонившись подбородком к собственному плечу и облизнув губы.

Он несколько раз пробует меня, отстраняясь и вновь присасываясь, а потом прижимается так крепко, что я чувствую его зубы. Опершись о стену, закидываю ногу Тому на плечо, смотря сверху, как его нос упирается в мой пах. Одной рукой он держит меня за зад, а вторую уводит вниз и сжимает член, проводя по нему ладонью вверх-вниз.

— Ах, Том, — я запрокидываю голову и прикрываю глаза, по колебаниям его тела чувствуя, как он дрочит себе. Языком в это время интенсивно ласкает мой клитор, и я теряюсь в пространстве от наслаждения и звездочек, вспыхнувших перед глазами. Ноги начинают дрожать, дыхание ускоряется, а в животе щекочет. Протяжно застонав, я улыбаюсь от накатившего оргазма. Тяну Тома за волосы, сжимаю пальцы на ногах, когда чувствую, как наслаждение растекается по всему телу.

Подняв Тома за подбородок вверх, я целую его и, лукаво улыбнувшись, выхожу из душа. Словно загипнотизированный, он следует за мной. Без сил упав на простыни, я выставляю ногу вперед, упираясь ей Тому в грудь, чтобы он не подобрался ближе.

— Осторожно, дядя, — говорю я. — Я все еще злюсь.

Том берет меня за лодыжку.

— Знаешь, я кое-что понял.

— Что? — заинтересовавшись, поднимаю голову.

— Я бы хотел провести с тобой всю жизнь.

Он гладит мою ногу, касается ступни губами. Целует каждый палец, пока я на пару секунд задыхаюсь от его заявления.

— Ты, похоже, и правда свихнулся, — обеспокоенно говорю я.

— Даже если так… — он целует лодыжку, голень, поднимается к колену. — Я серьезен.

Раздвинув мои ноги, наклоняется ближе. Мне так некомфортно от этого разговора, что хочется провалиться сквозь кровать.

— После всего, что между нами случилось… — отвожу глаза в сторону, не выдержав напористого взгляда. — Мы встречаемся всего несколько месяцев, а ты уже говоришь обо всей жизни…

— Так да или нет?

— Какой был вопрос?

— Проведешь со мной всю жизнь? — он нежно берет меня за шею, поглаживая подбородок.

Подняв голову, я сталкиваюсь с его выжидающими зелеными глазами. Смотреть в них с такого близкого расстояния — всегда словно прыгать с высоты.

— Я не знаю.

Том несколько раз моргает, и на его лице проскальзывает искренний шок, но он тут же прячет его. Неужели он, правда, думал, что я соглашусь?

— Это значит «нет», — резко кивает он, пытаясь скрыть то ли обиду, то ли унижение.

— Это значит, «ты испугался меня потерять и решил позвать замуж», — отрезаю я. — Я так не играю, Том.

Он натянуто шутит:

— Да брось, где же твое сумасбродство? Белинда, которую я знаю, всегда принимает самые сумасшедшие решения.

Во мне за доли секунды поднимается волна гнева. Толкнув его в плечо, говорю сквозь зубы:

— К черту твои манипуляции.

Поняв, что вышел на скользкую тропу, Том тут же отступает:

— Прости. Я понял. Не сейчас.

Поглаживая меня по щеке и волосам, он ждет, когда я успокоюсь. Потом тянется за поцелуем, накрывая своим горячим тяжелым телом. Животом я чувствую его твердый член и вновь загораюсь желанием.

— Как ты хочешь это сделать? — низко и тихо спрашивает Том.

Тяжело вздохнув, шепчу:

— Будь грубым.

Хищно улыбнувшись, он сжимает мою челюсть рукой так, что становится больно. Схватив его ладонь, я пытаюсь убрать ее, но не получается. Отвернувшись немного в сторону, Том возвышается надо мной, берет ногу и закидывает ее себе на плечо. Я приподнимаюсь на локтях, но тут же получаю сильный толчок в грудь, который прибивает меня к матрасу.

— Лежать, — командует он.

Я дрожу от возбуждения. Его доминирование заводит, а легкая боль добавляет остроты ощущений. Подавшись вперед, Том прижимает мои колени к груди и резко проникает внутрь.

Задохнувшись, я даже не успеваю вскрикнуть, как он начинает раз за разом глубоко погружать в меня свой член. Я хватаюсь за его предплечья, царапая кожу, но Том грубо перехватывает мои руки и прижимает к кровати, сильно надавливая. От каждого толчка я вскрикиваю, извиваюсь, пытаюсь освободиться, но только для того, чтобы его давление стало сильнее.

Схватив меня за ногу, Том сдавливает ее до боли. Наклоняется вперед, складывая меня пополам и помещает руку на шею. Он делает это нежно, не переходя рамок дозволенного, но я была бы не я, если бы не хотела пересечь черту.

Положив свою ладонь поверх его, сжимаю пальцы. Том облизывается, продолжая вколачиваться в меня, и смыкает мою шею крепче. Я давлю еще сильнее, смотря ему в глаза, молча разрешая душить меня так сильно, как он хочет.

Я тебе доверяю, Том. Уверена, ты знаешь, как это делать.

Убираю руку, но давление не исчезает. Дышать становится тяжело, в какой-то момент доступ кислорода почти прекращается, в глазах темнеет. Именно тогда Том разжимает руку, позволяя мне судорожно вдохнуть, но только один раз. Он держит меня на краю сознания, но я вдруг на секунду отключаюсь и тут же прихожу в себя. Становится страшно, я пытаюсь убрать его ладонь, но почти не чувствую рук и не могу ими управлять. Оставив попытки освободиться, ощущаю приятное покалывание в пальцах.

Я как будто лечу, становлюсь невесомой. Перед глазами всплески серого, между ног сладостная тяжесть. Я уже не чувствую ничего, что происходит в реальности: остается только чувство полета и наслаждение. Оргазм выходит плавным и очень долгим: мне просто приятно бесконечное количество времени. Это будто сон, и я вдруг резко просыпаюсь, когда все заканчивается: начинаю мучительно кашлять и втягивать в себя воздух. Шея болит, и я судорожно касаюсь ее. Возвращаться в реальность оказывается больно.

Том дожидается, когда я приду в себя, а потом приближается к лицу, склоняется над ним, принимаясь доводить себя до конца. Он запускает руку мне в волосы, сжимает их на затылке, приближая меня к своему члену.

— Я кончу на тебя, — говорит он, и я открываю рот, дав согласие.

Гортанно застонав, он изливается на мои губы, нос и щеку. Громко выдохнув, опускает меня на подушки и ложится рядом. Я вытираю лицо руками, потому что сперма начинает стекать в уши, но быстро понимаю — это не помогает.

— Черт, Том, твоя сперма теперь везде, — сетую я.

— Прости, малышка, — устало говорит он, касаясь моей руки.

Поднявшись на ноги, шатаюсь на месте из-за темноты и звезд в глазах. Вот, блин. Доковыляв до раковины, смотрю на себя в зеркало: на щеках полопались сосуды, образовывая красную сеточку, губы посинели. На шее красные следы от пальцев.

Сил удивляться нет. Я умываюсь, понадеявшись, что это пройдет, и возвращаюсь в кровать. Обняв Тома и закинув на него ногу, погружаюсь в сон. Я так устала.

* * *

Конечно же, ничего не проходит, а становится только хуже. Мое лицо буквально кричит о том, что меня душили, и повстречайся мне какой-нибудь коп, он бы точно захотел расспросить, что случилось.

Из-за этого на следующий день я не еду на саундчек и не посещаю концерт. Приходится сказать Мэнди, что я приболела, потому что она решила, что я до сих пор страдаю из-за Тома и не хочу никуда выходить. Но по факту я провожу время с удовольствием: наслаждаюсь одиночеством, лежу в ванной и смотрю сериалы. Все идет хорошо ровно до того момента, как на экране телефона я вновь вижу вызов от отца.

Сжав зубы, решаю не отвечать, но он звонит вновь. Приходится взять трубку, потому что он не успокоится, я ведь знаю своего отца. Не здороваясь, папа говорит:

— Что произошло между Томом и Стивом Томпсоном?

Я хмурюсь.

— Пап, я повторяю, не знаю, кто это.

— Что Том ему сделал? — давит он. — Он избил его?

— Черт возьми, не знаю! — я хожу по комнате и размахиваю руками. — Я понятия не имею, может, избил, а может, нет! Я не знаю, кого Том избивал, а кого… — и вдруг резко останавливаюсь.

Руки холодеют. Нет, одного человека, которого Том избил, я знаю.

— Белинда, лучше бы тебе вспомнить, кто это, и рассказать мне все, что ты знаешь, пока мы все не оказались за решеткой!

Сердце начинает тяжело и болезненно биться. Я сажусь на кровать, почувствовав недостаток кислорода.

— Откуда ты узнал про это?

— Некий человек по имени Стивен Томпсон был задержан пару недель назад за продажу наркотиков. После суда, где его вина была доказана, он заявил, что хочет дать показания против людей, полгода назад причинивших тяжкий вред его здоровью. И этими людьми оказались, кто бы мог подумать, вы с Томом! Мать вашу, Белинда, что это за чертовщина?! — рявкает он так сильно, что меня оглушает. — Объясняй сейчас же!

Губы дрожат, и я прикрываю рот рукой, сдерживая всхлип. В панике бегаю взглядом по помещению, пытаясь зацепиться за что-нибудь и успокоиться, но не получается. В глазах собираются слезы.

— Белинда! — кричит отец, и я вздрагиваю.

— Да, да, — сквозь всхлипы говорю. — Это… это… это…

От боли в сердце начинаю задыхаться и плакать. В груди, словно черная дыра, насильно затягивающая в себя. Я сжимаю покрывало, на котором сижу, и реву отцу в трубку.

— Белинда, дочка, — почти нежно говорит папа, услышав это. — Успокойся, все в порядке. Я все контролирую, не надо паниковать. Мне просто нужно знать, что случилось. Все хорошо.

Сморгнув слезы, я пару минут молчу, а потом, задыхаясь, говорю:

— Это… Я знаю этого парня под именем Скифф. Он был… моим наркодилером. Он пытался… Он пытался… меня изнасиловать. Я разбила стакан о его голову. Пришел Том и… и…

— Что он пытался? — растерянно переспрашивает папа.

Я не могу повторить и молчу. Отец просит продолжать.

— Том привел его в чувство, а потом начал бить. Потому что он понял… — я втягиваю воздух в себя, вспоминая тот ужасный момент, который мой мозг так удачно забыл. — Том понял, что случилось, и пришел в ярость. Он колотил его головой об унитаз и выбил зубы.

Отец молчит, мне больше нечего сказать.

— Что было потом? — потрясенно спрашивает он.

— Я не знаю… Том увез его куда-то.

— Господи… — вздыхает отец, и я представляю, как он сжимает переносицу пальцами.

— Пап, что все это значит? Нас посадят?

— Нет, нет, дочка, все хорошо. Вас не посадят. Я попытаюсь все исправить, а вы должны закончить тур. Слышишь?

— Да, да…

— Не говори ничего Тому. Ему нужно играть концерты, и если он узнает…

Я морщусь, словно от боли. У меня нет сомнений, что Том отыграет концерты в любом состоянии, но он сорвется. Узнав об обвинениях Скиффа, он сразу уйдет в запой.

— Я поняла, пап, ничего не скажу, — киваю так, будто он может это видеть. — Только сообщай мне все новости. Все, пап!

— Хорошо, — вздыхает он. — Я позвоню.

Звонок сбрасывается, и я сижу в номере в гробовой тишине несколько невыносимых минут, а потом начинаю хныкать от беспомощности.

Нет, не может быть. Только не это. Почему сейчас? Почему с нами? За что?

Глава 30

За окном автобуса проносятся засеянные цветущие поля, ветряные и солнечные электростанции, редкие заправки в соседстве с «Макдоналдсами». Мы выезжаем из Франции в направлении севера. Следующие наши остановки будут в Бельгии и Нидерландах. Потом — Германия, Дания, Норвегия. Когда мы объедем Скандинавию, то полетим в Великобританию, где «Нитл Граспер» дадут самый крупный концерт в этом туре — больше, чем на сто тысяч человек. Это будет легендарно — квинтэссенция их карьеры как музыкантов.

Засмотревшись в окно и утонув в своих мыслях, я вздрагиваю, когда кто-то садится рядом. Повернувшись, вижу Тома. Он кладет руку мне на бедро и говорит:

— Бельчонок, с тобой все в порядке? Ты словно о чем-то переживаешь.

Мне с трудом удается посмотреть ему в лицо и улыбнуться.

— Все хорошо. Просто устала.

Он мягко обнимает меня и гладит по волосам.

— Поспишь?

Я отрицательно мотаю головой.

— Не хочу спать.

Том пытается хоть как-то меня поддержать. Черт возьми, если бы он только знал причину моих переживаний.

— Что ты хочешь на день рождения? — вдруг спрашивает он, заставляя меня замереть.

У меня скоро день рождения. Я совсем забыла об этом.

— Если честно, ничего. — Я поднимаю на Тома взгляд. — У меня все есть.

Он усмехается.

— Брось, всем всегда что-то надо.

Я задумываюсь.

— Помнишь гитару, которую ты мне отправлял?

— Ну… да.

— Можешь подарить такую же.

Положив голову на его колени, я вытягиваю ноги вдоль узкого дивана. Том заинтересованно смотрит на меня.

— А что случилось со старой?

Пожав одним плечом, как бы невзначай бросаю:

— Я пожертвовала ее в детский приют.

— Что? — улыбается Том, нервно облизывая губы.

— Я была очень злая, — объясняю я.

Том, погладив меня по голове, говорит:

— Она была очень редкая.

— А я была очень злая, — повторяю я.

— Не знаю, смогу ли я достать такую же.

— Ладно, неважно, какая будет гитара. Я просто хочу попробовать снова играть.

Том вскидывает брови.

— Ну, я решила искать себя, и все такое. Знаешь, думаю, кем я хотела бы стать. Когда-то я мечтала быть рок-звездой, — хихикаю я. — Может, я возьму гитару и пойму, что это дело всей моей жизни?

— Хорошо, — говорит Том и улыбается. — Я что-нибудь придумаю. Хочешь я достану свою гитару, и мы поиграем?

Закусив губу, я активно киваю, предвкушая занятия по игре с Томом. В роли учителя он мягкий и добрый, с ним приятно проводить время, изучая инструмент. Он много знает, как профессионал. А еще — по-настоящему хочет научить меня чему-то.

Когда он приносит гитару, я устраиваю ее у себя на коленях. Кладу пальцы на лады, провожу по струнам. Том садится рядом и, обняв меня со спины, помещает руку на гриф рядом с моей.

— Что хочешь сыграть? — поднимает он на меня взгляд.

— Научи играть «Последнюю ночь на земле».

Том улыбается уголком губ, но в глазах тоска. Песня посвящена мне, очень грустная, она о той боли, что я ему причинила. В альбоме много хороших песен, но именно эта трогает больше всего, поэтому играть я хочу ее.

— Для начала давай сделаем вот так, — Том пускается в объяснения, показывает технику.

Оказывается сложнее, чем я думала, но я все равно стараюсь. Том ставит мне руки, аккуратно поправляет, если у меня не выходит. Мне приятна наша синергия: мы понимаем друг друга с полуслова, двигаемся в унисон. Том склоняется к гитаре через мое плечо, касается ноги, обнимает руками.

Я так счастлива, делать что-то с ним. Готова играть на гитаре, даже если она станет для меня самым ненавистным инструментом в мире, главное, что мы будем вместе.

У меня получается, но я быстро устаю. Мы решаем продолжить заниматься позже, а сейчас сделать перерыв. Когда Том хочет отнести гитару на место, я задерживаю его, поглаживая по подбородку:

— Спасибо. Люблю тебя. — И целую в губы.

— А я тебя, — целует он в ответ.

* * *

За оставшиеся две недели до моего дня рождения я полностью осваиваю песню. Заниматься слишком часто у нас не получается, потому что «Нитл Граспер» почти каждый день дают концерты, но все же мы находим время и добиваемся результата. Том каждый раз удивляется, как быстро я учусь, и сокрушается, что когда-то бросила. Он уговаривает начать петь, убеждая, что помнит, как хорошо мне это удается, но я не соглашаюсь.

В день моего рождения я просыпаюсь в отеле в старом квартале Стокгольма. Тома на соседней половине кровати нет. Через силу открыв глаза и натянув одеяло на обнаженное тело, я сажусь, пытаясь выглянуть из спальни и увидеть соседнюю комнату.

Хлопает смежная с коридором дверь, и у меня ускоряется сердце. Спустя время Том появляется на пороге комнаты с небольшим тортом в руках, в который воткнуты свечи. Увидев, что я не сплю, он смеется.

— Черт, ты проснулась, — ругается он, и я наигранно возмущенно смотрю на него. — То есть с днем рождения, любимая!

Я хихикаю. Подойдя, Том садится рядом и достает из кармана зажигалку.

— Я хотел разбудить тебя после того, как тихо подойду и зажгу свечи. — Он медленно поджигает каждую, и я насчитываю девятнадцать штук.

— Поздравляю, Бельчонок. Пусть эти девятнадцать будут незабываемыми. Разреши мне и дальше любить тебя. А этот день послужит мне напоминанием, как ты на самом деле юна и прекрасна. Люблю тебя, девочка моя.

— Боже, Том, — расчувствовавшись, тянусь к нему за поцелуем, аккуратно огибая горящие свечи.

Чмокнув меня, Том говорит:

— Теперь загадывай желание, но подумай хорошенько, какое именно.

Закрыв глаза, произношу про себя: «Хочу, чтобы я и все мои близкие были счастливы», — и задуваю свечи. Потом зацепляю пальцем крем с края торта и облизываю. Том смеется, а я беру еще крема и обмазываю им его нос.

— Черт, Белинда, — уворачивается он, чуть не выронив торт из рук.

Я заливаюсь хохотом, продолжая есть крем руками. Отставив торт на тумбу у кровати, Том встает и говорит:

— Пойдем смотреть подарки.

Чуть не взвизгнув от восторга, я подскакиваю, накидываю на себя халат и устремляюсь в гостиную.

Она заставлена корзинами красных роз. У меня разбегаются глаза.

— Боже, Том… зачем так много!

Мой взгляд цепляется за гитарный кейс. Все внутри щекочет от предвкушения открыть желанный подарок. Повернувшись к Тому и попрыгав на носочках, я подлетаю к футляру и открываю.

Там — кислотно-розовый Ibanez с острыми, словно дьявольские рога, вырезами у грифа.

— Черт возьми… — Я крепко беру инструмент и верчу в руках, рассматривая.

— Такая же модель, как и прошлая, но немного проще и намного ярче. Конечно, не ярче, чем ты.

Усмехнувшись, я закатываю глаза.

— Подумал, что тебе понравится.

— Мне охрененно нравится.

Взяв гитару подмышку, я подбираю полы халата и сажусь на диван, пробуя инструмент.

Том, склонив голову к плечу и сложив руки, говорит:

— Вы шикарно смотритесь вместе.

— Мне придется уйти от тебя к ней, — шутливо бросаю я, перебирая струны.

Он смеется, какое-то время наблюдая, как я играю на бесшумной гитаре, а потом подсаживается ко мне.

— Мы возьмем ее сегодня на площадку и опробуем.

Обернувшись и взглянув ему в глаза, я тихо говорю:

— Спасибо, Том… Твои подарки всегда самые лучшие.

Он тепло улыбается, касаясь моего подбородка пальцами, и медленно целует. Забрав у меня гитару из рук и аккуратно отложив ее в сторону, Том опускает меня на диван и развязывает пояс на халате, обнажая тело.

Мой день рождения однозначно никогда не начинался лучше, чем этот.

* * *

День рождения в туре — это как праздник посреди рабочей недели. Приятно, что все коллеги поздравляют тебя, кто-то даже дарит подарки, но отметить не выйдет.

— Бе-лин-да! — кричит по слогам Бен, схватив меня за плечи, а потом с силой прижав к себе и натирая макушку кулаком.

— Ай, Бен! — шиплю я, пытаясь выпутаться из его удушающих объятий.

Несмотря на мои протесты, он продолжает начесывать из моих волос колтун.

— С днем рождения, пискля! Вырасти уже, а че такая мелкая!

Я вырываюсь, когда он чуть ослабляет хватку.

Рядом ухохатывается Том.

— Мог бы и помочь, блин, — недовольно бросаю, приглаживая прическу.

К нам спешит Мэнди, обнимает меня и тоже поздравляет. На площадке со всех сторон сыплются приятные пожелания и поздравления. Странно понимать, что некоторые люди, которых я даже не знаю, помнят о моем дне рождения.

Том, как и обещал, подключает к своему оборудованию мою гитару. Сегодняшняя площадка — огромный стадион почти на пятнадцать тысяч человек. Слышать мощный звук своей гитары в каждом уголке большого спорткомплекса — это словно испытывать оргазм. Интересно, каково играть такие масштабные концерты? Слышать фанатов, музыку, вылетающую из-под пальцев, свой голос, оглушающий тысячи людей…

Я пробегаюсь по огромной сцене, чувствуя, будто за спиной выросли крылья. Живые выступления и их атмосфера — это нечто совершенно особенное.

Когда ребята начинают репетировать, приходится уйти. За кулисами под моими ногами появляются провода — кровеносная система всего выступления. С этого ракурса сцена кажется настоящим живым организмом: огромные мониторы, из которых, как дыхание, льется звук, — это легкие; гитары — целые системы органов, отвечающие за всю жизнедеятельность; пульт звукорежиссера посреди зала — мозг; а ударные, конечно же, сердце. И парни, играющие музыку, становятся в моих глазах единым целым.

Спустя несколько часов начинается томительное ожидание заполнения зала. Дождаться размещения такого количества людей на стадионе — очень долго. Зато когда фанаты собираются в достаточном количестве, ты начинаешь слышать из гримерки, как они зовут тебя на сцену.

Не меня, конечно, а «Нитл Граспер».

Музыка накрывает стадион резкой волной, а это может значить только одно — шоу началось.

* * *

Мы с Мэнди смотрим концерт с обособленной лоджии. Где-то в середине выступления Том говорит в микрофон:

— Следующая песня посвящена моей девушке. Вы все прекрасно знаете эту мелодию.

Зал оглушительно ликует.

— Я хотел сказать, что у нее сегодня день рождения.

Ритм моего сердца ускоряется. Он, правда, сказал о моем дне рождения на пятнадцатитысячную толпу?

— Я хочу сделать ей подарок прямо здесь и сейчас.

Во рту резко пересыхает. Что Том задумал?

— Но только, если вы все настойчиво попросите ее выйти сюда. Белинда, иди ко мне.

Том направляет микрофон в зал, и люди начинают скандировать: «Бе-лин-да, Бе-лин-да».

Становится настолько страшно, что я перестаю чувствовать руки. Меня бросает в холодный пот и мелкую дрожь. Мэнди начинает тормошить меня, кричать что-то на ухо, но я не понимаю что. В лоджию поднимается охранник, показывая руками идти за ним. Как в бреду, я позволяю ему вывести меня с балкона в зал, а оттуда поднимаюсь на сцену.

Уши закладывает от воя толпы, глаза слепит от прожекторов, направленных на группу и на меня. Я не вижу зал, только бесконечно слепящий, яркий свет. Том говорит, и его голос резко бьет по ушам:

— Давайте поздравим ее все вместе.

Подойдя ко мне, он обнимает за плечи и кричит в микрофон: «Поз-драв-ля-ем». Толпа повторяет за ним. Приглядевшись, я начинаю видеть людей. Огромный зал, заполненный до отказа, скандирует поздравления для меня. Адреналин выплескивается в кровь, в желудке начинает щекотать, и я вдруг чувствую улыбку на лице. Все происходит, словно во сне.

— Однажды Белинда спросила меня, каково это — играть на сцене перед людьми. Я хочу дать ей возможность самой узнать, как это происходит, — Том оглядывается за кулисы. — Принесите гитару!

Повернувшись, я вижу звукотехника, который несет мой розовый «Ibanez». Понимание того, что Том хочет, вызывает сводящий с ума страх. Я мотаю головой:

— Нет, нет, нет!

— Не бойся, пожалуйста. Я с тобой, — говорит Том наполовину мне, наполовину в зал.

Толпа гудит от его слов. В это время на меня уже вешают гитару и дают медиатор. Я готова сойти с ума, исчезнуть, раствориться — настолько мне страшно. Еще немного, и я просто грохнусь в обморок.

Но Том, явно понимая, что я не в себе, упорно держит меня за плечи, не давая убежать или отключиться.

Убрав микрофон, он говорит мне на ухо:

— Не сомневайся, справишься. Ты прекрасно играешь.

Я жалобно смотрю на него, а он кивает ребятам, подав знак начинать песню.

Указав пальцем на гриф, Том напоминает, как начать. Неосознанно я касаюсь струн.

Сила звука заглушает все: шум толпы, собственные мысли, страх. Остается музыка, а потом и голос Тома, когда он вступает.

«Я написал тебе письмо.

Скажи, оно дошло?

Тебе с ним шлю любовь свою.

Ты — свет луны, и каждую ночь я на него смотрю,

Возьми же всю любовь мою»[7].

Из-под моих пальцев льется плавная, нежная, трогательная мелодия. Она сливается воедино с голосом Тома, а я как будто соединяюсь с ним самим.

«Мое бьющееся сердце принадлежит тебе,

Ведь я столько миль шел по этой заре,

И вот я здесь стою.

И все сгорит, но только не любовь,

О которой я пишу тебе…

Дышать могу, и в каждом

Воздуха земном глотке

Я шлю свою любовь тебе.

Ты усомнишься, может,

Что ж, проверь меня,

Что вся любовь моя — твоя».

Да, в этот момент я, действительно, чувствую всю его любовь. Ее оказывается так много, что хватает на огромный стадион. В толпе и на трибунах блестят вспышки телефонов и зажигалок. Неужели это все под песню, которую он написал для меня.

От слез меня сдерживает только сосредоточенность на гитаре. Том повторяет, заканчивая песню:

«Мое бьющееся сердце принадлежит тебе,

Ведь я столько миль шел по этой заре,

И вот я здесь стою.

И все сгорит, но только не любовь,

Теперь ты знаешь, как люблю?»

Я доигрываю мелодию, на секунду погружая зал в тишину перед тем, как он взрывается. Я тут же даю волю чувствам, беззастенчиво заливаясь слезами. Мягко посмеявшись, Том прижимает меня к груди, поглаживая по голове.

Без промедлений у меня забирают гитару, и я думаю, что все закончилось, но Том вдруг говорит, поворачиваясь ко мне:

— Белинда, моя милая девочка, я не представляю своей жизни без тебя. Люблю и мечтаю быть с тобой всегда, поэтому…

Он протягивает руку, и кто-то из команды, выбежавший на сцену, вкладывает в нее маленькую коробочку. Мое сердце падает в пятки. Не может быть…

Том встает на одно колено, открывая футляр:

— Ты станешь моей женой?

Моргнув, я вижу, как все расплывается перед глазами. Мгновение ощущается бесконечностью. Выдохнув задержанное дыхание, я отвечаю:

— Да, — и киваю, потому что голос растворяется в шуме стадиона.

Напряжение на лице Тома сменяется яркой, искренней улыбкой. Он помогает надеть кольцо на мои трясущиеся руки, а потом заключает в объятия, параллельно объясняя случившееся залу:

— Она сказала «да»!

Я начинаю плакать, прижимая его к себе со всей силы. К нам подходят Марк и Джефф, обнимая и поздравляя, Бен выпрыгивает из-за барабанов и радостно скачет по сцене.

Том торжествует, а мои эмоции бьют через край, смех и слезы одновременно. Кажется, мы бесконечно долго обнимаемся под крики толпы. Я никогда не чувствовала себя счастливее, чем сейчас. Это, действительно, лучшее, что Том мог сделать в мой день рождения.

Глава 31

Когда утром после концерта я открываю глаза, то чувствую, будто проснулась в новой жизни. Голова гудит, словно с похмелья, но я абсолютно счастлива, а не разбита.

Уставшая, но не потому, что гуляла всю ночь, а из-за пережитых эмоций. Мне это точно все не приснилось?

Достав левую руку из-под одеяла, смотрю на пальцы. На безымянном — кольцо. Значит, это правда.

Сердце ускоряется от волнения. О Боже. Я на самом деле выхожу замуж за Тома. Какое сумасшествие.

Зашевелившись на соседней стороне кровати, Том пододвигается ко мне, перекидывая руку через талию и крепко прижимая к себе. Сонно вздохнув, хрипит:

— Нравится?

— Очень, — я продолжаю рассматривать кольцо с огромным камнем в лучах утреннего солнца и думать, как я могла на это подписаться.

После нескольких минут молчания и полного осознания случившегося из меня вырывается:

— Знаешь что, это был долбанный стресс-тест! Ты чуть не сломал меня в тот момент, вот как сильно я испугалась!

На минуту задремавший Том резко открывает глаза, подбирая слова.

— Ну, перестань, — нежно гладит меня по плечу, хитро пытаясь отвлечь. — Я же хотел как лучше.

— Нет, — мотаю головой, приподнимаясь на спинку кровати. — Не-а. Ты гребаный манипулятор, который обставил все так, чтобы я не могла отказаться.

Он замирает, и в его взгляде читается мимолетный испуг. Сначала мне кажется, это из-за того, что я рассекретила его коварный план, но потом понимаю: он перепугался, что я передумала.

— Но знаешь, я тебя не виню, — пытаюсь сбросить градус напряжения. — Это было охрененно!

Том опасливо улыбается, не понимая, серьезно ли перевожу тему или только делаю вид, но я поддерживаю его, начиная смеяться, и он расслабляется.

Подтянувшись ко мне, целует в висок и шепчет:

— Я очень сильно тебя люблю.

— Мы будем играть свадьбу? — вдруг резко спрашиваю я.

— Я бы хотел.

Снова смотрю на кольцо. Я бы тоже хотела.

— Отец будет в бешенстве, — усмехаюсь я.

— О, он сойдет с ума, — улыбается Том. — Захочет меня убить.

Я смеюсь, перекатываясь на живот и обнимая его вместе с одеялом.

— Надеюсь, он согласится повести меня к алтарю.

— Он накинется на меня прямо на глазах священника.

Мы хохочем, крепко прижимаясь друг к другу. Запах чистых простыней и тела Тома сводят с ума. Боже мой, я выхожу замуж за этого мужчину. Я даже придумать не могу, что может быть волнительнее, чем это.

— Я в душ, ты со мной? — Том медленно встает с кровати.

Мотаю головой, обнимая подушку и изгибаясь, словно кошка.

— Я хочу еще поспать.

Том уходит, но я не собираюсь лежать, накидываю халат и хватаюсь за телефон. Набираю отца. Через несколько гудков он отвечает.

— Привет, дочка, — говорит по-доброму. — Как прошел день рождения? Я пытался тебе дозвониться, но ты не ответила. Видела мое сообщение с поздравлением?

— Да, папуль, — улыбаясь, говорю я, — видела. Спасибо. Прости, вчера не было даже минуты свободного времени.

Он вздыхает.

— Я хотел приехать, но из-за этого дела с избиением… Не получилось.

Кусаю губы.

— Есть новости?

— Хороших пока нет.

От волнения я кручу на пальце свое новое кольцо.

— Что происходит?

— Дело в том, что… — папа делает паузу. — Полиция не открывала дело. Они проверяют доказательства, но делают это тайно, чтобы сведения не просочились в СМИ. Не хотят давления.

Я прикладываю ладонь к горячему лбу. Смотрю на дверь в душе, слышу, как льется вода. Отхожу подальше, к окну, чтобы Том точно ничего не услышал.

— Ты виделся с ним? Со Скиффом?

— Нет. Не смог. Он за решеткой, нужны основания, чтобы запросить встречу. Мы достали его досье, но там ничего, на что можно было бы надавить. Ни братьев, ни сестер, ни родителей.

Открыв окно, я кладу локти на маленький подоконник и выглядываю на узкую мощеную улицу.

— Но как это можно доказать? Спустя столько времени. Я не понимаю.

— Я не знаю, что у них есть, материалы держатся в тайне. Если этот Стив был в больнице, там наверняка зафиксировали побои.

— И что, нам просто ждать? Надеяться, что ничего не найдут?

— Я пытаюсь с этим работать.

Прикрываю глаза.

— Пап, вчера кое-что произошло.

Он молчит, но я будто бы физически ощущаю его напряжение.

— Говори.

Набравшись смелости, выдаю:

— Том сделал мне предложение. Я согласилась.

Отец не отвечает, и эта тишина просто убивает меня.

— Пап, скажи что-нибудь?

— Я не знаю, что мне сказать, Белинда. Не делай этого.

— Но мы любим друг друга! Почему ты не можешь просто принять мой выбор?

Тяжело втянув в себя воздух, папа говорит:

— Он тебе не нужен. Тебе необходим человек лучше, чем Том. Он эгоист, всегда им был и будет. Он не сделает тебя счастливой, только разобьет сердце и заберет твою молодость.

Я сжимаю зубы.

— Это жестоко — так говорить.

— Натрахаетесь и разбежитесь, — добавляет папа. — Зачем жениться?

Сглотнув обиду, спрашиваю:

— Ты поведешь меня к алтарю?

Отец отрезает:

— К нему — нет.

— Пожалуйста, пап, — умоляю я.

— Я позвоню, как будет информация.

Отец бросает трубку, оставляя меня в тишине. В глазах собираются слезы, в грудь будто воткнули сразу несколько ножей. Больно. Если его не будет на моей свадьбе, то какой в ней смысл? Зачем она без него? Мы хотим стать одной семьей, но если отца не будет, значит, и никакой семьи тоже не будет.

Из душа выходит Том и направляется ко мне. Увидев мое расстроенное лицо, он обнимает меня, заглядывая в глаза.

— Эй, ты чего?

Сжав зубы и вздохнув, говорю:

— Я говорила с отцом. Он не пойдет на нашу свадьбу.

Том молчит, нахмурившись, рассматривает пол.

— Почему он просто не может смириться, что мы теперь вместе? — злюсь я.

— Ох, Белинда, — Том качает головой. — Слишком многое случилось, нельзя требовать от него просто принять…

Посмотрев в мои глаза, он явно видит мое недовольство и спешит успокоить:

— Мы уговорим его рано или поздно. Он не сможет не прийти, ведь так любит тебя.

— И не любит тебя, — с нажимом отвечаю я.

— Ему нужно время.

Закусив губу, я мотаю головой, пытаясь побороть чувство разочарования. Осмотрев наш номер, говорю:

— Когда там у нас самолет?

Взяв телефон с тумбы, Том находит расписание и говорит:

— Пора собираться в аэропорт.

* * *

Во время ожидания вылета в Лондон в аэропорту Стокгольма из моего телефона раздается звонок. Снова отец. Сказав ребятам из группы, что ненадолго отойду, я закрываюсь в кабинке туалета и, опустив крышку, сажусь на унитаз. Только тогда отвечаю.

— Так, слушай меня внимательно, — грозно начинает отец, отчего мое сердце на секунду останавливается. — Полиция завела на вас дело. Они получили ордер на обыск и нашли в квартире Тома следы крови Стива Томпсона. Дело передано в суд. Скоро обо всем узнают в прессе.

— Что? — говорю я, начиная трястись крупной дрожью.

— Вы придете в суд и будете давать показания. Когда ты все расскажешь, тебя оправдают. Наш адвокат будет добиваться суда присяжных.

Я закрываю рот рукой, чтобы не закричать. Получается громкий, судорожный выдох.

— А Том?

— Я не знаю, Белинда, — папа какое-то время молчит. — Он сломал этому Стиву несколько лицевых костей, челюсть, нос, выбил зубы. Мы сделаем все для его защиты, но…

Я зажмуриваюсь, почувствовав, как щиплет в глазах. Резко впиваюсь в ладони ногтями так, чтобы стало больно. Мне нужно привести себя в чувство.

— Черт, — тихо ругаюсь я. — Не может быть. Неужели ничего нельзя сделать?

— Он виновен, Белинда, — сокрушается отец. — Будет суд. И мы либо доказываем, что обвинения ложные, либо признаем вину.

Я откидываюсь спиной на стену, сжимая висок пальцами.

— Пап, нельзя… Нельзя, чтобы его осудили.

— Я знаю, детка. Но я ничего не могу сделать, он, действительно, избил его, и если у тебя это была самозащита, то здесь… Черт возьми.

— Что с ним сделают? — смотрю я в потолок невидящим взглядом.

— Я не знаю.

Глубоко вздохнув, я сгибаюсь, обняв себя за колени.

— Пап, я не могу его потерять… Не могу. Только не снова, — всхлипываю я.

— Белинда, я понимаю и сделаю все возможное… Мы с адвокатом что-нибудь придумаем. Мы обязательно с этим справимся, но сейчас ты должна быть сильной.

Я сморкаюсь и мотаю головой. Папа продолжает:

— Послушай, группе нужно доиграть европейские концерты. Том не должен знать, что идет следствие. Осталось немного, вы должны закончить. Тур не может сорваться, Белинда.

Я вдруг понимаю, что эта новость может обернуться крахом всего.

— Я не знаю, когда это попадет в прессу, но это вопрос времени. Белинда, когда это случится, поддержи его и убеди, что все под контролем. Он должен оставаться стабильным.

Обкусав губы, я говорю:

— Да, пап. Я поняла. Постараюсь сделать все возможное.

— Это очень важно, пойми.

Зажмурившись, киваю.

— Я знаю.

— Ты справишься, Бельчонок.

Распрощавшись с отцом, я утыкаюсь лицом в ладони, а потом запускаю пальцы в волосы. Господи, Том, зачем ты это сделал. Зачем ты его избил. Скифф был беззащитен и не стоил того.

Это просто разобьет Тома, если он узнает, полностью разрушит его репутацию. Я не представляю, что будет в интернете, но он этого не выдержит. Слишком много скандалов было связано с его именем. Люди вспомнят наше видео, заявления моей матери и захотят уничтожить. Они пожелают крови.

Мне плевать, главное, чтобы он остался на свободе и был рядом, но для Тома работа важнее всего. Я не знаю, как ему справиться с этим.

Совладав с эмоциями, я выхожу из уборной ровно тогда, когда начинается посадка. Встретившись с Томом, отвожу взгляд, испугавшись, что он увидит волнение, но он слишком занят разговором с Марком о предстоящем огромном концерте. Черт возьми, я чувствую себя человеком, который единственный во всем мире имеет сведения о конце света, но ничего не может сделать. Я будто знаю о ядерном взрыве, который убьет всех, но не могу предупредить, потому что все равно никто не успеет скрыться. Мир буквально рушится у меня на глазах, пока другие пребывают в блаженном неведении.

* * *

Приземлившись в Лондоне через несколько часов, я тут же открываю Твиттер и нервно начинаю листать ленту. Осознание, что новость вышла, сваливается на меня, словно камень на голову. Я оглядываю всех сидящих в самолете рядом со мной, словно в замедленной съемке. Вижу, как Марк с Томом разговаривают и смеются, как Джефф достает из кармана мобильный. Черт, черт, черт. Почему это случилось так быстро?!

Я резко встаю, подходя к Джеффу, и на опережение показываю ему Твиттер, подсунув под нос экран смартфона. Оглядываюсь на Тома, чтобы убедиться, что он не смотрит.

Джефф округляет глаза.

— Это правда, — тихо говорю я. — Отец предупредил. Том не должен знать. Скажи всей команде, чтобы делали вид, что ничего не произошло.

— Но, Том…

Я перебиваю:

— С ним я разберусь.

Убрав телефон, я слежу за Томом, и когда тот встает, чтобы забрать с полки ручную кладь, невзначай пристраиваюсь рядом и вытаскиваю его айфон из заднего кармана брюк. Тихо перепрятав его к себе, я возвращаюсь на место и наблюдаю, как Джефф тихо шушукается с Марком. По мере распространения информации лица людей вокруг становятся мрачными.

На выходе из самолета я беру Тома под руку и останавливаю, отставая от группы.

— Слушай, Том, я думаю, нам надо провести этот единственный выходной перед концертом только вдвоем.

Он щурится.

— Я не против, но мы и так постоянно вместе.

— Нет, знаешь, без телефонов, без посторонних, только ты и я в номере. Наедине. Когда еще нам выпадет возможность потрахаться на нормальной кровати, а не в душном трясущемся автобусе?

Том сводит брови.

— Ладно. Конечно. Это будет отличный выходной, — он пожимает плечами, но я вижу подозрение в его взгляде.

— Сейчас, только… — он принимается шарить по карманам и не обнаруживает телефон. — Черт, кажется, забыл мобильник в самолете.

— Нет, — останавливаю его порыв вернуться в салон. — Это я его забрала.

— Зачем?

— Потому что не хочу, чтобы ты отвлекался уже сейчас.

— Что-то случилось? — он оглядывается.

Я делаю недовольное лицо.

— Том! Просто сделай это для меня. Пожалуйста.

С трудом, но он соглашается. Мне не удается развеять его подозрение, я и сама понимаю, что мое предложение глупое, но пытаюсь сделать хоть что-то. Если получится отвлечь его хотя бы до утра, то я спасу положение.

План, придуманный в стрессе и на ходу, заключался в следующем: Том не должен узнать об этой новости перед главным концертом тура. Сразу после — да, но ни за что не перед. Он не должен выходить на сцену с таким грузом.

Держать его, да и собственное внимание, получается ровно до вечера. Когда я разбираю свой рюкзак, то невольно заглядываю в телефон, ужасаясь количеству уведомлений и уровню скандала. Заметив это, Том окликает меня:

— Эй, ты ведь сама предложила убрать телефоны. Ты что-то выложила?

Сглотнув и выкинув айфон, я говорю:

— Нет. Я же обещала. Прости, случайно получилось.

— Смотри мне. А то отругаю.

— Ты мой жених, а не родитель. Ты не можешь меня ругать.

— Да? — Том приподнимает одну бровь, сжимает мой зад и неожиданно сильно шлепает. — А я думал, тебе понравится.

Закусив губу, смотрю на него нахмурившись. Он хорошо меня знает, но я ему об этом не скажу. Потом, улыбнувшись, сажусь и ерзаю бедрами на его коленях. Том хищно скалится, продолжая вонзаться пальцами в мою нежную кожу, готовый вот-вот перейти к более решительным действиям.

Вдруг слышится стук в дверь, мы оба поворачиваемся в ее сторону. Засмеявшись, я выпутываюсь из его рук:

— Это ужин.

Том провожает меня влюбленным взглядом, я скрываюсь в коридоре, чтобы открыть. Здороваюсь с официантом, обмениваюсь парой слов, проверяю заказ, оплачиваю. Когда снова оказываюсь внутри номера, то чувствую, как сердце тяжело падает в пятки. Том сидит с телефоном в руках, прокручивая ленту новостей. Экран освещает его лицо, взгляд бегает по тексту. Я срываюсь к нему, чтобы остановить.

— Том, мы же договорились.

Он выставляет руку, удерживая меня на расстоянии, а потом и вовсе встает, используя разницу в росте, как преграду моим попыткам дотянуться до телефона.

— Том! — я дергаю его за предплечье, он выворачивается и рявкает:

— Перестань!

Остановившись, смотрю, как меняется его выражение лица по мере изучения информации.

— Что это за хрень? — он поднимает на меня шокированный взгляд. — Белинда, что это? Ты поэтому весь день от меня телефон прячешь?

Губы дрожат, и я сжимаю их, чтобы он не видел.

— Том, прошу тебя…

— О чем ты просишь? О чем ты, мать твою, меня просишь? Зачем ты это скрывала? Сколько времени все происходит?!

Я жалобно смотрю на него не в силах ничего объяснить. А что я могу? Сказать, что была в курсе всего и решила утаить?

— Мы не хотели, чтобы ты знал об этом до концерта.

Том шумно втягивает воздух.

— Хочешь сказать, меня вызывают в суд, а вы не хотели, чтобы я это знал?

Коленки подрагивают. Я пытаюсь сделать к нему шаг, но страх удерживает меня на месте.

— Твою мать… — Том сжимает голову руками, начиная ходить из стороны в сторону. — Черт возьми, вы все знали. Вся команда, вся группа!

— Том, успокойся…

— Белинда, ты понимаешь, что это значит?! Ты понимаешь вообще, что происходит?! Ты знаешь, чем это обернется?!

— Том, я все понимаю, но мы в туре, в Англии, и ничего не можем сделать! Нужно доиграть концерты! Я просто не хотела, чтобы ты переживал перед самым большим и важным выступлением!

— Ты не хотела, — повторяет он, мотая головой, — ты, мать твою, не хотела…

Я закрываю глаза, понимая, что скандала не избежать. Снова заглянув в телефон, Том ругается матом.

— Давай сядем и спокойно это обсудим, — говорю, не теряя надежды привести его в чувство.

— Что ты хочешь обсуждать? Что я весь день, как идиот, таскаюсь с тобой, пока меня уничтожают?! Моя жизнь рушится, пока все улыбаются мне в лицо и делают вид, что ничего не происходит?!

— Да пойми, что я просто хотела как лучше!

Прикрыв глаза ладонями, Том ходит по кругу.

— Да ты как обычно ни хрена не понимаешь, что делаешь! — кричит он, тыкая в меня пальцем.

Его слова ранят, но я стараюсь сохранять самообладание. Нельзя усугублять эту ссору, нужно успокоить его. Постучав телефоном по лбу, Том опирается руками о стену и опускает голову. Он на грани, очень тяжело дышит. Тихо подойдя к нему, касаюсь спины, отчего он вздрагивает.

— Послушай, все будет хорошо.

— Прекрати говорить эти глупые слова, — он мотает головой. — Прекрати. Мне конец. Совсем конец, черт возьми!

— Том, мы просто придем и расскажем, как было. Скажем, что он спровоцировал…

Том отпихивает мою руку, отрываясь от стены. Нервным движением зачесывает волосы назад. Облизнув губы, я говорю дальше:

— Слушай, отец сказал, что все под контролем…

— Черт! — рявкает он. — У твоего отца хоть что-нибудь когда-нибудь было под контролем?! Белинда, он не в состоянии исправить ничего, даже элементарную вещь!

Том прижимает ладони к вискам, и я вижу на его лице болезненную гримасу.

— Он может! — отрицаю. — Том, в этом заявлении есть и я! Отец сказал, что мы пойдем вместе! Что-нибудь придумаем! Не знаю, скажем, что он кинулся на нас с ножом!

Нахмурившись, Том пристально смотрит на меня.

— Ты разговаривала с ним? Когда? Ведь сегодня ни разу не брала телефон в руки.

Я отвожу глаза. Мне его не успокоить, он сам этого не хочет.

— Когда ты с ним говорила?! — кричит Том и делает ко мне шаг. — Ты знала раньше, да? И говорила с ним еще несколько дней назад.

Я молчу.

— Просто скажи — да или нет? — вопит он.

Не смотря ему в глаза, отвечаю:

— Да.

— Черт! — Том разворачивается и со всей силы пинает стул, находящийся рядом. — Твою мать!

С шумом стул падает спинкой на пол, и я вздрагиваю. Вцепившись в волосы пальцами, Том ходит из стороны в сторону и дышит, словно бык, увидевший красную тряпку.

— Черт, черт, черт, — почти стонет он.

Я вижу, что еще чуть-чуть, и он вырвет себе волосы.

— Том, прошу тебя, — я подхожу, с опаской протягивая к нему руки. — Тебе нужно успокоиться. Мы все решим, но только в спокойном состоянии!

— Не трогай! Меня! — он отмахивается. — Ты все знала и ничего не сказала! Да с чего ты вообще взяла, что имеешь право так поступать?!

Он начинает меня злить. Раздраженно говорю:

— А с чего ты взял, что не имею?! Я не хотела говорить, чтобы не было того, что происходит сейчас!

— И это твоя чертова причина?! Твой сраный отец просто хочет уничтожить меня и поэтому ничего не говорит! Он делает все, чтобы стереть меня с лица земли!

Лицо и уши Тома краснеют, глаза наливаются кровью, губы дрожат.

— Да что ты несешь?! — мотаю головой. — Папа делает все, чтобы спасти тебя! Что бы он ни говорил о тебе, все равно пытается помочь!

— Ни хрена! Это все не может быть просто стечением событий! — подойдя ко мне, он наклоняется к лицу. — Просто скажи, что это все устроил он!

Я настолько шокирована, что ничего не могу сказать, только хлопаю глазами. Том рявкает:

— Черт, это все ваша мерзкая семейка!

— Ты просто долбанутый, — потрясенно говорю, не понимая, что происходит.

— Знаешь, я больше не хочу иметь с вами ничего общего! — он машет рукой. — К черту эту гребаную свадьбу и всю вашу поехавшую семью!

Меня словно ударяют под дых, лишая возможности дышать. В глазах темнеет. Ну, зачем я соглашалась, я же знала, что так будет.

— Хорошо, — киваю, резко снимая с пальца кольцо, ищу глазами мусорное ведро и устремляюсь к нему. — Хорошо, — повторяю, швыряя кольцо в мусор.

Том смотрит на меня, но словно мимо. Он снова начинает тянуть себя за волосы, беспорядочно метаться и повторять: «Мне конец, мне конец».

Я вдруг слышу, как он всхлипывает. Страх и шок словно прибивают меня к земле. В его глазах собираются слезы, из-за которых черные ресницы слипаются.

— Мне конец, — стонет Том, начиная беззвучно плакать.

Поверить не могу в то, что вижу. Нет, это сон! Том не может плакать… из-за этого. Из-за чего угодно, но не из-за этого. Я никогда не видела у него слез и не думала, что…

Он вдруг бьет кулаком в стену и шипит от боли, со всей силы встряхивая запястье. Я не чувствую тела, но каким-то образом подхожу к нему, беру за плечо и тяну в сторону ванной.

— Тебе надо умыться, — говорю я, надеясь, что холодная вода приведет его в нормальное состояние.

Около раковины он отталкивает меня, но я сопротивляюсь, оставаясь на месте. Выворачиваю кран и открываю холодную воду.

— Умывайся. Давай.

Оперевшись руками о раковину, Том продолжает плакать.

— Все, что я делал, — уничтожено! Все! — он оборачивается на меня. — Ничего больше нет… Ничего…

Склонившись, жмурится, и его слезы падают в водосток. Я стою, словно окаменевшая, не могу ни поднять руки, ни сказать что-либо. Резко перестав плакать, он поднимает взгляд на свое отражение. Тяжело дышит, выпуская воздух сквозь сжатые зубы. Потом, помотав головой, вдруг сжимает руку в кулак и впечатывает ее в зеркало. Еще даже не осознав случившееся, я вскрикиваю, рефлекторно закрываясь руками:

— Том!

И он бьет еще раз. Брызгает кровь, стекло трескается, осколки со звоном разлетаются в стороны. Быстро схватив Тома за футболку, оттаскиваю его вглубь ванной, но он вырывается. Его рука глубоко порезана и кровоточит. Я не выдерживаю и начинаю рыдать.

— Том, да что ты творишь!

— Что я творю?! — сквозь слезы переспрашивает он. — Моя жизнь уничтожена! Меня больше нет! И ничего больше нет! Моя гребаная жизнь просто стерта в пыль!

Том размахивает руками, и его кровь летит мне в лицо.

— Давай выйдем отсюда, — говорю, подавив рыдания.

Весь мир сужается до ванной, зеркала и крови. Я боюсь Тома и того, что он может сделать. Пробиваясь сквозь затуманенное сознание, разум подсказывает увести его подальше отсюда.

— Нет, — Том мотает головой. — Нет, — развернувшись, он хватает осколок из раковины, сжимает и направляет на меня. — Это все из-за вас. Все летит к черту с тех пор, как я связался с вашей семьей. Вы просто разрушаете меня и мою жизнь. Какого хрена вы это делаете?!

Его рука дрожит, с ладони капает кровь, а я смотрю на осколок, быстро дергающийся вниз и вверх. Смаргивая слезы, чувствую, как от животного страха подгибаются колени.

— Прости, — говорю, не сводя глаз с осколка. — Прости, Том, мы виноваты. Прости нас.

— Какого хрена вы это делаете?! — кричит он, слегка подаваясь вперед.

— Мы не хотели, — почти шепчу я, вытягивая вперед руки, как будто устанавливая дистанцию между нами. — Прости, мы не хотели, так получилось… — делаю один шаг в сторону двери, потом второй, третий…

Том стоит на месте, но ведет осколком в мою сторону. Слезы текут по его щекам, он весь дрожит. Оказавшись в дверном проеме, я делаю резкий рывок назад и закрываю его в ванной. Громко всхлипывая и выпуская эмоции наружу, я кидаюсь к телефону и падаю перед ним на колени, сквозь пелену от слез пытаясь позвонить на ресепшен. Когда слышу гудки, в страхе оглядываюсь на закрытую дверь.

— Слушаю вас, — говорят на линии.

— Врача… — говорю сквозь плач. — Срочно врача… Мне срочно нужен врач!

Испугавшись, девушка отвечает:

— В каком вы номере?! Что случилось?!

Назвав ей цифры, я сбрасываю, потому что слышу, как сзади с глухим звуком распахивается дверь. Том выбивает ее ногой. Он весь в крови, но руки пусты. Подскочив, я с бьющимся сердцем перебегаю ближе к выходу из номера, пытаясь не выпускать его из виду. Но он даже не смотрит на меня, сжимает голову окровавленными ладонями, мечется из стороны в сторону и сотрясается от судорожных вздохов.

В номер стучатся. Подорвавшись, я бегу открывать: на пороге два врача — женщина и мужчина — в синей форме и с чемоданом, на котором нарисован красный крест.

— Что у вас случилось? — громко и решительно спрашивает мужчина.

Я прижимаю указательный палец к губам, оборачиваясь назад.

— Белинда, кто там? — слышу из комнаты.

Повернувшись к врачам, говорю:

— Нужно успокоительное, он…

Том выглядывает из комнаты, и врачи, видя его в крови, сразу понимают, о чем я.

— Что они тут делают? Зачем вы здесь?!

Женщина, поставив чемодан на пол, раскрывает его и достает одноразовый шприц. Мужчина делает к Тому несколько шагов.

— Какого черта вам надо?! — кричит тот. — Белинда, ты их вызвала?! Зачем вы пришли?! Вы хотите сдать меня в психушку?!

— Мистер, успокойтесь, — говорит врач. — Мы просто пришли вас проведать.

Женщина набирает в шприц жидкость из ампулы и встает поодаль. Том мотает головой и отступает.

— Нет, не трогайте меня. Вы из психушки, я не давал на это согласие! Катитесь отсюда, вы не имеете права! — истошно вопит он.

— Все хорошо, — говорит мужчина, наступая на Тома. — Мы не причиним вам вреда, просто пришли помочь.

— Нет! — отвечает Том, но врач кидается вперед, хватая его за руки, скручивает и опускает лицом в кровать.

Всхлипнув, я стираю слезы с лица, с трудом осознавая происходящее.

— Нет, пустите! Нет, не надо, пожалуйста! Только не это, нет!

Тем временем женщина подходит к кровати и без промедлений ставит Тому укол.

Он брыкается, но это никак не мешает врачам сделать свою работу.

— Нет, пожалуйста… — шепчет он, и я вижу, как его глаза начинают закатываться, а тело расслабляться. — Не надо…

Почти сразу он закрывает веки и засыпает. Приложив ко рту ладонь, я тихо скулю и плачу. Это просто какой-то кошмар, все не реально. Не может такого быть.

Женщина-врач, подойдя ко мне, кладет руки на плечи и пытается успокоить. Я продолжаю рыдать, глядя на почти безжизненное тело Тома.

Глава 32

Я с нетерпением хожу по холлу больницы туда-обратно. Вокруг все: Марк, Мэнди, их дети, Бен, Джефф, Марта с Джоуи, прилетевшие на лондонский концерт, мой отец. Я пересекаюсь с ним взглядом, и он тут же подходит, начинает поглаживать по руке.

— Прости, пап. Я не справилась с задачей… — тихо говорю я.

Он грустно улыбается.

— Ничего, Бельчонок. Ты не могла ему помочь.

Я еще сильней сжимаю губы. После того, как Том уснул, врачи узнали у меня, что случилось, и убедили отвезти Тома в больницу. Почему-то я подумала, что нам нужно туда из-за его разбитых рук, но, по итогу, его направили в психиатрию.

Как он и говорил, психушка.

Я не могла знать, что все обернется так. Отец вылетел, как только я позвонила и рассказала о произошедшем. Утром следующего дня он был уже в Лондоне. В обед сказали, что Том пришел в себя. А еще — что его анализы говорят об обострении биполярного расстройства. Вероятно, это был нервный срыв, который перетек в психоз. Учитывая нестабильность состояния, по мнению врачей, такое вполне возможно.

Может быть, Том пропускал лекарства, потому что пил. Даже если не пропускал — они просто не работали достаточно хорошо из-за алкоголя. Я не знала об этом. Подумать не могла, что это происходит так.

Теперь мы здесь — в больнице, приехали его навестить. Сегодняшний концерт экстренно отменен. Тур — под угрозой. Врачи рекомендуют отправить Тома на лечение и последующую реабилитацию. Говорят, что выступать в таком состоянии ему нельзя, и даже удивлены, что он вообще так долго продержался.

Черт возьми, Том. Как ты мог довести себя до такого? Как ты мог?

Нас просят заходить к нему по одному. Первыми решают пустить Марту и Джоуи. Они выходят достаточно быстро, и следом иду я. Медсестра провожает меня в комнату для встреч — она общая. Том сидит за столом подальше от всех, и его потухший взгляд направлен вниз. Присев к нему, я здороваюсь.

Словно в замедленной съемке, Том поднимает глаза. Одними бескровными губами говорит: «Привет». Его руки перебинтованы. Он смотрит куда-то сквозь меня, почти не моргает и не двигается.

Я сглатываю. Липкий пот бежит по спине от его вида. Он абсолютно не в себе.

— Как ты? — я тянусь к его ладоням, аккуратно сжимая их.

Он слегка шевелит несколькими пальцами в ответ и пожимает плечами. У него как будто нет сил говорить, действуют успокоительные.

С болью закусив губу, медленно, чтобы не повредить, я подношу его руки к губам и прикрываю глаза. Мне невыносимо видеть его таким беспомощным. Том, которого я знала, проявлял слабость только агрессией. Сейчас же он просто беззащитный пациент, который совсем не осознает себя. Мне так сложно смириться с тем, что он не настолько сильный, каким пытается казаться.

— Том, я тебя люблю, — говорю, не убирая его рук.

Он смотрит на меня полуприкрытыми глазами и через несколько длительных секунд кивает. Тихо говорит:

— И я. Тебя.

Улыбнувшись, добавляю:

— Мы справимся. Вместе все победим.

Он не реагирует, просто смотрит вперед. Хочется заплакать от его состояния. Пусть он лучше будет постоянно злиться, чем будет таким — никаким. Это невозможно. Помнить его обычным человеком, а видеть перед собой овощ.

Я сижу с ним еще какое-то время: просто разглядываю, благодарю вселенную, что все закончилось так, а не хуже.

Я закрыла его в ванной. А если бы он причинил себе вред?

Отогнав эти мысли, я целую Тома в щеку и прощаюсь. Вернувшись в коридор, сталкиваюсь взглядом с Мартой. Если с ней случалось нечто подобное, я могу понять, почему она ушла от него и переживает за Джоуи. Да, теперь я могу ее понять. Это страшно, такое не должно случаться, особенно рядом с ребенком.

Потом к Тому идут отец и Марк, а после врачи просят нас остановиться. По возвращении в отель команда, группа и мой отец собираются в нашем с Томом номере решать судьбу тура. Отец звонит в Америку лечащему врачу Тома, и его вердикт однозначный — никаких концертов. Срочно домой, лечиться. Нервное напряжение может спровоцировать следующие срывы. Если Том направил лезвие на Белинду, значит, в следующий раз может произойти что-то намного серьезнее.

Отец буквально с дымящейся головой решает, что же делать. Очень долго переговаривается с лейблом, ругается, матерится. В итоге тур все же отменяется. Это просто кошмарно, но абсолютно правильно. Я не представляю, как бы мы завершили гастроли с Томом в таком состоянии. Мне было бы страшно за него.

Решение шокирующее, но иначе никак, ведь Том просто не в состоянии доиграть концерты. Последствия ужасные: потеря огромных денег, лояльности фанатов, популярности… А еще этот скандал со Скиффом. На его фоне отменить тур — это словно расписаться в своей вине.

Но ничего не остается, кроме как отправить Тома лечиться, закрыть вопрос с судом и уже после этого попробовать назначить новые даты концертов — по крайней мере, так планирует папа.

Я же просто надеюсь, что все закончится, и мы будем жить спокойно. Поженимся с Томом, как только он придет в себя. Когда я вернулась в отель, то достала из мусорки кольцо и надела обратно на безымянный палец. Не хочу обижаться и возвращать обещания, когда вокруг все так ненадежно. Пусть хоть что-то будет стабильно.

Врачи рекомендуют оставить Тома в больнице хотя бы на три дня, чтобы стабилизировать состояние для перелета. Пока мы ждем его выписки, лейбл объявляет об отмене тура — говорит, что из-за проблем со здоровьем одного из участников группы. Интернет взрывается и, разумеется, придумывает миллион собственных причин, одна из которых — суд. На меня льется утроенное количество ненависти, теперь еще и от тех, кому не удастся попасть на концерт. Слава богу, Том в больнице и не видит этого. Он бы просто не выдержал.

Случившееся разбивает меня на миллион маленьких осколков. Остальная команда — тоже вдребезги. «Нитл Граспер» понурые, угрюмые и злые. На лице моего отца такое нескрываемое отчаяние, что мне больно на него смотреть.

Все молча собираются домой. Техники упаковывают инструменты, мы — чемоданы. Мне так плохо одной в номере, что от тревоги я не сплю все три дня. Но когда Тома выписывают и мы приезжаем в отель, становится только хуже. Он садится на край кровати и безучастным взглядом смотрит перед собой.

— Эй, — говорю я, касаясь его подбородка и устраиваясь рядом.

— Прости, я… — он словно теряет мысль и забывает, о чем говорил. Махнув головой, пытается продолжить: — Прости.

Глядя в пол, я пару секунд думаю.

— Ты просто не должен был доводить себя до такого.

Он не отвечает. Видя такое состояние и неспособность вести беседу, я решаю собрать его вещи. Когда начинаю складывать чемодан, Том, не меняясь в лице, окликает меня:

— Бельчонок…

Проходит мучительно долгое количество времени перед тем, как он договаривает:

— Зачем… ты это делаешь?

У меня сводит пальцы. Ему что никто не сказал, и теперь я должна сообщить обо всем? Черт возьми. Не смотря Тому в глаза, говорю:

— Мы едем домой. Тебе нужно лечиться.

Он слегка сводит брови.

— А как же… тур?

— Он… — запинаюсь я, — отменен.

— А, — безэмоционально отвечает Том, не меняясь в лице.

Мне так больно, что я готова заплакать. А вот он, похоже, ничего не чувствует: успокоительные, которыми его напичкали в больнице, все еще циркулируют в крови. И хорошо. Пусть он лучше будет таким, чем полностью сломленным последними новостями.

Когда на следующее утро мы вылетаем в Америку, Том склоняет голову мне на плечо и спит в кресле весь полет. Мой отец, которому по счастливой случайности нашлось место в нашем самолете, несколько часов подряд пьет виски. Я закрываю глаза, надеваю наушники и прижимаюсь щекой к затылку Тома, сделав вид, что тоже сплю. Не в моих силах видеть, как отец напивается.

В аэропорту меня, Тома и папу забирает машина — сразу в клинику в Сан-Франциско. Всю поездку отец нервно разговаривает по телефону: про провальный альбом, про отмену тура, про состояние Тома, про суд. Кто-то по ту сторону телефона очень недоволен тем, что происходит с группой. Отец до последнего всех защищает: эта группа и эта работа — то, на что он положил всю свою жизнь, и не один Том здесь теряет нечто важное. Но я знаю, что отец будет бороться до конца, несмотря ни на что, — в этом мы с ним похожи.

По приезде в клинику Том подписывает согласие на психиатрическое лечение, чтобы лечь в стационар. Отец просит врачей как можно скорее поставить его на ноги. Я так надеюсь, что Тому это поможет и не сделает хуже. Он не хотел в психушку и, если бы не был под таблетками, никогда добровольно там не остался.

Я не хочу ехать в пустую квартиру, а потому прошу у отца разрешение пожить у него. Он дает мне ключи и довозит до своего дома в Сан-Франциско, а сам отправляется в офис лейбла.

* * *

Через две недели Тому начинают отменять успокоительные, и отец назначает нам встречу с адвокатами прямо в больнице. Посещения в этой клинике свободные, можно прогуляться во дворе или посидеть в специально отведенной комнате. Мы располагаемся на улице на двух диванчиках. Я сажусь как можно ближе к Тому, и он прижимает меня к себе. Наконец-то ему лучше. В какой-то момент мне казалось, что он навсегда останется овощем, и это пугало до чертиков.

До этого момента никто не обсуждал с Томом дело, так что адвокат полностью обрисовывает ему ситуацию. Из его слов я понимаю, что отмазаться у нас не получится — причастность Тома доказали напрямую. Мою — нет, так что я просто должна буду рассказать, из-за чего разбила Скиффу голову.

— Том, послушай, — вздыхает отец, и по его глазам я вижу, что он уже успел выпить сегодня. — Во всей этой ситуации у нас пока только один выход, но он тебе не понравится.

Том нервно гладит меня по плечу. Папа продолжает:

— Мы должны приобщить к делу медицинское заключение о твоей болезни.

— Что, прости? — переспрашивает Том.

— Твое заболевание будет твоим оправданием.

— Нет, Билл, — Том мотает головой. — Нет, ни в коем случае. Я не хочу, чтобы кто-то об этом знал.

В беседу включается адвокат:

— Мистер Митчелл, к сожалению, это наш единственный вариант. В ином случае — нет других оправданий, почему вы так поступили.

Вздохнув, Том убирает от меня руку и трет лицо.

— Нет, что угодно, но не это. Моя болезнь — очень личное дело. Никто не должен о ней знать. — Он мотает головой. — Тогда… черт, я готов был убить его тогда за то, что он хотел сделать, что посмел тронуть ее… — Том кивает в мою сторону и обращается к папе: — Я даже не знаю, как остановился. Билл, ты должен меня понять!

Отец кивает.

— Да, Том. Понимаю.

Адвокат говорит:

— Безусловно, понять вас можно. Но в тот момент Стив уже был травмирован, получается, что это не самозащита, а причинение тяжкого вреда его здоровью. Вас в любом случае признают виновным, что бы вы не говорили.

— Должны же быть другие варианты! — взмахивает руками Том.

— Мистер Митчелл, вам могут дать тюремный срок, — вздыхает адвокат.

— Что?

— Поскольку вы уже были судимы… за автомобильную аварию в пьяном состоянии, вас признают человеком, повторно совершившим преступление.

Том сжимает зубы, и я вижу в его глазах промелькнувший страх. Хорошо помню эту аварию. Тогда его лишили водительских прав на пять лет и выписали огромный штраф.

— Ладно, — с трудом выдавливает он, — дальше.

Я кладу руку ему на плечо, успокаивающе поглаживая. Адвокат объясняет: мы предоставим сведения о заболевании, Том скажет, что в тот момент был не в себе. Никаким образом, конечно, не сможем доказать, что это, действительно, было так, но, вероятно, послужит смягчающим обстоятельством. У нас будет суд присяжных — остается только верить в то, что на них это подействует.

Отец и адвокат уходят, а я остаюсь, чтобы еще немного побыть с Томом. Обняв его за шею, тихо говорю:

— Как ты мог так запустить себя, Том?

Откинувшись на спинку дивана, он крепко прижимает меня к себе, гладит по спине, зарывшись носом в волосы.

— Мне казалось, все под контролем, — заглянув мне в глаза, продолжает он, — прости за случившееся.

Я качаю головой.

— У тебя был нервный срыв. Не извиняйся за это. Просто… Том, ты должен серьезнее следить за своим здоровьем.

Он отводит взгляд.

— Наверное, я так и не понял, что это болезнь, а не забава.

Я рассматриваю его усталое лицо, отекшее от огромных доз лекарства. Задумываюсь о том, как же много у нас общего. А ведь он говорил мне об этом когда-то, только я не верила. Теперь понимаю: нас тянет друг к другу, потому что мы, как отражение в зеркале, невероятно похожи.

— Иногда это доставляет тебе удовольствие, но неизбежно убивает. Том, я знаю, что такое зависимость и как тяжело с ней бороться.

Снова посмотрев мне в глаза, он проводит большим пальцем по моей щеке. Я прижимаюсь к его руке, радуясь, что у него, наконец-то, проявляются эмоции.

— Ты уже выбираешь платье? — вдруг спрашивает Том.

— Какое платье?

— Свадебное…

Я зависаю, пытаясь осознать слова.

— Ты серьезно? Хочешь, чтобы я выбирала платье? Сейчас?

Том пожимает плечами.

— Да, а почему нет? Мы ведь женимся. Ты же не передумала?

Я нежно целую его вместо ответа. На моем пальце кольцо, подтверждающее, что я — его. Отстранившись через некоторое время, говорю:

— Просто у нас куча проблем. Я боюсь суда.

— К черту суд, я не могу о нем думать. Хочу думать только о хорошем, — Том спускает руку вниз по моей спине, поглаживая и сжимая ягодицу. — О тебе.

Меня удивляет такая резкая смена отношения. Совсем недавно Том чуть не напал на меня с осколком зеркала, разбитого именно из-за новости о суде. Взяв его правую ладонь в свою, я смотрю на несколько небольших розовых шрамов, оставшихся после того удара.

— Как твоя рука?

Он пытается сжать ее, но у него не получается сделать это до конца — то ли из-за боли, то ли из-за отсутствия силы, а может — из-за сильной дрожи. Погладив шрамы, говорю:

— Все будет хорошо, она еще не зажила.

Том усмехается и меняет тему разговора.

— Когда я выйду отсюда, мы поженимся.

— Обязательно.

Улыбнувшись, Том притягивает меня к себе и целует. Его чуть суховатые, но мягкие и прохладные губы касаются моих. Сегодня я хочу как можно дольше быть с ним и ни о чем не думать. Так что, действительно, к черту этот суд. Плевать на всех, у нас будет свадьба. Никто не помешает нам быть счастливыми даже в такой момент.

Глава 33

Через две недели Тома выписывают, он проводит в больнице чуть больше месяца. Каким-то образом журналисты пронюхивают, что Том находится в психиатрической клинике, и оккупируют оба выхода из здания — и передний, и задний. Нам с отцом сообщают это заранее, и мы приезжаем к месту уже с охраной. Когда на входе нас фотографируют, я закрываю лицо ладонью, не желая, чтобы в интернете меня снова полоскали из-за того, что я выгляжу как-то не так.

Врачи говорят Тому, что хоть он и стабилен, им надо контролировать его состояние. Одна пропущенная таблетка или выпитая рюмка — и все полетит к чертям. Они бы хотели оставить его в клинике дольше, но поскольку уж это невозможно, мы решаем, что раз в неделю к Тому будет приходить врач и брать кровь. После этого месяца Том, действительно, становится спокойным и абсолютно «ровным», прямо как тогда, когда мы встретились год назад на моем восемнадцатилетии.

На выходе мы беремся за руки, Том закрывается бумагами о выписке, я ладонью. Фотовспышки летят со всех сторон. Отовсюду слышатся вопросы, что Том делал в больнице, как он прокомментирует свою жестокую драку и правда ли встречался со мной до совершеннолетия.

Сев в машину, я чувствую себя униженной и облитой дерьмом после всех вопросов. Это нечестно, Том не должен подвергаться такой травле. Он ошибается, как и любой другой человек, но не заслуживает ненависти.

Мы отъезжаем от больницы в полной тишине. Я по-прежнему держу Тома за руку, впереди, сбоку от водителя, сидит мой отец. Мы едем в папин офис — снова что-то обсуждать.

Если честно, я устала от всех этих скандалов и постоянных попыток их разрешить. Мне хочется просто взять Тома, уехать с ним на другой конец света и забыть обо всем, как о страшном сне, но… Неважно, чего мне хочется. Есть много вещей, которые мы должны делать, потому что это наша обязанность, и желания здесь не учитываются.

Папа оставляет меня в своем кабинете, и они с Томом уходят куда-то на целый час. Когда возвращаются, отец очень зол. Сев за стол и помассировав виски, он говорит:

— Сколько еще я должен таскаться с тобой, как с ребенком?

Я на секунду пугаюсь, но потом понимаю, что вопрос был адресован не мне. Том, усевшись за большой длинный стол, совмещенный с отцовским, складывает руки в замок и подпирает ими голову.

— Ты должен был позвонить мне и все рассказать, а не скрывать и втягивать Белинду. Это глупо.

Отец кривится.

— Ты снова довел все до обострения.

— Мы были в туре. Там всегда происходит ухудшение, потому что это, мать вашу, тяжело — играть по двадцать пять концертов за месяц!

Они оба молчат и смотрят перед собой. Откинувшись на спинку стула, Том водит пальцами по краю стола. Отец устало потирает подбородок. Я рада и такому их общению, ведь последнее время они только ссорились и орали друг на друга.

— Ладно, — отец качает головой. — Сейчас мы должны сосредоточиться на суде.

Прикрыв глаза и вздохнув, Том кивает:

— Мы не должны дать повод лейблу усомниться в нас.

Папа продолжает:

— Они уже недовольны скандалом. Если суд выйдет из-под контроля… Боюсь, нас ждет худшее развитие событий.

Том морщится, словно от боли. Отец продолжает:

— Том, мы должны рассказать о твоем диагнозе.

Тот нервно мотает головой, в очередной раз показывая, что не позволит сделать это.

— Ты ведь понимаешь, на кону твоя карьера. Карьера всех нас! Черт, это ведь не только твоя группа, Том! Я вложил в нее не меньше тебя, потратил на работу всю свою жизнь!

Папа делает паузу.

— А ребята? — продолжает он. — Подумай о них. Это вся их жизнь.

— Черт, — ругается Том и со стуком кладет руку на стол. — Черт.

— Мы не можем разрушить все. Не имеем права.

Сжав челюсти, Том несколько минут договаривается с самим собой.

— Ладно, — выплевывает он. — Ладно. Дай бог, это поможет, потому что если нет…

Папа перебивает:

— Гарантий нет, но мы должны попытаться. Сделать все возможное.

— Только ради вас всех. Только из-за этого, — говорит Том сквозь зубы. — И не забывай, что ты ставишь свою дочь под удар, разыгрывая из этого суда спектакль.

Они оба смотрят в мою сторону.

— Со мной все в порядке, — пожимаю я плечами. — Я хочу помочь. Все это началось из-за меня.

Довольно долго стоит тишина. Тема исчерпана, но есть и другая, волнующая нас троих ничуть не меньше.

— Я сделал Белинде предложение, — говорит Том.

На лице отца проскальзывает нечто похожее на отвращение.

— Я знаю.

— Она согласилась.

Папа кивает и молчит. Не дождавшись хоть какого-то ответа, Том продолжает:

— Билл, я не хотел всей той грязи, что произошла между нами. Думал поговорить с тобой, но не успел. Я, правда, давал обещание не приближаться к ней, но…

Сердце начинает колоть от воспоминаний, которые Том возродил, начав этот разговор.

— Но я не смог. Я нарушил уговор, потому что люблю Белинду, и это не искоренить во мне.

Отец откидывается на спинку кресла и, сощурившись, смотрит на Тома.

— Я не верю в любовь, Том.

Услышанное отзывается во мне болью. Такое чувство есть, я уверена. Если папа разочаровался, то мне очень жаль, но это не значит, что любви нет.

— Можете делать что хотите, — говорит отец. — У меня слишком много проблем, чтобы пытаться решить еще и эту.

Я закусываю губу. Вот что наши отношения для отца. Проблема.

Встав из-за стола, Том подходит ко мне и берет за руку, кивая на выход из кабинета. Но я вырываюсь и иду к отцу.

— Пап, ты ведь будешь на нашей свадьбе?

Постукивая по деревянной поверхности, отец молчит. Запрыгнув на его стол, я сажусь прямо перед ним.

— Пап, ради меня. Забудь про Тома.

Он неохотно смотрит на меня.

— Ты должен сделать это ради своей дочери! Просто не можешь не увидеть меня в свадебном платье. Это же такой момент…

Отец чуть не закатывает глаза, но я вижу, что это притворство. Протянув к нему руки и взяв ладони в свои, я умоляюще смотрю ему в глаза.

— Куда я денусь от тебя, — наконец отвечает папа.

— Ура!

Я кидаюсь обнимать его, сжимая со всей силы. Отец кряхтит под таким натиском, но я знаю, что ему приятно. Папа меня любит и сделает все, что я попрошу. Поцеловав его в щеку, я в тысячный раз говорю «спасибо», а потом, взяв Тома за руку, ухожу, помахав на прощание.

Почему-то я вижу грусть в папиных глазах. На секунду это пугает, но потом Том отвлекает меня, и я растворяюсь в нашей любви, забыв о происходящем вокруг. Так мы и доезжаем до дома: целуясь и обнимаясь прямо в машине.

* * *

Толкнув Тома на диван, я седлаю его колени и жадно целую, проталкиваясь языком внутрь рта. Он яростно отвечает, блуждая руками по моему телу. Том дрожит от нетерпения, и я прихожу в восторг от того, как сильно он соскучился за этот месяц.

Двигая бедрами и скользя по его паху, чувствую твердую горку под джинсами. Прервав поцелуй и зарычав сквозь зубы, Том сжимает мой зад, притягивая ближе к себе. Спустившись руками к пряжке его ремня, я резко дергаю ее и расстегиваю.

Он судорожно выдыхает, облизываясь. Его взгляд так затуманен, будто вся жизнь сейчас зависит только от меня. Пока я вожусь со штанами и достаю его член, он царапает мои бедра, оставляя следы от ногтей. Нырнув под юбку, отодвигает трусики вбок, приподнимает меня и резко насаживает на себя.

— Ах, Том, — шепчу я, услышав у уха его гортанный стон и почувствовав опаляющее дыхание.

— Черт, как же я люблю тебя, — кричит он, проталкиваясь в меня с новой силой.

Я подаюсь бедрами вперед. Держу его за шею и плечо, находя опору и покачиваясь на его члене назад-вперед. Откинув голову, не сдерживаюсь и постанываю. Поймав мою шею губами, Том покусывает ее и целует.

Он ныряет руками мне под футболку. Находит грудь и перебирает соски между пальцами так, будто играет на каком-то неведомом инструменте. У меня сбивается дыхание, низ живота скручивает спазм, а по ногам разливается жар.

Вцепившись в Тома и уронив голову ему на плечо, я содрогаюсь от удовольствия в его крепких руках. Застонав сквозь зубы, чувствую, как разряд молнии проходит сквозь живот и отдает в каждое нервное окончание.

— Да, Том… — я впиваюсь в его кожу пальцами, со всей силы прижимаясь к торсу и касаясь раскрытыми губами уха.

Потом постепенно обмякаю, продолжая держаться за его плечи и вздрагивать от каждого толчка.

— Ты что, все? — смеется он сквозь сбившееся дыхание. — Так быстро?

— Да, — выдыхаю я, оставшись без сил.

Том заставляет подняться. Скидывает с себя футболку, джинсы, раздевает меня. Потом перегибает через круглую ручку дивана, подкладывая под грудь подушку. Взяв меня за бедра, он, протяжно застонав, медленно входит. Поглаживая меня по заднице, Том двигается не спеша, наслаждаясь процессом. Обернувшись, я вижу, как он внимательно смотрит вниз, и посмеиваюсь над этим. Подняв на меня взгляд, Том улыбается.

— Черт, детка, я схожу по тебе с ума.

Усмехнувшись, я облизываю верхнюю губу и закусываю нижнюю. Вдруг потянувшись к журнальному столику, Том говорит:

— Ты должна себя увидеть.

Сначала я не понимаю, о чем он, а потом вдруг замечаю в руках телефон.

— Нет, Том, — пытаюсь дотянуться до него, но Том отводит руку назад. — Не снимай.

Не слушая меня, он смахивает экран вверх и начинает запись.

— Я удалю, — говорит, двигаясь во мне и подсвечивая это телефоном. — Боже, малышка… Ты прекрасна.

Круговыми движениями он гладит мои ягодицы, приподнимая их вверх для лучшего кадра. Я и стесняюсь, и возбуждаюсь одновременно. На периферии сознания молотком стучит мысль о том, что нам нельзя снимать порно со своим участием, потому что однажды оно обязательно окажется в интернете.

— Том, ну, перестань, — оборачиваюсь, и он направляет камеру на меня.

Я закрываю лицо рукой.

— Да, детка, вот так, — стонет он, погружаясь в меня все глубже.

Том проводит рукой по моей спине вверх, берет за волосы и накручивает их на руку. Потом наклоняется, ложится сверху, затрудняя дыхание, и разворачивает телефон камерой к нам. Я пытаюсь скрывать лицо, но Том оттягивает мою руку вбок. Взяв за шею, он целует меня в ухо и кусает, потом вдруг резко начинает грубо трахать.

Он выбивает из меня стоны один за другим, трется колючей щекой о мою, опаляет кожу своим дыханием. Я закрываю глаза, сжимаю подушку, на которой лежу, и отпускаю ситуацию. Пару раз смотрю затуманенным взглядом на телефон, не понимая, что происходит.

Когда Том вздрагивает и кончает, издав громкий рык, то роняет телефон на диван и сразу блокирует. Навалившись на меня, он несколько минут успокаивает дыхание.

— Ты гребаный извращенец, — мычу я в подушку.

Том смеется, отстраняясь от меня, и шлепает голыми ногами на кухню, чтобы попить воды. Взяв его телефон в руку, я пытаюсь его разблокировать.

— Черт, как это удалить! Какой у тебя пароль?

— Я буду дрочить на это, когда тебя не будет рядом, — кричит он из кухни.

— Фу, — отплевываюсь. — Ты обещал удалить!

Вернувшись, он поднимает одежду с пола.

— Удалю, когда посмотрим.

Закатив глаза, я выпрямляюсь и иду в душ, позже Том присоединяется ко мне. Помывшись, мы устраиваемся на диване, чтобы посмотреть наш «фильм».

Том нажимает на «плей», и я слышу его слова за кадром: «Я удалю… Боже, малышка, ты прекрасна». На экране в главных ролях мой зад и его член. Округлив глаза, я выдаю:

— Офигеть, а почему он такой большой?

Том прыскает от смеха.

— Нет, серьезно, он выглядит намного больше с этого ракурса! — не унимаюсь я. — Она так натягивается из-за него… Эм, странно выглядит…

От хохота Том заваливается на бок вместе с телефоном. Я валюсь сверху, слыша из динамиков свой голос: «Том, ну перестань».

— Я хочу досмотреть, — вырвав телефон из его руки, я наблюдаю, как Том снимает мою спину, а потом наши лица, красноречиво говорящие о том, чем мы занимаемся.

Это очень пошло. Настоящая порнуха. Такое видео не должно существовать. Нажав на значок корзины, я удаляю запись. Том протестующе стонет, но не останавливает меня, даже когда я стираю видео из недавно удаленных.

— У нас будет свадьба. Я не допущу наличия такого видео, пока мы не поженимся.

— А когда поженимся, можно? — в его голосе звучит надежда.

Я бурчу:

— Нет.

— Кстати, о свадьбе, — Том возвращается в сидячее положение, — ты выбрала платье?

— Еще нет.

— Выбирай скорее, потому что мы завтра же получим разрешение на брак.

Нахмурившись, я спрашиваю:

— Куда такая спешка? Боишься, что я уйду?

На секунду задумавшись, Том вдруг выдает:

— Боюсь.

Я слегка отворачиваюсь, нервно облизнув губы. И все-таки, это неправильно — звать меня замуж, чтобы удержать. Не выдержав напряжения, я перевожу тему:

— Я понятия не имею, как организовывать свадьбу.

Том пожимает плечами.

— Наймем агентство.

— Знаешь, я слышала, что обычно организацией свадьбы занимается мама невесты.

— О, нет, — шутливо схватившись за голову, Том округляет глаза. — Если будет так, наша свадьба превратится в ужастик.

— В триллер, — киваю я.

Похихикав, мы с Томом вновь обнимаемся. Поцеловав меня в щеку, он тихо говорит мне на ухо:

— Знаешь, несмотря на все, что происходит, я по-настоящему счастлив.

— Всего лишь нужно было полежать в психушке, — подшучиваю я над ним.

Том вздыхает.

— Иногда ты бываешь такой дрянью.

Натянуто улыбнувшись, я прижимаюсь к нему как можно сильнее. Вырвавшись, Том запускает руки мне под футболку и начинает щекотать. Я верещу, смеюсь, пытаюсь оттолкнуть его ногой, но все бесполезно. Понимаю: это месть.

Придавив к дивану, Том постепенно переходит к поцелуям. Да, на самом деле, он прав: пусть хоть все рушится снаружи, здесь, внутри, в нашем маленьком мирке все хорошо. И будет так всегда. По крайней мере, пока этот мирок существует.

Глава 34

Что ж, на следующий день мы и правда получили разрешение на брак. Если честно, я совсем не успеваю осознать происходящее. Зато очень много улыбаюсь, чувствуя, будто стою на пороге чего-то совершенно нового и прекрасного. Все ощущается по-особенному, потому что эти сокровенные моменты только наши с Томом и ничьи больше. Кажется, мы по-настоящему начинаем создавать нашу общую историю, и все равно, что происходит в остальном мире.

Плевать на Скиффа и на суд, на травлю в интернете и на проблемы группы со звукозаписывающей компанией — пока есть мы с Томом и наше общее дело, нам все по барабану.

Я звоню Мэнди и приглашаю ее сходить со мной на примерку платья, она соглашается. Да, друзей у меня по-прежнему нет, но я буду стараться расширить свой круг общения. Мэнди была добра ко мне, так что, возможно, мы сможем подружиться.

Сев в свою Ламборгини, я заезжаю за ней, и мы отправляемся в Сан-Франциско, во все дорогущие свадебные салоны. Пока я выбираю, Мэнди присматривает платье себе: ей ведь тоже нужно в чем-то идти на нашу свадьбу. Мы шутим и веселимся, я назначаю ее подружкой невесты и говорю приходить в розовом. В первом же салоне она покупает идеально сидящее на ее фигуре облегающее розовое платье.

Я нахожу свое не так быстро, только в третьем магазине. Увидев его еще от входа, понимаю: вот оно. Пока надеваю, молюсь, чтобы подошло и, на мою удачу, так и случается.

— Боже мой! — восклицает Мэнди, когда я показываюсь из примерочной.

У этого платья кружевной полупрозрачный корсет и пышная сверкающая юбка до пола. Оно простое, но утонченное. Мои плечи и выпирающие ключицы выглядят в нем невероятно изящно.

Не раздумывая, я решаю брать его. Мэнди фотографирует меня со всех сторон и снимает видео, мы подбираем фату, решаем, что мой букет будет розовый — в тон ее платья, и, счастливые, отправляемся по домам. Я отвожу Мэнди, а потом заезжаю к отцу — хочу оставить у него платье и заодно показаться в нем. Не могу же я везти его к нам домой: жених не должен видеть платье до свадьбы.

Припарковав машину на тротуаре, я забираю ключи из бардачка и платье с соседнего сиденья. Небольшой коттедж отца расположен на проезжей улице, почти в самом центре, в ряду таких же прижатых друг к другу маленьких двухэтажных домиков. Забежав на крыльцо, открываю дверь и попадаю в коридор.

— Пап? — громко кричу.

Из гостиной доносятся невнятные звуки. Нахмурившись, я прохожу дальше и замираю. Мой отец сидит, склонившись над журнальным столиком, и дрожащей рукой пытается донести до рта стакан с каким-то пойлом. Его лицо вздулось, а глаза полуприкрыты. Он так пьян, что шатается даже в сидячем положении.

— Что за чертовщина, пап? — шокировано говорю я.

Еле подняв на меня взгляд, он мычит что-то нечленораздельное и машет рукой со стаканом в мою сторону, отчего все содержимое выплескивается на пол.

— Ты зачем так напился?! Ты же бросил! — отчаянно спрашиваю, осознавая, что он все равно не поймет, о чем я говорю.

— Давай! — невнятно кричит мне отец. — Иди отсюда!

По спине бегут мурашки, потому что я вдруг снова становлюсь маленьким ребенком, до смерти напуганным своим пьяным отцом. К лицу приливает кровь, горло сжимает спазм, но я сглатываю детское желание разреветься от безысходности и беру себя в руки.

Кинув чехол с платьем на кресло, я, борясь с бешеным страхом, подхожу к отцу.

— Пап, хватит, — взяв бутылку виски со стола, я хочу убрать ее подальше, но отец встает, покачиваясь, и хватается за нее, пытаясь отобрать.

— Отдай! — рычит он и тянет бутылку на себя.

— Нет!

Я сопротивляюсь, вырываю ее из его рук. Конечно, отец сильнее, но он пьян, так что я надеюсь победить. Вдруг происходит такое, о чем я совершенно не подумала: папа толкает меня и замахивается, отчего я рефлекторно закрываюсь руками и шлепаюсь на пол. Это настолько неожиданно и страшно, что я моментально заливаюсь слезами, отползая назад как можно дальше от него.

— Не трогай! Мои… вещи! — кричит он и яростно дышит.

Подавившись рыданиями и замерев от ужаса, я смотрю, как отец валится на диван и пьет прямо из горла. Всхлипывая и вытирая лицо, я подскакиваю и несусь к выходу, вылетая из дома, громко хлопнув дверью.

На улице прислоняюсь спиной к стене и плачу, пытаясь делать это как можно тише, чтобы не привлекать к себе внимания.

Черт подери.

Черт подери.

Пьяный отец — не мой отец. Когда он такой, превращается в настоящее животное, перестает быть собой — становится кем-то другим, тем, кого я не хочу знать.

Вытерев слезы, я достаю трясущимися руками телефон. Набираю Тома, стараясь не разреветься вновь. Когда он отвечает и спрашивает, что случилось, слезы брызгают из глаз с новой силой.

— Бельчонок, что происходит? — обеспокоенно спрашивает он.

Заикаясь, отвечаю:

— Папа… папа, он… Том, он напился! Я боюсь его, он неадекватен, надо что-то делать! Ты можешь приехать?!

— Где вы?

Назвав адрес, я сбрасываю и оглядываюсь. Люди, проходящие по улице, оборачиваются на меня. Вновь вытерев лицо запястьем, сбегаю с крыльца и сажусь в машину, откинув голову на сиденье.

Меня до сих пор трясет, потому что это страшно — опять ощущать себя маленькой и беззащитной. Я не хочу возвращаться в то время, вспоминать, как это было, свои чувства. В последнее время папа так не напивался, и я забыла, что когда-то это вообще происходило. Как он мог… Как он мог снова так со мной поступить…

Невиданных усилий стоит прийти в себя. Когда я, наконец, успокаиваюсь, в боковое окно машины стучат. Оглянувшись, я вижу Тома и выхожу на улицу. Увидев мое заплаканное лицо, он хмурится. Взяв за подборок, внимательно разглядывает меня.

— Где он? — спрашивает. — Что с ним?

Сглотнув, я беру Тома за руку и веду в дом. Перед тем как открыть дверь, сглатываю и говорю:

— Он толкнул меня, и я упала. Он…

— Я тебя понял, — прерывает Том и толкает дверь, заходя внутрь.

Без колебаний он направляется в гостиную, я за ним. Отец лежит на диване без чувств. Том садится перед ним на колени, слегка ударяя по щекам.

— Билл? Эй, Билл?

Тот мычит, не открывая глаз.

— Давай, чувак, приходи в себя, — Том трясет его, потом, приложив усилие, усаживает на диван.

Голова отца, словно кукольная, безвольно заваливается вперед. Он кашляет, стонет, и его вдруг рвет прямо Тому под ноги.

— Господи, — я прикладываю руку ко лбу, а Том отодвигается подальше.

— Принеси что-нибудь, — бросает мне, — а то он заблюет тут все.

Прибежав в ванную, я хватаю ведро и приношу Тому, но не решаясь подходить слишком близко, переминаюсь с ноги на ногу в углу комнаты.

Вздохнув, Том наклоняет моего отца к ведру, и его тошнит туда. Не выдержав, я отвожу глаза и смаргиваю слезы. Не хочу видеть папу таким… Не верю, что он снова в подобном состоянии.

— Малышка, — окликает меня Том, — думаю, тебе стоит поехать домой.

Я мотаю головой, всхлипывая и задыхаясь. От увиденного у Тома на лице появляется такое искреннее сожаление, что мне становится еще тяжелее.

— Я о нем позабочусь, обещаю, — Том похлопывает папу по спине, выражая поддержку. — Он бы не хотел, чтоб ты видела его в таком состоянии…

Том с тоской смотрит мне в глаза. Под его взглядом я сдаюсь, решив не спорить.

— Хорошо. Пожалуйста, напиши мне, как ему станет лучше.

— Обязательно.

Еще раз взглянув на отца и почувствовав головокружение, я выхожу на улицу и сажусь в машину. Там сжимаю до боли руль и рыдаю, пока не кончаются слезы. Потом завожу мотор и выезжаю на дорогу.

Чертово платье осталось на кресле и, наверное, Том увидит его. Надеюсь, он сделает удивленный вид, когда я предстану в нем на церемонии.

* * *

То, что отец вернулся к алкоголю, значит только одно: появились проблемы, с которыми он эмоционально не справляется. Так было из-за нашей семьи, сейчас происходит из-за группы. И если Тома просто перемкнуло в один момент и отпустило, то отец опускался на дно постепенно.

Чем ближе было заседание, тем чаще мы проводили время в кабинетах юристов и адвокатов. Отец работал на пределе: появлялся в офисе рано утром и уходил за полночь. Он пытался решить и проконтролировать все, что касалось дела, а это, как известно, всегда заканчивается плачевно.

Мы же с Томом окунулись друг в друга, пытаясь сбежать из неприятной реальности: планировали свадьбу, проводили все время вместе и постоянно трахались. Даже на секунду не хотели задумываться о том, что нас ждет впереди, и делали вид, будто ничего не происходит. Жили, не думая о будущем и о том, что нам, возможно, предстоит расстаться.

На самом же деле ситуация была неопределенная — никто не знал, чем все закончится. Было решено оправдать поступок Тома его болезнью, но неизвестно, насколько это убедит присяжных. Возможно, они сочтут это чушью и отправят его за решетку, а может, посочувствуют и оправдают. Мы выстроили линию защиты, опираясь на попытку изнасилования. Хотели надавить на больное, чтобы занять более выигрышную позицию.

А что нам оставалось? На самом деле, оправданий Тому не было. С нами вели грязную игру, и мы решили принять ее правила. Конечно, нельзя врать под присягой, но показать историю с определенной стороны можно. Том и правда болен, а я и правда подверглась сексуальным домогательствам. Если сложить это, получается вполне сносная история.

Мы также были готовы к тому, какой шум в обществе вызовет это дело. Люди узнают, что у Тома психическое расстройство. По его мнению это последний гвоздь в крышку гроба репутации, но отец и адвокаты настаивали: лучше так, чем мотать срок. Спорить с этим было глупо.

Еще отца волновала моя наркомания: обойти ее в этом деле было невозможно. Скифф — мой бывший наркодилер, отбывающий срок за сбыт веществ. Моя зависимость станет достоянием общественности и, если мне было плевать, то отец буквально сходил с ума. Это постыдная, некрасивая тема, оставляющая метку, от которой не избавиться. Я больше не буду хорошей девочкой, попавшей в ужасную ситуацию, а стану наркоманкой, которая во всем виновата сама.

На самом деле неважно, что подумает общественность, главное — убедить присяжных.

Я жалобно скажу: «Знаете, когда он пришел ко мне, кажется, он был под дозой. Я не могу утверждать точно, но мне показалось, что это так. Он прижал меня к кровати и пытался залезть в трусы. Когда расстегнул штаны, чтобы совершить проникновение, я потянулась за стаканом на тумбочке и ударила его им, потому что больше не знала, что делать».

Позже Том в дополнение скажет: «Когда я пришел и увидел ее в крови, не знал, что думать. Я не понял, что случилось, но когда она сказала о попытке изнасилования, я сначала пришел в ужас, а потом в ярость. Увидев ее руки в крови, в воображении предстали ужасные вещи, которые он мог с ней сделать».

Я задумаюсь и начну рассуждать: «Я знала о расстройстве Тома, но была уверена, что он вылечился. Тогда не предполагала, что это не пройдет. У него всегда было скачущее настроение, но я думала, это просто его характер».

В своих показаниях Том признается: «Да, я чувствовал, что со мной что-то не так, но казалось, это временно. Я ведь пил лекарства, но не ходил к врачу, решив, что наступила ремиссия (здесь Том скажет последнюю правду, а дальше будет врать). Я не знал, что мне необходимо было поднять дозировку, так что понятия не имел, что обострение уже началось».

Улыбнувшись, я скажу, глядя присяжным в глаза: «Знаете, Том невероятный. Я уверена, что на свете больше нет человека, который заботился бы о вас больше, чем он, если вам посчастливилось стать друзьями. Отношения с ним — главное благо, которое случилось в моей жизни».

Сжав зубы от злости, Том скажет, не поднимая глаз: «Когда она призналась, что он пытался изнасиловать ее, что он уже был на ней в нашей кровати… Перед моими глазами встала пелена, в ушах зашумела кровь, и мне сорвало крышу. Я не помню, что было дальше. Очнулся, когда он уже лежал в крови на полу ванной. Потом понял, что произошло, испугался и сразу повез в больницу».

Поджав губы, я буду сожалеть: «Видела, что с Томом что-то происходит, иногда он словно становится кем-то другим, не похожим на себя, но предпочитала не обращать на это внимание. Если бы я попросила его сходить к врачу, возможно, все бы обошлось».

Том повторит заученные показания: «Я очень сожалею, что так случилось. До сих пор не понимаю, как это произошло. Моя болезнь и эта попытка изнасилования сложились, и произошел взрыв. Я очень люблю Белинду. Мне было невыносимо думать о том, что с ней могут поступить плохо».

Я сделаю вид, что мне тяжело говорить: «Везде была кровь, мне стало плохо, в глазах потемнело. Я не могла остановить Тома, потому что чуть не потеряла сознание».

Том искренне скажет: «Я очень, очень сожалею. Но также настаиваю, что он не имел права поступать с Белиндой подобным образом. Несмотря ни на что, я бы хотел извиниться».

Конечно, Том на самом деле не хотел приносить извинения. Если бы он мог вмазать Скиффу еще раз, он бы так и сделал и не испытывал из-за этого чувство вины, но на кону стояла не только его судьба, но и остальных участников дела. Он понимал это и соглашался на все, что ему предлагали.

Мы учили наши показания так, чтобы знать их наизусть, слово в слово. Чем ближе было заседание, тем сильнее я нервничала: давление неизвестности доводило меня до паники. Я переживала, что потеряю Тома, а он боялся потерять все.

Параллельно с этим нужно было думать, что делать со свадьбой. Ее организация отлично отвлекала от стресса. Мы планировали ее так, будто никакого суда не должно было быть. Какое-то время это спасало. До того момента, пока не оказались в зале суда, и все не перевернулось с ног на голову.

Глава 35

— Знаете, а ведь Белинда должна быть вместе со мной, — говорит Скифф, поворачиваясь своей бритой головой в мою сторону. — В тюрьме, я имею в виду.

Я напрягаюсь, сжав руки, лежащие на столе, в замок. Том, который сидит рядом, кладет на них свою ладонь, успокаивающе поглаживая. Я в ответ переплетаю свои пальцы с его.

Мы сидим за первым столом справа, напротив судьи. Сзади — наши адвокаты. Еще дальше — журналисты, свидетели и просто люди, наблюдающие за процессом. Первым обвинительные показания дает Скифф, и то, что он говорит, вызывает дрожь во всем теле.

— Однажды нас задержали, — продолжает он. — У нас обоих были наркотики, но… кто бы мог подумать, Белинду просто отпустили. Думаю, что это он устроил, — Скифф кивает на Тома. — Я почти на сто процентов уверен, что он был там.

— Домыслы, — говорит наш адвокат. — Нет доказательств.

— Принимается, — отвечает судья.

Скифф усмехается.

— Никто не идет продавать наркотики от хорошей жизни, ведь правда? Я и мои друзья оказались в этом потому, что другого выбора не было. Белинда же просто развлекалась. Она ребенок богатых родителей, которому было скучно.

От нахлынувших воспоминаний у меня сводит скулы. Да, я была отвратительна. Ни черта не понимала, что происходит и что я делаю. Создавала ужасные ситуации, была настоящим демоном, устраивавшим ад, но… Я исправилась, получила по заслугам и многое осознала.

Теперь я хочу оставить все в прошлом, но оно не хочет оставлять меня.

Скифф говорит:

— Когда мы были в полиции, она настучала на нашу общую подругу Алису. Теперь, благодаря Белинде, та в тюрьме.

Наш адвокат перебивает:

— Не относится к делу.

Судья вновь повторяет:

— Принимается.

— В то время полиция искала меня, так что я скрывался и выживал как мог. Но всегда поддерживал контакт с Белиндой, потому что у нее были деньги на наркотики, и она могла купить их у меня.

Проведя языком по зубам, я упираюсь взглядом в стол и в наши с Томом сцепленные руки. Он поглаживает мою ладонь, ощущая напряжение и пытаясь расслабить, но это не работает. Я чувствую себя униженной, хоть и понимала, что все это всплывет, но не представляла, как отреагирую. Слова обвинения возвращают меня в темное прошлое, от которого хочется убежать и спрятаться. Я глубоко похоронила воспоминания тех дней, и теперь, когда они вдруг всплыли — вздутые и наполовину разложившиеся, — мне хочется исчезнуть или что-то сделать с собой, чтобы никогда больше не слышать о том времени.

— У Белинды были деньги, а я доставал ей наркотики. Поскольку деньги мне были очень нужны, я ошивался рядом с ней, хоть она и была мне отвратительна за то, что сделала. В тот день мы были у нее дома.

Дернувшись, словно от удара током, я поднимаю на Скиффа взгляд, полный ненависти и отвращения. Он тоже смотрит на меня.

— Мы употребили. Что-то пошло не так, и у Белинды началась паранойя. Ей казалось, что ее хотят изнасиловать и убить. Она не отличала реальность и вымысел и думала, что я хочу что-то с ней сделать.

Запаниковав, я поворачиваюсь к Тому, чтобы найти поддержку, но он прожигает яростным взглядом Скиффа и не замечает меня.

Чувствую, как к лицу приливает кровь, ставится сложно дышать. Мы не употребляли в тот день. Я пустила Скиффа в квартиру, потому что боялась, а он набросился на меня. Теперь же выставляет все так, будто я была невменяема. Если присяжные поверят ему — мне крышка.

— Ей показалось, что я хочу причинить вред, и она кинулась на меня. Мы начали драться, и в какой-то момент в ее руке оказался стакан. Я вырубился и очнулся, когда он… — посмотрев на Тома, продолжает, — пытался привести меня в чувство. А дальше он чуть не убил меня.

Окаменев, я слушаю, как Скифф рассказывает, что Том делал с ним: как лупил по лицу, как выбил зубы, как окунул головой в унитаз. Как бы я ни хотела, чтобы все это было наглой ложью, на самом деле, это правда. Том, действительно, так сделал.

— Почему вы рассказали об этом только сейчас? — задает логичный вопрос наш адвокат.

— Как я и говорил, меня искала полиция. Если бы я пришел к копам, заявив об избиении, они бы тут же меня приняли. Но теперь, когда все-таки поймали… Я решил, что справедливость должна восторжествовать. Все должно иметь последствия, и поступки Белинды тоже.

Я вижу на лице Скиффа тень ядовитой улыбки и едва не всхлипываю. Он явно доволен тем, что происходит, мстит, как и обещал давным-давно. Если честно, мне абсолютно плевать на него, я виню только себя за то, что все мое поведение в прошлом привело к этой ситуации в настоящем. Я уже давно раскаялась, поняла, что была неправа, но судьба явно считает, что недостаточно мне вернула.

— Я хочу справедливости, — говорит Скифф.

Когда он завершает давать показания, судья объявляет перерыв. Влетев в комнату для обсуждений, я хватаюсь за голову и скулю:

— Это конец…

Положив ладонь мне на плечо, Том тихонько сжимает его. Внешне он спокоен и пытается сделать вид, что у него все под контролем, но я вижу — очень взволнован и напряжен. Отец, облокотившись на стол, нервно покусывает губы. Наш адвокат говорит:

— Послушайте, это нормально. В суде присяжных всегда есть две стороны дела, наша задача — убедить людей, что правы мы, а не он.

— Но он сказал неправду! Все было не так! — кричу я.

— Мы тоже будем говорить неправду, — тихо напоминает адвокат.

Я раздраженно вздыхаю.

— Он выставил все так, будто мне показалось.

Подойдя, отец кладет руки мне на плечи и смотрит в глаза.

— Ты расскажешь всю правду, и люди это почувствуют. Просто сделай это искренне, и тебе поверят. Никто не обвинит в том, в чем ты невиновна.

Жалобно взглянув на него, я киваю.

— Он — уголовник, который сейчас отбывает срок, — продолжает папа. — Ты — просто девочка, попавшая в плохую ситуацию. Правда на твоей стороне.

Я немного успокаиваюсь и смотрю на Тома. Черт возьми, как я волнуюсь за его судьбу. Если у меня есть шанс выйти сухой из воды, то у него — почти нет. Я не знаю, что будет, если мы проиграем.

Заседание начинается вновь, и со стороны Скиффа выступают свидетели: первая видеозапись, появившаяся на большом экране, записана Алисой.

Я так давно ее не видела… Оранжевая роба и волосы, собранные в тугой хвост, доказывают, что она тоже села. Из-за меня. Я сдала ее, а потом просто вычеркнула из своей жизни, потому что решила забыть обо всех неприятностях.

Наверное, я неправа. Ведь нельзя стирать прошлое так, будто его не было — однажды оно вернется и спросит, за что ты так несправедливо с ним обошелся. Я готова расплакаться, увидев Алису. Она была моей подругой. Но я выбрала другую дорогу и просто не могла продолжать общение с ней.

Алиса рассказывает обо мне: как мы встретились, употребляли вместе наркотики, разъезжали на моей Ламборгини.

«Да, у нее всегда были деньги, она была богата. Ее парень — рок-звезда», — говорит она. Алиса не представляет, что случилось между мной, Скиффом и Томом в тот день, но знает, что Скифф долго восстанавливался после избиения. Она ни в чем меня не обвиняет, но выступает на противоположной стороне. Говорит, что верит в то, что я могла ударить своего дилера стаканом из-за наркотического прихода.

Дальше на экране Скотт — парень Алисы, который всегда ненавидел меня. Он проезжается по мне катком, рассказывая, какая я была отвратительная. Следующая… Стейси. Видеозапись с ее показаниями причиняет мне самую сильную боль.

Во-первых, потому, как она выглядит. Стейси сильно исхудала, под глазами глубокие темные мешки, а само лицо бледно-землистого оттенка. По всей коже у нее рассыпаны красные большие волдыри. Она точно не слезла с наркотиков, а продолжает употреблять. Я вижу в ней себя — если бы вовремя не остановилась и осталась в этой западне, мне повезло, что отец вытащил меня.

Я, и правда, счастливица. Нашлись люди, которые помогли мне и все объяснили. У Стейси таких не было и, возможно, поэтому сейчас она выступает против меня.

Показания стороны Скиффа заканчиваются подтверждением его травм из больницы, фотографиями следов крови под ультрафиолетом, обнаруженных дома у Тома, и генетической экспертизой.

С нашей стороны я выступаю первая. Потом все по очереди рассказывают нашу версию: Том, отец, участники «Нитл Граспер». Врач Тома приводит все доказательства его заболевания, в том числе и недавнее посещение больницы. Показания отскакивают у нас от зубов — все учили их очень старательно.

В основном, мы говорим все так, как было. «Нитл Граспер» рассказывают про Тома, отец про меня. Когда финальные слова сказаны, и последние доводы приведены, присяжные отправляются на трехчасовое обсуждение, а мы уходим нервно ждать вердикт.

Поверить не могу, что как только в моей жизни все начало более-менее налаживаться, появилось это дело. Когда мы с Томом решили пожениться, его могут посадить. Я не хочу думать об этом. Буду дальше убеждать себя, что нам ничего не грозит.

Пройдя по длинному коридору суда, я останавливаюсь у огромного арочного окна. Внизу много людей, все ожидают вердикт и наш выход. Тошно от того, что такие личные вещи, как это дело, приходится решать под наблюдением всего мира. Когда это закончится, я бы с удовольствием уехала на другой край света, чтобы жить в глуши, с соседями, которые не знают, что такое интернет.

Сзади слышатся шаги, разворачиваюсь и вижу Тома. Мягко обнимаю его, а он в ответ крепко прижимает к своей груди. Вдыхая уже ставший таким родным его запах, мне становится невыносимо грустно. Я так не хочу его потерять.

Мы, молча, наслаждаемся объятиями, ведь эти минуты, вероятно, станут последними на долгое время, когда мы можем почувствовать друг друга.

Я снова перестроила свою жизнь под Тома, и, если она разрушится, я не знаю, что со мной будет. Наша любовь взаимна, мы работаем над собой и не заслуживаем такого конца.

* * *

В зал заседания заходим, держась за руки. При каждом новом ударе сердце на секунду замирает, дыхание сбивается, а перед глазами расползаются серые круги.

Суд ставил перед присяжными несколько вопросов, ответив на которые, те должны были решить нашу судьбу.

«Первый вопрос: было ли совершено преступление в отношении Стива Томпсона?» — говорит судья, и следом озвучивает: «Ответ: да».

«Второй вопрос: причастен ли к этому преступлению Томас Митчелл? Ответ: да».

Я сжимаю руку Тома, чувствуя, как его ладонь слегка дрожит. Мы ожидали этого. Знали, что нельзя опровергнуть преступление, когда есть прямые доказательства.

«Третий вопрос: причастна ли к этому преступлению Белинда Шнайдер? — Оглянув зал из-под очков, судья продолжает: «Ответ присяжных: нет».

У меня екает сердце, и я будто слышу, как за спиной с облегчением вздыхает отец.

Судья говорит: «Вопрос четвертый: виновен ли Томас Митчелл в преступлении, совершенном в отношении Стива Томпсона?»

На зал заседания опускается тишина. Мое сердце колотится как сумасшедшее, легкие сжимаются в агонии от недостатка кислорода, тело покрывается ледяным потом. Том так сильно сдавливает мою ладонь своей, что от боли в глазах появляются звездочки. Судья делает вдох и заключает: «Ответ: да».

Свет в моем мире вмиг потухает. В зале поднимается шум, со всех сторон раздаются щелчки фотоаппаратов, снимающие наши лица в самый критический момент.

Я опускаю голову, продолжая крепко держать Тома за руку. Мое лицо горит, в глазах встают горькие слезы. Судья резко перекрикивает поднявшийся гомон:

— Тишина в зале! Томас Митчелл, вы признаете свою вину?

Вздернув подбородок, я поднимаю взгляд. Том смотрит себе под ноги, сжимая зубы. Он не считает себя виноватым, и никто не убедит его в обратном, даже самый независимый и справедливый суд США.

Но он обещал признать вину, если это потребуется, потому что раскаяние облегчит ему приговор. Кинув на судью затравленный взгляд, Том говорит:

— Я признаю свою вину.

Вздох облегчения вылетает из моей груди. Я сжимаю ладонь Тома, показывая, что он делает все как нужно.

Поправив на носу очки, строгая женщина в черной мантии спрашивает:

— Раскаиваетесь ли вы в содеянном?

— Я раскаиваюсь и прошу прощения за то, что совершил, — не поднимая глаз, говорит он.

У меня внутри все сжимается. Черт, Том. Как мы довели нашу жизнь до этого? Как вообще здесь оказались?

Еще раз, просмотрев перед собой бумаги, судья говорит:

— Томас Митчелл, присяжные решили, что вы виновны, и я согласна с их вердиктом. Вы должны понести наказание, но…

Мы с Томом одновременно поднимаем на нее глаза.

— Я выношу наказание, опираясь на все материалы дела. Учитываю ваше заболевание, хотя и имею в виду, что вы были вменяемы. Также я учитываю ситуацию, в которой вы оказались, и вред, который причинили. Я приговариваю вас к двумстам часам исправительных работ и обязую пройти курс реабилитации по управлению гневом. Также обязую вас выплатить пострадавшему компенсацию в размере трехсот пятидесяти тысяч долларов с учетом ущерба, который вы нанесли его физическому и психическому здоровью. Вы должны будете посещать социального психотерапевта в течение трех лет для того, чтобы социальные службы контролировали ваше состояние и предпринимали меры в случае его ухудшения.

В зале суда становится тихо. Я не верю в то, что слышу, не понимаю, что это значит. Том будет со мной? Его не отправляют за решетку?

— Томас, — женщина спускает очки с переносицы и смотрит Тому в глаза. — Вы отец, у вас маленький сын. Я надеюсь на ваше благоразумие и то, что вы будете становиться лучше ради вашего сына. Раньше вы не были замечены в подобных преступлениях, так что я надеюсь, такого больше не повторится.

Я резко делаю вдох, потому что понимаю, что не дышала все то время, пока она говорила. Том ошарашенно произносит:

— Благодарю вас. Я не подведу.

— Заседание окончено, всем спасибо, — ударив деревянным молотком по столу, судья встает со своего места, и зал взрывается от шума. Наблюдатели, журналисты, адвокаты вскакивают со своих мест и начинают наперебой сыпать вопросами. Я стою, словно меня приколотили к полу, до сих пор не могу ничего осознать. Том сначала смотрит на меня, а потом резко обнимает, и, почувствовав его родной запах и тепло тела, я наконец-то даю волю чувствам: начинаю безудержно плакать и улыбаться одновременно.

К нам подходит папа, и я обнимаю его тоже. Дальше перед глазами кружится вереница из людей, наша охрана, которая обступает со всех сторон и помогает выйти из здания.

На улице — толпа и крики.

«Это несправедливо!» — слышится со стороны.

«Он должен сидеть!»

«Насильник!»

«Педофил!»

«Даешь наказание!»

К нам пытаются протиснуться журналисты, выкрикивают вопросы, просят дать комментарии, но мы, окруженные охранниками, проходим мимо и садимся в машину.

Там просто начинаем смеяться, потом плакать, не переставая обниматься.

Плевать, что думают остальные, когда мы есть друг у друга. Пусть хоть весь мир будет против нас, если мы вместе — нам все нипочем. Наша любовь — это все, что сейчас нужно.

Глава 36

Люди, безусловно, обожают скандалы. Связанные с известными людьми любят вдвойне сильнее, а сексуальные скандалы — вообще самая любимая тема.

Мы с Томом попали под все эти критерии: сексуальные домогательства, растление, принуждение, а потом и жестокое насилие. Нашу репутацию было не спасти, но в то же время мы были у всех на слуху. Интернет гудел: почему, несмотря на то, что Том делал, он каждый раз избегал наказания? Почему система так несправедлива? Неужели он не достоин получить по заслугам за то, что доставил столько страданий другим?

Конечно, правда была в том, что он не виноват. Точнее, виноват, но лишь отчасти, и суд это признал. Но люди решили иначе: Том — насильник и тиран, а все вокруг него — несчастные жертвы.

Несмотря на то, что Тома обвинили во всех грехах, меня люди ненавидели еще сильнее. По их мнению, я покрывала преступника. Мной воспользовались, меня насиловали, но я не нашла в себе силы для того, чтобы признать это, и присоединилась к агрессору. Неожиданно я тоже оказалась виновата во всем, что со мной якобы сделал Том.

Больше несправедливости в отношении наказания людей возмущала моя позиция. Только вот все, что думали обо мне, было ложью. Они сами все нафантазировали, потом сделали выводы, так и не услышав, о чем говорю я.

Мы выиграли битву, но проиграли войну, поэтому не знали, что будет дальше с нашей жизнью. И если для меня это был лишь риторический вопрос, Тома он касался напрямую. Ты не можешь строить публичную карьеру, когда у тебя репутация преступника и все кругом ненавидят.

Еще я чувствовала вину. Из-за наших с Томом глупых действий под удар попали сотни людей: начиная от моего отца и участников «Нитл Граспер», заканчивая простыми менеджерами и концертными звукорежиссерами.

Несмотря на все старания, деятельность группы пришлось остановить. Огромная машина, которая должна была бесперебойно работать и приносить деньги, остановилась. Она больше никому не была нужна.

Я видела грусть в глазах Тома, но каждый раз, когда он замечал, что я смотрю, делал вид, что с ним ничего не происходит. Несколько раз в неделю он ходил на занятия и на исправительные работы, где нужно было мыть туалеты и собирать мусор по улицам. Периодически его фотографировали, и я видела в интернете снимки Тома с мусором. Ничего более унизительного я не могла себе представить.

Отец пытался что-то сделать, согласовать опровержения, назначить интервью, но никто не хотел с ним работать — все боялись за свою репутацию. От этих тщетных попыток он все больше погружался в тоску и чаще прикладывался к бутылке.

Я не хотела падать в эту депрессивную яму все глубже и глубже, а потому предложила Тому сыграть свадьбу и уехать. Я подумала, что будет отлично сменить обстановку и на какое-то время оказаться там, где нас никто не знает, например, во Французском Провансе или на юге Италии. Том согласился.

Мы решили послать Америку к чертовой матери и уехать так далеко, как только сможем.

* * *

За неделю до конца реабилитации Тома его музыкальный лейбл назначает встречу с моим отцом и «Нитл Граспер». Я чувствую какой-то подвох, и по лицу Тома вижу, что он тоже неспокоен. Напросившись с ним, я жду всех в коридоре, потому что на переговоры меня не пускают. Расхаживая уже час перед дверью, я вдруг слышу из помещения крики.

Насторожившись, подхожу ближе и прикладываю ухо к двери, пытаясь понять, что происходит. Кричит папа, и я пугаюсь той злости, что чувствуется в его голосе. Я не могу расслышать, о чем идет речь, долетают только обрывки фраз: «… незаконно!», «…не можете!», «…вы не в праве!»

Слышу Тома, Марка, чьи-то неизвестные голоса. Накал беседы становится все сильнее и сильнее, и я уже думаю ворваться в кабинет и остановить неожиданным появлением эти крики, но вдруг дверь открывается, и я спотыкаюсь, оказавшись без опоры.

Первым появляется отец.

— Ублюдки, — шипит он, разворачиваясь лицом к кабинету. — После всего, что я сделал для вас, вы поступаете так!

Он срывается по коридору вперед, а я в замешательстве смотрю ему вслед.

— Пап? — кричу, но он лишь отмахивается: «Не сейчас, Белинда!»

Сглотнув, я смотрю внутрь комнаты. Люди со стороны лейбла собирают бумаги со стола и по очереди уходят. Участники «Нитл Граспер» молча, выходят следом, Том остается последним. Поравнявшись со мной, он разворачивается спиной к стене и опирается о нее, запустив руки в волосы.

— Что произошло? — спрашиваю, заглянув в глаза.

Он грустно говорит:

— С нами разорвали контракт. А твоего отца уволили.

Его слова, словно тяжелая болезненная пощечина, после которой сложно удержаться на ногах. Я прислоняю руку к кольнувшему сердцу и сжимаю футболку.

— Черт, не может быть…

Том пожимает плечами, показывая, что сам не понимает, как это возможно. Его лицо медленно краснеет, глаза наливаются кровью, и выглядит он так, будто изо всех старается сдержать эмоции. Коснувшись его плеча, тихо говорю:

— Том, я… не знаю, что сказать.

Он кивает, тяжело втянув воздух, и с сожалением смотрит на меня.

— Это несправедливо, — нахожусь. — Тебя ведь отпустили!

Том берет меня за руку, будто ищет в этом поддержку.

— Но не оправдали, — он качает головой. — Это был слишком большой скандал, детка. Я теперь проблема, а проблемы никому не нужны. Черт, что же я натворил… Так всех подставил!

— Перестань, — сжимаю его руку.

Том горько усмехается, опустив голову и закусив губу. Меня разрывает от этой несправедливости. Никто не должен страдать из-за событий, которые запустила я. Мне невыносимо смотреть на его боль и понимать, что я ничего не могу сделать.

— Том, но ведь никто не может отнять у вас вашу группу и запретить вам играть, — пытаюсь успокоить его, а заодно и себя.

Он улыбается, глядя в пол. Том разбит, вся его жизнь уничтожена, а я могу только стоять и смотреть. Все, что он годами строил, разрушено из-за глупой девчонки, не по его воле появившейся на пути, той, которая вошла в его жизнь и превратила ее в руины. Расплата за все мои поступки — смотреть, как страдают близкие.

Я сжимаю Тома за плечо, потом обнимаю, поглаживая по голове. Он зарывается носом куда-то между моим ухом и шеей и вдыхает запас волос. Мы не в состоянии отказаться друг от друга, платим слишком большую цену за желание быть вместе, но ничего не можем с этим поделать.

Отстранившись, Том смотрит на меня:

— Поехали домой.

Я киваю, и когда мы оказываемся в машине, тихо добавляет:

— Я хочу уехать отсюда как можно дальше и как можно скорее.

Я соглашаюсь, хотя и понимаю, что это ничего не решит. Поможет забыть и оставить разрушенную жизнь позади — да, но проблема останется. Том потерял самое дорогое, что у него было, но единственное, что он может сделать сейчас, — это убежать от боли. Я тоже не горю желанием оставаться в этом проклятом месте, так что так тому и быть — нужно уезжать.

* * *

На другом конце трубки я слышу: «Это Билл Шнайдер, оставьте свое сообщение после сигнала».

Сбросив, я массирую пальцами виски, уставившись в экран телефона. Сзади слышу шаги на лестнице — Том спускается со второго этажа. Присев на диван рядом со мной, он говорит:

— Все по-прежнему?

— Да.

Убрав телефон, я откидываюсь на спинку дивана. Папа не отвечает мне второй день. Ненавижу, когда он так делает.

— Тебе стоит перестать опекать собственного отца так, будто ты его мамочка, — выдает Том.

Я ошалевши смотрю на него.

— Ты издеваешься? Я просто волнуюсь за него, переживаю, что что-то могло случиться!

Том устало вздыхает.

— Ты же знаешь, что с ним всегда все нормально.

— А если нет?

— Ты боишься, что он запил? — спрашивает Том. — Скорее всего, так и есть. Всегда оказывается именно это.

Я закрываю глаза ладонью. Не могу об этом думать, не хочу, чтобы папа снова возвращался к старому.

— Все в порядке, Белинда, — встав, Том направляется на кухню. — Он потерял работу. Дай ему это пережить.

Рассматривая журнальный столик перед собой, я понимаю, что Том прав. Он говорит разумные вещи, и мне стоит прислушаться и перестать страдать, но что-то внутри меня не позволяет отпустить эту ситуацию ни на секунду. Немного подумав, я встаю и заявляю:

— Я все же съезжу к нему.

Том окидывает меня недовольным взглядом.

— Знаю, знаю, мне надо успокоиться и дождаться, когда он придет в себя и выйдет на связь, но я не могу так, Том. Мне нужно знать, что с ним все в порядке.

Когда я уже почти на пороге квартиры, Том все же решает поехать со мной. На его лице раздражение, он явно не хочет навещать отца, но поступить иначе просто не может: он ведь знает, как ведет себя папа, когда напивается. И мне, правда, будет намного спокойнее, если Том будет рядом.

Когда мы оказываемся на крыльце его квартиры в Сан-Франциско, я нажимаю на дверной звонок и не отпускаю его пару минут. Ничего не происходит, но я не сдаюсь, пробуя снова и снова. В отчаянии достаю свой ключ и понимаю, что он не поворачивается в замке. С опаской глянув на Тома, я дергаю дверную ручку, и она поддается — открыто.

Том хмурится и аккуратно отводит дверь в сторону, медленно осматривая коридор. Липкая тревога обволакивает все внутри меня.

Никого.

Тишина.

Не выдержав, я кричу:

— Пап?

Но не получаю ответа.

Том проходит внутрь, и я иду за ним в гостиную. Около дивана мы оба замираем, увидев открывшуюся картину: мой отец лежит на полу на спине, у него синие губы и серая кожа.

Я резко теряю способность чувствовать свое тело. Ноги становятся ватными, колени подгибаются и дрожат.

Что с ним? Почему он выглядит так? Совсем не похож на себя, словно безжизненная кукла? Он будто обескровлен и полностью обездвижен.

Я не понимаю. Что с ним?! Он без сознания, и мне почему-то страшно подходить к нему и пытаться разбудить. Его поза пугает, он похож на упавшую статую.

Накатившая волна животного страха заставляет сделать шаг вперед и жалобно протянуть:

— Пап?

Том останавливает меня рукой.

— Стой, — говорит, не отрывая от отца испуганного взгляда. — Выйди.

— Том, что с ним, — начинаю реветь я. — Том, почему он такой? Том!

— Белинда, выйди, — он повышает голос, заставив меня вздрогнуть и послушаться. — Подожди за дверью.

Прислонив холодные ладони к горящим ушам, я оказываюсь на крыльце дома, не помня, как сюда дошла. Стук сердца заглушает звуки улицы. Я смотрю на проезжающие по проспекту машины, но в голове только: «Бум-бум-бум».

Что-то сжигает меня изнутри, и это что-то — ужас, который я пытаюсь пережить.

Опустившись на ступеньки, я прижимаю колени к груди. Спустя секунду слышится хлопок двери, и Том садится рядом.

Он бледный. Достав трясущимися руками сигарету, закуривает. Смотрит на меня и… начинает плакать.

В районе груди что-то разбивается, кажется, это мое и так сломанное сердце. Плечи Тома вздрагивают, слезы льются из глаз, щеки краснеют.

— Том, почему ты плачешь? — спрашиваю, начиная трясти его за руку.

Не отвечая, он продолжает рыдать, пряча лицо в ладони. Я, как заведенная, повторяю:

— Том, почему ты плачешь?! Том?!

Чувствую, как в глазах появляются слезы. Вскочив, я забегаю в квартиру, пытаясь не думать о том, что вызвало такую реакцию. Том что-то напутал. Не может быть. Нет, просто не может.

Как во сне, я падаю перед отцом на колени.

— Пап… — зову, тряся за грудки. — Пап, пожалуйста…

Попытавшись привести его в чувство и пошлепав по щекам, я натыкаюсь на ледяную и твердую, как камень, кожу.

Тяжело всхлипнув, говорю:

— Пап, что с тобой… пап, очнись… — Упираюсь в его грудь руками. — Пап, пожалуйста…

Кажется, я истошно кричу, сжимая отцовскую футболку, и опускаюсь лбом на его бездыханную грудь. Умоляю его проснуться, но он не слышит. Пытаюсь взять за руку, но его пальцы каменные и не сжимают мои в ответ. Он холодный и больше не греет меня своей теплотой.

Слезы оставляют мокрые пятна на его футболке. Я долго плачу над ним, не оставляя попыток разбудить, но в какой-то момент меня подхватывают крепкие руки и тянут наверх, поднимая на ноги. Я брыкаюсь и кричу о том, что не надо разлучать меня с папой.

Пожалуйста, не надо…

Все вокруг покрывается пеленой. Откуда-то появляются люди из службы спасения и полиции. Пока я пытаюсь вырваться из цепкой хватки, люди обращаются с моим отцом, словно с куклой, а потом и вовсе кладут на носилки, накрывая полиэтиленовым покрывалом.

— Пожалуйста, не делайте этого, — хрипло умоляю я, слыша себя откуда-то со стороны.

Кричу так громко, что закладывает уши. Знакомый голос просит меня успокоиться, но я не понимаю, что он хочет.

Пожалуйста, все что угодно, только не разлучайте меня с моим отцом.

Пожалуйста.

Умоляю.

Глава 37

Слезы уходят, но боль остается. Трясущимися руками взявшись за руль машины, Том привозит нас в больницу, где мы несколько часов проводим у двери с надписью «Морг».

Том разговаривает с врачами, рядом ходят пациенты, медсестры, медбратья, но для меня этой реальности не существует. Неправда все, что произошло, нет этого дня, этого момента, меня. Мой мозг просто выдумал что-то, и сейчас я проснусь и вернусь обратно в нормальную жизнь. Такого не могло произойти на самом деле, это кошмарный сон. Слишком больно даже представить, что все это может быть по-настоящему. Я проснусь. Еще немного, и сон обязательно закончится.

Я уверяю себя в нереальности происходящего, но ничего не меняется. Сон продолжается, когда патологоанатом озвучивает заключение: ваш отец умер от удушья, напившись и захлебнувшись собственной рвотой около суток назад. Продолжается, когда меня как родственника просят расписаться в каких-то бумагах. Когда Том сажает меня в машину и отвозит домой. Когда пытается поговорить о случившемся, но я лишь мотаю головой, потому что знаю — это все неправда. Кошмарный сон не заканчивается и тогда, когда я плачу всю ночь, а потом, заснув на несколько часов, просыпаюсь от адской головной боли.

Я не хочу этого, нет, я не хочу, чтобы все это оказывалось правдой. Мой отец жив. Иначе и быть не может, потому что я не представляю свою жизнь без него, что я буду делать.

Проходит несколько дней, когда я наконец пытаюсь сказать себе: да, он умер.

Твой папа умер, Белинда.

У тебя больше нет отца.

Все эти дни я провожу в объятиях Тома, когда он не занят похоронами, или когда я снова начинаю кричать. Если честно, сейчас мне неважно, куда плакать, — в грудь Тому или в свою подушку, хочется только одного, чтобы мой папа оказался жив, и этот кромешный ужас закончился.

Я не ем, не пью, не моюсь. Пытаюсь смириться с мыслью о смерти отца, и это доставляет нестерпимую боль. Все проблемы меркнут и кажутся глупыми, важным оказывается только жизнь. Когда Том пытается выяснить у меня контакты родственников, чтобы оповестить о похоронах, со мной случается еще одна истерика, я словно сталкиваюсь с новой реальностью лоб в лоб.

Ты справишься, повторяет мне Том.

Ты сможешь это пережить, говорит мне.

Все это звучит как издевательство. Как я теперь буду жить без него?

Кто защитит меня от всех бед? Кто будет искренне заботиться обо мне? Кто поможет, несмотря ни на что? Кто будет любить меня так же безвозмездно, как он?

Я не готова существовать в этом мире без его поддержки. Всегда была бесстрашна, потому что знала, что папа защитит меня, выручит, разберется с любой проблемой. Теперь я уязвима, ведь у меня больше нет щита. Нет отца — человека, который любил бы меня безусловной любовью. Вот это настоящее горе. Теперь я знаю, как оно ощущается.

Похороны наступают слишком быстро. Все предыдущие дни сливаются в одну сплошную темную ночь, когда я не осознавала себя от безутешного горя. Мы с Томом подъезжаем к церкви, в которую еще недавно я ходила на встречи с Адио, а теперь попрощаюсь здесь со своим отцом. Из окна машины вижу толпу людей в небольшом дворике, которые по очереди заходят внутрь церкви и выходят обратно. У меня леденеет в груди, когда я думаю о том, что мне тоже предстоит туда зайти.

— Белинда? — Том открывает дверь передо мной и заглядывает в салон автомобиля.

Встряхнув головой, я выхожу на улицу. Все кругом в черном. Группа «Нитл Граспер» здесь — Марк, Джефф и Бен, а еще Мэнди и Марта. У каждого на лице скорбь. Увидев меня, люди по очереди начинают высказывать свои соболезнования, на что я могу только кивать, не в силах произнести ни слова.

Нежно взяв за плечо, Том подводит меня ко входу в церковь. В конце темного помещения я вижу гроб, не выдержав, всхлипываю и сбегаю с крыльца.

— Нет, я не могу, — сквозь слезы говорю подоспевшему Тому.

— Белинда, ты должна…

— Нет, — перебиваю, сгибаясь и упираясь ладонями в колени.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь остановить паническую атаку, пока слезы капают на асфальт. Погладив по спине, Том возвращает меня в вертикальное положение и отводит на лавочку.

Кто-то подходит и спрашивает, не нужна ли мне помощь, вода. Я отмахиваюсь.

— Белинда, ты должна попрощаться, — продолжает Том.

— Нет, — мотаю головой. — Нет, не заставляй меня, я не могу…

— Послушай, — он берет мое лицо в руки и заставляет посмотреть на себя. — Послушай, я тоже потерял отца. Я понимаю, как тебе тяжело и больно, но это последний шанс увидеть его и попрощаться. Он бы хотел, чтобы ты простилась с ним в последний раз.

Я продолжаю отчаянно отрицать:

— Это не он. Это не он.

— Это он!

Заключив меня в объятия, Том шепчет, что все будет хорошо, а я только начинаю плакать сильнее. Просто не хочу видеть подтверждение всего этого кошмара. Я не могу осознать, что смерть моего отца — правда.

Изо всех сил я пытаюсь успокоиться и смириться с мыслью, что мне все-таки необходимо зайти в церковь. Том прав, я должна. Как бы мне не хотелось в это верить, но там, действительно, лежит мой отец.

— Я буду рядом, — уверяет Том.

Медленно, сквозь толщу боли и с поддержкой в виде Тома, я все-таки пересекаю порог церкви. Не чувствую ног и не понимаю, как мы оказываемся у гроба. Том гладит меня по плечу и прижимает к своему боку, пока я, замерев, смотрю на тело.

Почему трупы не похожи на тех, кем были при жизни?

Почему их лица становятся неузнаваемыми?

Я лишь отчасти вижу в этом человеке черты своего отца. Невыносимо думать о том, что с ним сделала смерть. Тяжело понимать, что это, действительно, он.

Меня так пугает вид мертвого тела, что я перестаю плакать. Я еще никогда не сталкивалась со смертью, и никто не говорил мне, что это так страшно. Слезы высыхают, к горлу подкатывает тошнота, и я разворачиваюсь, кивнув Тому, что закончила.

Дальше все, как в тумане. Мой испуг и шок от осознания того, как теперь выглядит отец, затмевают скорбь. Проходит панихида, мы едем на кладбище. В обозначенном месте вырыта могила. Гроб опускают в землю, священник читает молитву. Обрывки происходящего мрачным пятном запечатлеваются в моей памяти. Я по-прежнему не могу осознать, что хороню своего отца.

По окончании погребения мы с Томом остаемся на могиле вдвоем. Я все никак не могу отпустить это место и уйти, не хочу оставлять папу здесь одного. На свежем могильном камне написано: «Уильям Шнайдер. Любимый друг и отец».

К глазам подкатывают горькие слезы. Почему он ушел, почему оставил меня… Я закрываю лицо рукой, тихо всхлипываю и заглушаю скулеж ладонью. Мне никогда не было так жалко себя, как сейчас. Не думала, что могу так резко лишиться самого дорогого в своей жизни.

Я так много не сказала ему. Была несправедлива и ужасно себя вела. Я не помню, когда в последний раз говорила папе, что люблю. Не могу вспомнить последнее, что я ему сказала.

Отчаянно зарыдав, я падаю и утыкаюсь в холодную землю голыми коленями.

Пап, как я могла так не ценить тебя?

Как же я теперь буду жить?

Пап, я больше никогда не увижу тебя, и это самое несправедливое, что было в моей жизни.

Пап, пожалуйста, вернись, скажи, что все это шутка…

Я зарываюсь в землю руками, сжимаю ладони в кулаки. Черт возьми, я готова жрать ее, лишь бы он был жив. Я готова на что угодно, только бы был шанс вернуть его…

Пап, почему жизнь так жестока?

Пап, как я буду справляться с этой жестокостью без тебя?

Проплакав до спазмов в груди, я без сил поднимаюсь на ноги. Развернувшись, смотрю Тому в лицо. На нем ни слезинки, ни сожаления, и я мгновенно вспыхиваю.

— Тебе что, все равно? — яростно спрашиваю, но он не реагирует. — Тебе все равно, Том?! Почему ты не плачешь?! — Я резко бью его в грудь, и он слегка покачивается. — Почему не плачешь?! — Я бью еще раз, а потом резко бросаюсь ему на шею и снова начинаю рыдать.

Его черный пиджак, в который я утыкаюсь лицом, впитывает мои слезы.

Спустя секунду Том сжимает меня в объятиях, и я чувствую, как по его телу проходит спазм. Сначала один, потом второй, а потом их становится не сосчитать…

Он зарывается в мои волосы, я слышу его всхлипы, чувствую где-то на шее слезы. Мне так плохо, не знаю, смогу ли я когда-нибудь отпустить эту боль… Слезы Тома делают еще хуже. Он просто скрывал свои эмоции, чтобы иметь силы поддержать меня. Кто-то из нас должен был оставаться сильным. Сейчас я чувствую, что ему так же тяжело, как и мне.

Не знаю, закончится ли когда-нибудь эта темнота, окутавшая нас, станет ли светло, но знаю, что рядом будет Том, а значит, мне уже не так страшно.

Глава 38

После смерти отца жизнь словно остановилась и замерла. Все планы, на которые еще недавно я возлагала большие надежды, стали неважными. Чувство трепетной любви полностью заменила скорбь. Мечты стали казаться наивной глупостью. Я из прошлого виделась себе легкомысленной дурой.

Больше не хотелось ничего менять, планировать дальше свою жизнь. Вопрос о нашей свадьбе повис в воздухе. Мысль о праздновании казалась издевательством над памятью отца, а наше желанное путешествие на другой конец света стало неуместным.

С виду Том справлялся лучше меня, но он потерял работу, которой дорожил больше всего в жизни, и бог знает, что на самом деле было у него в мыслях.

Свое состояние он сублимировал в музыку, часами пропадая в домашней студии с гитарой на коленях, пока я скорбно лежала в кровати и смотрела тупые американские телешоу.

О себе вновь напомнило мое прошлое. К сожалению, если ты зависимый, то это навсегда, и без мыслей о срыве не пройдет ни одна тяжелая ситуация. Мы много раз говорили об этом с Адио, и я знаю, что должна держаться, сейчас еще и ради памяти отца, но…

Но каждый раз я вспоминаю, что наркотики могут принести облегчение. Хотя бы на мгновение, но я смогу почувствовать себя лучше. Единственное, чего я хочу, — это на секунду забыть обо всем, что произошло.

Я несколько дней мысленно спорю сама с собой, и, в конце концов, темная часть меня побеждает. Уверяю себя, что если просто выйду прогуляться до моста Бэй-Бридж, то ничего не будет, пойду туда не для того, чтобы найти наркодилеров, а просто убедиться, что их там нет. А даже если они есть — ничего не случится. А даже если случится — от одного раза вреда не будет.

Когда я окончательно договариваюсь с собой, что ничего страшного не происходит, впервые за несколько недель переодеваю пижаму на уличную одежду и выхожу из комнаты. Совесть гложет меня изнутри. Проходя мимо закрытой двери в студию, я прислушиваюсь, оттуда раздается тихое бренчание гитары. Колеблюсь, спрашивая себя, зачем мне заходить туда, но все же делаю это, тихо повернув ручку.

— Том… — окликаю его, и он снимает с ушей огромные наушники, поворачиваясь от компьютера ко мне.

— Бельчонок? — спрашивает он, придерживая гитару.

Сглотнув, я захожу и сажусь рядом. Опустив глаза в пол, говорю:

— Том, я хочу прогуляться.

— Это… отлично, — улыбнувшись, произносит он. — Мне пойти с тобой?

Я отрицательно мотаю головой и чувствую разочарование. Я вдруг понимаю, что хотела, чтобы он остановил меня, сказал, что мне нельзя выходить из дома, нельзя испытывать свою выдержку. Что… черт, он ведь не читает мои мысли и абсолютно доверяет. Том даже предположить не может, о чем я сейчас думаю. Медленно подняв на него глаза, я шепчу:

— Том… Если я сейчас уйду, сорвусь. Я пойду за наркотиками, и все начнется вновь.

Его лицо мрачнеет по мере того, как до него доходит смысл моих слов. Не это он ожидал услышать. Нахмурившись, Том убирает гитару в подставку и подкатывается ко мне на кресле.

— Бельчонок… ты молодец, что сказала об этом. — Сжимает мою ладонь двумя руками. — Я никуда тебя не отпущу и побуду с тобой.

Притянув к себе, Том нежно поглаживает мою спину. Мне по-прежнему больно, и я все еще в шаге от срыва, но все-таки сделала то, что должна была: остановила себя, сознавшись во всем Тому.

— Детка, тебе надо продолжать жить.

Я болезненно жмурюсь.

— Как?

— Ты должна вернуться к своей прежней жизни. Нельзя зарывать себя все глубже и глубже. Он бы этого не хотел.

— Так какого черта он сделал это! — выкрикиваю Тому в грудь, сжимая футболку. — Зачем он… Я ведь просила его…

Чувствую, как подступают слезы, Том поглаживает мне голову и целует в макушку.

— Бельчонок…

Вздохнув и сделав паузу, продолжает:

— Тебе надо перестать думать об этом постоянно, надо переключиться.

— Я понимаю, — сдавленно мычу, — но я не знаю, как заставить себя заниматься чем-то, когда он мертв.

— Давай хотя бы попробуем. Я хочу тебе помочь.

Оторвавшись от груди, я смотрю Тому в глаза.

— Ты все еще хочешь стать моей женой?

Шумно вздохнув, я киваю.

— Хорошо, — Том сжимает мою руку. — Наше разрешение на брак до сих пор действует, так что мы можем пожениться в любой момент. Если ты не передумала.

Сглотнув, говорю:

— Я хочу, но не могу это праздновать.

Том кивает:

— Ладно.

Поцеловав меня, касается волос и начинает перебирать пряди.

— Если честно, Белинда, я тоже не знаю, что делать со своей жизнью. Ты единственное, что у меня осталось.

Пока он разглядывает мои волосы, я вижу неимоверную тоску в его глазах. Мы оба разбиты вдребезги.

— Иногда я вспоминаю твои слова о Нью-Йорке. Что ты хотела бы там жить. Я думаю, этот город тебе подойдет.

Мое сердце замирает, когда я слышу, о чем он говорит. Я давно оставила свою мечту о Нью-Йорке, смирилась, что недостаточно амбициозна, чтобы там оказаться.

— Ты хочешь туда переехать? — удивленно спрашиваю я.

— Я думаю, что это хорошее место, чтобы начать жизнь заново. Для нас обоих.

От волнения я закусываю губу. Выйти за Тома и уехать в Нью-Йорк — это предел моих мечтаний.

— Это… хорошая идея, — воодушевляюсь я.

Из-за оживления на моем лице Том улыбается, а видя довольного Тома, смеюсь и я.

— Бельчонок… Мне не важно, что будет дальше… Главное, чтобы ты была рядом. Навсегда.

Медленно приблизившись, Том касается своими губами моих и нежно целует. Я придерживаю его за затылок, отвечая, и в первый раз за долгие недели чувствую себя живой.

* * *

Мы проводим свадебную церемонию в небольшой часовне недалеко от дома. Я не надеваю белое платье, а Том — праздничный костюм. У нас почти нет гостей — только Марк и Мэнди в качестве свидетелей и священник, который заключит наш брак. Мы не включаем музыку: решили, что правильнее будет сделать все в тишине. Конечно, не такой представляли свою свадьбу, но наши мечты с недавних пор кажутся наивной беспечностью. Просто понимаем, что должны быть вместе, уже не сможем без этого.

Но, несмотря на обстоятельства, я чувствую трепет от осознания, что теперь мы с Томом будем мужем и женой. Мы все-таки справились и дошли до этого момента. Я хочу быть с ним, а он — со мной, и это желание обретает форму брака. Сейчас я понимаю, что это единственное необходимое мне. Нужен Том. Полностью. До конца.

Оказавшись перед священником и глядя друг на друга, мы улыбаемся. Пусть нам обоим это и дается тяжело, но ради такого момента на секунду забываем обо всем, что творится снаружи, для нас весь мир сосредоточен в этой церкви.

«Том, у меня никогда не было настоящей семьи, и я всегда чувствовала, что в моей жизни нет чего-то важного, но сейчас все изменилось, ведь я обрела тебя. Ты — моя семья. Навсегда».

«Белинда, ты невероятная. У тебя прекрасная, добрая и красивая душа. Ты превращаешь в приключение каждый мой день с тобой и делаешь меня лучше. Я до сих пор не верю своему счастью, ведь мне повезло обрести тебя и провести оставшуюся жизнь вместе».

Священник спрашивает нас, готовы ли мы поддерживать друг друга в горе и радости. Мой голос дрожит, когда я говорю «да», потому что вдруг понимаю, насколько счастлива оказаться здесь. Мы обмениваемся кольцами, и нас объявляют мужем и женой.

Нас обволакивает мягкая ласковая тишина. Наверное, так и должно происходить таинство брака. Я вижу, как глаза Тома медленно застилают подступающие слезы, и чтобы никто не увидел их, он наклоняется ко мне за поцелуем.

Наш первый поцелуй в браке, нежный и трепетный. Я тянусь к нему, а он придерживает меня за талию. Я улыбаюсь и больше не сдерживаюсь. Уткнувшись носом в его грудь и сжав в объятиях, начинаю плакать. Кажется, несмотря ни на что, я обрела больше, чем потеряла.

Глава 39

Собираясь начать новую жизнь, вы должны завершить все дела в старой, иначе она неминуемо вас догонит и напомнит о себе. Я знаю это на собственном опыте, поэтому особо не рассчитываю изменить все по щелчку пальцев, ожидая длительную подготовку.

И если меня уже ничего не держало, Тому нужно было решить многое. В первую очередь, объяснить свой отъезд Джоуи. Том не хотел оставлять сына, но в то же время понимал, что не сможет дать ему достаточно, если останется в Окленде.

Он за несколько недель решил все касательно своей недвижимости и машин и запланировал поездку к матери на окраину Беркли. Когда предложил поехать с ним, я без колебаний согласилась.

Маму Тома я видела пару раз в жизни. Один раз, когда она была вместе с нами на концерте «Нитл Граспер» лет восемь назад в Окленде, а второй — на каком-то празднике, куда меня притащили родители. В моих воспоминаниях она осталось очень милой пожилой женщиной.

Меня, конечно, пугала перспектива предстать перед ней в статусе жены ее сына, но прятаться я не собиралась. Думаю, Тому было необходимо нас познакомить, а мне не хотелось его расстраивать.

Мы приезжаем в Беркли вечером пятницы, когда на горизонте уже алеет закат. Место — типичный американский пригород, в котором прошло все детство Тома. Мы приехали на выходные, потому что его сестра тоже захотела увидеться с нами. Том сказал, что она живет в соседнем доме, но по будням работает.

— У твоей мамы огромный дом… — удивляюсь я, когда мы заезжаем на придомовую парковку и выходим из машины.

Том подмигивает:

— Я его купил.

Я усмехаюсь и забегаю на крыльцо, подождав, когда Том постучит в дверь. Его мама открывает почти сразу — она сдержанно улыбается и пускает нас на порог.

— Привет, мам, — говорит Том и нагибается, чтобы ее обнять.

Она крепко обнимает его в ответ:

— Привет, дорогой.

Она такого же роста, как и я, худенькая, с короткими светлыми волосами. На корнях виднеется чуть отросшая седина. Когда она отрывается от Тома, то оборачивается ко мне, и я приветливо улыбаюсь.

— Миссис Митчелл.

— Зови меня Олли, — она аккуратно приобнимает меня за плечо, прощупывая допустимое, и я с удовольствием раскрываю руки для объятий, показывая, что я не против.

— Как ты, дорогая? — спрашивает она, явно имея в виду мою недавнюю потерю.

Я опускаю глаза, но стараюсь говорить бодро.

— Спасибо, уже лучше.

Олли гладит меня по плечу.

— Это хорошо, — кивает она. — Пойдемте внутрь, Анна накрывает на стол.

Как раз в это время та появляется в дверях кухни, вытирая полотенцем руки, и говорит:

— Братец!

Несколькими большими шагами Том пересекает гостиную и заключает Анну в объятия, пока мы с Олли тихонько подходим к ним.

— Бельчонок, — неожиданно говорит Анна, заставив мое сердце встрепенуться. Никто, кроме Тома и отца, не называл меня так. — Я ведь могу тебя так называть? — Анна кладет ладонь мне на предплечье и сводит брови, уловив мое замешательство.

— Да, — говорю, вдруг понимая, что Анна теперь член моей семьи. — Да, конечно.

— Поздравляю вас, — улыбается она, глядя то на меня, то на Тома.

Он же приобнимает меня за плечи, первый раз демонстрируя наш новый статус перед своими родственниками. Мне от этого неловко, не уверена, что на самом деле они относятся к нашему союзу хорошо.

Мы проходим на кухню, и Анна приглашает за стол. Когда все рассаживаются, Олли спрашивает:

— Белинда, ты ведь ешь мясо?

— Да, — пожимаю плечами.

— Том никогда не ел мясо, — поясняет она, и я понимаю, к чему был вопрос.

Она показывает, какие блюда на столе мясные, а какие нет.

— Я стала есть меньше мяса, когда начала жить с Томом, — говорю я. — Его воротит даже от запаха, поэтому тяжело протащить что-то мясное на общую кухню.

Анна смеется, а Олли причитает:

— Когда он был маленький, я заставляла Тома его есть, думая, что отказ — это детская прихоть. А он распихивал куски по карманам, и потом я находила эти ошметки в стиральной машине.

Я хихикаю, а Том говорит:

— Стоило один раз наблевать на стол, чтобы никто больше не пытался накормить меня им.

Скорчившись, Анна почти стонет:

— Зря ты об этом напомнил.

Через секунду меня прорывает на смех, а затем и всех остальных.

Ужин проходит спокойно и уютно. Я чувствую тепло от этих людей и странное осознание, что теперь мы семья. А еще укол боли от того, что здесь не хватает одного человека.

Мой отец должен был быть здесь, стать частью этой семьи, но… но его нет и никогда больше не будет.

После ужина Том и его мама куда-то пропадают, а я хожу по гостиной, разглядывая фотографии на полках. На одном снимке — довольно старом, явно сделанном еще на пленочный фотоаппарат — вся семья Митчеллов: маленький Том, подросток Анна, мама и папа. Кажется, до этого я никогда не видела его фото. Они с Томом оказываются довольно похожи.

С тяжелым вздохом ко мне сзади подходит Анна и кладет руку на плечо.

— Понимаю, о чем ты думаешь.

Я грустно усмехаюсь.

— Мне очень жаль, — Анна прижимает меня к своему боку. — Знаю, как это больно.

Я несколько раз киваю, кусая губы и все еще не справляясь со слезами, когда разговор касается отца.

— Я в порядке, — медленно говорю. — Просто… тяжело терять самого близкого человека. Пока не знаю, как буду справляться без него.

— Мы всегда рядом и поможем. Ты теперь наша семья.

Том и Анна видят своего отца только на фотографиях. Больно думать о том, что и я теперь буду видеть папу только на снимках.

— Белинда? — слышится издали, я разворачиваюсь и вижу Тома. — Что вы делаете?

Подойдя, он понимает, что мы разглядываем снимок и хмурится.

— Не время грустить, — говорит, пытаясь приободрить, и перетягивает меня из рук Анны в свои. — Нас ждет гараж.

— Гараж? — хмурюсь я, а Анна посмеивается. Том продолжает:

— Да, гараж с кучей моих вещей. Нужно разобрать и подумать, что может понадобиться в новой жизни.

— Так вот зачем ты меня взял? Помочь тебе разобрать гараж.

Том подмигивает и тянет меня в сторону улицы. Оказавшись в гараже, я понимаю, что в нем нет машины — только хлам. Перспектива копаться в нем не кажется приятной, но я все же принимаюсь за дело.

В первую очередь, Том вытаскивает откуда-то свою первую гитару. Освободив ее от чехла, разглядывает, и я вместе с ним. Это самый обычный Fender Telecaster, но весь обклеенный стикерами. Забавно смотреть на это и представлять, как маленький Том старательно украшал картинками свою гитару.

Ее мы решаем обязательно взять. Остальное, что попадается под руку — одежда, журналы, диски, — однозначно лишнее в новой жизни, но зато позволяет понять интересы Тома из прошлого: черно-розовая футболка в полоску, альбом Green Day и пачка журналов Rolling Stone, датированных концом нулевых. Все это складывает представление о его молодости. Думать о ней приятно.

Потянувшись к пыльной коробке на полке, я достаю ее и открываю, видя стопку полароидов. Листаю их: Том с Мартой, Том с Анной, Том и «Нитл Граспер», Том и мой отец.

— Эй, — окликаю его, копающегося в хламе.

Когда он разворачивается, протягиваю снимок. Том замирает над ним, разглядывая.

— Почему смотреть в прошлое так больно? — спрашиваю, почувствовав, как саднит в горле.

Не поднимая взгляд от фотографии, Том говорит:

— Потому что оно больше никогда не повторится.

Я чувствую, как в уголках глаз собираются слезы.

Никогда не повторится.

Не будет больше ни моего отца, ни «Нитл Граспер», ни нашей прошлой жизни. Этого больше никогда не будет, но я также никогда не смогу это отпустить.

— Эй, — говорит Том, делая ко мне шаг и прижимая к груди. — Все хорошо, малышка.

Я киваю, стирая слезы руками. Внизу, в гуще коробок, на полу вижу что-то подозрительно похожее на скейтборд.

Присев, я вытаскиваю доску и сдуваю с нее пыль.

— Том, серьезно? Ты был скейтером? — снисходительно-шутливо смотрю на него.

Он усмехается, забирая скейт из моих рук.

— В те времена все были скейтерами.

Крутит доску в руках, улыбаясь воспоминаниям.

— Ты, правда, умеешь на ней кататься?

— Когда-то умел.

Закусив губу, я предвкушаю веселье.

— Давай проверим, умеешь ли сейчас.

Том поднимает на меня глаза, и я вижу в них загоревшийся огонек.

— Мы еще даже половину не разобрали, — он показывает на хлам за спиной.

Я фыркаю и смотрю с наигранным упреком.

— Том!

— Ладно, — моментально сдается он, чем вызывает мой смех.

Кто, если не мы, бросим этот дурацкий пыльный гараж ради того, чтобы покататься на скейте?

Выйдя на дорогу перед домом, Том приценивается, опуская доску на асфальт. Потом одной ногой встает на нее, а второй с силой отталкивается, слегка согнув колени.

— Эй! — кричу я, когда он стремительно отдаляется от меня.

Остановившись, Том разворачивается и смеется. Снова встав на доску, он возвращается, маневрируя из стороны в сторону.

— Не думал, что все еще помню, как это делать.

— Я тоже хочу, — киваю на скейт.

— Хорошо, только аккуратнее. Это не так просто, как кажется.

Отмахнувшись, я встаю на доску и тут же заваливаюсь назад, чувствуя, как скейт ускользает из-под ног. Том подхватывает меня, не дав упасть.

— Черт возьми, — схватившись за Тома, встаю на ноги.

— Понимаешь, скейт, как и велосипед, — нужно научиться держать равновесие.

Подав руку, Том помогает мне встать на доску. Я балансирую, пытаясь найти правильное положение тела, но в итоге просто еду за Томом, который волочит меня за собой.

— Я слышал, что женщинам тяжелее кататься на скейте.

— Какой-то сексизм.

— Вроде, это связано с центром тяжести в теле. Типа, у женщин он не такой, как у мужчин.

— Я почти на сто процентов уверена, что это ничего не значит.

Том улыбается, продолжая катить меня по улице. Чуть позже он объясняет, как стоять, отталкиваться и поворачивать, но у меня все равно не получается, я постоянно заваливаюсь назад. В итоге, сев на бордюр, я смотрю, как Том рассекает на скейте туда-обратно и даже подпрыгивает вместе с ним. Мы смеемся и обсуждаем, правда ли, женщины катаются на скейте меньше, чем мужчины, потому что они как-то по-другому держат равновесие, или же это просто стереотип, который и порождает такое соотношение.

Когда темнеет, мы возвращаемся в гараж, решив разобрать остатки коробок завтра.

Перед сном мама Тома вручает нам постельное белье, потому что на кровати в гостевой комнате его нет.

— Знаешь, когда мы ехали домой к твоей маме, я надеялась увидеть здесь твою старую подростковую комнату, с плакатами на стене, от которых тебе будет стыдно, а не просторную спальню с большой кроватью.

Сев и стянув с себя футболку, Том усмехается.

— Я рассказывал, что сбежал из дома в шестнадцать лет?

Я мотаю головой.

— Мы с Марком жили в заброшенном доме, потому что его родители ширялись, а моя мама нашла себе нового парня, что для меня стало предательством после смерти отца.

— М-м-м, что-то такое я слышала.

Присев рядом с Томом, я обнимаю его и утыкаюсь носом в шею. Чувствую вибрацию его голоса, когда он снова говорит:

— Нет, меня, конечно, потом вернули, но я постоянно убегал и грезил о том, как уеду из этого захолустья и исполню свои мечты. Сразу после окончания школы мы поехали в первый тур, а там познакомились с твоим отцом. Поэтому у меня не было плакатов на стенах, я не хотел, чтобы меня что-то держало в том доме.

Я рассматриваю его профиль и шею с татуировкой «I love you», выведенной моей рукой. Прислонившись к его плечу, говорю:

— Расскажи, что у тебя внутри.

Том некоторое время молчит, будто в первый раз разбираясь, что чувствует.

— Мне страшно, — отвечает он. — Не уверен, что понимаю, как жить дальше.

Я поглаживаю его по плечу, понимая, что очень переживаю за него. Отец ушел, и это то, из-за чего я всегда буду скорбеть, но думать надо о живых. Том лишился своей мечты, смысла жизни. Я представить не могу, как он с этим справляется.

— Я думаю, знаешь, есть всего несколько вещей, которые позволяют мне ощущать землю под ногами.

Взяв за талию, Том тянет меня к себе на колени.

— Это ты, мой сын и моя семья.

Крепко обняв его, говорю:

— Мы же справимся со всем, если будем вместе, правда?

Поглаживая мою спину, Том говорит:

— Конечно, Бельчонок.

Не знаю, можно ли сильнее нуждаться друг в друге, чем мы с Томом сейчас. Поцеловав, я касаюсь его лба своим.

— Я люблю тебя, Том.

— И я люблю тебя, моя девочка.

* * *

Вернувшись в Окленд, я собираю чемоданы, как будто складываю в них свою прошлую жизнь, и вдруг ловлю себя на мысли — несмотря ни на что, мне грустно прощаться. Я выросла в этом городе, делала первые шаги, успехи и ошибки, впервые влюбилась здесь.

И все же порой нужно оставлять пережитое позади, чтобы двигаться вперед. На Нью-Йорк я возлагаю большие надежды: верю, что среда большого города поможет мне найти себя. Надеюсь, что Том сможет начать все заново. Нам нечего терять, а значит, нечего и бояться. Вместе мы сможем покорить этот мир.

Напоследок я навещаю Адио: человека, который в определенный период жизни очень помог мне; еду на могилу отца, напомнив себе о той невероятной жизни, которой я жила благодаря ему; я даже навещаю наш старый семейный дом — несмотря на мою неприязнь к нему, но именно там я стала той, кто есть.

Том проводит последний день в Окленде с Джоуи, прощаясь и пообещав увидеться в самом скором времени.

Сидя в самолете с билетом в один конец, я, действительно, понимаю, что моя старая жизнь окончена: нет больше ни отца, ни матери, ни моих прежних проблем. Я справилась с зависимостью, а Тому пришлось проститься с карьерой. Но это ведь нормально, правда? Ведь все начинается лишь с целью закончиться. Любая жизнь и любая история.

Эпилог

Год спустя

Когда заканчивается старое, всегда начинается новое: тепло сменяет холод, день сменяет ночь.

Новый ты сменяешь себя старого, одни ценности заменяют другие. Быстро идущие события жизни захватывают так, что ты уже не помнишь, как жил по-другому. Поначалу привыкнуть сложно, но вот через время ты уже не понимаешь, что раньше было иначе.

Становишься взрослее, умнее. Проходя через сложности, понимаешь, чего, действительно, хочешь. Находишь опору в себе, перестаешь зависеть от других.

Понимаешь цену любви. Идешь на компромиссы, учишься слышать и слушать, договариваться и проходить через трудности, не теряя лицо.

И однажды все твои старания окупаются. Ты чувствуешь себя по-настоящему счастливым просто потому, что живешь своей жизнью. Любишь свое место и все, что тебя окружает.

— Ты чего так блаженно улыбаешься? — возвращает меня в реальность Том, подозрительно вглядываясь в лицо и параллельно убирая грязную посуду в раковину.

— Да так, — мотаю головой и допиваю кофе, стакан с которым держу в руке. — Просто задумалась.

Встав из-за стола, я подхожу к Тому и убираю кружку к остальной посуде. На часах раннее утро, в окно заглядывает рассветное солнце. Запрятав мою состриженную челку за ухо, Том нежно целует меня.

— Хорошего дня. Буду ждать тебя в студии после работы.

— Спасибо, — погладив его по щеке, улыбаюсь. — Увидимся.

Том прощается и скрывается за дверью. Оставшись одна, я смотрю в окно — за ним уличный балкон и пожарная лестница. В Нью-Йорке они есть на каждом доме, но именно нам повезло заселиться в квартиру, к окну которой она прилегает.

Улыбнувшись, я иду собираться на работу. Приехав сюда год назад, первым делом я отыскала несколько реабилитационных клиник для зависимых и устроилась в одну из них волонтером. Мне больше не хотелось чувствовать себя бесполезной и единственное, чем я могла кому-то помочь, — это поделиться своим опытом. Работа позволила мне ощущать себя нужной, и я осталась, став постоянным сотрудником. Каждый день проживаю с мыслью о том, что делаю все не зря.

Тому пришлось труднее. Некоторое время он не мог смириться с тем, что больше не звезда, и теперь ему придется найти «обычную работу», но позже понял, статус звезды не главное. В его случае дело всегда было в музыке. Постепенно он стал работать с другими музыкантами, писать с ними песни, а потом организовал собственную студию. Оказалось, что поработать с ним хотелось бы огромному количеству людей, и они выстраивались в очередь, прося, чтобы тот выступил продюсером их треков или целых альбомов. Талант Тома никуда не пропал, и он по-прежнему пишет музыку, а это то, что делает его живым.

Однажды предложил написать песню и для меня, и сейчас мы работаем над этим. Возможно, когда-нибудь из этого что-то выйдет.

Пусть все обернулось совершенно не так, как мы с ним думали, но итог вышел славный: мы оба счастливы, и впереди у нас целая жизнь. Самое главное, что мы любим друг друга, и вместе сможем преодолеть все, что готовит нам судьба. Неважно, что именно это будет, мы обязательно справимся.

Иначе просто никак не может быть.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Рехаб - реабилитационный центр.

2

Платформа Meta Platforms Inc и ее социальные сети Facebook и Instagram запрещены в России.

3

Саундчек (англ. Soundcheck) - процесс настройки звукового оборудования и аппаратуры, а также проверка звука перед началом мероприятия.

4

Ibanez - гитарный бренд, которым владеет компания Hoshino Gakki, расположенная в городе Нагоя (Япония).

5

Бонг - устройство для курения табака и других курительных смесей.

6

Солд-аут (солдаут) - термин, появившийся от английского словосочетания sold out. Буквально переводится как «распродано» или «распроданный».

7

Перевод песни Green Day - Last Night on Earth.

Content

Ладунка Ксения Две секунды после

Ксения Ладунка Две секунды после

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Эпилог

Примечания