Волшебные сапоги Хонеима.

Наоми

Волшебные сапоги Хонеима

Еврейские сказки

Предисловие автора

У каждого народа есть свои сказки, басни и легенды, но, пожалуй, нет в этом отношении более богатой литературы, чем еврейская. В самом деле, еврейские книги в течение долгих веков служили источником вдохновения для писателей многих народов. А между тем, для детей не всегда предоставляется возможность познакомиться с прекрасными сказаниями, которые встречаются в Талмуде[1] и Мидраше[2] — этих обширных сокровищницах еврейской культуры.

С целью пополнить этот пробел мною и написаны сказки, вошедшие в эту книгу. Большей частью они основаны на притчах Талмуда и Мидраша, и хотя, конечно, изложение приспособлено к детскому пониманию, но дух первоисточников сохранен со всем уважением, которого они заслуживают. Во всех сказках сохранены также первоначальный характер основных аллегорий — иносказаний, из коих должна вытекать красивая мораль, вложенная в них великими учителями, впервые поведавшими эти сказки на пользу своих учеников.

Самим автором сочинены лишь немногие из предлагаемых сказок, например «Продавец счастья», внушённая старым раввинским изречением, «Волшебные сапоги Хонеима», а также «Осёл-чародей», построенная на восточных легендах.

Царь, царица и пчёлка

В знойный летний день, когда солнце невыносимо палило, царь Соломон искал убежища в тени любимого сада. Но и там ни одно дуновение ветерка не обвевало лицо царя. Истомленный зноем, он улёгся в густой траве и очень скоро погрузился в глубокий сон.

Тихо было в саду, лишь щебетали птицы, жужжали пчёлы да стрекотали цикады. Но по мере того, как жара усиливалась и эти обитатели сада прятались, звуки стихали.

Во всём саду не спала только маленькая пчёлка. Усердно собирала она мёд, перелетая с цветка на цветок, пока наконец не почувствовала, что и её жара истомила.

— Что это такое со мной? — прожужжала она. — Сегодня первый раз в жизни я вылетела за мёдом и чувствую, что страшно устала.

У пчёлки закружилась голова. Беспомощно повертевшись в воздухе, она потеряла сознание и упала — прямо на нос царя Соломона. Царь Соломон тотчас проснулся и так вздрогнул, что пчёлка пришла в себя, встрепенулась, перепугалась и полетела в свой улей. Царь Соломон сел и осмотрелся, желая узнать, кто это разбудил его. В самом кончике носа он ощутил странную боль; потёр его своим царственным перстом, но боль от этого только усилилась! На зов царя стремительно сбежались слуги и в страхе спрашивали, что случилось.

— Должно быть, меня пчела ужалила в нос, — сказал царь сердито. — Немедленно пошлите за главным врачом и за хранителем придворных пластырей. Не могу я ходить с шишкой на носу. Завтра ко мне приедет царица Савская, неудобно принимать её с распухшим носом, обвязанным компрессом.

Главный врач пришёл с толпою помощников, которые несли ящики с корпией[3], мазями и разными другими лекарствами. Нос царя Соломона был старательно исследован докторами.

— Нет ничего серьёзного, — сказал главный врач. — Это очень лёгкий укус маленькой пчелы, которая даже не оставила в ранке своего жала. Через час или два всё пройдёт, и завтра царица Савская совсем ничего не заметит.

— А нос у меня всё-таки чешется… Как смела маленькая пчёлка ужалить меня, царя Соломона, повелителя всего живущего на земле, в водах и в воздухе? Разве она не знает, что я верховный владыка, к которому надлежит относиться с преданностью и благоговением?

Боль скоро прошла, но царю Соломону не нравился запах мази, которую ему приложили к носу, и он решил, что пчёлку надо наказать.

— Немедленно поймайте эту бесстыдную пчелу, — распорядился он, — и доставьте её ко мне. Послушаем, что она скажет.

— Но я не знаю её, — возразил главный царский телохранитель, которому было дано распоряжение.

— Тогда потребовать к ответу пчелиную матку и заставить её привести на суд преступницу! Объявить ей, что я буду считать виновными всех пчёл, пока наглая преступница не покается.

В улей с приказом царя полетел дежурный мотылёк и привёл всех пчёл в страшное смятение. Пчелиная царица обещала исполнить приказание царя Соломона и вскоре явилась пред его высоким троном. Тихо и торжественно приблизилась она к Соломону. Это была самая большая из пчёл; а перед ней шли двенадцать телохранительниц. Пятясь задом и обратясь лицом к царице, они всё время неустанно ей кланялись.

Царя Соломона окружал весь его двор, а также феи, демоны, духи, привидения, звери, птицы и насекомые. Как только царь Соломон сел на трон, все громко закричали «ура!». Но каждый кричал по-своему: львы рычали, змеи шипели, птицы свистели, феи пели, демоны выли. А привидения — у них ведь нет голоса, — те только приятно улыбались.

— Молчание! — возгласил глашатай[4]. — Царица пчёл да предстанет пред троном царя Соломона!

В сопровождении своих двенадцати телохранительниц царица пчёл приблизилась к подножию трона и низко поклонилась.

— Я, царица пчёл, твоя рабыня, — прожужжала она, — пришла сюда по твоему повелению, могучий, великий и мудрый государь. Повелевай, и приказания твои будут исполнены.

— Привела ты с собою ту преступную пчелу, что осмелилась напасть со своим жалом на мой нос? — спросил царь.

— Да, государь. Это — молоденькая пчёлка, которая сегодня в первый раз вылетела из улья. Она мне обо всём рассказала. Не со злым умыслом, а лишь случайно причинила она тебе беспокойство: у неё закружилась голова от зноя. Но она не могла причинить тебе большой боли, так как жала своего она не выпустила. Будь снисходителен к ней, великий царь!

— Не бойтесь моего суда, — сказал Соломон, — но пусть виновница предстанет предо мною.

С трепетом явилась маленькая пчёлка у подножия трона и трижды поклонилась царю Соломону.

— Разве ты не знаешь, — спросил её царь, — что я — верховный повелитель, особу коего ни одно живое существо не смеет тревожить?

— Да, милостивый царь, — прожужжала пчёлка, — рабыня твоя это знает. То была досадная случайность. По закону природы мы, пчёлы, должны выпускать жало, когда нам грозит опасность. А падая, я чувствовала себя в опасности.

— То же чувствовал и я, потому что ты на меня упала, а не я на тебя, — возразил Соломон.

— Не карай меня, царь! — молвила пчёлка. — Я одна из самых малых и ничтожных рабынь твоих, но, быть может, и я когда-нибудь окажусь тебе полезной.

Эти слова маленькой пчёлки вызвали хохот всей царской свиты. Даже привидения осклабили свои рты до ушей и вращали страшными глазами.

— Молчание! — приказал царь сурово. — В словах пчёлки нет ничего смешного. Они мне нравятся… Иди же, ты свободна. Когда-нибудь ты мне понадобишься.

Пчёлка трижды склонилась пред царем и улетела с веселым жужжанием.

На следующий день она летала совсем близко от дворца.

«Не посмотреть ли, — подумала она, — приезд царицы Савской? Кроме того, я должна быть неподалёку от царя: быть может, ему понадобятся мои услуги».

В это время прекрасная царица Савская в сопровождении сотни нарядно одетых слуг явилась к царю Соломону, сидевшему на золотом троне во всём блеске своего величия.

— Великий и могучий царь Израиля! — приветствовала она его, низко приседая. — Я слышала о твоей высокой мудрости и хотела испытать её. До сих пор на все вопросы, предложенные мною, ты отвечал без всяких затруднений. Но я поклялась смутить необъятную мудрость. Будь же осторожен!..

— Прекрасная царица Савская! — ответил царь, вставая с трона и низко кланяясь. — Ты так же умна, как и прекрасна. И если тебе удастся смутить меня задачею, то победа твоя будет вдвойне награждена: я осыплю тебя драгоценными подарками и возвещу о мудрости твоей всему миру.

— Принимаю твой вызов, — сказала царица, — и сейчас же приступаю к делу.

Позади её стояли две красивые прислужницы, каждая с букетом цветов. Царица взяла цветы и, держа в каждой руке по букету, обратилась к Соломону:

— Скажи мне, мудрейший из смертных, какие из этих цветов живые, а какие искусственные?

— И те и другие прекрасны, и запах их должен быть очень нежен, — ответил царь.

— Да, — возразила царица, — но пахнет только один букет. Скажи мне, который?

Царь Соломон глядел на цветы. Оба букета казались совершенно одинаковыми, и со своего места он не замечал никакой разницы. Он медлил с ответом и задумчиво хмурился. Двор тоже был смущён. Раньше царь не колебался в ответах.

— Мудрейший царь, ты, кажется, затрудняешься ответить на мой вопрос? — спросила насмешливо царица.

Соломон покачал головою и улыбнулся:

— Никогда ещё ни одна задача не оставалась не разрешенной мною. И тебе, прекрасная царица, я дам ответ, и ответ верный.

— И притом сейчас же! — добавила царица Савская повелительно.

— Пусть будет так, — сказал царь Соломон и, задумчиво посмотрев кругом, поднял свой магический жезл. Тотчас он услышал звук, которого никто другой в зале не уловил. То было нежное жужжание пчёлки, бившейся об оконное стекло.

— Отворите окно, — приказал царь, — впустите пчелу, и пусть она повинуется моей воле.

Окно быстро открыли, и в комнату влетела пчёлка. Прямо к царице Савской направилась она; жужжание теперь было слышно всем; и весь двор, затаив дыхание, следил за ней. Не колеблясь, пчёлка сразу опустилась на букет в левой руке царицы.

— Вот тебе мой ответ, царица Савская, — сказал Соломон, вставая. — Он дан тебе самым крошечным из моих подданных. Пчёлка опустилась на живые цветы. А другие, в правой руке, сделаны искусным мастером.

Двор в восторге рукоплескал мудрости царя, в трудную минуту принявшего помощь пчёлки.

— Поистине, ты мудрейший из смертных! — воскликнула изумлённая царица Савская.

— Спасибо, маленький друг мой! — тихо поблагодарил царь пчёлку, и та улетела, весело жужжа.

Продавец счастья

У подножия высокой горы стоял маленький городок. Жители его отличались необыкновенно дурным характером: всегда и всем они были недовольны и вечно жаловались на свою судьбу.

— Что это у нас за городишко несчастный! — говорили одни. — Заезжего человека не увидишь. Купеческий караван в кои-то веки раз забредёт, да и то спешит поскорей убраться.

— Ни одного-то у нас красивого здания нет. Улицы, площади — посмотреть противно, — жаловались другие. — И гора эта над нами торчит вечно хмурая; взглянешь на нее — так не только тоска, а и страх забирает.

— И людей-то богатых у нас совсем нет, — сетовали лентяи. — Всё знай работай, работай, чтобы с голоду не умереть.

Даже дети, и те были всем недовольны: не бегали, не играли и, точно больные, целыми днями уныло сидели возле домов или слонялись по улицам. И никто в этом городе не замечал, что поля у подножия горы летом одевались яркою зеленью, а сама гора, когда зимою её покрывал снег, ослепительно сверкала в лучах полуденного солнца, а при закате переливалась розовыми огнями. Жизнь в городе шла тихо и однообразно, а люди, хмурые, злые, ничего хорошего не ощущали и всегда были недовольны.

Однажды в жаркий день, когда солнце уже клонилось к закату, а жители пребывали в особенно сонливом и ворчливом настроении, — в городе неведомо откуда появился прохожий. Жара начинала спадать, потянул лёгкий ветерок, и мрачная гора красиво алела в лучах закатного солнца, а скалы и камни на ней горели золотым огнём.

Очарованный волшебной красотой природы, вышел прохожий на городскую площадь и стал громко взывать:

— Сюда, сюда, все вы, живущие в прекрасном городе заходящего солнца! Смотрите, вон там гора сияет, как расплавленное золото; ваши крыши, минареты, купола оделись в розовые ризы вечернего неба… Все несчастливые, идите ко мне, я продам вам счастья!

Продавец счастья скоро собрал вокруг себя целую толпу хмурых людей.

— Это что ещё за дуралей? Откуда это ты такую диковинную одежду достал? Сколько за неё заплатил?

Одежда прохожего и правда состояла из жалкого рубища. Кроме большой корзины за плечами да верёвки, обмотанной вокруг тела, на нём почти ничего не было. Рваный халат его был сшит из лоскутков разного цвета; сквозь дырявую шапку торчали нечёсаные вихры волос.

— Шапку тебе, должно быть, нелегко надевать? — пошутил кто-то.

— Нет, отчего же, — отвечал прохожий и, приподняв свою шапку, опять ловко надел её на голову; и каждый вихор, словно по волшебству, попадал в свою прежнюю дыру.

— Ты, я вижу, не заурядный разносчик, — сказал ему торговец рыбой Ахмет.

— Я продаю счастье!

— Ну, если недорого продаёшь, так здесь у тебя хорошая торговля будет. Открывай-ка свою корзину!

Корзина сама соскочила с плеч разносчика и встала вверх дном.

— Она, должно быть, пустая, — послышались голоса из толпы.

Корзина тотчас перевернулась и встала дном книзу. Она и впрямь была пуста.

— Парень-то, кажется, сумасшедший, — вое кликнул Ахмет.

— А корзина у него волшебная, — прибавил портной Мустафа.

Разносчик счастья ничего не сказал, а приготовился торговать: он взял конец верёвки, которой был обмотан, и, дав его мальчику из толпы, велел тянуть. Как только мальчик потянул верёвку, прохожий завертелся на одном месте, как волчок, и вертелся долго и быстро, пока вся верёвка не раз моталась. Тогда разносчик перестал вертеться, взял верёвку, бросил её в воздух, и верёвка зацепилась одним концом за шест, стоявший в конце улицы, а другим — за шест в другом конце улицы. Она оказалась такой же точно длины, как расстояние между шестами.

— Вот так ловко! — удивлялась толпа. — Что же будет дальше?

— Моя лавка открыта. Пожалуйте покупать! Все, кто несчастлив, несите ко мне свои недуги, невзгоды и заботы. Я дам вам за ним счастья!

Горести оказались у каждого, и все бросились к корзине. Корзина быстро наполнялась, но в ней всё же находилось место для всякого нового несчастья. Не осталось в городе ни одного мужчины и ни одной женщины, которые не приходили бы к корзине с жалобами на свою судьбу.

— Теперь смотрите, — сказал разносчик, поднял корзину и подбросил её на верёвку. Чудесная корзина странного разносчика запрыгала, закувыркалась по верёвке, вытряхивая из себя собранные заботы и печали, и все они послушно развешивались на верёвке.

Тут была и скрюченная ревматизмом нога Ах мета, и рыжие волосы Мустафы, ноющий зуб ста рой торговки и костыль бабушки Ревекки, пустой кошелёк Сулеймана и множество других подобных вещей. Все недовольства и несчастья города болтались на верёвке.

— Слушайте, вы, жители прекрасного города заходящего солнца! — кричал опять разносчик. — День близок к концу, и я не могу оставаться с вами. Я обещал обменять все ваши невзгоды на счастье. Это нетрудное дело. Пусть каждый из вас оставит на верёвке свою большую беду, а снимет оттуда самую маленькую неприятность, какую только увидит.

Тотчас все кинулись к верёвке, стараясь выбрать что-нибудь полегче. И каждый, к своему большому удивлению, увидел, что его собственное горе и есть самое легкое. Очень скоро верёвка опустела.

— Что же, выбрал себе каждый из вас самую маленькую невзгоду? — спросил разносчик.

— Да! — отвечал Мустафа, приглаживая свои рыжие волосы и чувствуя себя с ними много лучше, чем без них.

— Да! — кричали хором остальные.

— Ну, так будьте же довольны и счастливы! Я исполнил, что обещал, — я продал вам счастье. А теперь за мной, мои верные корзина и верёвка!

Корзина послушно вскочила к нему на плечи, а верёвка обмоталась вокруг тела.

— Прощайте, будьте счастливы!

Весело поднимался он по склону сиявшей горы и, достигнув вершины, исчез в лучах заходящего солнца.

Лиса и рыбки

Хитрая Лиса была голодна. Весь день бродила она, выглядывая, где бы поесть; пускалась во всякие проделки, но как-то всё не везло ей: то землепашцы заметят и с палками за ней погонятся, то старые куры, издалека увидев, что она подкрадывается, поднимут шум и уведут цыплят к людям поближе, куда подойти Лисе нельзя. Даже глупые утята, и те что-то стали необыкновенно осторожны в этот день. «Кряк, кряк!» — раздался тревожный крик утят, как только Лиса подобралась к ручью, и весь утиный выводок поспешно уплыл к другому берегу.

Поперёк ручья лежала доска. Лиса бросилась по ней на другой берег, но старая утка её увидала, нырнула со всей своей семьёй в воду и выплыла у противоположного берега. Лиса кинулась туда, а утки — опять назад. Надоело Лисе без толку бегать по доске взад-вперёд; и утки сбились в кучу посреди ручья, никак их там не достанешь. Да ещё и дразнятся: «Кряк, кряк!»

Усталая, голодная, легла Лиса на доске и притворилась спящей, а одним глазом вокруг посматривала. Но утята крякают, плескаются в ручье, ныряют, а близко к Лисе не подплывают.

— Ну что ж, я до уток-то и не такая большая охотница: болотом от них пахнет, — утешала себя Лиса и уже собралась было идти домой.

Вдруг неподалёку от доски вынырнула рыбка. Лиса насторожилась.

— А не попробовать ли мне сегодня рыбки? И это, пожалуй, было бы недурно, а кроме того, говорят, перемена в пище и для здоровья очень полезна.

Другая рыбка выскочила из воды совсем близко от Лисы, плеснулась и тотчас же нырнула опять.

Лиса села на доске и уставилась в воду; там целая стая рыбок торопливо и беспокойно сновала туда-сюда. Лиса глядела, глядела и решила заговорить с рыбками.

— Почему вы так волнуетесь, друзья мои? — обратилась она к ним. — Такие прелестные создания, как вы, должны всегда быть счастливы и спокойны.

Рыбки тоже не прочь послушать, когда их хвалят. Лиса обратилась к ним так дружелюбно, назвала их прелестными созданиями. И вот все рыбки подплыли к ней поближе и стали ждать, что Лиса ещё скажет.

А Лиса между тем думала: «Клюёт, клюёт! Кажется, я им понравилась. Надо им ещё немножко польстить, и у меня будет недурной ужин».

— Никогда я не видала таких волшебно-красивых рыбок, как вы, мои милые! — обратилась она к ним. — Сколько ловкости в каждом вашем движении! Вот ведь как хорошо, что у вас нет ног: вы, вероятно, никогда не устаёте, вам не приходится ходить под палящим солнцем, по пыльным дорогам и острым камням. Счастливые, счастливые вы создания! Как я вам завидую! Как бы я хотела вместе с вами погрузиться в эти прохладные, чистые струи!

— Мы далеко не так счастливы, как вы думаете, сударыня, — сказала одна из рыбок.

— Возможно ли это?! — воскликнула хитрая Лиса.

— Да, это правда, — жаловалась рыбка. — Только что мы были так взволнованы: рыбаки поймали многих из нас на острые крючки, на которые для обмана они насадили вкусных червяков. А иногда эти рыбаки ловят нас и сетями…

— Ох, эти ужасные люди! НУ как можно мучить таких милых малюток, как вы! — сочувственно восклицала Лиса. — Как мне вас жалко!.. Хотите выслушать мой добрый дружеский совет?

— Конечно, если он будет хорош, — ответили рыбки.

— Мои советы всегда хороши, — сказала Лиса. — Вы, конечно, знаете, что я самое мудрое из всех животных?

— Мы слышали от рыбаков, что вы очень хитры, сударыня…

Лисе это не понравилось.

— И вы верите тому, что говорят люди! Да разве вы не знаете, что они ваши злейшие враги?

— Это правда, — ответили рыбки. — Нет нам от них покоя. Даже по ночам они стараются нас изловить.

— Так зачем же вы остаётесь в воде, где вам грозят опасности и днём и ночью? Пойдёмте-ка лучше со мною, я покажу вам укромное местечко — в моей норке. Там вы найдёте множество червяков, и можете быть уверены, что они не на крючках. Ни один рыболов туда не заберётся, и будете вы там жить да поживать вдалеке от всяких опасностей.

— А от вас, сударыня, нам тоже никакой опасности грозить не будет? — спросила неожиданно рыбка.

— Я же вам сказала, что я ваш друг; пойдемте со мной, и будем жить вместе, в мире и согласии, как наши предки когда-то в старину жили.

— Ну, нет, сударыня, спасибо! — ответили рыбки. — Теперь мы и сами видим, что мудрости у вас маловато, а хитрости ой-ой как много! Ведь если нам и в воде живётся неважно, так что же с нами будет в норе под землёю? Нет уж, до свидания, милая Лисичка. Спокойной вам ночи. Спать вам сегодня без ужина!

Рыбки скорей поплыли прочь и рассказали о своей беседе с Лисой утятам. А те окружили Лису и принялись ещё пуще её дразнить: «Кря, кря, кря! «

Так хитрая Лиса и побрела домой несолоно хлебавши.

Принцесса и раввин

В бедном еврейском квартале города Рима готовились к необыкновенному событию. Узкие улицы преобразились, разноцветные флаги были выставлены из всех окон и перекинуты через улицы. На балконах и крыльцах вывешивали пёстрые одежды, скатерти, ковры и даже одеяла. Всем хотелось сделать из мрачных и убогих улиц квартала что-нибудь яркое и красивое. Никогда ещё эти узкие и грязные закоулки не были так нарядны.

Все эти необычайные приготовления делались в честь приезда Принцессы. Много лет жили здесь евреи под тяжёлым гнётом римлян, и, хоть всячески старались доказать свою любовь к миру и порядку, ни одна царственная особа не посещала этот уголок города. Все жители, у которых были праздничные одежды, нарядились ради торжественного дня; а у кого новых одежд не было, на последние гроши покупали яркую ленточку или кусок бахромы и украшали свои бедные лохмотья. Все хлопотали, чтобы придать праздничный, нарядный и весёлый вид себе и своим убогим жилищам.

Все старшины еврейские во главе с раввинами ожидали Принцессу у ворот. Тут же был хор из лучших певцов, и, когда Принцесса стала приближаться, ей понеслись навстречу радостные клики и торжественная песнь привета.

В богато изукрашенной колеснице, запряжённой белыми конями, в пурпурной с серебром упряжи, медленно ехала прекрасная, но гордая и заносчивая Принцесса. Когда умолкла приветственная песнь и Принцесса вышла из колесницы, на встречу ей торжественной процессией двинулись раввины. Впереди шёл знаменитый мудрец Иехошуа бен-Хананиа.

То был человек роста невысокого и вида невеличественного. К тому же был горбат, и, когда низко склонился пред Принцессой, та не могла сдержать улыбку.

— Какое странное создание! — заметила она сопровождавшей её свите.

Горькое страдание промелькнуло в лице раввина, когда он услышал эти слова, однако он овладел собой и продолжал спокойно говорить приветственную речь.

Затем Принцесса направилась по главным улицам, и раввин всё время шёл рядом. Повсюду народ с воодушевлением приветствовал дочь своего повелителя, а раввин так быстро, учтиво и мудро давал объяснения на все её вопросы, что Принцесса невольно слушала его с большим вниманием. Но при каждом поклоне раввина ей бросался в глаза его уродливый горб, и когда наконец он проводил её до колесницы, ожидавшей у ворот, она сказала своей свите:

— Этот раввин — зерно мудрости, сокрытое в безобразной скорлупе.

Опять страданье мелькнуло на лице раввина, и Принцесса, заметив это, сказала ему с горделивою усмешкой:

— Ну, учёный муж, прежде чем я оставлю вас, дай мне на память о себе какой-нибудь мудрый совет.

— Исполню твоё милостивое приказание, — ответил раввин, кланяясь как можно ниже. — Скажи мне, где твой царственный отец, божественный Император, с коим да будет мир, держит свои лучшие вина?

— Мне странен твой вопрос, — удивилась Принцесса.

— Так ведь и я, государыня, «странное создание», — отвечал ей раввин. — Итак, милостивая Принцесса, прошу тебя, ответь на мой вопрос.

— Лучшие вина моего отца хранятся в дворцовых погребах, — сказала Принцесса, заинтересованная необычным разговором.

— Значит, в тёмных подземельях? — спросил удивлённый раввин. — А в каких сосудах, лучезарная Принцесса?

— В глиняных кувшинах, — ответила Принцесса.

— Странно, удивительно странно! — продолжал раввин, — лучшие вина, собранные со всего света, чтобы услаждать великого и могучего Императора, хранятся в обыкновенных глиняных кувшинах и где-то в потёмках, под землёй.

— А как же, по твоему мнению, следовало бы хранить вина моего отца? — спросила изумлённая Принцесса.

— Государыня, — отвечал раввин, сделав такой глубокий поклон, что ей поневоле опять пришлось лицезреть его горб, — не следует ли царские вина хранить в золотых сосудах, в красивых чертогах, освещёнными ярким солнцем?

Принцесса как будто смутилась.

— Старец из племени Израиля, — сказала она, помедлив, — ты обладаешь редкой мудростью — и, быть может, ты прав. Я подумаю о твоём не обыкновенном предложении. Прощай!

Вернувшись во дворец, Принцесса тотчас же приказала позвать к себе старшего виночерпия.

— Распорядись немедленно, — приказала она, — чтобы всё вино, находящееся в дворцовых подвалах, было перелито из грубых глиняных кувшинов в самые красивые золотые сосуды и поставлено в царских садах на солнце.

— Но, милостивая повелительница… — пробовал возразить виночерпий, раскрывая глаза от удивления.

— Молчи, раб! — прикрикнула на него Принцесса. — Исполняй моё повеление, или ты рас станешься с жизнью!

Старший виночерпий поспешил уйти, чтобы в точности исполнить приказание Принцессы. Все во дворце недоумевали, видя, как дорогие вина переливают в золотые кувшины, расставленные рядами в царском саду.

Через неделю Принцесса устроила пир и созвала много гостей.

Когда все собрались, она сказала:

— Приветствую вас, господа! Я приготовила для вас кое-что новое. Вот вино, подобного которому вы никогда ещё не пили.

Всем хотелось поскорее попробовать новое вино. Гости с восторгом смотрели на чудные золотые кувшины, стоящие на столах, и спешили наполнить свои кубки.

— За здоровье великой повелительницы, милостивой и прекрасной Принцессы нашей! — закричали все и поднесли кубки к губам.

Но тотчас же все гости с перекошенными лицами поставили свои кубки. Иные не удержались и стали даже отплёвываться, а один старик встал и поспешно вышел из-за стола.

— Что значит это невежество? — закричала разгневанная Принцесса. — Так-то вы пьёте за здоровье вашей милостивой Принцессы?

Никто не проронил ни слова, но лица оставались перекошенными, а кое-кто продолжал отплёвываться и кашлять.

— Ты, негодяй! — крикнула Принцесса гостю, стоявшему неподалёку от неё и продолжавшему кашлять. — Ты скажешь мне, что всё это значит, или жизнью заплатишь за оскорбление!

Гость кое-как сдержал свой кашель и еле произнёс:

— Государыня, очевидно, произошла какая-то ошибка. Ведь это не вино, а уксус.

— Уксус? Ах ты дерзкий! Как смеешь ты говорить такое о самом лучшем вине твоего государя и повелителя?… Стража, схватить его! Бросить ко львам, и пусть они его растерзают!

Тяжкое молчание воцарилось в зале, и все с ужасом смотрели на разгневанную Принцессу. Вдруг поднялся один из самых старших гостей — седовласый начальник дворцовой стражи.

— Милостивая Принцесса, — начал он, — раз реши мне сказать, пока твоё приказание ещё не исполнено. Я — старый воин. Я сражался в великих битвах рядом с твоим отцом раньше, чем ты появилась на свет; а когда ты была маленьким ребёнком, я часто качал тебя на своих коленях… Вино я тоже попробовал… Не знаю, как это объяснить, однако оно мало похоже на вино. Действительно, государыня, его вкус напоминает скорее укус, и притом очень скверный.

В немом изумлении Принцесса смотрела на гостей. Затем медленно, будто со страхом, поднесла она кубок к губам и сделала глоток. Все затаили дыхание. Так же медленно Принцесса поставила свой кубок на стол и, стараясь сохранить спокойное выражение лица, попыталась заговорить, но это ей не сразу удалось.

— Почтенные гости! — произнесла она наконец грустно, — молю вас простить меня… Это вино кисло, оно заколдовано… вкус его совершенно отвратителен… Я приношу свои извинения и жестоко накажу злодея, который виновен в том, что вас напоили уксусом.

— А ты знаешь, кто он, Принцесса? — спросил седой начальник стражи.

— Горбатый еврейский раввин, — был ответ. — Прикажи своей страже тотчас доставить его сюда. А я прошу позволения у гостей оставить их на некоторое время. От этого ужасного напитка я чувствую себя дурно.

И другие чувствовали себя не очень хорошо. Пока стража ходила за раввином бен-Хананиа, дворцовым врачам было много хлопот. Вскоре под конвоем привели раввина Иехошуа бен-Хананиа. Евреи были поражены, узнав, что солдаты пришли арестовать их любимого учителя. Они готовы были идти за ним во дворец, но путь им преградила стража.

Раввина Иехошуа привели в зал, где собрались Принцесса и её гости.

С удивлением осмотрелся он вокруг. Все были бледны и как будто больны. Увидя Принцессу, раввин низко ей поклонился и не разгибал спины, пока она не сказала:

— Подними голову! Или ты хочешь, чтобы я вечно смотрела на твой горб?…

— Если то будет угодно твоей милости, — ответил он.

— Мне это совсем не угодно, — сказала надменно Принцесса. — Знаешь ли ты, премудрый израильский горбун, зачем тебя сюда привели?

Раввин Иехошуа поднял глаза и увидал на столах почти полные кубки вина.

— Да, я знаю, — сказал он, вновь низко кланяясь.

— Стой, стой! — крикнула Принцесса. — Не кланяйся, пожалуйста, больше: я уже довольно на смотрелась на твой горб… Как же ты узнал, зачем я за тобой послала? Ты колдун?

— Мы, евреи, не занимаемся колдовством, — ответил раввин. — Во всех случаях жизни мы руководствуемся лишь учениями наших предков, пророков и учителей.

— И таким образом вы узнаёте тайны, которые не открыты другим?

— Нетрудно разгадать то, что ты, Принцесса, называешь тайною, — ответил раввин. — Вот я вижу здесь внезапно прерванный пир, недопитые кубки и гостей, стоящих вокруг с бледными, испуганными лицами. Они чувствуют себя нехорошо: они съели или выпили что-то для них непригодное — быть может, вино?

— Поистине, ты сама мудрость, заключённая в безобразную оболочку. Но не подсказывает ли тебе твоя мудрость, что ты навлёк на себя мой величайший гнев?

— Нет, — тотчас ответил раввин, к общему удивлению.

— Это ты, мудрец Израилев, дал мне совет, что царские вина надо перелить из глиняных кувшинов в золотые сосуды и выставить из подвалов на солнце. Знал ты, что вино прокиснет и станет не годным для питья?

— Я знал это, милостивая Принцесса…

— В таком случае ты проявил безумие вместо мудрости.

— Нет, это не так, милостивая Принцесса! Все мы таковы, какими нас создал Бог; и то, что внешне кажется самым красивым, не всегда оказывается самым лучшим. Вот эти золотые сосуды дивно красивы; по сравнению с ними глиняные кувшины из подвалов и грубы, и безобразны. Но в тех грубых кувшинах лучше всего сохраняется свежесть и чистота твоих изысканных вин.

— Так для чего же ты посоветовал мне перелить вино в золотые сосуды? — спросила Принцесса гневно.

— Государыня! — сказал раввин. — То был лишь ответ на твою насмешку надо мною. Помнишь, как ты улыбалась, глядя на мою уродливую фигуру, как ты насмеялась даже над моими знаниями, назвав меня зерном мудрости в безобразной скор лупе. Милостивая Принцесса, я — лишь глиняный кувшин среди смертных…

— А я — золотой сосуд, в котором прокисло вино мудрости, — сказала Принцесса с грустью, склонив голову.

Гробовая тишина воцарилась в зале. Трепет прошёл по гостям, когда Принцесса встала со своего роскошного трона. Все ждали, что она крикнет стражу, прикажет схватить дерзкого раввина и казнить. Но она взяла его за руку и сказала гостям своим:

— Склоните головы перед этим учёным и мудрым мужем: он дал мне урок, которого я никогда не забуду!

Роза спасла

Был у одного царя чудный сад, где он каждый день проводил по много часов. Любил он вдыхать нежный запах цветов, гулять в тени старых деревьев, следить, как распускаются почки и созревают плоды. Нигде царь не был так счастлив, как здесь; и всем, кто в этом саду работал, было строго-настрого приказано не щадить рук своих, лишь бы сад пышно рос и содержался в полном порядке. Так хорошо был сад распланирован и так много было здесь всевозможных растений, что круглый год цветение в нём не прекращалось.

Однажды собрался царь на войну. Весь сад обошёл он, прощаясь со своими любимыми цветами и деревьями.

— Приложи все старания твои, заботься о моём дивном саде без устали, — сказал он старшему садовнику. — Даже на войне я не перестану думать о моём прекрасном саде и его душистых цветах.

— Воля твоя будет исполнена, государь, — ответил садовник. — Цветы ведь тоже живые существа, и жаль было бы оставить их без присмотра или жестоко погубить.

— Что ты хочешь сказать этим? — спросил царь.

— Ничего, государь, — ответил садовник, смахивая слезу. — Ты вот на мое попечение оставляешь эти цветы и деревья; но в войске твоём ты уводишь с собою моего единственного сына; он мне так же дорог, как тебе этот сад.

— Сражаться за своего государя — его долг, — сурово сказал царь и удалился.

Много месяцев тянулась война. Наконец царь возвратился во главе своего войска. Много народа было убито и погребено на полях сражения. Ещё больше было раненых и изувеченных. Эти медленно плелись за войском: одни ковыляли на костылях, других везли на телегах. В числе тяжёло раненных был и сын садовника.

Царь сам сказал об этом старику, как только увидал его.

— Да, да, государь, я уже знаю, — отвечал садовник. — Эту печальную весть я получил несколько недель тому назад. Кое-кто из раненых вернулся домой, они мне это рассказали. Сын мой, как и твой сад, будет теперь иным, совсем иным.

— Что это значит? — спросил царь. — Разве ты не исполнил моих приказаний и не сохранил сад в должном порядке?

— Война — жестокое дело, государь. Она губит жизни, опустошает поля и сады.

— Не понимаю я твоих загадочных слов, — сказал царь грозно. — Веди меня в сад.

Взглянув на свой любимый сад, царь пришёл в ярость. Печальное зрелище предстало его взору: прежние зелёные лужайки с причудливыми цветочными клумбами обратились в дикий пустырь, поросший бурьяном; извилистые дорожки покрылись опавшими бурыми листьями; повсюду росли сорная трава, лопух и чертополох.

— Это не сад, а дебри какие-то! — кричал царь. — Вырубить все деревья, вырвать с корнем все кусты и сорняки, сжечь всё это!

— Да, государь, и война — ужасное дело, — повторял садовник.

— Ты не хочешь меня слушаться? Не понимаю, что с тобой стало! Сейчас же исполнить мое приказание… Я сам буду следить, чтобы всё было сделано.

Садовник позвал рабочих. Они пришли с топорами, мотыгами, лопатами и принялись рубить деревья, выкапывать кусты, вырывать траву и сваливали всё в большие костры.

— Ни одного цветочка не осталось, — сказал царь печально и продолжал следить за разрушительной работой топоров и лопат.

Вдруг он воскликнул:

— Остановитесь!.. Роза! Единственная роза средь диких зарослей!..

Осторожно сорвал царь эту, каким-то чудом уцелевшую розу.

— Какая красота! Какой чудный запах! — восторгался он. — Ещё прекраснее кажется мне этот цветок, потому что он здесь единственный.

— У меня сын тоже единственный, — сказал садовник печально.

Царь взглянул на него удивлённо; и вдруг новая мысль озарила его лицо. Он подошёл к старику и нежно взял его за руку.

— Не рубить более кустов! — приказал он рабочим. — Ради этого чудного цветка весь сад вернётся к жизни… Я дурно поступил, взяв у тебя единственного сына, — продолжал он, обращаясь к садовнику. — Но я окружу его заботами, созову моих лучших врачей, и они возвратят ему здоровье и такой же цветущий вид, в какой ты, я знаю, опять приведёшь этот загубленный сад. И тебя я стану ценить больше, чем прежде, хотя в первом порыве горя хотел было предать смерти.

Старый садовник принялся за работу со всем своим усердием и искусством. Не прошло года, а уж сад принял прежний красивый вид. И под его тенистыми деревьями среди благоухающих цветов к раненому сыну старика возвратились здоровье и сила, и стал он любимым стражем царя.

Лиса-лакомка

Бежала лиса мимо виноградника. Спелый виноград манил свежестью и красотой своих гроздьев.

«Я знаю, где мне сегодня поужинать, — подумала лиса. — Когда все заснут, я сюда вернусь».

Ночью лиса прибежала к винограднику, но, к большому огорчению, увидала, что попасть в него нельзя; решётка крепкая и такая частая, что никак сквозь неё не пролезешь. Старалась лиса и так и сяк — ничего не выходит! Чуть было не застряла в решётке. Пришлось оставить бесплодные попытки. «Как же быть? Искать ужина в другом месте? Где его теперь найдёшь?… А виноград-то какой аппетитный!»

Легла лиса спать голодная. Утром проснулась, и опять к винограднику, — а гроздья выглядят ещё соблазнительнее, чем вчера.

«Экая досада! — думает хитрая лиса. — А всё-таки я должна поесть этого винограда и доберусь до него. Вот сяду здесь и буду голодать, пока не похудею настолько, что пролезу сквозь решётку».

Три дня лиса голодом себя морила и действительно стала такая тощая, что пролезла сквозь прутья решётки, добралась до винограда и уж поела его всласть.

— Как хорошо! — говорила она, катаясь по земле от удовольствия. — Стоило поголодать три дня, чтобы таким лакомством себя побаловать.

Довольная своей хитростью, собралась лиса домой. Подошла она к решётке, сунулась в неё — не тут-то было! От вкусного винограда лиса опять так растолстела, что пролезть сквозь прутья решётки не смогла.

Тут-то хитрая лисонька призадумалась.

«По правде сказать, не очень-то я умна! Теперь, чтобы убраться отсюда подобру-поздорову, придётся мне опять три дня голодать здесь, среди спелого винограда!»

И пришлось лисе опять три дня поститься.

— Ну, дела мои теперь совсем плохи, — говорила лиса, пролезая сквозь решётку. — Есть ой-ой как хочется; а как я теперь промышлять пойду — совсем ослабела? Так мне и надо!..

Волшебные сапоги Хонеима

Давным-давно, когда на свете было ещё так много чудесного и таинственного, в одном большом городе у границы африканской пустыни жил старый сапожник по имени Хонеим. Он был еврей, и другие жители этого города считали его колдуном. В самом деле, Хонеим был человек не совсем обыкновенный: только взглянув на покупателя, он сразу определял, насколько тот богат или беден, и никогда не позволял никому купить такую пару сапог, за которую человеку было бы трудно заплатить.

Хонеим продавал сапоги всех сортов, и его лавка на главном городском базаре представляла собой интересное зрелище. Сотни пар всевозможной обуви различных размеров, вида и цвета были аккуратно расставлены на полках и на полу или свешивались с потолка. Хонеим никогда не спрашивал, какого размера нужны сапоги или сандалии. Посмотрит он на покупателя — и сразу даст ему обувь того самого размера, покроя и цвета, какие человеку нужны; и обыкновенно первая же пара, которую он предлагал, оказывалась самой подходящей.

Если, приметив три пары, покупатель не был удовлетворён, то Хонеим говорил ему:

— У меня нет таких сапог, какие ты требуешь; поищи их в другом месте.

Затем он садился за книгу и больше не отвечал ни на какие вопросы.

Если покупатель хотел непременно приобрести такие сапоги, которые были ему не по карману, то странный сапожник говорил ему:

— Дешевле сказанной цены я эти сапоги продать тебе не могу, а эта цена для тебя слишком высока; значит, не суждено нам с тобой сговориться. Да будет же мир с тобою!

И сейчас же, прекратив беседу, молча погружался в изучение своей книги.

Однажды какой-то молодой араб подъехал на верблюде к лавке и залюбовался обувью. Хонеим это видел, но не обратил на него внимания. Араб, полагая, что сапожник его не замечает, заставил своего верблюда опуститься на колени, потихоньку слез с него и вошёл в лавку. Хонеим по-прежнему не смотрел на него.

— Почтенный, — сказал араб, — я хочу купить пару сапог.

— А зачем? — спросил Хонеим, не отрывая глаз от книги.

— Зачем? Затем, для чего сапоги покупают, — чтобы носить их.

— Тебе сапоги не нужны, — ответил Хонеим, обернувшись к арабу. — Ты — сын пустыни; живёшь ты не в городе; шатёр твой стоит среди песчаной равнины, где сапоги совсем бесполезны. Ты приехал в город купить убор для своего верблюда и уже истратил немало денег. Я тебе ничего продать не могу.

Араб был удивлён.

— Откуда ты знаешь обо всём этом? — воскликнул он.

— Не спрашивай Хонеима, откуда он знает о том, чего другие не знают, — отвечал сапожник. — Разве я тебе не правду сказал?

— Истинную правду! — ответил араб, ещё более удивлённый странными речами сапожника. — Но может быть, тебе кто-нибудь рассказывал обо мне раньше?

— Не трать слов попусту, — был ответ Хонеима. — Кто в этом большом городе может знать о тебе и о том, что ты сегодня приедешь!

— Правда, правда, — сказал задумчиво араб. — Ты странный сапожник. А может быть, ты колдун?

— Не дано тебе, сын пустыни, постигнуть тайны, которых и я тебе не открою, — ответил ему Хонеим. — Однако ты уже и так слишком задержался в городе. Торопись к шатрам своего племени, пока не постигло тебя несчастье. Ты не знаешь нравов большого города; удались же с миром.

Араб разгорячился.

— Кто ты, что смеешь так говорить со мной? — спросил он гневно. — Ты ведь только сапожник, а я сын властителя пустыни. Мой отец очень богат, он владеет бесчисленными табунами верблюдов…

— Я вижу лишь одно, что ты — сын пустыни и не знаешь нравов города, — ответил Хонеим спокойно. — Иди с миром, говорю я тебе, и наслаждайся богатством отца. Не разбрасывай этого богатства на покупку обуви, которая тебе в пустыне совсем не нужна.

Араб сел на ковёр, разостланный посреди лавки.

— Я не сойду с этого места, — заявил он, — пока не выберу себе пару сапог! Бывают ведь случаи, когда и для сына пустыни нелишне украсить свои ноги изделиями вашего города.

Хонеим проницательно посмотрел на молодого араба. Улыбнувшись, он сказал:

— Та, к которой влечёт тебя сердце, будет любить тебя больше, если ты не станешь брать пример с легкомысленных городских юношей. Она ведь тоже особа благородная и дитя пустыни; а скажи мне, разве она когда-нибудь носила башмаки?

Араб вскочил:

— Откуда ты всё это знаешь?

Хонеим усмехнулся:

— Не сказал ли я тебе, что ты напрасно будешь спрашивать об источниках моих знаний. Довольно с тебя, если я ещё скажу, что ты любишь одну из красавиц пустыни. Объясни мне, почему ты не спросил у меня башмаков для этой девушки? А у меня, как видишь, большой выбор обуви на маленькую женскую ножку.

— Она не стала бы их носить, — печально ответил араб, перестав удивляться речам Хонеима.

— А тогда ей вряд ли было бы приятно видеть сапоги и на твоих ногах, — сказал Хонеим.

На этот раз араб улыбнулся:

— Ты, мне кажется, мудрый и удивительный человек, но ты уже стар и, как я вижу, не очень-то знаешь женский характер. Если бы я в своей пустыне появился в красных сапогах, то я выделился бы из всей нашей молодёжи и заслужил бы особое расположение принцессы.

Хонеим вздохнул:

— Если ты так в этом уверен, то мне трудно будет разубедить тебя. Ты упрямый юноша, и многому ещё тебе надо поучиться. Так и быть, я покажу тебе свой товар. Но будь осторожен: я предупредил тебя, а слова Хонеима нельзя пропускать мимо ушей.

— Помалкивай! Ведь ты всего лишь сапожник! — крикнул араб. — День клонится к вечеру, а я должен вернуться домой до захода солнца. Покажи-ка мне скорее пару хороших сапог.

Хонеим поставил перед арабом несколько пар сапог, но они ему не понравились.

— Эти сапоги годятся для городского нищего, а не для знатного человека. Мне нужно что-нибудь очень красивое…

— Но предупреждаю, у тебя не хватит денег на такие сапоги, — сказал Хонеим.

— Довольно! Надоели мне твои дерзкие слова! — разозлился своенравный араб. — Помни, что я сын богатого и могущественного повелителя, а ты — собака, несчастный сапожник, только и всего!

Хонеим сверкнул глазами.

— Кто назвал меня собакой, тому будет о чём пожалеть, — сказал он, не повышая голоса.

Араб нахмурился. Слова старика немного смутили его, но уж очень ему хотелось купить себе сапоги. Вдруг он увидел великолепные красные сапоги с золотой вышивкой.

— Вот эти мне нравятся! — сказал он. — Уверен, на них благосклонно посмотрят и ясные очи моей красавицы. Дай-ка мне примерить, впору ли они мне.

Не говоря ни слова, Хонеим подал сапоги, и араб чуть не закричал от радости: они были ему как раз по ноге. Он поднялся с ковра и гордо прошёлся по лавке.

— Я беру у тебя эти сапоги, Хонеим!

— Ты ещё не спросил о цене, — ответил сапожник.

Араб вынул из кошеля золотую монету и протянул её Хонеиму.

— Вот этого вполне достаточно, — сказал он. — Получи сколько следует и дай мне сдачи. Мне давно пора ехать. Хочу, чтобы моя будущая невеста сегодня же увидала меня в этих сапогах.

— Ты слишком спешишь, сын пустыни, — ответил Хонеим. — За золото ты этих сапог не купишь.

— Как так? — удивился араб.

— За них, — медленно отвечал Хонеим, — ты можешь заплатить только верблюдом — вот таким, какой привязан у дверей.

— Вздор! — крикнул араб. — Ты сам не знаешь, что говоришь. Мой верблюд стоит больше, чем двадцать пар таких сапог. Это один из лучших верблюдов в табуне моего отца. Такой верблюд годился бы для самого царя.

— Таковы же и эти сапоги, — возразил Хонеим. — Перестань торговаться со мною. Tы не можешь иметь одновременно и сапоги, и верблюда.

— Странны мне твои слова. Что ты хочешь ими сказать? — спросил араб.

— Хонеим не бросает слов на ветер да и не повторяет их, — ответил сапожник. — Не относись презрительно к тому, что я говорю. Я продам тебе другую пару сапог, чтобы хватило твоей золотой монеты.

— Мое предположение, кажется, было верно, — сказал араб, — ты, по-видимому, колдун и сапоги твои волшебные.

— Может быть, — ответил Хонеим, пожимая плечами. — Помни, что я тебя предупреждал.

— Знать не хочу твоих предупреждений! — сердился араб. — Я сын царя пустыни, и в нашем племени трусов нет. Не боюсь я твоего колдовства и непременно возьму эти сапоги!

— Только отдав за них верблюда, — спокойно ответил Хонеим.

Напрасно араб торговался и упрашивал, Хонеим едва ли слушал его. Он взялся за книгу и был глух ко всем уговорам араба. Тогда тот пришёл в ярость, разразился угрозами, но и этим ничего не достиг. Хонеим даже не отвечал ему.

Раз шесть араб влезал на своего верблюда, опять слезал с него, возвращался в лавку и снова принимался торговаться; но Хонеим молчал и продолжал читать книгу. Наконец араб сел на верблюда и, удаляясь от лавки, в бешенстве крикнул на всю площадь:

— У-y, собака!

Хонеим медленно поднялся и посмотрел ему вслед.

— Легкомысленный сын пустыни, он не хочет слушать моих предупреждений; так скоро он убедится, что они были не напрасны.

И сапожник вновь погрузился в чтение книги.

Спустя немного времени за городские ворота, ведущие в пустыню, выехал молодой араб на своём верблюде. Он был очень сердит — видимо, не мог успокоиться после неудачи. Вдруг он остановил верблюда и с криком радостного изумления соскочил на землю: перед ним лежал красный сапог.

— Да ведь это точь-в-точь один из волшебных сапогов Хонеима! Хотел бы я знать, как он попал сюда.

Но на дороге не видно было ни одного человека. Да и второго сапога поблизости не оказалось.

С гневом швырнул он сапог на дорогу:

— На что мне один сапог?! Только время теряю я тут напрасно, а уж темнеет.

Поспешно взобрался он на верблюда и быстро поехал дальше. Однако не проехал он и версты, как увидел на дороге другой сапог. Он слез с верблюда и поднял его.

— Это как раз пара к тому сапогу! — воскликнул араб. — Вероятно, их кто-нибудь купил, а потом растерял на дороге. Как же я глуп был, что первого не поднял. Теперь у меня была бы целая пара, и притом даром.

Солнце уже зашло. До своего табора арабу оставалось недалеко. Он посмотрел вокруг. На пустынной дороге по-прежнему никого не было видно.

«Надо вернуться, — подумал араб и, привязав верблюда к дереву, пустился во всю прыть назад. Через несколько минут он был уже на том месте, где лежал первый сапог, и, счастливый и радостный, поднял его.

«Могу теперь посмеяться над колдуном. Сапоги я всё-таки получил, и не только что верблюда, а и совсем ничего за них не отдал».

И быстро помчался опять к своему верблюду.

Вдоль дороги лишь кое-где росли одинокие деревья, и араб сразу узнал то место, где оставил привязанным верблюда: тут по-прежнему лежал другой найденный красный сапог. Но верблюда не было… Несколько раз пробежал араб по дороге взад-вперед, но нигде — никого: живой души за версту не видно, а верблюда и след простыл.

Усталый и грустный, поплёлся молодой араб к шатрам своего отца, в ту сторону, где догорала вечерняя заря, красная с золотыми переливами; цветом своим она напоминала арабу те сапоги, которые нёс он теперь с собой.

«Ты не можешь иметь одновременно и сапоги, и верблюда!» — это было предостережение, — размышлял араб, — а я его не послушал. Что-то я теперь скажу отцу и невесте?»

Было уже темно, когда араб добрался до своего лагеря. Отец поджидал сына, а возле него сидела красавица-девушка.

Юноша подошёл с поклоном.

— Ты возвращаешься пешком и один. А где же твой верблюд? — спросил отец.

— Его у меня украли.

Глаза отца сверкнули, и он готов был сказать гневное слово. Но не успел он его произнести, как голос девушки, певучий и нежный, спросил:

— Но, конечно, ты что-нибудь принёс с собою?

— Я принёс сапоги от Хонеима, — ответил юноша и развернул свой плащ, в который были завёрнуты сапоги. Но сапог там не оказалось.

— И они исчезли! — сказал он печально. — Надо мною подшутил волшебник, но я сам в этом виноват: он меня предупреждал, а я не послушался.

Девушка громко рассмеялась, засмеялся и отец; собрался весь табор, и все принялись хохотать над неудачником!

Случай этот сохранился в памяти народов Востока и даже стал пословицей. Если кто, добиваясь своей цели, её не достигнет, а только сам себе навредит, о нём говорят:

— Вернулся с сапогами Хонеима.

Лиса и медведь

Встретились как-то медведь с лисою, оба голодные. Нельзя сказать, чтобы они в большой дружбе были, и потому, увидав медведя, лиса тут же попыталась убраться в кусты. Но медведь её остановил:

— Постой, не беги, соседка! Я вижу, ты ищешь, где бы пообедать; вот и я тем же озабочен. Пойдём-ка вместе. Лисе это предложение совсем не понравилось: раньше часто случалось, когда они вместе на промысел ходили, медведь не только свою часть добычи съедал, но и из лисьей доли немало отнимал. Однако как скажешь медведю: «нет»? Он, того и гляди, рассердится. И хитрая лиса сделала вид, что охотно идёт с медведем, а сама уже раздумывала, как бы его одурачить.

— Пойдём, коли просишь, — сказала она. — Я и сама хотела тебе показать, где мы можем хорошей едой разжиться. Есть тут неподалёку богатый дом; и сегодня там как раз какой-то праздник справляют и рыбу готовят, да какую вкусную!

— Чудесно! — ответил медведь, облизываясь. — Идём же скорее!

Пошли они вместе, рядышком, и подобрались к богатому дому.

— Только тут надо быть осторожным, — сказала лиса. — Обойдём-ка мы дом с задней стороны: рыба-то должна быть в кухне. Заберёмся туда и уж полакомимся всласть.

Дверь в кухню была приотворена. Лиса живо шмыгнула туда и столкнула тарелку со стола на пол.

— Подожди меня-то, кума, — заворчал медведь, услыхав шум, — не ешь всё одна, оставь и мне что-нибудь.

Второпях не заметил он, что дверь была узка, сунулся в неё с разбега, да и застрял. Лиса же принялась швырять на пол посуду, побила чашки и плошки, наделала шуму, а сама выпрыгнула в окно. Люди в доме услыхали шум и бросились на кухню. Застрявший в двери медведь всё ещё был там, и его изрядно побили прежде, чем он кое-как выбрался и пустился бежать во всю мочь.

На следующий день медведь опять встретился с лисой.

— Ну, соседка, подвела же ты меня вчера! — сказал медведь сердито. — Сама съела всю рыбу, а мне достались только колотушки. Вот я тебя сейчас разорву на куски!

Сперва лиса оробела, но в её хитрой голове уже возник новый план.

— Послушай, дружище! — сказала она. — Мы с тобой старые знакомые. Чего же ты на меня рас сердился? Вспомни-ка, сколько раз я находила для тебя и обед, и ужин? А вчера ведь и я рыбы не попробовала: наткнулась на какую-то посуду, та упала, загремела, сбежались люди. Некогда тут было о рыбе думать, только бы ноги унести. Правда, меня не били, но ведь могли поймать. Так что и мне голодной пришлось остаться.

— Я и теперь голоден, — проворчал медведь. — Да так уж и быть, я тебя не трону, только вот какой будет у нас уговор: найди мне сегодня хороший обед… Очень я сыр люблю; если ты мне достанешь сыру на обед, я тебя помилую.

— Ладно! — ответила лиса. — Только надо подождать, пока стемнеет; а то днём, при свете, как бы нам с тобой опять не попало.

Медведю это не очень понравилось. Он немного поворчал, но должен был согласиться, что лиса права. Только стал за нею посматривать, чтобы не сбежала. Когда стемнело и на небе взошла луна, лиса повела медведя к колодцу.

— Смотри, — сказала она, показывая ему отражение луны в воде, — вот сыр так сыр!

— Да, недурён! — отвечал медведь, глядя голодными глазами в колодец. — Но только как же мне его достать?

— А вот тут через вал верёвка перекинута и на ней две бадьи висят, — сказала лиса. — Садись в одну из них, а я спущу тебя вниз.

— Нет, спасибо, соседушка! Ты уж меня более не одурачишь. Спускайся-ка ты сначала.

— Отчего же нет? Можно, — согласилась лиса. Но тут же прибавила, хитро посмотрев на медведя: — Только, пожалуй, я одна весь сыр и съем.

— Нет, этого не позволю! — зарычал медведь сердито. — Знаешь что? Давай спускаться вместе. У меня на глазах-то ты хитрить не посмеешь. А если я один спущусь, ты опять со мной какую-нибудь штуку сыграешь.

— Хорошо! — снова согласилась лиса. — Я всей душой хочу доказать тебе свою дружбу и сделаю всё, как ты хочешь. Вместе так вместе. Мне всё равно. Но эти бадьи устроены вроде весов: когда одна спускается, другая поднимается. Я много легче тебя, так что в мою бадью надо положить большой камень.

Притащил медведь большущий камень, положил его в одну бадью, а другую, чтобы она не опустилась, лапой придерживал. Лиса вскочила в бадью с камнем, а медведь залез в другую.

— Как хорошо мы все устроили! — засмеялась лиса. — Ни тебе меня, ни мне тебя не перетянуть. Теперь остаётся только вместе вниз спуститься. И какие же люди глупые: запрятали сыр в эту яму и думают, что нам его уже и не достать. Хе-хе!

— Давай же скорей спускаться! — заторопил медведь. — С каждой минутой я становлюсь всё голоднее!

— Коли ты так торопишься, так я тебя мигом на дно доставлю, — сказала лиса и выпрыгнула из своей бадьи на землю. Бадья с медведем быстро опустилась в колодец.

— Ну что, достал сыр? — крикнула лиса медведю, глядя вниз.

— Какой тут сыр, тут одна вода! Я, того гляди, утону, — донеслось со дна колодца.

— А чтобы не утонуть, ты воду выпей, — на смешливо ответила лиса. — Прощай, сосед! Мне, брат, некогда: надо об ужине позаботиться.

Так хитрая лиса опять одурачила медведя.

Стар годами, да духом юн

Проезжая через шумный город Тиберию[5], император Адриан[6] был очень удивлён, увидав, как древний старик сажает молоденькое фиговое деревцо. Царь приказал провести к себе старика.

— Сколько тебе лет, старик?

— Государь! — отвечал старик с гордостью. — Сегодня день моего рождения: мне исполнилось ровно сто лет.

— Почему ты сажаешь это дерево? — продолжал царь. — Если бы ты работал, пока был молод, у тебя кое-что осталось бы на дни твоей старости.

— Не в праздности я провёл свои годы, государь, — ответил старик. — Но я надеюсь ещё вкусить плодов и от этого дерева.

Странным показались царю эти слова старца.

— Ведь пройдут многие годы, прежде чем этот отросток станет большим деревом и начнёт приносить плоды. Неужели ты надеешься дожить до этого времени?

— Почему бы нет? — отвечал старик. — Если Господь захочет даровать мне ещё сто лет жизни, это в его власти. А если не захочет, тогда, государь, плоды этого дерева достанутся моему сыну. Ведь и я унаследовал плоды трудов у моего отца.

— Ты лишь годами стар, но духом юн, — удивился царь. — Я тебя не забуду. Если ты доживёшь до того времени, когда деревце даст плоды, принеси их ко мне во дворец.

Быстро мчались годы. И вот однажды перед царским дворцом остановился старик с корзинкою спелых фиг в руке.

— Я должен видеть царя, — заявил он страже.

И когда после долгих его настояний о нём доложили царю, тот приказал привести старика немедленно.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил царь.

— Государь, — ответил старик, — я тот человек, старый годами, но духом юный, которого ты однажды видел в сотую годовщину его рождения. Я сажал тогда фиговое деревцо, — и вот его плоды ты повелел принести тебе, если я их дождусь.

Царь припомнил старика и был так доволен, что, приняв от него фиги, приказал наполнить его корзинку золотыми и серебряными монетами.

Когда старик ушёл, придворный вельможа сказал царю:

— Этот человек еврей. За что ты оказал ему такую честь?

— Умолкни! — приказал царь. — Почему мне не оказать чести тому, кого сам Бог почтил своей милостью.

Царь-язык

Царь Персии был сильно болен, и никакие лекарства врачей ему не помогали. Тогда приказал он созвать к себе врачей со всей страны.

— Где же ваше искусство, которым вы так хвастаете? — спросил их он. — Вот уже несколько месяцев болезнь держит меня в постели. Я устал лежать. Я чувствую себя беспомощным, как раненый зверь, издыхающий в лесных дебрях. Знайте: если в течение недели ваши лекарства мне не помогут, вы все поплатитесь жизнью. Ни одного из вас не пощажу!

— Мы делали все, что было в наших силах, — робко заявил один из врачей, — но болезнь твоя какая-то необыкновенная.

— Так что же из этого? — гневался царь. — Ведь вы, врачи, тоже люди необыкновенные!

— Государь, — сказал молодой врач, выступив вперёд, — я полагаю, что ты не болен, а околдован.

— Тогда снимите с меня чары, — потребовал царь, — врачи те же чародеи в искусстве лечения.

— Ты прав, государь, и, с твоего разрешения, мы тебя вылечим. Но это будет трудно.

— Что ты хочешь сказать? — спросил царь с удивлением. — Какие трудности могут помешать исполнению воли повелителя Персии?

— Выслушай меня, государь, — попросил врач. — Для твоей странной болезни я намерен предложить необыкновенное лекарство. Волшебное. Тебе надо будет напиться молока львицы, если только его можно достать.

— Так вот в чём трудность! — сказал царь задумчиво. — Но разве не найдётся в Персии храбрых людей, которые возьмут на себя это рискованное дело?

— Я берусь за это, государь, — вызвался юный царский страж, стоявший у трона.

— Ты смелый человек, — воскликнул царь, с восхищением глядя на красивого и сильного юношу. — Если ты добьёшься успеха, то без награды не останешься. А если погибнешь, то мужество твоё не будет забыто.

Юноша глубоко поклонился царю, поцеловал край его одежды и немедля пошёл готовиться к опасному походу.

— Помни, что пери[7] неохотно дают людям свои волшебные средства, — шепнул ему молодой врач. — Они могут вовлечь тебя в гораздо большие опасности, чем встреча со львицей, чьё молоко ты должен добыть… Главное, сам не пей молока.

— Не бойся за меня, — сказал юноша, засмеявшись. — Дело идёт о спасении жизни царя, так чего уж тут думать о каких-то опасностях! Для того опасности и существуют, чтобы храбрым людям было что преодолевать.

Старательно выбрав себе помощников и оружие, а также захватив с собою полдюжины[8] овец, молодой герой пустился в путь. Все ему желали успеха.

Юноша со своими товарищами углубился в чащу леса, где водились дикие звери. Надо было идти осторожно. Ночью разложили костёр, чтобы отпугивать кровожадных хищников. Спали по очереди: половина людей спала, а другая стояла на страже. Перед рассветом услышали рёв льва, и тотчас юноша, выбрав из своих товарищей двенадцать человек, взяв двух овец и крепкую сеть, стал осторожно пробираться сквозь чащобу в ту сторону, откуда доносился рёв.

Вскоре они выбрались на поляну и увидали, что лев борется с диким козлом. Не долго длилась эта неравная борьба. Лев убил козла и стал жадно пожирать добычу.

— Он отнесёт часть добычи львице. Будем за ним следить, — сказал молодой храбрец.

Но, очевидно, лев был очень голоден: он съел всего козла, а потом растянулся и заснул.

Юноша не знал, что предпринять. Вдруг послышался хруст, и из высокой травы показалась большая жёлтая голова. То была львица. За нею шли три маленьких львёнка.

— Скорей давайте овцу! — приказал юноша.

Бедного ягнёнка привязали на длинную верёвку и выгнали из зарослей на открытое место. Заметив ягнёнка, львица с сердитым рычаньем прыгнула к нему и убила одним ударом лапы. Схватив добычу в зубы, она готова была унести её, но в это время юный перс подкрался к львице так близко, как только было возможно, и ловко набросил на неё сеть. Эта сеть покрыла голову и передние лапы львицы. Почувствовав, что запуталась, и, заметив своего врага, львица бросилась на юношу, но в тот же миг один из его товарищей набросил на неё другую сеть и опутал ею задние ноги львицы. Верёвки были быстро затянуты, и в мгновение ока огромный зверь беспомощно бился на земле.

— Двое из вас пойдут и убьют льва, пока он спит, — приказал юноша. — Один пусть вернётся в лагерь и приведёт сюда ещё людей. Да захватите с собой побольше верёвок. Дело наше ещё и наполовину не окончено.

Вскоре подошли из лагеря ещё несколько человек и помогли покрепче опутать львицу, всё ещё метавшуюся на земле. Наконец связанный зверь затих. Юноша-воин принялся доить львицу. Она всё ещё боролась; часть молока расплескалась, но всё же удалось наполнить четыре кожаные фляги.

— Оставим львицу как есть, — сказал юноша. — Нехорошо было бы убивать её после того, как она принесла нам такую большую пользу. Ослабим сети, понемногу она перегрызёт их и освободится. Львят тоже убивать не будем. Вон как они перепугались, бедняги. Одного мы возьмём с собой; а часа через два мать получит возможность позаботиться о двух других.

Бережно сохраняя драгоценное молоко, охотники пустились в обратный путь. Но все очень устали от борьбы с львицей и едва плелись под палящим солнцем.

Устал и юноша-воин, а потому разрешил всем остановиться и отдохнуть в тени. Охотники были очень рады этому приказанию, и через несколько минут все они спали глубоким сном, укрывшись под тенью развесистого дерева. Бодрствовали только часовой да сам юноша.

«Странно, я так устал, а заснуть не могу, — подумал он. — Быть может, надо не отдыхать, а как можно скорей возвращаться во дворец…»

Взгляд его случайно упал на фляги с молоком.

— Хотел бы я знать, какой у него вкус, — проговорил он, открывая одну. — Конечно, я должен всё до капли принести царю. Но мне бы только попробовать, что за вкус у него. Однако ведь врач предупреждал, чтобы я не пробовал молока. Интересно бы знать почему? Быть может, оно годится только для царей? А быть может, выпив его, я сделаюсь царем? Ведь говорил же доктор, что в молоке есть что-то волшебное… Нет, я всё-таки попробую.

Он поднёс бутылку к губам и тотчас же опустил её.

— Как странно! Если бы я не знал наверняка, что это молоко львицы, я сказал бы, что это какое-то очень крепкое вино. Я от него совсем опьянел.

В следующую минуту юноша заснул крепким сном.

И что-то странное увидел он во сне: все части его тела отделились друг от друга и затеяли между собой ссору.

«Вся заслуга принадлежит нам, — говорили ноги, стоя в гордой позе. — Мы вели юношу туда, где была львица. Без нас он ничего не смог бы сделать».

«Не болтайте пустяков, — отвечали руки, грозно махая в воздухе. — Мы бросили сеть, которая запутала львицу; мы же её и доили: значит, вся честь принадлежит нам».

«Вы все не правы, — объявили глаза, сонно моргая, как будто им тяжело было смотреть. — Мы увидели львицу; вам, ноги, мы указывали, куда надо идти, а вам, руки, — что надо делать».

Ноги, кажется, готовы были дать пинка, одна из рук сжалась в кулак, было похоже на то, что сейчас начнётся драка.

«Послушайте-ка меня, — сказало сердце дрожащим голосом. — Все вы слишком много на себя берёте. В конце концов, смелый порыв юноши внушило ему я. Если бы не я, у него не возникла бы и мысль о таком деле».

«Это заставляет меня думать, — перебил гордо разум, — что вся заслуга принадлежит исключительно мне. Нетрудно возбудить порыв, но совсем другое дело привести его в исполнение. Я дал юноше мысль, и я же придумал, как добыть молоко львицы. Не так ли»

Руки, ноги, глаза и сердце как будто смутились. Воспользовавшись наступившей тишиной, ввязался в спор язык, объявив, что вся ответственность за исход великого дела лежит на нём одном.

«Этакий вздор! — закричали все сердито. — Сам не знаешь, о чём говоришь. Болтаешь без толку, потому что больше делать тебе нечего. Уж лучше перестань и сиди себе смирно за зубами, а то мы попросим их, чтобы они тебя прикусили».

В ответ на это язык высунулся изо рта и показал себя всей честной публике.

«Ну, смотрите, господа! — сказал он. — Вы все очень умны — кто же в этом сомневается! А мое дело — сидеть за зубами, только и всего. Но я просил бы меня не обижать. Если я захочу отомстить, то всем вам очень плохо придётся. Тогда вы увидите, что я куда как важнее каждого из вас».

«Пожалуйста, не разговаривай так много!» — закричали все, и… юноша проснулся.

«Вот смешной сон! — думал юноша, поднимаясь. — Ох, да как же голова болит! Лучше бы я не пробовал этого молока».

Встав на ноги, он почувствовал, что походка его не вполне тверда, а путешествие до города заняло больше времени, чем он ожидал. Народ давно ждал его у городских ворот. С весёлым криком его подхватили и понесли во дворец.

С кожаными флягами в руках юноша предстал перед царём.

— Ну что, достиг ты успеха? — спросил с беспокойством царь.

Юноша казался подавленным и растерянным. Он схватился руками за голову, потом протянул царю фляги и вдруг, запинаясь, сказал:

— Вот, государь, принес я… принёс тебе молоко… собаки.

— Собаки?! Что это значит, раб? — крикнул царь в ярости.

— Не знаю, — ответил юноша рассеянно.

— Бросить этого раба в темницу и заковать в самые тяжёлые цепи! — кричал царь. — Я покажу ему, что значит шутить надо мной!

Юношу заковали в кандалы и бросили в мрачную тюрьму.

«Конечно, я буду казнён», — подумал он; и при этой мысли дрожь пробежала по его телу.

Но вот ему показалось, что его руки и ноги опять завели разговор.

«Придётся нам идти на плаху», — говорили ноги.

«А я перестану биться», — сказало сердце.

Лишь язык совсем не горевал.

«Разве я вас не предупреждал? — сказал он. — Говорил я вам, чтобы вы береглись. Не согласитесь ли вы теперь, что во мне большие силы, чем во всех вас? — Я — царь всего тела. Посмотрите только, что я сделал одним маленьким словом: сказал вместо «львица» — «собака», — и все вы оказались в тюрьме».

«А если мы признаем твою силу, поможешь ты нам уйти от беды?»

«Помогу. По крайней мере, попытаюсь. Но уж вы все молчите».

На этом порешили, и, когда обезумевший от страха юноша был приведен на суд к царю, язык попросил разрешения сказать несколько слов и обнаружил всю силу своего красноречия.

— О, могучий царь, да будут благословенны дни твои! — говорил он. — Смилуйся надо мною, недостойным рабом твоим, который, служа тебе, не пожалел своей жизни. Ты, могучий повелитель великой страны, будь воистину великим во всех проявлениях твоей царской власти и даруй жизнь тому, кто не думал о жизни своей в час царской невзгоды. Я не прошу награды за свою службу, я прошу только пощадить меня, сохранить мне жизнь, чтоб я смог снова посвятить её тебе.

— Я терпеливо выслушал тебя, — ответил царь печально, — и горько мне произнести над тобою страшный приговор. Но где же твоя великая заслуга? Не принёс ли ты мне вместо молока львицы молоко собаки?

— Это не так, могущественный царь, — ответил юноша. — Молоко, что я принёс, — молоко львицы. Спутники мои могут клятвою подтвердить это. Но я попробовал молоко — вот в чём мой грех, и за это я наказан. Оно было похоже на крепкое вино. От него я опьянел, и, когда старался говорить с тобою, мой язык мне изменил. Это была только обмолвка, государь. Вели испытать молоко. Я ручаюсь, что собака не прикоснётся к нему и убежит от одного его запаха.

Царь задумался, а затем приказал привести одну из своих собак. Из фляги отлили немножко молока и поставили его перед собакой. Но та, едва только потянулась носом к посуде, завыла и бросилась вон из комнаты.

— Это не собачье молоко, — сказал врач, придумавший для царя способ лечения львиным молоком. — Это ясно. Но мы можем сделать ещё лучший опыт. Пусть государь разрешит дать этого молока львёнку.

Принесли львёнка, и тот с наслаждением вылакал всё молоко.

— Ты прощён, — сказал царь юноше, — и за отвагу твою будешь награждён.

Молоко львицы скоро излечило царя от болезни.

А юноше-телохранителю часто после того чудилось по ночам, будто язык говорит другим частям тела: «Вы видите: я — царь. Великая власть дана мне на добро и на зло».

Память о пережитой опасности научила юношу следить за своим языком так же строго, как и за безопасностью царя. Впоследствии он стал начальником дворцовой стражи и в этом высоком звании дожил до конца дней своих.

Атинский дурень

В нескольких днях пути от Иерусалима был город, называвшийся Атины. Жители его завидовали славе Иерусалима и распускали всевозможные нелепые слухи о нём.

Как-то раз один афинский купец съездил не на долго в Иерусалим и, вернувшись домой, стал рас сказывать всякие небылицы о священном городе и о его жителях.

— Да разве это город, — говорил он, — это просто огромный сумасшедший дом. Там, что ни человек, то помешанный или попросту дурак. Обычаи у них все дикие, а поступки — одна потеха.

Сограждане охотно слушали такие разговоры, и в конце концов в городе Атина всех глупых людей стали называть иерусалимскими жителями.

— Ступай-ка ты, брат, в Иерусалим! — говорили обыкновенно человеку, желая показать ему, что подходящее место для него среди дурней.

Слухи об этом дошли, наконец, до священного города, и тамошние жители пришли в сильное негодование. Городские старейшины собрались на совет и решили, что надо принять какие-то меры и положить предел заносчивости атинцев и всем сплетням, распускаемым ими об Иерусалиме.

— Нам нетрудно решить, что надо сделать, — сказал купец по имени Гафиз-Бен. — Но выполнить наше решение будет очень трудно. Нам нужно было бы пристыдить именно того человека, который положил начало этой глупой болтовне.

— Но как это сделать? — вот в чём задача.

— У меня есть план! — воскликнул Гафиз-Бен и шёпотом рассказал о своей идее.

Собеседники рассмеялись, но им по душе пришла задумка Гафиза. Спустя несколько дней Гафиз-Бен покинул Иерусалим и направился в Атину.

Когда он пришёл туда и сказал, что он из Иерусалима, вокруг него собралась большая толпа. Что бы Гафиз ни сделал, всё вызывало у горожан смех.

Пошёл он в таверну постоялого двора перекусить, а зеваки остановились у дверей, глазели на него и выкрикивали разный вздор.

— Поставь-ка ему миску на пол! Он будет лакать по-кошачьи: у них в Иерусалиме так принято! — кричал кто-то хозяину гостиницы.

— Правда ли, почтенный господин, — спрашивал другой, отвешивая с разными ужимками глубокий поклон Гафизу, — что в вашем великом городе — прибежище всех спятивших с ума, люди обедают лёжа на спине и слуги ваши льют вам в рот пищу через воронку?

Гафиз-Бен сидел и обедал, не обращая никакого внимания на приставания и насмешки. Толпа всё росла; но вдруг она расступилась, давая дорогу кому-то, должно быть, очень важному человеку. Подойдя к дверям, этот человек остановился, пристально посмотрел на Гафиза и затем сказал, обращаясь к толпе:

— Ну конечно, это один из дураков иерусалимских! Я сразу узнал его по ушам. У всех у них в Иерусалиме уши длинные.

Толпа захохотала, а оратор зашёл в таверну.

— Прошу тебя сесть, и да будет мир с тобою, — сказал ему Гафиз.

— Вот, извольте видеть! Разве я вам не правду рассказывал? — закричал атинский житель толпе своих сограждан. — У них в Иерусалиме всё шиворот-навыворот. Заметили вы, что он сперва попросил меня сесть и уж только потом сказал приветствие.

Из слов и ухваток этого краснобая Гафиз-Бен понял, что, должно быть, он-то и есть тот самый человек, что положил начало всем глупым россказням об Иерусалиме. Гафиз решил поближе познакомиться с ним.

— Ты, господин мой, бывал в Иерусалиме? — спросил Гафиз.

— Ещё бы! — гордо ответил собеседник. — Я, Сиди-Абдулла, единственный из всех граждан Атины имел удовольствие посетить ваш сумасшедший город. От меня-то они и узнали всю правду о нём.

Гафиз-Бен предложил Сиди-Абдулле вина, чем последний был очень польщён. Выпив изрядно, он предложил прогуляться по городу, и Гафиз охотно согласился. План его начинал осуществляться. За Гафизом и Абдуллою шла толпа любопытных.

Вдруг Гафиз остановился и с ужасом поднял руки.

— О, какое несчастье! У моего башмака лопнул шнурок! — кричал он так громко, чтоб все кругом услышали. — Пожалуйста, друг мой, Сиди-Абдулла, проведи меня к сапожнику, я хочу отдать свой башмак в починку.

Абдулла рассмеялся от всего сердца.

— Ну вот, полюбуйтесь! — сказал он, обращаясь к толпе. — Сей мудрый муж иерусалимский полагает, что для замены шнурка на башмаке ему необходимо отдать этот башмак в починку.

Гафиз ничего не сказал на это и спокойно пошёл к лавке сапожника, за ним потянулась и хохотавшая толпа.

— Я оставлю башмак, чтобы ты поправил мне шнурок, и зайду за ним через несколько часов, — сказал он сапожнику.

Удивлённый сапожник хотел было сказать, что нет надобности оставлять башмак, так как переменить шнурок — дело одной минуты, но Сиди-Абдулла шепнул ему, что этот иностранец — один из дурней иерусалимских.

— Да, господин мой, — заявил тогда сапожник Гафизу, — шнурок-то у тебя лопнул не на шутку. Но я посажу трёх лучших своих рабочих, чтобы они починили тебе башмак не позже чем через час.

Через некоторое время Гафиз-Бен и Сиди-Абдулла опять зашли к сапожнику, и тот вынес им башмак с новым шнурком.

— Видишь, любезный господин, — сказал он Гафизу, — шнурок пришлось сделать новый. Работа была нелегкая, зато, как изволишь заметить, он пригнан точно впору!

— Правда, сделано прекрасно, — отвечал Гафиз. — Ты, я вижу, мастер своего дела. Скажи, пожалуйста, сколько ж я должен тебе за эту чудную работу?

— Для тебя, господин иноземец, только один шекель, — сказал сапожник, подмигивая толпе. Там послышалось хихиканье, потому что за шекель можно было купить целую пару новых башмаков.

— Поразительно дёшево! — воскликнул Гафиз. — Однако я не хочу злоупотреблять твоей любезностью, которую ты оказываешь мне, как чужестранцу, и заплачу тебе настоящую цену. Вот, возьми два шекеля.

Он заплатил деньги, ещё раз поблагодарил сапожника и ушёл вместе с Сиди-Абдуллою. После этого все присутствовавшие в лавке сапожника убедились, что действительно в Иерусалиме живут глупцы.

На другой день у Гафиза лопнул шнурок на другом башмаке. Он опять пошёл к сапожнику и заплатил два шекеля за второй шнурок. Абдулла не мог сдержаться и вмешался:

— Должно быть, в Иерусалиме башмаки очень дороги, если ты платишь по два шекеля за шнурок?

— В нашем городе они очень дороги, — отвечал Гафиз. — Обычная цена — десять шекелей за пару. А за такую низкую цену, как девять или восемь шекелей, редко удаётся купить.

Сиди-Абдулла задумался.

— А что, — сказал он, — если бы я вздумал накупить здесь башмаков и привезти их в Иерусалим на продажу: пожалуй, можно бы скоро и разбогатеть?

— Разумеется! — одобрил его Гафиз со всей серьёзностью. — Меньше чем за год, ты мог бы составить себе огромный капитал.

— И, правда, это возможно! — воскликнул обрадованный Абдулла. — Так я и сделаю.

«И поступишь очень разумно, — подбодрял его Гафиз. — Пока я жил в вашем городе, ты относился ко мне с необыкновенной любезностью. И я помогу тебе, когда ты приедешь в Иерусалим с башмаками»

Сиди-Абдулла был в восторге. Он горячо распростился с Гафизом и решил до поры до времени крепко хранить свою тайну.

«И насыпят же золота в мои сундуки эти иерусалимские дурни!» — мечтал он про себя.

Потихоньку принялся он за дело и почти на все свои деньги накупил башмаков, упаковал их в тюки, нагрузил на верблюдов и отправился с караваном в Иерусалим. Одного из своих людей он послал вперед известить Гафиза о своем приезде.

Гафиз тотчас же собрал сограждан и сообщил им эту новость. Все были в восторге от того, как осуществлялся план Гафиза.

— Вот и воздастся ему по заслугам за все наглые насмешки над нами!

Депутация от купцов отправилась к городским воротам, через которые должен был войти Сиди-Абдулла со своим караваном. Тут они остались ждать, а Гафиз с двумя спутниками вышел дальше за город навстречу каравану.

— Привет тебе, Сиди-Абдулла! — встретил его Гафиз. — Весь народ иерусалимский с нетерпением ждёт твоего прихода. Нас выслали приветствовать тебя и познакомить с правилами торговли в нашем городе.

— В чем же заключаются ваши правила? — спросил Сиди-Абдулла, очень польщённый оказанной ему встречей.

— Их только два, — ответил Гафиз, — и ради них здесь со мною два спутника: один — брадобрей, другой маляр…

— Это для чего же? — перебил удивлённый Абдулла.

— В древних законах великого города Иерусалима постановлено, — продолжал Гафиз, развернув длинный свиток и читая его: «Если какой-либо чужеземец приедет в наш град и захочет в нём торг чинить, надлежит оному прежде главу обрить и лицо его в цвет чёрный окрасить».

— Странный закон, однако! — сказал смущённый Абдулла.

— А всё-таки он закон, — ответил Гафиз, заглядывая в свиток: — «Раздел три, глава восемьдесят девять, статья триста два…» Не захочешь же ты заставить нас нарушить древние установления. Налогов мы не берём, а барыши твои будут большие.

Сиди-Абдулла взглянул на ноги Гафиза и его спутников. Вид их башмаков был совсем плачевный: все трое надели самую старую и рваную обувь, какую только смогли найти.

— Пусть будет по-вашему! — согласился Абдулла, садясь на землю.

И тотчас один из спутников Гафиза обрил ему голову, а другой вымазал лицо чёрной краской.

«Нельзя сказать, чтобы это было приятно… И должно быть, вид у меня теперь довольно-таки чудной. Но не стоит обращать на это внимания, — утешал себя Абдулла. — По крайней мере увезу я изрядный капитал от этих глупцов».

Большая толпа народа ожидала караван у городских ворот, и когда Сиди-Абдулла с бритой головой и чёрным лицом въехал в город, навстречу ему понеслись ликующие крики. Он принял их за проявление особой радости и, шествуя во главе своего каравана на базарную площадь, то и дело раскланивался направо и налево. В городе уже все знали, что этот человек с выкрашенным лицом и есть автор тех нелепых россказней, которые так оскорбляли жителей Иерусалима. Вид у него теперь был такой смешной, что даже самые хмурые люди хохотали над ним от души.

Но Сиди-Абдулла, занятый своими мыслями о больших барышах, обращал мало внимания на всё окружающее и, придя на базарную площадь, стал поскорей распаковывать и раскладывать на земле привезённые башмаки, которых оказалось множество.

— Подходи, честной народ иерусалимский! Вот где дёшевы сапоги! — принялся он зазывать покупателей. — Привёз я вам самый лучший товар. Никогда ещё не видали вы такой прекрасной обуви. С тех пор, как стоит ваш великий и священный город, никогда ещё в нем так дёшево не продавались башмаки!

— А почём же ты продаешь? — спросили его из толпы.

— По девяти шекелей за пару, — ответил Абдулла.

В толпе поднялся неудержимый хохот, совершенно заглушавший слова торговца.

— Что? Что ты сказал, черномазый? — приставали к нему.

— Повтори-ка свои умные речи, бритая голова!

— Я сказал: по девяти шекелей за пару. А уж дешевле восьми ни за что не уступлю.

— Вези-ка ты свой товар домой, добрый человек! — отвечали ему. — Мы никогда в жизни не платили больше шекеля за пару.

— Что? Как? — взвизгивал поражённый Абдулла.

— Да так, очень просто! Убирайся ты отсюда подобру-поздорову, пока не поздно.

— Эх, уж так и быть, уступлю я вам по семи шекелей за пару, даже по шести! — кричал бедный Абдулла. От волнения его даже в жар бросало, и чёрная краска ручьями текла по лбу и щекам.

— Ни за какую цену не надо нам твоих баш маков, дурень ты атинский! — сказал кто-то из толпы.

— Дурень атинский! — подхватили все хором.

— Стой, стой! — кричал Сиди-Абдулла. — Пять шекелей! Четыре шекеля!..

Но никто его не слушал, и толпа продолжала смеяться над ним. Тогда он понял сыгранную с ним шутку и бросился вон из города, забыв про башмаки, а неугомонная толпа провожала его насмешками.

У городских ворот встретил он Гафиза.

— Я виноват перед твоим великим городом, — обратился Абдулла к Гафизу, — но спаси меня от этих злых преследований.

— За городскими воротами, — указывая на них, сказал Гафиз, — ты будешь в полной безопасности. Народ за тобой туда не погонится. Надеюсь, что, если тебе ещё раз придётся попасть в какой-нибудь чужой город, ты уже не станешь сочинять о нём вздорных россказней.

Потрёпанный, усталый и печальный поплёлся Сиди-Абдулла в Атину, уразумев, что его хорошо наказали за глупую болтовню.

Осел и чародей

Молодой парень Пинхус был слугой у одного раввина. Не из умных был этот Пинхус, хозяин его, да и все соседи иначе его и не звали, как ослом, мулом, дурнем и тому подобными нелестными именами.

Особый страх внушала Пинхусу ночь.

— Да-а, пойди-ка, выгляни ночью! — говорил он. — Впотьмах бродят ведьмы и колдуны. Я выйду, а они со мною что-нибудь и сделают.

— А может быть, они тебе ума прибавят, — подсмеивался над ним хозяин.

— Нет уж, лучше я дураком останусь, а за дверь ночью не пойду.

Однако как-то раз хозяин с утра ещё объявил Пинхусу, что в следующую ночь ему придётся выйти из дому.

— Сегодня после полуночи, ты знаешь, в синагоге особая служба. Сторож при синагоге слишком стар, да теперь ещё и болен. Так вот, — сказал хозяин, — ты пойдёшь будить народ к службе[9].

Пинхус пришёл в ужас:

— Я… не могу я ходить ночью, когда солнце спит. Ведьмы меня поймают, мётлами исколотят, а то ещё убьют и съедят или в какую-нибудь зверюгу обратят.

— Ты должен сделать, что я тебе велю… Уж в осла, по крайней мере, тебя ведьмы обращать не станут: для этого им и хлопотать нечего.

Но бедному Пинхусу было не до шуток. Весь этот день он чувствовал себя несчастнейшим чело веком, а когда наступил вечер, то и вздремнуть не прилёг. В полночь он со страхом приоткрыл дверь и выглянул на улицу. Ни единого человека не было видно на ней; тихо-тихо было кругом. Дрожа всем телом, стоял Пинхус в дверях и наконец, решился выйти из дому.

Улица была совершенно пуста, но было совсем светло: в небе сияла полная луна, а в воздухе чувствовалась приятная ночная прохлада.

«Какой город-то чудной, когда в нём ни людей, ни пыли нет, — подумал Пинхус. — А ведь без солнца оно, пожалуй, и лучше».

Крадучись стал пробираться он по улице, поближе к стенам, словно кошка. Мало-помалу он расхрабрился, и ему стало стыдно своих страхов.

— А может быть, все это пустое — болтают только, что по ночам ведьмы да черти бродят.

— Ой ли, — насмешливо сказал позади него какой-то голос.

Пинхус вздрогнул и оглянулся. Но улица была по-прежнему совсем пуста.

— Что? Кто это? Или тут никого нет? — шептал он дрожа.

Ни единый звук не нарушил тишину. И когда колени Пинхуса перестали дрожать, а зубы стучать, он довольно смело сказал:

— Разумеется, мне это только почудилось.

— Ну, нет! — прозвучал в ответ неведомый голос.

Пинхус заорал и даже подпрыгнул от страха. Но кругом по-прежнему не было видно ни души.

«То или ведьма, или шайка чертей, или целое сборище колдунов, — решил он наконец. — Ох, пропала моя голова! Теперь уж наверняка меня околдовали. Хоть бы взглянуть, кто я теперь: Пинхус или обезьяна, рыба или мул».

В страхе он повернул назад и пустился бежать домой. Но не успел пробежать и несколько шагов, как споткнулся обо что-то мягкое. И вдруг эта масса качнулась, поднялась и подняла на себе Пинхуса. То оказался осёл, и Пинхус лежал на его спине.

— Не тяни меня за гриву, — сказал осёл, слегка брыкнув задними ногами и встряхивая Пинхуса.

Пинхус совсем онемел от страха. Когда он при шёл в себя, то сказал:

— Добрый и милостивый осёл, что случилось? Мне показалось, что я слышал какой-то голос. Быть может, вы волшебник и околдовали меня? Не обратился ли я в вас, а вы в меня? Вот хоть убейте, я ничего не понимаю!

— Одно могу тебе сказать, — ответил осёл, — что на моей спине сидит дуралей. И право, у меня нет никакой охоты отвечать на глупые вопросы. Мне отлично известно, что я осёл, но я совсем не думал, что и ты таков же.

— Ай-ой! — закричал Пинхус. — И я тоже осёл, грязное четвероногое животное?! Ну вот, так и есть! Так я и ждал, что меня обратят в какого-нибудь зверя. Ой-вэй! Что же мне теперь делать? Хоть бы к хозяину мне как-нибудь вернуться… Да ведь он запрёт теперь меня в стойло и будет кормить соломой.

— Если ты и осёл, друг милый, так я тут не виноват, — убеждал Пинхуса осёл, делая скачки, от которых Пинхусу становилось дурно. — По совести говоря, тебе и впрямь следовало бы иметь четыре ноги да такие же уши, как у меня. У тебя сколько ног и рук?

— Каждых по паре, — ответил Пинхус, взглянув несколько раз на свои руки и ноги.

— Ну, так и благодари свою судьбу. И слушай-ка, что я тебе скажу: если не хочешь нажить себе беды, то держи себя прилично и не смей больше называть меня грязным животным. Я этого не люблю!

— Я буду почтителен к вам, добрый и милостивый господин осёл, — взмолился Пинхус. — Поз вольте мне только слезть с вашей спины и уйти домой.

— Нет, — возразило животное, брыкаясь снова. — Я тебе не позволю слезть и не пущу домой. Ты лентяй и бездельник. Ты уж забыл, куда тебя послали?… Садись как следует и не дёргай мою гриву, мне это надоело. Я провезу тебя по всему приходу, а ты буди жителей, созывай их в синагогу. Но только не разговаривай со мной и ни о чем меня не спрашивай, иначе — худо будет.

— Ох, пропала моя голова! — завыл Пинхус.

— Перестань выть! — сказал осёл, начиная опять брыкаться. — Надоел ты мне. Уши мои не привыкли к таким диким звукам. Да от разговоров с тобой у меня уже и горло заболело, а мне надо его беречь: завтра вечером я должен петь на концерте волшебников.

— Волшебники, колдуны, ведьмы! Ох, беда моя пришла! — ещё громче заголосил Пинхус.

Перестань! — крикнул осёл, рассердившись. — Не забывай моего предостережения, иначе, повторяю тебе, будет худо. Ну, держись крепче!

Пинхус наконец замолчал, крепко сжал ногами бока осла, и животное пустилось в путь. Осёл шагал тихо и осторожно, так что Пинхус, сидя на его спине, почувствовал себя совсем хорошо. Ему не приходилось никогда так славно кататься. От удовольствия он даже похлопывал осла по шее. Но тут же позабыв все предостережения осла, принялся весело болтать.

— Скажите мне, мудрый господин осёл, — начал он, — вы этак каждую ночь людям голову морочите?

В следующую минуту он едва не полетел кувырком: осёл резко остановился и сильно брыкнул задними ногами.

— Ну, теперь ты попал в беду, — сказал он Пинхусу. — Я предупреждал тебя, чтобы ты не говорил больше ни слова; а теперь уж сам на себя пеняй.

— Ох, беда моя пришла! — опять завыл Пинхус. — Что же теперь со мной будет? Не иначе, обращусь я в свинью, или осла, или в крысу!

Он внимательно осмотрел свои руки и ноги. Тех и других оставалось по паре, и никаких перемен в них не произошло. Но посмотрел Пинхус вокруг и удивился: дома будто стали меньше, а крыши их как-то опустились. Взглянул Пинхус на землю, а её едва видно где-то далеко-далеко внизу. Посмотрел Пинхус на осла и вскрикнул от ужаса: осёл обратился в какое-то огромное животное; ростом он стал больше слона, каждое ухо его не меньше самого Пинхуса.

— Пропал я совсем, — плакал бедный малый. — Свалюсь я теперь и расшибусь, а это чудище меня сожрёт.

Осёл уж не обращал внимания на болтовню Пинхуса, а только вырастал всё больше и больше. Он вышел далеко за город и там остановился у высокой башни.

— Ну, добрый и милостивый господин дуралей, теперь берегись! — крикнул осёл Пинхусу.

В этот миг Пинхус почувствовал страшный толчок и, перелетев через голову осла, очутился на крыше башни.

— Прощай, дурачина! — смеялся осёл. — Когда тебе в следующий раз велят держать язык за зубами, ты это помни!

Он уходил от башни куда-то вниз, становясь все меньше и меньше, и наконец совсем скрылся из виду.

— Спасите! Помогите! Тону! — во весь голос кричал Пинхус, сидя на крыше; но криков его никто не слыхал.

До рассвета молились евреи в синагоге, и прошло много часов прежде, чем кто-то услышал Пинхуса, сидящего на башне. И немало пришлось похлопотать, чтобы снять его оттуда.

Из рабов в цари

Жил на свете раб, по имени Адам. Господин его был добрее всех людей, живших на земле, и постоянно думал о том, как бы сделать раба своего счастливым.

— Адам, — сказал он однажды, — хоть ты и раб мой и полностью в моей власти, но я никогда не забываю, что ты создан по тому же образу и подобию, что и я, господин твой. Не приходила ли тебе когда-нибудь мысль, что ты не только раб, но и человек — такой же, как другие?

Раб только склонил голову.

— Я хочу дать тебе свободу, — продолжал господин, — чтобы ты мог стать настоящим человеком.

— Тебе виднее, господин мой, — отвечал Адам — Если ты полагаешь, что свобода сделает меня настоящим человеком, то я рад буду получить этот дар из рук твоих. Твоя воля — моя воля.

— Нет, это не так, — кротко возразил господин. — Желал бы я, чтобы волею своею и разумом своим ты сам располагал. Я дам тебе свободу, чтобы ты использовал её как можно лучше. Но я дам тебе больше, чем только свободу: ты получишь и богатство. Возьми один из моих кораблей, нагруженных разными товарами; плыви с ними в чужие страны, распоряжайся ими разумно, и всё, что ты за них получишь, будет твоею собственностью. Ею располагай на свое усмотрение. Успех твоего путешествия будет зависеть только от тебя. Итак, да будет путь твой счастлив!

— Благодарю тебя, великодушный господин мой, — смиренно ответил раб. — Я постараюсь оправдать твои надежды и доказать, что и я создан по образу господина моего.

Корабль был нагружен всевозможными товарами, и Адам, стоя на палубе и посылая прощальный привет своему господину, чувствовал себя счастливым. Но к счастью этому примешивалась и какая-то грусть, так как Адам понимал, что за все вверенные ему богатства и за успех всего путешествия теперь отвечал он один.

Дня два или три всё шло хорошо, и корабль, подгоняемый попутным ветром, быстро летел по волнам. Но вот поднялась буря. Густые тёмные облака закрыли небо, бешеный ветер поднял огромные волны, покрытые белою пеной; паруса были сорваны с мачт, и судно беспомощно неслось по воле урагана.

При блеске молний Адам видел, что судно несётся прямо на огромную скалу. Раздался страшный удар грома; весь корабль задрожал. Некоторых матросов смыло волною, другие горячо молились. Адам стоял на палубе, стараясь разглядеть что-то во тьме, куда несла его буря.

«Так вот что значит быть свободным!» — подумал он с грустью.

Едва он успел это подумать, раздался зловещий треск, за которым последовали отчаянные крики матросов. Корабль ударился о скалу и разбился в щепы, словно детская игрушка.

Адам был выброшен в море; он схватился за обломок доски, и волна понесла его к скале; изо всех сил уцепился он за выступ скалы и влез на него. Там сидел он, прижавшись к утёсу, пока не стихла буря. Раскаты грома раздавались всё реже и уходили куда-то вдаль, молния перестала сверкать; ветер утих, как будто утомлённый припадком бешеной ярости. Луч солнца пронзил облака.

От Адамова корабля ничего не осталось. Несколько деревянных обломков плавало неподалёку, но судно со всем его драгоценным грузом и все матросы исчезли в пучине морской. Уронив голову на руки, Адам зарыдал, как ребёнок.

«Вот что значит быть свободным, — опять горько подумал он… — Но вскоре ему стало стыдно. — Что сказал бы мой старый господин, если б увидел, как я здесь сижу и плачу. Разве так надо пользоваться свободой?»

Он встал и посмотрел вокруг.

Было время отлива. Море ушло от скалы, и возле неё образовалась песчаная отмель. Адам прошёл по берегу несколько миль[10], но признаков жилья нигде не заметил. В море не видно было ни одного паруса; даже обломков разбитого корабля, и тех уже не было видно.

— Всё, всё погибло! — И слёзы рекой снова полились из глаз Адама.

Ушёл Адам от моря, взобрался на скалы и направился вглубь острова. Земля была похожа на пустыню, и Адам не знал, куда идти. Так, пробродив бесцельно долгое время, наконец, заметил вдали деревья. Утомлённый, разбитый и голодный, пробирался он вперёд и вскоре с вершины холма увидал красивый город. Подойдя ближе, он разглядел, что навстречу ему идут люди.

«Волей-неволей придётся просить у них приюта. Быть может, я опять сделаюсь рабом. О, это было бы хуже кораблекрушения», — подумал Адам.

Сильно полюбил Адам свободу, хоть и принесла она ему пока одно лишь несчастье и горе.

По мере того, как толпа людей приближалась, Адам стал различать богатые одежды на них; среди толпы он заметил колесницу, которую везли лошади в блестящей упряжи.

— Да здравствует царь! — доносились до него крики толпы.

Но царя Адам не видел. Вокруг колесницы шла большая свита в красивых одеждах, но в колеснице никого не было.

Адам смотрел с изумлением.

«Подожду, пока сам царь поедет», — подумал он.

Однако, к величайшему его удивлению, блестящая свита царедворцев направилась прямо к нему и почтительно склонилась. А толпа вокруг кричала:

— Славься! Славься! Долгие дни государю!

Старец с длинной седой бородой, облачённый в одежду жреца, держал в руках пурпурную подушку, на которой лежала золотая корона. Он подошёл к Адаму и низко поклонился ему.

— Соблаговоли, государь, — сказал он, — принять сей венец твой царственный.

А толпа кричала:

— Да здравствует наш повелитель!

— Я ничего не понимаю, — сказал Адам. — Кажется мне, добрые люди, что вы ошибаетесь. Я — не более как несчастный, потерпевший кораблекрушение купец, который вдобавок лишь несколько дней тому назад был рабом. Добрый господин мой дал мне свободу и богатство, но буря разбила мой корабль у ваших берегов, и теперь я нищий.

— Да здравствует царь! — продолжала кричать толпа.

— Привет тебе, государь! — сказал жрец. — Благоволи сесть на свою царскую колесницу.

Будто во сне Адам сел на колесницу. На голову ему надели золотой венец и под радостные крики толпы повезли в город. Там все улицы были разукрашены и повсюду народ встречал Адама радостно. Проехав по красивой площади, колесница остановилась у ворот волшебного мраморного дворца. Как только Адам вышел из колесницы, тотчас же на самой высокой дворцовой башне взвился флаг; блестящий оркестр музыкантов на сверкающих золотом трубах заиграл торжественный марш, а радостные крики толпы слились в сплошной гул, напомнивший Адаму громовые раскаты во время бури. Его провели в особую комнату, где ловкие слуги переодели его в царские одежды.

— Что ныне повелишь ты, государь? — спросил Адама престарелый жрец, провожая его в обширную залу, где возвышался трон.

— Я с голоду умираю, — сказал Адам. — Поесть бы мне чего-нибудь.

Тотчас же его провели в другую комнату, где был убран богатый стол и приготовлен обильный обед. Адам быстро утолил свой голод и затем стал осматриваться.

«Конечно, я всё это вижу во сне», — решил он.

Но то был не сон. Адама окружали слуги, готовые немедленно исполнить малейшее его желание; из соседней комнаты доносились звуки музыки, а из окон дворца был виден красивый царский город. Солнце садилось, и повсюду зажигались разноцветные огоньки. То была иллюминация в честь прибытия государя.

«А ведь, по правде сказать, я счастливейший из рабов», — подумал Адам.

Он встал, и тотчас в толпе придворных и слуг воцарилось молчание.

— Благородные мужи! — начал он. — Во сне или наяву происходит все это — право, не знаю… Но раньше, чем этот сон или действительность закончится, я хотел бы поблагодарить вас за доброту вашу. А теперь, прошу вас, разъясните мне, что всё это значит потому, что голова моя идёт кругом и сам я ничего сообразить не могу.

— Да здравствует царь! — закричали придворные и слуги. Толпа, стоявшая возле дворца, под хватила этот возглас; он понёсся из улицы в улицу и замер где-то далеко на окраинах города.

На другом конце стола поднялся жрец.

— Государь, — сказал он, — настало время тебе узнать, что выпало на твою долю.

— Продолжай, — ответил Адам, садясь. — Я слушаю тебя внимательно.

— Знай же, — продолжал жрец, — что этот остров населён не смертными людьми, но духами и феями. Много лет тому назад мы молили Бога, чтобы Он послал смертного человека царствовать над нами, — и наша мольба была услышана…

— И что же? Я — этот счастливый смертный? — спросил Адам с любопытством.

— Прошу тебя, внемли мне, государь, — про должал жрец строго. — Ты не первый царь над островом духов. Каждый из наших государей царствует не дольше одного года.

— Я этого не понимаю, — сказал Адам, со страх ом оглядываясь вокруг.

— Тебе нечего бояться, государь, — ответил жрец, заметив испуг Адама. — Мы знаем, как надо любить и чтить царя, и ты будешь нашим царем в течение целого года.

— А что будет потом?

— Через год царственные одежды твои будут сняты, и корона уже будет не твоя. И посадят тебя на корабль и отвезут на другой остров, обширный и пустынный. А на место твоё нам будет послан новый царь.

— Всё это очень странно, — сказал Адам. — Целый год буду я счастливейшим из смертных, а потом до конца моей жизни окажусь, быть может, самым несчастным из них.

— Это, государь, от самого тебя зависит, — отвечал жрец.

— Как так?

— Все, кто царствовал над нами до сего дня, — продолжал жрец, — были непредусмотрительны, беззаботны, легкомысленны и больше заботились о сиюминутных удовольствиях. Они думали только о своем годе царской власти и не готовились к путешествию на пустынный остров, которое их неизбежно ожидало. День сошествия с престола всегда являлся для них нежданным, потому что продолжительность нашего года бывает разная, и ныне мы не знаем, как долог будет этот наступивший новый год.

Царь задумался. Он вспомнил слова старого господина и решил призвать на помощь свой разум.

— Благодарю тебя, благородный жрец, — сказал он погодя. — Я постараюсь хорошо взвесить твои слова и буду просить у тебя совета. Теперь же скажи мне, как называется этот загадочный остров — мое новое царство?

— Об этом, государь, — услышал он в ответ, — ты не можешь узнать раньше, чем в день твоего отъезда.

Адам узнал, что у него как у царя, есть много трудных и сложных обязанностей. Он отнёсся к ним честно и вдумчиво, всегда заботился о пользе своего народа и скоро приобрел любовь своих подданных. Старый жрец постоянно был при нём для советов и однажды сказал, как следует готовиться к страшному дню сошествия с престола.

— Ты — царь, — говорил жрец Адаму, — и повеления твои должны быть исполнены свято. Пошли же на пустынный остров людей, чтобы они обработали землю, засеяли хлеб, насадили деревья, построили дома. И остров, доселе пустынный, ста нет обитаемым и красивым. Ты создашь там новое царство, где примут тебя так же, как приняли здесь.

— Поистине, этот совет хорош! — ответил царь. — И, чтобы быть уверенным в успехе дела, я сам поеду туда и посмотрю, как идут работы.

— Это невозможно, — возразил жрец. — Наш царь не может покидать наш остров. Все обязанности его здесь, с нами; и здесь он должен быть, пока остаётся царем. Но, государь, вспомни о своей власти: твои приказания должны быть исполнены. Выбери только лучших работников и поручи им дело.

— Пусть будет так! — сказал царь.

Скоро послал он на остров самых лучших работников, каких только мог найти, и был уверен, что они свято исполнят его поручения. Год ещё не кончился, а он уже знал, что страшный остров перестал быть дикой пустыней и превратился в цветущую, плодородную страну.

Так, живя среди своих подданных духов, он спокойно ожидал того дня, когда покинет их и пoceлится в своём собственном царстве.

И вот, наконец, желанный день настал. Взяли у Адама корону, сняли с него царское облачение и опять одели его в старое платье, в котором он впервые вступил на остров. Улицы города были покрыты чёрной материей, народ горько плакал, и музыканты, играя печальную песнь, шли впереди процессии, направлявшейся на пустынный берег, куда год тому назад Адам был выброшен бурей. И Адам плакал: тяжело было ему покидать пре красный остров, где целый год он царствовал и был счастлив среди своих добрых подданных. Но при мысли о новой земле, куда он отправлялся, сердце его начинало радостно биться, и улыбка прорывалась сквозь слезы.

— Не плачь, мой добрый народ, — говорил он толпе, окружавшей его траурную колесницу. — К вам явится другой правитель. Будьте верны ему, и он будет истинным царём вашим. Не забывайте обо мне, если считаете, что я достоин жить в вашей памяти; но не плачьте обо мне: меня ожидает счастье. Я отправляюсь на новый остров, где буду царствовать всю жизнь.

Взойдя на корабль, Адам спросил жреца:

— Прошу тебя, старец, скажи, наконец, хоть теперь имя царства, которым я правил в этот год мимолетный.

— Имя его — Нефеш[11], - ответил старец.

— А имя той страны, куда я отправляюсь?

— Это имя от тебя зависит, государь, от того, как ты распорядился её устройством. Если, во что я верю, земля благодаря твоим заботам обработана хорошо, то имя ей будет — Олом[12].

— Будьте счастливы! — посылал Адам прощальный привет, когда корабль его уходил от берега. — И я найду счастье и мир в моем новом царстве Олом.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Талмуд - свод толкований Ветхого Завета и нравственные, религиозные и бытовые предписания, основанные на этих толкованиях.

2

Мидраш - изложение Святого Писания, которое пытается всесторонне исследовать текст Библии.

3

Корпия - нащипанные из тряпок нитки для перевязки и обработки ран.

4

Глашатай - лицо, всенародно объявлявшее указы, распоряжения, повеления.

5

Тиберия - один из четырёх святых городов Израиля. Основан римским императором Тиберием в 17 г. н. э.

6

Адриан (76-36 гг.)- древнеримский император. Много путешествовал, в том числе и по землям древней Иудеи.

7

Пери - фантастические существа в виде прекрасных девушек.

8

Полдюжины - шесть.

9

В течение десяти дней, предшествующих Новому году - дней прощения, - совершаются в синагогах до рассвета особые ночные богослужения. Синагогальный служка обходит свой приход, будит и призывает прихожан к молитве.

10

Миля - около 1 километра.

11

Нефеш - душа, дыхание жизни (иврит).

12

Олом - мир, процветание.

Content

Волшебные сапоги Хонеима.

Наоми Волшебные сапоги Хонеима Еврейские сказки

Предисловие автора

Царь, царица и пчёлка

Продавец счастья

Лиса и рыбки

Принцесса и раввин

Роза спасла

Лиса-лакомка

Волшебные сапоги Хонеима

Лиса и медведь

Стар годами, да духом юн

Царь-язык

Атинский дурень

Осел и чародей

Из рабов в цари

Примечания