А. Б. Соломоник

О науках и знании

© А. Б. Соломоник, 2020

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2020

* * *

Глава 1. Что такое наука

Наука в моем представлении — это систематизированное знание по поводу четко очерченного сегмента реальности; она имеет своей конечной целью разъяснить содержание, строение, развитие и практическое применение этого знания в человеческом обществе. Попробую разъяснить отдельные слагаемые определения, имея в виду, что в этой главе будут высказаны лишь предварительные суждения о том или ином компоненте знаний, предполагая их подробное объяснение в последующих разделах работы.

Центральным пунктом определения является понятие «знания». Оно включает усвоенный нами фактический материал о предмете изучения, а также умения и навыки работы с этим материалом. Навыки и умения потребны как для получения знания, так и для его реального приложения в жизненной практике.

Не всякое знание может быть определено как научное. Знание может быть случайным, фрагментарно полученным и не имеющим отношения к науке. Только систематическое знание, изложенное последовательно и правильно структурированное (то есть иерархически построенное и находящее нужное место для всех своих частей) может быть признано научным. Как показала история наук, иногда систематизированное и практически используемое знание может оказаться ошибочным и подвергаться в результате исправлениям (например, космология Птолемея, замененная впоследствии на доктрину Коперника), хотя, по-моему, и его следует считать научным. Таким образом, определенное как ненаучное в ретроспекции, но для своего времени вполне приемлемое знание, я предлагаю называть научным, хотя в ходе познания оно и было опровергнуто. В таких случаях принятое и практически применявшееся знание должно быть признано предтечей правильного научного подхода.

Никто не может быть уверен в том, что принятые сегодня научные воззрения не будут впоследствии признаны ненаучными. Научные знания относительны; и то, что наши современники считают наукой, может в дальнейшем оказаться лженаукой. Естественно, я исключаю из этого определения «науку», которая возникает не из подлинного изучения фактического материала, но по принуждению «сверху».

По своему содержанию наука в целом распределяется по научным направлениям. Научное направление исследует определенный круг вопросов, связанных между собой и составляющих конгломерат проблем из какого-то специфического сегмента той или иной реальности в жизни людей. Климат на планете требует специального рассмотрения, поскольку он представляет особый слой бытия. То же относится к географии, химии, языкознанию и многим иным наукам. Большинство из них легко выделяются по объекту, который изучается в рамках той или иной конкретной науки. Это обстоятельство позволяет нам создавать учебные предметы, посвященные специфическому кругу вопросов, изучаемых отдельной наукой, и составлять учебные планы для подготовки специалистов в средних и высших образовательных учреждениях. Назовем эти репринты научного знания учебными дисциплинами. Разумеется, существуют и междисциплинарные учебные дисциплины, которые соединяют сопутствующие друг другу и дополняющие друг друга темы из разных научных направлений, хотя в науке как таковой эти направления четко различаются между собой.

Внутри каждого научного направления собирается целый кластер связанных между собой наук. Скажем, в языкознании выделяются науки о разных языковых аспектах: семантика — о словарном составе того или иного языка; грамматика, включающая правила морфологии и синтаксиса; фонетика, говорящая о звуковом оформлении языка, и множество других языковых дисциплин, связанных между собой в единый четко организованный комплекс. Следует особо отметить, что в каждом научном направлении выделяется ведущая и управляющая всеми ответвлениями общая часть для всех связанных между собой вопросов по данной теме. Обычно она так и называется: например, общее языкознание, история педагогики или основы государства и права. В высших учебных заведениях такая общая дисциплина читается на первых курсах, а ее разветвления восполняют полученные ранее знания в конкретных научных продолжениях на последующих ступенях обучения.

Исключением из сказанного являются науки, приложимые к любому кругу вопросов; к таковым принадлежат философия познания, семиотика, логика, группа наук о языке, группа математических наук и информационный круг наук, включающий программирование. Эти науки я называю кодами или кодами кодов. Философия является базисной и всеобъемлющей наукой, поскольку она рассматривает проблемы всех остальных отраслей знания, находя для каждого из них место в научном пантеоне. Семиотика объясняет все существующие знаки, а без них не может обойтись никакая наука. Формальная логика занимается правилами человеческого мышления, хотя существуют логики, специфичные для отдельных наук. Язык объясняет всё и вся. Математика придает науке точность, что позволяет нам формулировать законы природы и общества в виде математических формул, а также строить машины и приспособления, работа которых основана на научных принципах. Информатика составляет смысл происходящей сегодня перестройки технологии познания; она касается всех наук.

Общие философские, логические и семиотические принципы в современном мире редуцируются до уровня, «понимаемого» машиной. Например, компьютер не «понимает» (в обычном значении этого слова), смысла совершаемых им действий. Он только следует команде выбрать одно из двух состояний («да» или «нет»), необходимое на данный момент; в результате последовательность таких «решений» составляет алгоритм создания того или иного продукта. Смысл работы программистов заключается в подготовке такого рода программ. Думается, поэтому, что информативный блок наук, появившихся в самое последнее время, следует включить в перечень наук общего плана.

Выше я упомянул, что предметом науки могут стать сегменты из разных слоев действительности. Дело в том, что в своих работах[1] я выделил три слоя реальности — онтологическую (бытийную), семиотическую (знаковую) и виртуальную (мыслительную). Они самостоятельны, хотя дополняют и необходимы друг для друга. Каждая из них развивается по свойственным ей законам. В совокупности они создают наше бытие. Онтология состоит из материальной субстанции, нас окружающей, и нас самих как материальных объектов. Семиотическая реальность включает все важнейшие знаки и знаковые системы, изобретенные людьми. Виртуальная реальность использует человеческое сознание как движущую силу этих двух упомянутых слоев и является непременным компонентом их появления в развитой человеческой цивилизации. Наука обслуживает все три слоя: она берет темы из онтологии, исследует проблемы семиотического содержания и обсуждает вопросы нашего непосредственного участия в этом содружестве. Ведущей наукой, занятой вопросами виртуальной реальности, является теория познания, а среди ее конкретных продолжений можно выделить логику, психологию и технологию познания в каждой науке прикладного плана.

Наука появляется и начинает развиваться на продвинутой стадии человеческой цивилизации. Первые отчетливо выраженные зачатки наук мы находим в Древней Греции, а первым ученым в современном смысле этого слова считается Фалес из Милета (время жизни: ок. 625 г. — ок. 545 г. до н. э.). «Фалес Милетский — древнегреческий философ, родоначальник античной и вообще европейской философии и науки, основатель милетской школы. Сочинения Фалеса не сохранились, однако Аристотель называет его первым ионийским философом».[2] Фалес первым вычислил высоту отдаленных предметов (в частности, пирамид), пользуясь математическими методами. Он сообщил об особых свойствах янтаря, который, будучи натертым, притягивал легкие предметы. Он же предсказал солнечное затмение, вероятно в 585 году до н. э.

Мы до сих пор пользуемся результатами научных откровений древнегреческих и римских ученых. Разумеется, были изобретения и открытия в иных древних цивилизациях, но там они не получили философской интерпретации как специфической формы деятельности людей, а потому и не стали источником вдохновения для науки сегодняшнего дня. Центральным ориентиром для современной науки стали именно древнегреческие и древнеримские работы, как бы вновь освоенные в период Возрождения в Европе. Они инициировали продолжения, которые дали дальнейшие побеги уже в формате современных наук.

Когда в середине второго тысячелетия в Европе возник интерес к науке как таковой, она начала практически развиваться по двум направлениям. Во-первых, большинство наук стремились получить международный статус и включать достижения любой национальной школы. Поэтому в средние века ученые из разных стран писали и вели дискуссии на латыни, а в наше время та же тенденция благоволит английскому языку. Во-вторых, науки превратились в почетный вид реализации устремлений умных и грамотных людей. Выдающиеся ученые сменили на пьедестале почета героев военных дел и спортивных достижений. Для продвижения своих планов ученые стали получать финансирование из казны. Поколения новых ученых воспитывались через школы и университеты, возникавшие специально для поддержки науки. Первые университеты появились в начале второго тысячелетия (Болонский университет был учрежден в 1088 г.), но как массовое явления они стали учреждаться в европейских странах с середины второго тысячелетия, в период Возрождения. Появилась специальная научная литература в виде журналов и книг. Достижения науки в адаптированном виде проникли в школьные программы, где они составили костяк основных изучаемых предметов. Ни у кого не вызывает сомнений и тот факт, что, начиная с этого времени, наука целиком преобразила человеческое существование, и что наше благополучие напрямую зависит от научных успехов.

Появилась также специальная наука о том, как должно быть построены научные изыскания и каким образом следует их проводить. Эта отрасль науки называется теорией познания или гносеологией. Она входит в корпус философских наук, но одновременно может рассматриваться и как основная дисциплина для развития любой познавательной области знаний. Именно ей посвящено настоящее исследование.

Глава 2. Что должна включать любая наука

Центральным концептом этой главы станет понятие парадигмы. Заголовок главы может быть перефразирован следующим образом: «Что должна включать парадигма любой науки?». Общее понятие научной парадигмы ввел в обиход Томас Кун в книге «Структура научных революций»[3]. По его мнению, каждое научное направление должно разработать собственную парадигму, чтобы можно было понять, чем оно занимается, на какие методы ориентируется и как реализует результаты исследований. Только в этом случае члены разных научных коллективов смогут работать в унисон и добиваться эффективных результатов, которые затем внедряются в практику и в программы подготовки будущих специалистов данной отрасли знаний. Если в дальнейшем будет доказано, что принятая парадигма не соответствует вновь открывшимся фактам, она может быть дополнена или полностью пересмотрена. В качестве примера Кун приводит пересмотр геоцентрической модели солнечной системы Птолемея на гелиоцентрическую модель Коперника. Процесс пересмотра зачастую оказывается длительным и болезненным — автор называет его научной революцией.

После длительных и иногда напряженных дискуссий концепт научной парадигмы был принят большинством научных сообществ. Я причисляю себя к последователям Томаса Куна и также принимаю данный концепт за основу своих рассуждений. Более того, я наполняю его детальным содержанием, чего Кун в свое время не сделал. Вот как это выглядит на следующей схеме:

Состав парадигмы «зрелой» науки

Мне представляется, что любая зрелая наука должна иметь восемь слагаемых — на схеме они включены в круг. Она опирается на философское обоснование науки: зачем она нужна, как сочетается со смежными направлениями, каковы её предстоящие близкие и дальние перспективы.

Ученые должны четко представлять (себе и другим) — предмет изучения и применяемые при этом методы и подходы. Насколько возможно, методы изучения должны предваряться априорными аксиомами — как в евклидовой геометрии. Таковое доступно только для «точных наук»; но там, где возможно, следует к этому стремиться[4]. А там, где это недоступно, аксиоматика заменяется пропедевтикой (см. главу 9).

Любая развитая наука обладает своей таксономией и классификациями; этим она отличается от всех прочих наук (о различии таксономий и классификаций я буду писать отдельно). То же касается принятых в науке терминов, то есть наименований отдельных предметов, понятий и концептов — эти три слагаемых собираются в терминологическом словаре науки. Разъяснение всех этих вещей производится в метаязыке науки; обычно он имеет вербальное оформление и перечисляет все объекты исследования, равно как и их расположение, иерархию и правила обработки средствами данной науки. Наконец, должны быть разъяснены приемы верификации достигнутых результатов — их проверка как в процессе исследования, так и потом, в процессе внедрения полученных новаций в повседневную практику.

Понятие научной парадигмы и ее фактическое содержание возникает лишь на продвинутой стадии развития конкретной науки — на первых этапах наука движется в основном весьма хаотично, как бы без руля и ветрил. Она должна набрать достаточно данных, чтобы сконцентрировать, классифицировать и обобщить их. Как было сказано, само понятие научной парадигмы в теории познания возникло посредством обобщения опыта различных наук на более продвинутой стадии цивилизации, а точнее — лишь во второй половине ХХ века в работе Томаса Куна. И в ней она не только что-то включала, но что-то и отбрасывала: в основном она отбрасывала, как бы не замечая, споры по поводу происхождения мироздания вообще и вытекавшие из этих споров разные способы получения знаний.

До возникновения понятия научной парадигмы науки опирались исключительно на философию познания, в которой с непрекращающейся горячностью происходили схватки по поводу того, возник ли наш мир по божьему волеизъявлению либо без такового — как результат естественного хода вещей. Первая точка зрения опиралась на постулат божьего помысла; вторая — не принимала его в расчет. Если следовать первому направлению, то нам не надо заботиться о достоверности и доказанности аргументов, да и аргумент у этого направления один: «Поскольку люди — и я в том числе — верят в то-то и то-то, значит это так». Вторая точка зрения, обособляя релевантные факты, касающиеся той или иной проблемы, находит в них цепочку причин и следствий, которая начинает ход нашей мысли и продолжает ее до получения логически оправданного вывода.

Если из этой цепочки умозаключений появляется практически полезный результат, он включается в научную парадигму и человеческую практику, то есть, становится знанием. При этом никакого обращения к божьей воле не происходит; исходной точкой отсчета становится начало наших рассуждений по поводу тех или иных событий, а окончанием — полученные в ходе рассуждений выводы. Такой подход я называю научным; именно он принес благосостояние множеству людей на планете и коренным образом изменил нашу жизнь.

Приведу в качестве примера историю превращения практической медицины в науку. С давних пор и по сей день существовала и еще у некоторых людей существует вера в то, что болезни и причиняемые ими страдания являются божьим наказанием за наши проступки. Основным способом исцеления в этом случае служат молитвы, обращенные к вседержителю и умоляющие его о прощении и о выздоровлении. Но это чаще всего приводит к печальным результатам, что и заставило врачевателей перейти на иную стезю: находить истинные причины заболеваний, воздействовать на них и таким способом избавлять пациента от страданий. Впервые такой подход, насколько мы знаем, появился в Древней Греции, в работах Гиппократа (ок. 460 г. до н. э. — ок. 370 г. до н. э.) и его последователей.

В его главном сочинении, называемом «Корпус Гиппократа», впервые выдвигалась идея, что болезни следует лечить после того, как они будут диагностированы, а диагноз следует ставить в соответствии с определенными признаками — симптомами болезни[5]. Так возникла медицинская знаковая система, из которой следовало, что каждому заболеванию соответствуют специфические показатели, — их-то и следует распознать и с ними надо бороться, пока они не исчезнут, а с ними исчезнет и болезнь. Принятие такой точки зрения является поворотным в истории медицины для любого народа земного шара. Так это продолжается и в наше время, когда мы научились диагностировать почти любое из существующих заболеваний с помощью сложной аппаратуры. Ныне лечащий врач почти не отрываясь смотрит на экран компьютера, суммирующего результаты различных исследований и анализов, и по ним назначается соответствующее лечение. О божественной воле либо вмешательстве каких-то сверхъестественных сил речь не идет на всем протяжении процесса врачевания.

Такой же революционный процесс замены донаучной парадигмы научной произошел во всех науках, возникших в древности. Все они превратились из проводников божественного промысла в предмет человеческих умозаключений.

Глава 3. Три ступени человеческого познания по Огюсту Конту

В связи с изложенным целесообразно обратиться к трем последовательным ступеням развития знания на всем протяжении человеческой цивилизации. Именно в такой плоскости формулировал проблему прогресса знания Огюст Конт (1798–1857), французский ученый и основатель философии прагматизма. Он полагал, что к его времени взгляды на природу познания прошли три периода: теологический, который он характеризовал как «элементарный и детский»; метафизический, когда опора на бога сменяется теоретическими рассуждениями, оторванными от подлинной природы вещей; и позитивный, который появляется в конце средних веков и продолжается до нашего времени. Естественным образом для него последний период является наиболее продвинутым и конечным[6]. Я в основном согласен с тройственным делением истории познания Огюста Конта, хотя и вношу в его схему существенные дополнения и изменения. Об этом и пойдет речь в настоящей главе. Многие философы обращались к проблеме познания с самых разных позиций. Я выбрал точку зрения Конта не только потому, что она логично и убедительно построена, но также потому, что она дает мне возможность дополнить ее собственным подходом по этому вопросу, который как бы вытекает из того, о чем говорил Огюст Конт (см. следующую главу).

Теологический период в истории познания

Начальный период познания законов природы и человека был одинаков для любого племени, постепенно превращавшегося в народ. Это был период веры в высшие силы — бога (богов), — создавшие всю онтологическую реальность, определившие законы ее существования и призвавшие людей следовать их установлениям. На этом построены все религии, которые были, есть и будут. Не было ни одного народа, не создавшего в своей мифологии божеств, которые, как он верил, его сотворили и ему покровительствуют. Им молились, приносили жертвы и подношения, чтобы задобрить и приобрести расположение к своей судьбе. Образы бога (или богов) были в большинстве случаев антропо- или зооморфными, похожими на людей либо на зверей, птиц и иные живые существа, потому что люди просто не могли их себе представить как-то иначе. Впрочем, были народы, которые объявляли своего бога не имеющим физического воплощения; например, евреи утверждали, что их бог не имеет внешнего облика, его запрещали изображать и даже упоминать его имя.

В соответствии с мифами и легендами боги были бессмертны и всемогущи. Все, что существовало, существует и будет существовать, должно было подчиняться божьим замыслам; нарушение заповедей вело к наказаниям, вплоть до изгнания из племени и даже смертной казни. Доказательства виновности за нарушение веры или обычаев также были подчинены божественному волеизъявлению. Вспомните про утопление связанных по рукам и ногам людей, обвиняемых в каком-то преступлении (выплывет — знак божьей милости, тогда человека оправдывали), про пытки, сожжение на костре и прочие прелести такого правосудия. Боги отвечали за все действия людей, проникали в их представления и выступали как побудительные начала всех достижений и неудач. И, тем не менее, люди проявляли инициативу, создавали новые предметы, механизмы, сооружения и даже разгадывали некоторые законы природы. При этом они с восторгом восклицали «Эврика!» или что-то еще в этом роде, отдавая таким образом дань собственной внутренней силе и инициативе.

Конт назвал этот период развития познания фиктивным, и это действительно так. Никакого реального познания действительности он дать не мог, ибо его основным источником и содержанием являлось богатое воображение. Чем богаче и красноречивей были мифы и легенды, тем интереснее было их читать, слушать и верить в них. Однако по мере взросления человеческого сознания, мифотворчество стало перемежаться выводами умных людей, которые наблюдали за происходящим не через призму принятого мировоззрения, а совершенно незамутненным взглядом; и соответственно иногда приходили к подлинно научным результатам. Нашлись страны, в которых не всё, но многое можно было высказать; так случилось в Древней Греции и Риме (недаром эти страны оказались властителями современного им мира). И хотя религиозные установления были в них достаточно жесткими (вспомните судьбу Сократа), но их удавалось обойти фарисейскими утверждениями, что даже отклонения от принятого происходят по воле богов.

Таким образом еще в древности появились теории и учения, которые пережили свою эпоху и навсегда вошли в научный обиход, например, геометрия Евклида или логика Аристотеля. Впрочем, это были редкие исключения. А когда варвары захватили цивилизованные страны, просвещенный мир и вовсе погрузился во мрак средневековья, почти тысячелетие дожидаясь своего возрождения в новейшей истории планеты.

Конт писал по поводу этой стадии развития: «Нужно, кроме того, понять, хотя я не могу установить это здесь, что эта первоначальная философия была не менее необходимой как для предварительного развития нашей общественности, так и для подъема наших умственных сил…»[7]. Следующую ступень развития познания он обозначил как метафизическую.

«Метафизическая, или абстрактная стадия» по Конту

Важно понять, что три стадии развития «духа» (по терминологии Конта), о которых я сейчас рассказываю, не совпадают с исторической хронологией. Во-первых, в разных цивилизациях развитие «духа» не совпадает по времени: еще и сегодня некоторые народы находятся на религиозной ступени развития, а некоторые страны (мы называем их передовыми) ушли от них далеко вперед в развитии технологий, общественных отношений и философии «духа». Во-вторых, в любой, даже передовой стране, находятся люди на разных ступенях лестницы познания: кто-то на первой ступени, а кто-то на второй или третьей. Теория познания по сути своей философская, а не точная наука, она не укладывается в жесткие границы цифровых выкладок. Кто-то использовал метафизические объяснения для защиты своих теорий, которые вовсе не нуждались в ссылках на религию, для того, чтобы не оказаться в лапах инквизиции; и тогда они пытались примирить комментарии богословского характера с нарождавшимися научными взглядами. Теология в любом случае оказывалась царицей наук, прочие науки во главе с философией — ее служанками.

На втором этапе развития по теории Конта «дух» заменяет непременное присутствие потусторонних сил в познании окружающей действительности на логические построения человеческого мышления, которые пока еще никак не связаны с подлинными причинами и содержанием предмета изучения. Настоящие причины и следствия не могут быть выяснены без обязательного обращения к происходящему; это уже неотторжимое качество непосредственного анализа предмета исследования, его слагаемых и связей с сопутствующими явлениями, отличающими познание научного типа. Второй этап развития познания по Конту еще не готов к решительному разрыву с религией ни по своим намерениям, которые тесно привязаны к усвоенному учеными религиозному мировоззрению, ни по техническому оснащению самого процесса познания.

Важнейшие достижения зарождающихся наук принадлежат ученым, искренне верившим в Бога. Кеплер, Ньютон, Декарт, да кого из великих ученых того времени ни назови, все они непреклонно придерживались веры в Бога и Божественное откровение. ‹…› Верующих ученых полным-полно еще и в наше время. Это не мешает им делать открытия и двигать науку вперед. Параллельно они рассуждают о Боге и Его всемогуществе.

Метафизический период — как бы переходный этап от чисто религиозных взглядов к позитивной философии познания: «Первоначальный образ мышления резко отличается во всех отношениях от того направления ума, которое, как мы увидим, отвечает зрелому состоянию человеческой мысли, а это различие слишком глубоко для того, чтобы постепенный переход от одного метода к другому мог впервые совершиться как у индивида, так и у целого рода без возрастающей помощи посредствующей философии, по существу ограниченной этой врéменной функцией»[8].

И еще: «Господствующее положение чистой фантазии (религиозный этап. — А.С.) тогда прекращается, но и истинное наблюдение (третий этап. — А.С.) не является еще преобладающим, только мысль приобретает бóльшую широту и незаметно подготовляется к истинно научной работе»[9].

«Позитивная, или реальная, стадия» по Конту

«Установив самопроизвольно, на основании стольких подготовительных опытов, совершенную бесплодность смутных и произвольных объяснений, свойственных первоначальной философии, — как теологической, так и метафизической, — наш ум отныне отказывается от абсолютных исследований, уместных только в его младенческом состоянии, и сосредоточивает свои усилия в области действительного наблюдения, принимающего с этого момента все более и более широкие размеры и являющегося единственно серьезным основанием доступных нам знаний, разумно приспособленных к нашим реальным потребностям»[10]. Эту стадию человеческого познания я называю первой научной стадией (см. следующую главу, посвященную первой и второй научным стадиям познания).

Конт выделяет несколько важнейших характеристик позитивной стадии познания. Во-первых, эта стадия не претендует на определение абсолютных философских начал того или иного исследуемого феномена, — она изучает только доступную нам сферу наблюдений: генезис, развитие и закономерности того или иного природного или социального процесса. Таким образом нивелируется основной довод религиозных мыслителей: «Скажите, как может столь разнообразный и прекрасный мир возникнуть и функционировать, если вы отрицаете его божественное происхождение?» Наше мышление ограничено, и мы можем не акцентировать внимание на казалось бы обязательном вопросе о причинах возникновения проблемы, удовлетворившись тем, что знание законов существования конкретного явления дает нам достаточную возможность использовать его для нашего блага: «Каков бы ни был рациональный или экспериментальный метод их открытия, их научная сила постоянно вытекает исключительно из их прямого или косвенного соответствия наблюдаемым явлениям. ‹…› Чистое воображение теряет тогда свое былое первенство в области мысли и неизбежно подчиняется наблюдению»[11].

Первый пункт непременно ведет нас к выводу об относительном характере знаний, полученных с помощью позитивной философии. Изменяется обстановка, сами люди и используемые ими технические средства наблюдения, и мы получаем дополнительные данные, которые позволяют переоценивать в какой-то части прежние выводы и даже всю парадигму исследуемого явления. Это обстоятельство гарантирует нам возможность пересматривать первоначальные представления и даже предусмотреть такую возможность заранее. В то же время теория божественного происхождения изучаемых процессов вовсе этого не признает — то, что создано Богом, может быть изменено лишь по Божьему волеизъявлению, но никак не по воле людей. Такая точка зрения мешает прогрессу: так, например, еще и сегодня еврейские ортодоксы противятся сионистской идее о создании самостоятельного государства для евреев, ссылаясь на то, что это можно сделать только после прихода Мессии.

Третье следствие из позитивного подхода к познанию заключается в том, что постижение законов природы и общества дает возможность предвидеть их будущее состояние. Единожды вычислив законы движения планет в Солнечной системе, мы получаем инструмент для прогнозирования их положения в любой будущий момент. Зная причины того или иного заболевания и применяя правильные методы лечения, врач может предсказать их результаты. С этим связан и тезис о том, что, хотя взгляды на уже познанные закономерности природного и социального характера постоянно совершенствуются, им, в то же время, присуща тенденция к сравнительной устойчивости и инерции мысли. Закон о выталкивающей силе жидкости, установленный в древности Архимедом, подвергается постоянным видоизменениям в разных условиях его применения, но суть этого закона, его содержание остаются прежними. Правовые законы о наказаниях за правонарушения могут принимать множество конкретных редакций в перманентно меняющейся обстановке общественных отношений, но суть их всегда одна — наказание за нарушение правил принятого в обществе поведения должно быть неизбежным и неотвратимым.

Наконец, Конт обращается к мостику, ведущему к классификациям наук в общем процессе познания: он пишет о системном изложении позитивного знания в виде комплекса различных наук: «… совокупность нашей умственной эволюции и в особенности великое движение, совершившееся в Западной Европе, начиная от Декарта и Бэкона, отныне не допускают другого возможного исхода, как создать, наконец, после стольких необходимых предварительных подготовлений, истинно нормальный строй человеческого разума, сообщающий положительному мышлению еще недостающие ему полноту и рациональность, дабы установить между философским гением и всеобщим здравым смыслом гармонию, которая до сих пор никогда не могла существовать в достаточной мере. Изучая эти два одновременных условия полноты и систематизации (курсив мой. — А.С.), которые реальная наука должна теперь выполнить для того, чтобы возвыситься до достоинства истинной философии, приходится скоро признать, что они окончательно совпадают»[12].

Существует единый поток позитивного знания, но настрой на самостоятельное изучение каждого явления в его собственных границах неизбежно приводит к возникновению множества лишь частично связанных между собой наук. Это ведет к разобщению знаний, которое еще предстоит преодолеть. Хотя, может быть, этого и не следует делать (См. далее. — А.С.)? Разнообразие наук, по мнению Конта, является отрицательным фактором в научном познании мира и человека.

Такова в общих чертах теория Огюста Конта. В следующей главе вы найдете ее критический разбор и мою собственную теорию процесса познания, построенную на ее основе.

Глава 4. Четыре стадии развития теории познания в моей интерпретации

Я абсолютно согласен с оценкой Конта, данной им первому этапу человеческого познания. Хотя после века Просвещения атеизм Конта был уже не редкостью к середине XIX столетия, когда он опубликовал свою теорию, но все-таки она была еще очень мало распространена в качестве доктрины, направляющей познание. В начале того же века Пьер-Симон Лаплас выступил с теорией движения небесных тел, где утверждалась его детерминированность: до такой степени, что мы можем рассчитать местонахождение планет в любой момент будущего. Император Наполеон спросил его, почему он не упоминает в своем сочинении Бога, который задумал и запустил такой четкий план движения небесных тел. Лаплас ответил: «…потому что эта гипотеза (курсив мой. — А.С.) мне не нужна». Ответ ученого вошел в анналы истории как решительный поворот от постоянных ссылок на Божественное откровение к научному мировосприятию. До сих пор многие выдающиеся умы еще верят в Бога, но придя на рабочее место, они прячут свою веру подальше и подключаются к деятельности, происходящей по совершенно иному рецепту, — без Божественного участия. Я также согласен с тем, как Конт характеризует второй (метафизический) этап познания. Действительно, этот промежуточный период потребовался человечеству, чтобы перейти от религиозного подхода к научному. Он длился очень долго — более тысячи лет. Это объясняется двумя причинами — историческим фоном и трудностью самого перехода. С одной стороны, сказалось нашествие варваров на возникшие в Европе первые цивилизационные потоки в Греции и Риме. Они были прерваны возвращением в первобытное состояние прежде значительно продвинувшихся по стезе цивилизации народов; и, с другой стороны, поголовным господством христианской религии на континенте в ее самом фанатичном изводе. Потребовалось целое тысячелетие, чтобы возвратиться к тому, чем закончили древние греки и римляне, а затем и продолжить их начинание.

Только в середине второго тысячелетия возник и укрепился дух познания, которое можно назвать научным. Его предтечи появились много раньше, например, Роджер Бэкон жил в XIII веке[13]. Но как цельный философский подход, как путеводная нить в познании научный подход оформился в период Возрождения. Он быстро укреплялся в непрестанно появлявшихся и развивавшихся науках и скоро стал доминантой эпохи. Научный подход, в отличие от религиозного и метафизического, обладает, по моему мнению, следующими качествами:

а) Он полностью базируется на наблюдении за феноменом, который исследуется. Мы наблюдаем его зарождение, развитие, различные ипостаси, все его слагаемые и их взаимодействие, связи с иными родственными проявлениями в онтологии, в семиотической либо виртуальной реальности. Для наблюдения создаются разнообразные технические инструменты и приспособления, иногда весьма дорогостоящие. Например, за наблюдением над небесными телами недавно был запущен космический телескоп «Хаббл». Его стоимость, запуск и обслуживание стоили многие миллиарды долларов, зато и результаты оказались потрясающими.[14]

б) Данные, полученные при наблюдении, анализируются, обобщаются и из них делается вывод о содержании изучаемого явления, его структуре, ценности и возможных практических аппликациях.

в) На всем протяжении исследования получаемые данные проверяются и перепроверяются. Основным способом проверки аутентичности выводов исследования является практическое применение его результатов. Если аппликации приносят практическую пользу, они остаются жить и развиваться; если доказывают свою непригодность, — отбрасываются.

г) Наблюдается существенное различие в оценке проводимых исследований между точными и неточными науками. В то время как результаты точных наук выражаются обычно в математических выкладках и оцениваются достаточно объективно в практических приложениях, результаты неточных наук, оформляемые вербально, часто могут оставаться приблизительными на достаточно длительный срок и даже навсегда (см. ниже о классификации наук).

Научный подход к познанию показал себя с самой положительной стороны в течение последних 400–500 лет. На его счету тысячи открытий и изобретений, основательно изменивших наше существование. Люди продолжают пользоваться этим подходом и сегодня, подтягивая отсталые в цивилизационном отношении страны и народы до уровня, достигнутого в наше время; да и сам уровень науки постоянно поднимает планку. За отпущенное мне судьбой долголетие я был свидетелем не только огромных социальных потрясений, но и великого научно-технического прогресса человечества. Надеюсь, что оно и дальше, опираясь на вновь добытое знание, будет подниматься до все более высоких стандартов.

Приняв за основу учение Конта и отталкиваясь от него, я осмеливаюсь прибавить к его трем стадиям развития познания еще одну дополнительную стадию. Я предлагаю назвать ее второй научной стадией познания в отличие от сегодняшней, которую я называю первой научной. Что побудило меня высказать такое предположение? Все очень просто: — прошло почти двести лет с тех пор, как Конт опубликовал свои главные философские труды; за это время наука изменила наши представления о процессе познания, а быстрое развитие отдельных наук достигло такой точки, которая не совмещается с начальными постулатами по поводу процесса познания. Попробую доказать свое утверждение.

Многие науки решили задачи, которые перед ними стояли. Что делать дальше?

Приведу несколько примеров. Вот анализ состояния картографии на сегодняшнем рубеже ее развития. Картография является семиотическим воплощением географии. С самого начала перед географией ставилась задача исследовать и описать земные пространства. Свидетельство этому само название науки, происходящее от древнегреческого γεωγραφία — «землеописание». Результатом землеописания явились карты и иные картографические пособия; основным средством такого описания — специально придуманные для этого знаки. Методы работы — непосредственное ознакомление географов с особенностями рельефа и описание какой-то части земной территории. Отсюда постоянные путешествия и экспедиции, совершаемые географами, и соответствующее отображение исследуемых территорий на картах.

Составление карт является особой отраслью знания. Поначалу людям были известны лишь незначительные по размерам территории, прилегающие к местам их обитания; постепенно они увеличивались, и встал вопрос: как их записывать? Появились картографические значки и все более удобные для использования карты и атласы, а сегодня еще и изображения земных пространств на компьютерах и иных электронных гаджетах.

Развитие картографии продолжалось все время по параметру расширения объемов известных людям территорий, по усовершенствованию принятых картографами систем записи и по усложнению применяемых для этого технических средств. Можно сказать, что сегодня мы уже завершили стоявшую перед картографией основную задачу: земные пространства в достаточной мере картографированы. Мало того, что мы знаем их по существующим физическим картам, мы можем рассмотреть любой клочок земли с помощью спутников, увеличивая фотографии земных просторов для все более подробного их рассмотрения и ознакомления с ними. Более того, мы можем расширить наше знакомство с той или иной территорией, прикрепив к ее физическому изображению изображения прилегающих к ней слоев (метеорологические и геологические карты, топографические схемы и пр.), а также всевозможные экономические, демографические и исторические карты с картинками и пояснениями изображаемых событий.

А это уже перебор, выход за границы первоначально установленных для картографии задач. Поэтому мы можем сказать, что первый научный этап картографии закончен и начался второй — этап расширения за счет дополнений и изменений первоначально установленных границ данной науки и вновь нарождающихся методов создания ее вновь возникающих продолжений. Можно смело утверждать, что картография не закончилась после достижения установленных в начале пути целей, что она может быть обновлена постановкой перед ней иных, новых задач. Позвольте продемонстрировать несколько таких уже предложенных продолжений.

Картографические изображения мысленных представлений, которые невозможны в онтологии, но появляются в виде знаков

Существуют три вида реальности (онтологическая, семиотическая и виртуальная), действующих совокупно. Опыт картографии свидетельствует, что каждый слой реальности вносит в это взаимодействие собственную лепту. Вот некоторые новшества сегодняшней картографии, базирующиеся на семиотических ресурсах и на быстродействии умных машин. Рассмотрим навигатор как способ ориентации на местности.

В практическом исполнении навигатор (GPS — Global Positioning System) появился совсем недавно и моментально завоевал огромную популярность. Он основан на работе системы спутников, которые определяют местонахождение движущегося по Земле объекта, например, автомобиля, водитель которого желает получить маршрут своего дальнейшего продвижения. Спутники дают ему знать, где он находится, и подключают его к базе картографических данных, которая определяет возможный путь к названной точке. Все это отражается на дисплее, где появляется линия движения объекта от точки старта к месту назначения (она постоянно изменяется по мере продвижения к нему).

Это величайшее достижение современной картографии покоится на двух основаниях. Во-первых, на собранных ранее данных о местности, где находится передвигающийся объект. Если они достаточно полны, то навигатор выбирает маршрут с большой долей вероятности, что и приводит путника к цели. Более того, по мере продвижения по линии, обозначенной навигатором, могут возникнуть затруднения и непреодолимые препятствия; тогда навигатор выдает альтернативный вариант выхода из затруднительной ситуации. Во-вторых, навигатор использует показания спутников (трех или четырех, релевантных для данной территории), которые определяют точку старта и подключают движущийся объект к соответствующей базе данных[15]. Без наличия спутниковой системы рассматриваемый формат навигации был бы невозможен. На данном примере мы видим тесное взаимодействие трех слоев реальности — онтология и семиотика создают нечто эфемерное, не существующее в действительности, — линию движения, которая фактически, в виде онтологического факта, не существует. Она виртуальна с начала и до конца по отношению к онтологии и воплощается только в знаках.

Карты с намеренными отклонениями от реальных образов изображаемых объектов

Я имею в виду анаморфные карты, которые на знакомый нам картографический абрис тех или иных территорий накладывают дополнительный облик, изменяющий как вид самих территорий, так и содержание получаемого образа. Вот пример таких карт с соответствующими пояснениями: «Буквально, карта-анаморфоза — это карта-искажение. На научном языке карты-анаморфозы — это картографические схемы, на которых территории государств конструируются сообразно заданной переменной. В пределах своего естественного геополитического положения и привычных контуров государственных границ одни страны оказываются вдруг непомерно огромными, а другие — едва различимыми точками, ниточками или совсем исчезают с лица Земли при нулевых и отрицательных значениях ведущего показателя. Причем, на других тематических картах-анаморфозах ситуация может измениться диаметрально противоположным образом. Всё зависит от выбранного составителями карты показателя и доли каждой территории в мировой численности населения, или в мировом объёме производства чего-либо или услуг, экспорта-импорта разных товаров, эмиграции-иммиграции, посадки-вырубки лесов, рождаемости-смертности людей и так далее»[16].

Вот пример такой карты; на ней показаны районы с более или менее эмоциональным населением. На карте сохраняются общие контуры материков, но раскрашены они по-разному в зависимости от представления автора о степени эмоционального настроя в различных странах[17].

В следующей иллюстрации мы находим еще более радикальное отклонение от обычной картографической парадигмы изображения Земли.

Предполагая, что каждому грамотному человеку хорошо известны контуры континентов, авторы карты «Мусульмане в 2030 году» разными оттенками синего цвета показывают их предполагаемое распространение по всем земным территориям в 2030 году, а там, где мусульмане не предполагаются, суша и вовсе не рисуется. В легенде к карте дана ранжировка синего цвета, и, соответственно, мы можем ознакомиться с тем, где будут находиться более или менее многочисленные центры мусульманских общин[18].

«Послойная» картография

Наконец, я хочу представить картографию, которую я назвал «послойной». Она позволяет отдельно рассматривать карту по тем слоям, из которых она составлена. Таким образом мы получаем картографию, которая раскрывается не только в горизонтальном направлении, но также и вертикально. Вот пример такого прочтения карты: «Электронная карта состоит из упорядоченной совокупности графических слоёв карты, которые последовательно отображаются на экране компьютера. В случае необходимости некоторые слои карты могут быть временно отключены, чтобы не мешать просмотру остальных»[19].

Вертикальное прочтение карты является обязательным при планировании создания на местности протяженных объектов, таких как газопроводы, железные дороги и пр. При планировании моста в Крым через Керченский пролив проектировщики столкнулись именно с такими проблемами, когда они были обязаны «всмотреться» вглубь участков, использованных для мостовых опор. Именно в этом плане были высказаны сомнения о прочности построенной конструкции. Технические возможности для просмотра глубинных слоев, скрытых от непосредственного наблюдения, сегодня существуют; и ими следует пользоваться на все сто процентов.

Такова ситуация с картографией, которая выполнила свою задачу, но, тем не менее, остается активной и продолжает свое дальнейшее развитие. Такая же картина открывается в некоторых иных областях знания. Каковы причины такого положения дел? Одна из них будет рассмотрена в следующем разделе.

Позитивное развитие наук открывает закономерности изучаемого процесса, что в свою очередь дает толчок их продолжениям

Я хочу обсудить здесь проблему философского и логического содержания, которая поможет нам понять некоторые пути развития наук, характерные для сегодняшнего этапа развития цивилизации. Эта проблема касается взаимоотношения двух сторон познания: анализа ↔ синтеза. Вот как их нераздельное единство объясняется в логике: «Синтез — процесс соединения или объединения ранее разрозненных вещей или понятий в целое или набор. Синтез есть способ собрать целое из функциональных частей как антипод анализа-способа разобрать целое на функциональные части… Анализ и синтез лишь в своем единстве дают полное и всестороннее знание действительности. Анализ дает знание отдельных элементов, а синтез, опираясь на результаты анализа, объединяя эти элементы, обеспечивает знание объекта в целом»[20].

Вот еще более полное с философской точки зрения определение анализа и синтеза, данное Томасом Гоббсом в 1651 году в его знаменитом сочинении «Левиафан»: «Первое начало всякого знания — образы восприятия и воображения, о существовании которых нам достаточно известно из самой природы (naturaliter). Однако, почему они существуют и откуда происходят, мы узнаем только посредством научного исследования, которое состоит в сложении и разложении предмета на его основные элементы, или в анализе (resolutione). Поэтому всякий метод, посредством которого мы исследуем причины вещей, является или соединительным (композитивным), или разделительным (резолютивным), или частью соединительным, а частью разделительным. Обычно разделительный метод называется аналитическим, а соединительный — синтетическим.

Для каждого метода характерно умозаключение от известного к неизвестному — это явствует из приведенного выше определения философии. При познании посредством органов чувств вещь в целом оказывается знакома нам более, чем любая ее часть. Когда мы, например, видим человека, то понятие, или целостная идея этого человека появляется у нас ранее и имеет большую яркость, чем отдельные идеи его определенной фигуры, его одушевленности и его разума. Это значит, что мы сперва видим всего человека и познаем, что он существует, прежде чем замечаем в нем другие особенности»[21].

Сравнивая оба определения, мы убеждаемся, что определение Гоббса нисколько не отличается от того, что мы знаем сегодня, и которое бесконечно повторяется в многочисленных работах, посвященных этому вопросу. Между тем, мне представляется, что эти определения далеко не полностью описывают взаимоотношения между анализом и синтезом, искажая таким образом цельную картину, очень важную для понимания современного состояния наук. В них верно подмечена сущность анализа и синтеза, верно описывается их противоположный характер, но игнорируется тот факт, что в двух сторонах процесса, применяемых для объяснения того же самого явления, пути анализа и синтеза могут не совпадать по своему содержанию.

Смысл анализа ясен и конкретен: мы разлагаем целое на его составные части, обнаруживая, как они «склеены» в целое, и создавая при этом алгоритм их соединения. Затем, получив положительный результат, мы повторяем обратный ход по тому же самому маршруту (синтез), но можем это делать, отклоняясь от прежнего пути, открывая новые перспективы и получая новое знание о том же самом предмете изучения. Иначе говоря, я могу ехать на машине по дороге, ведущей меня к цели, но возвращаясь, могу выбрать иной маршрут, дающий мне иные впечатления и другие знания. Приведу несколько примеров, подтверждающих мое утверждение.

Начнем с самого простого, с настольных игр для детей и для взрослых — лото, карт, шашек или шахмат. Участникам предстоит изучить все фигуры, принятые в игре, их удельный вес и алгоритмы их использования. Они начинают с малого, с очевидных алгоритмов (т. е. анализа правил игры), совершенствуют свои навыки и умения, затем перед ними открываются необъятные перспективы конкретных и каждый раз новых продолжений той же самой игры (это уже синтез).

При обучении в любой учебной дисциплине проявляется одинаковая стратегия получения знаний, характерных для отдельной области жизни и деятельности человека. Мы изучаем законы развития данной науки или деятельности, отрабатываем их важнейшие алгоритмы, потом по аналогии применяем их на совершенно разных примерах. Каждый раз мы сталкиваемся с новой ситуацией, в которой проявляются общие черты и вместе с тем конкретные обстоятельства, присущие только данному случаю. Обучение правилам — это анализ типовых ситуаций и способов их разрешения; их конкретное применение — синтез полученных знаний. То же самое происходит в профессиональной деятельности, когда мы применяем полученные при обучении знания на практике.

Наконец, в науке. И в ней проявляется то же самое соотношение анализа и синтеза, только в науке это связано со структурой изучаемого предмета или явления, то есть, с соотношениями онтологической реальности и реальностью семиотического плана. Как в «точных науках», исследующих онтологию, так и в «приблизительных» общественных науках, мы сталкиваемся с одинаковым подходом — сначала анализ предмета изучения, затем применение полученного результата в обстоятельствах, обогащающих наши предыдущие знания, умения и навыки (синтез). Приведу пример из химии, поскольку химия, по-моему, самая структурированная наука.

Венцом химической структурированности можно считать «Таблицу химических элементов», созданную Дмитрием Ивановичем Менделеевым[22]. Таблица появилась не на пустом месте. В 1864 году английский химик Джон Ньюлендс уловил первые признаки сходства между известными на то время химическими элементами. Расположив элементы вертикальными столбцами по семь элементов в столбце, Ньюлендс обнаружил, что сходные элементы, как правило попадают в одни и те же горизонтальные ряды.

Двумя годами раньше французский геолог Александр де Шанкуртуа расположил элементы в порядке возрастания их атомных весов и разместил их на так называемом винтовом графике. И в этом случае наблюдалась та же тенденция — только сходные элементы попадали в вертикальные ряды («вращающегося винта». — А.С.). Так что самый принцип расположения элементов рядами по возрастанию их атомных весов и помещение в ряды определенного количества элементов как бы прошел проверку.

Менделеев опубликовал свой вариант таблицы в 1869 году. Он был улучшен автором в 1870 г. и оказался таким удачным, что просуществовал до наших дней и, кажется, не собирается уступать место иным предложениям, хотя таковые появляются постоянно. Менделеев разместил все элементы подряд по возрастанию их атомных весов, но также с учетом валентности каждого элемента. В результате появилась великолепно структурированная таблица со сходными элементами, читаемыми по вертикалям (отдельно щелочные металлы, отдельно инертные газы и другие, так называемые группы). Однако семиотический смысл таблицы намного превосходит ее простое описание. Он заключается в том, что периодическое описание общей картины позволяет реформировать эту общую картину в соответствии с соразмерностью ее частей. Менделеев, прибегает к оригинальному интеллектуальному решению: он оставляет пустые места для тех химических элементов, которые еще неизвестны, но по общей конструкции необходимы, и заявляет: они должны здесь появиться с такими-то и такими характеристиками. И его предвидение осуществилось.

Я вижу в открытии Менделеева классический пример взаимодействия онтологической, семиотической и виртуальной реальностей. Вначале, в реальной действительности мы выделяем отдельные вещи-события (в данном случае химические элементы). Их набирается довольно много — в первый вариант таблицы включены символы 63 элементов. Мы их анализируем и находим сходные по признакам элементы, которые можно изучать отдельно, сравнивая между собой их совпадающие и несовпадающие характеристики. Получается некая семиотическая конструкция. Она должна быть привлекательной внешне; и обладать внутренним содержанием, сходным с содержанием отраженных в конструкции вещей.

Тогда она приобретает самостоятельную ценность, отталкиваясь от которой мы можем возвратиться к реальной действительности и посмотреть на нее иными глазами. Таблица Менделеева позволила исправить некоторые принятые ранее атомные веса; открыла новые перспективы для сравнения элементов одного и того же ряда, а также подтолкнула ученых к открытию элементов, заполнивших пустые ячейки в таблице; одним словом, она превратилась в навигационный прибор для понимания химии как науки. Каждый раз, когда химик обозревает таблицу, в его мозгу возникают новые вопросы, требующие ответа. Это обеспечивает структурной модели обратную связь с той реальностью, которая данную структуру вызвала к жизни.

Такой же обратный отклик характерен для любой знаковой системы, созданной как отражение онтологии или семиотически сложных объектов (языка, математики и других наук). Разве нельзя этот вывод применить к иллюстрациям в художественных текстах или к графикам, помещенным в координатные сетки? Изобретенные однажды, эти знаковые изображения передаются из поколения в поколение, вызывая восхищение и удивление. Ученые же используют их для пополнения и понимания панорамы происходящих событий. Я еще раз возвращусь к затронутым здесь вопросам в главе о виртуальных моделях.

Научный период второй ступени

Обращаю внимание читателей на то, что этот и предыдущий разделы содержат слово «научный» в своих названиях. Я ни в коем случае не собираюсь отказываться от научного способа познания мира. Речь идет лишь о степени проникновения в исследуемую реальность, а что это такое, смотрите дальше.

Неполнота современного познания

Наука последних столетий сделала колоссальные успехи, но в основу мировоззрения ученых был, по-моему, априорно заложен неполный логический импульс — рассматривать только то, что соответствует закону исключенного третьего (лат. tertium non datur, то есть «третьего не дано»). Принцип этот логический и требует логического анализа. Человечество немало потрудилось, чтобы выделить наиболее эффективные методы мышления. Для этого и была создана наука логики. Основоположник формальной логики Аристотель разработал теорию умозаключений — силлогистику. Тот, кто следовал ее правилам, — философ или оратор — мог составить рассуждение таким образом, что из приводимых утверждений (посылок) непротиворечивым образом вытекал последующий вывод. Аристотель иллюстрировал свои рассуждения языковыми примерами, которые остались в веках и дожили до нашего времени.

Любая знаковая система (каковой является и силлогистика) в процессе совершенствования изменяется в сторону увеличения абстрактности своих знаков. Не избегла этой судьбы и логика. Каждый член силлогизма получил буквенное обозначение, что расширило сферу применения Аристотелевой логики до любых возможных высказываний. Теперь можно было с помощью определенных правил, манипулируя буквами (знаками), обозначить целую последовательность мыслей. А в XIX столетии английский ученый Джордж Буль (1815–1864) создал такую логику, которая с помощью простых операций могла служить для связи между людьми и машинами. Она стала прообразом компьютерного программирования.

Логика Буля еще называется «Булевой алгеброй». Создание высказываний в ней (исчисление высказываний) покоится на двух принципах: на принципе непротиворечивости (высказывание не может быть одновременно и правильным, и ложным) и на принципе исключенного третьего (высказывание не может быть одновременно и неправильным, и неложным). Логический принцип исключенного третьего направляет наше мышление с юных лет и позволяет избежать множества ошибок, но в некоторых важных случаях он оказывается неработающим и ведет к ошибочным суждениям, ибо ряд жизненных ситуаций ему неподвластен. Они-то и подрывают веру в непогрешимость общепринятых принципов современной философии познания.

Вот некоторые примеры из различных наук, а также из практической жизни. Мы все верили в то, что люди могут быть двух полов, — мужского либо женского. Само русское слово «пол» произошло от слова «половина», и до ХХ века люди были уверены, что существуют лишь два пола. Сегодня мы являемся свидетелями борьбы против этого утверждения: люди меняют пол, вступают в однополые браки, даже существует целое племя людей, которые считают себя двуполыми (не попеременно мужчиной и женщиной, а одновременно). В биологии есть определение живой материи, которое гласит: «Клетка — элементарная структурная и функциональная единица живого». В этом случае легко отделить живое от неживого: живое имеет в своей основе клетку, а неживое — атом. Не тут-то было; выяснилось, что вирусы и бактериофаги, которые явно принадлежат к живым существам, бесклеточны и размножаются делением, а не половым образом. То есть они относятся к промежуточной ступени между неживой материей и живой.

Наиболее показательным для моих рассуждений является современное определение света. С давних пор физики спорили о том, какова природа света: имеет ли он корпускулярную природу и распространяется прямолинейно отдельными порциями-корпускулами (Исаак Ньютон), или же распространяется волнами (Гук, Гюйгенс и др.). Спор продолжался более двухсот лет, пока в 1923 году Луи де Бройль не доказал, что свет имеет двойственную (дуалистическую) природу. По современным представлениям свет обладает волновыми свойствами и представляет собой электромагнитные волны, но одновременно является и потоком частиц — фотонов. В зависимости от светового диапазона проявляются в большей мере те или иные свойства. Обратите внимание: два абсолютно противоположных свойства совмещаются в одном явлении природы.

На заре ХХ века физики начали изучать микромир атомных и субатомных частиц. К своему изумлению они обнаружили, что он не подчиняется хорошо известным и проверенным законам механики. Жаркие споры привели к появлению квантовой механики, которая базировалась на утверждении, что микромир является неопределенным по самой своей сути и что он может быть описан лишь в вероятностных, приблизительных терминах (Шрёдингер, Гейзенберг и др.). В это же время появились теории Альберта Эйнштейна об относительности проявлений макромира. Сегодня мы по-разному описываем процессы, происходящие в трех сегментах природы: в мире мельчайших частиц, в мире космических масштабов и в нашем, так сказать, подлунном мире, на Земле.

Наконец, из конкретной повседневной практики. Человечество можно разделить на две группы: верующих в Бога (богов) и атеистов. Между ними происходят бесконечные споры, которые в ряде стран приобретают агрессивный характер. И в том, и в другом лагере есть люди, которые отказывают сторонникам противоположных взглядов в равных с ними правах, объявляя их «врагами народа». Они, мол, не патриоты, хотя живут и работают по законам страны, исправно платят налоги и служат в ее вооруженных силах. Эти споры, базирующиеся на принципе отрицания альтернативных взглядов и на двух непримиримых позициях, обычно ни к чему не приводят.

Предлагаемое решение — философия суперсимметрии

Я полагаю, что нынешний этап развития цивилизации требует более изощренного подхода к уже существующему научному способу изучения мира. Он должен стать более чувствительным к изыскам природы. Нельзя втискивать все природные и социальные явления в строго формальные рамки «черного» против «белого» и в лозунг «кто не с нами, тот против нас». Можно представить себе историю философии познания как прошедшую три этапа развития: первый этап — мифологический или религиозный, второй — метафизический и третий — первичный научный. За последние четыреста лет в результате активного научного натиска человечество добилось колоссальных успехов и во многом изменило условия существования людей.

Пришло, однако, время для перехода к следующему, более продвинутому научному подходу, который бы признал, что возможны отклонения от непременных дуалистических «да» против «нет», а третьего не дано. Приходится допускать правомерность существования третьего, а может быть, и четвертого варианта одного и того же, проявлять толерантность к несогласным с тобой и признать в некоторых исключительных случаях возможность совместного существования «правдивого» ↔ «ложного».

Этот четвертый период я хочу обосновать логикой «суперсимметрии». Термин этот уже применяется в физике высоких энергий и описывается в Википедии следующим образом: «Суперсимметрия, или симметрия Ферми-Бозе — гипотетическая симметрия, связывающая бозоны и фермионы в природе. Абстрактное преобразование суперсимметрии связывает бозонное и фермионное квантовые поля, так что они могут превращаться друг в друга.

‹…› Основная физическая модель современной физики высоких энергий — стандартная модель — не является суперсимметричной, но может быть расширена до суперсимметричной теории. ‹…› В любой реалистической суперсимметричной теории должен присутствовать сектор, нарушающий суперсимметрию. Наиболее естественным нарушением суперсимметрии является введение в модель так называемых мягких нарушающих членов. В настоящее время рассматриваются несколько вариантов нарушения суперсимметрии»[23].

Меня особенно привлекает та часть определения, которая касается связи физической суперсимметрии с действующей Стандартной моделью строения мира. Последняя не является суперсимметричной, но допускает введение дополнительных оттенков с помощью новых теорий.

Наивно полагать, что мы уже открыли все или даже большинство загадок природы. Каждый день приносит нам доказательства от обратного. Так сегодня я прочитал в газете заинтриговавший меня заголовок: «Обнаружено новое состояние материи. Ученые Колорадского университета в Боулдере (США) обнаружили новую фазу вещества, о которой было известно теоретически больше ста лет, но которую до сих пор не получали экспериментально. ‹…› Специалисты изучили свойства искусственной органической молекулы RM734, созданной группой британских ученых несколько лет назад. Это вещество демонстрировало обычную нематическую фазу при высокой температуре, однако, при низкой — начало демонстрировать аномальные характеристики. Это указывало на то, что молекулы в составе жидкого кристалла склонны упорядочиваться одинаковым образом, чего ученые никогда не видели раньше. ‹…› Нематические жидкие кристаллы сочетают в себе свойства жидкости и твердых кристаллов… (sic! — А.С.)»[24].

По моей модели в философии познания стандартный научный подход, который повсеместно принят сегодня, должен сочетаться с возможностью его расширения за счет допусков и альтернатив, которые природа нам постоянно открывает заново. Невозможно опираться только на жестко сформулированные логические принципы сегодняшнего дня; это приводит к конфликтам и недоразумениям. Новый подход еще предстоит сформулировать и уточнить как в философии познания (что является, по-моему, первостепенной задачей философов), так и в логике. Если говорить о логике, следует подчеркнуть, что уже существуют попытки создания «паранепротиворечивой логики»[25], развивающейся именно в том направлении, о котором было сказано выше. Могу сослаться также на свои работы по многофункциональной логике в знаковых системах, которую я строил на протяжении многих лет в упомянутом мною ключе[26].

Глава 5. Существующие классификации наук

Нет никакой возможности рассмотреть все когда-либо заявленные классификации наук; вкратце расскажу лишь о самых приметных из них.

Философы, обращавшиеся к этому вопросу, всегда начинали с теории Аристотеля (384–322 гг. до н. э.). Вот схема его классификации наук[27]:

Во-первых, на высшую ступень помещена логика, применяемая в любой науке. Затем идут все остальные науки, которые подразделяются на три группы. В высшую группу входят науки теоретические или созерцательные. Это — воплощение разума, возможное только у человека. Ниже следуют науки практические; этика, политика и экономика. В третью группу входят творческие науки, которые Аристотель называл еще поэтическими.

Отметим доминирующее положение логики и критерий разделения остальных наук. Этот критерий — источник наук (потребности разума либо жизненная практика).

Почти через две тысячи лет, на пороге Возрождения, появляется классификация Френсиса Бэкона: «Френсис Бэкон (1561–1626) был первым философом, поставившим перед собой задачу разработки научного метода на основе математического понимания природы. Бэконовская классификация наук, представлявшая альтернативу аристотелевской, долгое время признавалась основополагающей многими европейскими учеными и философами. Разделение всех наук на исторические, поэтические и философские определяется у Бэкона психологическим критерием. Так, история — это знание, опирающееся на память; она делится на естественную историю, описывающую явления природы (включая чудеса и всевозможные отклонения), и гражданскую. Поэзия основана на воображении. В основе философии — рассудок. Она делится на естественную философию, божественную философию (естественную теологию) и человеческую философию, изучающую мораль и общественные явления). В естественной философии Бэкон выделяет теоретическую часть (исследование причин, причем предпочтение отдается материальным и действующим причинам перед формальными и целевыми), и практическую („естественная магия“) части. Как натурфилософ Бэкон симпатизировал атомистической традиции древних греков, однако полностью к ней не присоединялся»[28].

Огюст Конт, на которого я ссылался выше, представляет классификацию наук, основанную на дидактическом принципе. Конт полагает, что науки следует располагать «согласно их последовательной зависимости так, чтобы каждая (наука. — А.С.), опираясь на предыдущую, подготовляла следующую, что предписывает располагать их сообразно ходу их действительного развития, переходя всегда от более древних к более новым. ‹…› Таким образом, мы постепенно приходим к открытию неизменной иерархии — одновременно исторической и догматической, одинаково научной и логической — шести основных наук: математики, астрономии, физики, химии, биологии и социологии…». Они расположены в соответствии с принципом «убывания простоты». В этой последовательности Конт стремится выделить социальные науки, которые в его время еще не были определены как принадлежащие к отдельной отрасли наук, — он считается основателем современной социологии.

«Ведущие представители Баденской школы неокантианства (В. Виндельбандт, 1898–1915; Г. Риккерт, 1863–1936) и философии жизни (В. Дильтей, 1833–1911; Ф. Ницше, 1844–1900; О. Шпенглер, 1880–1936) едины во мнении о реальности двух несводимых друг к другу типов научного знания, — наук о природе и наук о культуре, о существенном различии и даже противоположности их методов. Философия жизни в лице В. Дильтея развила убедительную аргументацию в пользу вывода о самостоятельности предмета и метода гуманитарных наук, или „наук о духе“ по отношению к естествознанию. В отличие от естествознания, акцентирующего внимание на изучении общего в природе, гуманитарные науки ориентированы целями исследования индивидуальных проявлений жизни. Этим обусловлено и различие их методов: науки о природе опираются на методы объяснения, а гуманитарные, — на методы понимания. Понимание рассматривается как непосредственное постижение проявлений жизни в их индивидуальности и целостности, что достигается посредством воссоздания внутреннего мира творца соответствующих исторически конкретных проявлений жизни в органической связи с реконструкцией социокультурного контекста духовного творчества»[29].

«Любопытен опыт классификации наук академика В. И. Вернадского (1863–1945). В центре его естественнонаучных и философских интересов находилась разработка целостного учения о биосфере — живом веществе, организующем земную оболочку, — и эволюции биосферы в ноосферу. Поэтому в основу своей классификации он положил характер наук. В зависимости от характера изучаемых объектов он выделял два типа наук:

1. Науки, охватывающие всю реальность, — планету, биосферу, космос.

2. Науки, относящиеся к земному шару.

В этой системе знаний особое место он уделил логике: она охватывает все области наук- и гуманитарные, и естественно-математические»[30].

Уже в наше время (60-е годы ХХ века) Б. М. Кедров представил свою классификацию наук, основанную на достаточно убедительном распределении всего поля человеческих знаний на отдельные несовпадающие предметы исследований. Вот его система, представленная четырьмя отраслями уже открытых людьми знаний:

1. Философские науки: диалектика и логика.

2. Математические науки: математическая логика, математика и кибернетика.

3. Естественные и технические науки: механика (включая прикладную механику и космонавтику); астрономия и астрофизика (включая техническую физику); физика (включая физическую химию и химическую физику); химия и геохимия; геология; география; биохимия; биология (включая медицинские и сельскохозяйственные науки); физиология человека; антропология.

4. Социальные науки:

а) история; археология; этнография; экономическая география; социально-экономическая статистика.

б) науки о базисе и надстройке; политическая экономия; науки о государстве и праве; история искусств и искусствоведение.

в) языкознание; психология; педагогические науки; науки об отдельных формах общественного сознания[31].

Глава 6. Классификация наук с учетом семиотических соображений

Несколько предварительных замечаний

Проблема классификации наук — одна из самых популярных у философов[32], но каждый из них подходит к этой проблеме с тех позиций, которых он придерживается в выдвигаемой им теории познания. Из всех разработок темы, которые мне попадались, наиболее близкой моим взглядам выглядит классификация Огюста Конта (1798–1857), создателя философии позитивизма. Он представлял историю познания как прошедшую к его времени три последовательные ступени: теологическую, метафизическую и позитивную (построенную на конкретных наблюдениях). В зависимости от того, насколько в той или иной науке присутствуют элементы позитивизма, он располагал ее среди других наук. Например, социология (Конт считается ее основоположником), в которую входит группа наук о человеке и обществе, только-только появилась, потому что, по его мнению, законы общественной жизни труднее всего сформулировать из-за разброса мнений. Законы же природы, которые легче поддаются практической верификации, зародились значительно раньше. Внутри этих групп распределение наук подчиняется у Конта принципу «от легкого к сложному и трудному», когда более легкое не только предшествует, но и подготавливает его[33].

Я решил следовать сложившейся традиции и, обнародовав собственную версию теории познания, захотел внести свою лепту и в проблему классификации наук, посвятив ей книгу, которую вы читаете. В основу классификации наук я положил несколько принципов:

А). Во-первых, я выделяю из всего корпуса знаний шесть наук (философию, логику, семиотику, лингвистику, математику и информатику), которые проникают во все области знания и участвуют в их оформлении и развитии.

Б). Все остальные науки я подразделяю на два типа — точные и неточные, которые определяются составляющими их знаками (в основном, точные науки возникают на базе математических построений, а неточные — используют все остальные знаковые системы).

В). Дополнительным семиотическим критерием служит то соображение, что каждая наука и даже специфическое занятие (например, не научная, но практически оправданная деятельность) имеют свою особую парадигму, заполненную свойственным только данной науке содержанием. Поэтому все слагаемые парадигмы, показанные во второй главе, будут отличаться от парадигм иных наук своей специфической направленностью.

Содержание этих трех постулатов я попытаюсь разъяснить ниже, однако следует иметь в виду, что я рассматриваю сегодняшнее состояние наук. Ретроспективная картина научного знания постоянно изменяется; изменялись и взгляды на сотрудничество базисных наук с другими науками, а также на их взаимодействие между собой.

Шесть базисных наук — философия, логика, семиотика, языки, математика и информатика

В начале пути философия занимала ведущее место среди иных наук. Более того, в Древней Греции философия являлась как бы эквивалентом науки вообще, а отдельные разрозненные попытки специализированного знания считались ее ответвлениями. Но так было не всегда; уже к началу нашей эры некоторые науки стали вполне самостоятельными и развивались по своим собственным законам. К ним относились медицина, логика и геометрия; из них логика и геометрия греческого происхождения сохранились в своей основе до нашего времени в их первоначальном виде. Как я писал в первой главе книги, философия постепенно сдавала позиции набиравшим силы различным отраслям знания. В настоящее время она имеет две ипостаси — философия существует как самостоятельная наука, с одной стороны, и как приложение к иным наукам — с другой. В последнем случае философия обсуждает место каждой науки в общем собрании наук и предсказывает их предстоящее развитие. Это касается тех областей знания, которые не могут быть выведены только путем анализа конкретной науки и поэтому требуют философского вмешательства.

Что же общего у шести наук, которые я объединил выше?

Они касаются различных сторон любого знания, независимо от того, какие стороны бытия изучает та или иная наука. Все остальные науки специализированы и отличаются как раз тем, что изучают происходящее в онтологии или в семиотике внутри четко обозначенных границ. Когда в высших учебных заведениях начинают читать какой-либо курс, его пытаются отличить от всех иных областей знания, особенно от тех, которые в какой-то мере с ним сотрудничают и соприкасаются. Я вспоминаю лекции по праву в юридическом институте, где я учился. В курсе истории государства и права явственно звучали мотивы, отделяющие право от морали и нравственных устремлений человечества. Мораль покоится на субъективных моральных оценках тех или иных действий, но лишь те нравственные устои, которые получают оформление в виде законов или подзаконных актов, становятся предметом изучения в юриспруденции и используются в правовой практике.

Именно поэтому я отделил шесть упомянутых наук от всех прочих, которые я предлагаю распределить по двум категориям.

Точные науки vs неточные

Деление наук на точные и неточные частично соответствует существующему делению знания на науки о природе и науки об обществе. Как я писал выше, точные науки оформляются в виде законов природы, которые в идеале можно выразить в математических символах, а социальные законы выражаются языковыми описаниями с небольшими вкраплениями математического характера.

Основное различие этих двух классов наук заключается в их различном происхождении. Науки о природе возникают из необходимости изучать факты онтологической реальности, которые появились намного раньше, чем homo sapiens. Материальный мир, растительность и животный мир без человека существовали по законам, сложившимся независимо от его вмешательства. Поэтому они и называются законами природы. Они нами не изобретаются, а открываются. Открыв законы природы, люди к ним приспосабливаются и зачастую могут повлиять на то или иное событие, но кардинально изменить законы природы они не в состоянии.

Принципиально иное происхождение и содержание имеют законы человеческого общежития. Они, безусловно, связаны с жизнью разумных человеческих существ и имеют своей целью сделать ее более целесообразной, мудрой и здоровой. Все законы такого порядка создаются самими людьми, поэтому они поддаются изменениям, как в целом, так и в деталях. Хотя изменение общественных установлений тоже связано с препятствиями, но не с такими, как законы природы, которые более устойчивы и постоянны. Напротив, законы общественной жизни постоянно обсуждаются и изменяются, потому что разные люди по-разному к ним относятся с точки зрения воспринятого ими мировоззрения.

Не буду подробно рассматривать вопрос о распределении конкретных наук по упомянутым двум категориям, так как есть науки, которые можно четко отнести к тому или иному классу, а есть науки, которые совмещают в себе характеристики обоих подходов. Кроме того, есть науки, посвятившие себя обслуживанию обеих рассматриваемых категорий. К ним относятся, прежде всего, лингвистика и математика. Они предлагают свои услуги любой научной проблеме: языки призваны объяснять своими средствами все на свете — любой научный и даже не научный феномен, математика определяет количественные отношения в любых вещах и событиях, кроме тех вещей-событий, которые не требуют количественной оценки.

Недавно возникшая информатика тоже выделилась в науку, которая обслуживает всё и вся, но в отличие от языков и математики она служит материальной базой для быстрого анализа и распространения знаний с помощью компьютеров и других электронных устройств. В информатике центр тяжести смещается на создание механических приспособлений для ускоренного и более точного процесса познания. Это как бы всеобъемлющее хранилище знаний, где они собираются, классифицируются, обрабатываются и поступают в распоряжение любого индивидуума.

Что касается бесспорной принадлежности тех или иных вещей-событий к сложившимся наукам, то, например, физика, химия, биология и география относятся по моей классификации к точным наукам, а социология, обществоведение и правоведение — к наукам социального плана. Приведу несколько примеров принадлежности конкретных наук к той или другой категории.

Люди всегда хотели знать причины и содержание того, с чем они сталкиваются в жизненной практике. Собственно говоря, именно стремление к знаниям отличает разумного человека от остальных живых существ, кроме самых развитых из них. А тяга к знаниям как таковым, даже без их практической направленности, свойственна только человеку. Создание любой науки объясняется не только ее практической ценностью, но и проявляющимся у человека интересом к самому процессу познания, привлекающему своей неожиданностью и эффектом рождения в мыслях чего-то такого, чего раньше не было. Творческий человек испытывает при этом ни с чем не сравнимое удовлетворение.

На начальной стадии познания люди остановились на самом простом объяснении мира и его явлений. Они верили, что существует внешняя сила, которая сотворила мир и управляет всем происходящим. Так возникла вера в бога (богов), создавшего всё, что есть на Земле. Наши пращуры были сплошь религиозны. Не было племени, которое бы не создало собственной религиозной картины мироздания. Многобожие постепенно сменилось у некоторых народов верой в одного всесильного бога; монотеистические религии крепли и находили всё больше последователей, пока не возник атеизм, а с ним и убеждение, что следует искать естественные причины вещей-событий. Каждая из них имеет свои собственные корни, свои законы становления, развития и завершения. Их-то и надо изучать, находить и обращать в свою пользу.

Только тогда, когда мы сменили парадигму познания с религиозной на научную, появились подлинные науки, современные школы и университеты. Пользуясь научным подходом, который ничего не принимает на веру, но ищет в реальных событиях их собственные причины и следствия, человечество начало по-настоящему изучать природу и общественные отношения. И на этом пути оно добилось потрясающих успехов. За несколько веков, начиная с периода Возрождения, и после него, мы успели узнать очень многое, построили совершенно новую среду обитания и во многом изменили самих себя. Время между первыми проблесками рационального подхода к познанию (Древняя Греция) и его все ускоряющимися сегодня темпами развития также не пропало даром. Оно было потрачено на собирание фактов, опираясь на которые, мы смогли впоследствии делать правильные обобщения и выводы. Вот некоторые примеры развития ряда наук, доказывающие мои соображения.

Новации в «точных науках» vs новации в науках социального плана

Основное различие этих двух классов наук заключается в их различном происхождении. Науки о природе возникают из необходимости изучать факты онтологической реальности. Принципиально иное происхождение и содержание имеют законы человеческого общежития, текучие и аморфные по своим формулировкам. Они постоянно дебатируются и подвергаются нападкам, поскольку люди так различны в своих подходах и мировоззрении.

Законы природы, со своей стороны, тяготеют к четким формулам (обычно математического характера) либо к недвусмысленным объяснениям, в то время как объяснения законов человеческих установлений приблизительны и недолговечны. Во многих случаях они не только не отражают объективной реальности для оправдания своего существования, но носят субъективный и принудительный характер.

Иллюстрации развития некоторых «точных наук»

Родоначальницей современной химии была «алхимия». Принято считать, что алхимия зародилась в Древнем Египте и там же получила свое наименование. Она еще не выделялась в самостоятельную область знаний, а просто включалась в священные занятия жрецов. Алхимия обрела и своего божественного покровителя: в Египте им стал бог Тот (в Древней Греции — Гермес). Основным предметом изучения алхимии тогда стали металлы — их добыча и способы очистки от руд (литье). Появилась первая терминология, причем названия семи известных тогда металлов привязывались к небесным телам, которые являлись как бы их божественными покровителями: серебро называлось так же как Луна; золото — как Солнце; медь взяла имя Венеры; ртуть — Меркурия и т. д. Некоторые из этих названий сохранились до сих пор с соответствующей фонетической транскрипцией в разных языках.

Тогда же была сформулирована основная цель алхимических преобразований — ею стала трансмутация одного химического элемента в другой. Имелось в виду получение из недорогих металлов золота или серебра. Эта задача сохранялась веками, но стала особенно популярной в средние века. Сотни алхимиков трудились не покладая рук в поисках философского камня, но успеха не добились, да и не могли добиться на той теоретической основе, которой располагала тогдашняя наука. Только когда химики отказались от всевозможных религиозных объяснений своего ремесла и обратились к лабораторным опытам и количественным расчетам (первым в этом отношении отличился Лавуазье, живший в 1743–1794 гг.), они смогли, наконец, добиться трансмутации одного вещества в другое, в том числе и в золото. Но для этого пришлось пройти период «первоначального накопления» знаний, который продолжался чуть ли не две тысячи лет.

На примере физики, которая работает на центральных направлениях объяснения бытия (пространство, время, причинность, детерминизм и пр.), можно показать, как прежний религиозный подход к познанию постепенно сдавал свои позиции. В начале пути все великие умы, создававшие науку (Кеплер, Ньютон, Галилей, Коперник и др.), были глубоко верующими людьми и пытались примирить свои открытия с Божьим промыслом. Иоганн Кеплер, например, считал, что Бог был великим математиком и создавал мир по геометрическим лекалам. Исаак Ньютон, наряду с формулировкой законов классической механики, написал множество богословских трудов. История Галилея и его расхождений с церковными авторитетами достаточно хорошо известна, что не помешало ему оставаться до конца жизни верующим человеком. Он считал, что теологические толкования и научные объяснения затрагивают различные сферы действительности, и к ним, соответственно, надо относиться по-разному. Николай Коперник имел степень доктора богословия, а в конце жизни занимал высокий пост в церковной иерархии (был епископом) и исполнял свою должность, что не помешало ему кардинально изменить картину мироздания.

Вообще, взаимоотношения веры и науки (в нынешнем понимании этого слова) нельзя упрощенно представлять в виде непримиримой оппозиции. Еще и в наш просвещенный век, когда бóльшая часть образованных людей перекочевала в лагерь атеизма, многие из них остаются верующими и соблюдают в быту религиозные предписания. С другой стороны, большинство верующих в практической жизни не колеблясь пользуется плодами просвещения, никак не сочетающимися с основами их вероучений. Так, верующие биологи, приходя на работу, трудятся над доказательствами эволюции живых существ, а после работы отправляются в церковь или синагогу и искренне повторяют там тексты, объясняющие жизнь Божьим провидением. Они отдают своих чад в школы и настаивают на их чисто светском образовании; а когда те заболевают, то идут к врачу, а не к священнику. Принципиальных отрицателей современных основ становится все меньше и меньше, хотя они еще не перевелись. Большинство же, зачастую даже не признаваясь себе в этом, преспокойно совмещает веру с современным образом жизни.

По-видимому, прав был Галилей, когда писал, что вера и научное объяснение происходящего относятся к разным сферам человеческого бытия: вера находит себе прибежище в нравственных устоях человеческого поведения, а научный подход к познанию — в разуме и логическом мышлении. Пока знания пребывали в зачаточном состоянии, вера принимала на себя заботу о мировоззрении людей, в том числе и в объяснениях объективной действительности — в онтологии и в семиотической реальности. По мере увеличения количества приобретаемых людьми знаний и улучшения его качества люди мало-помалу освобождались от абсолютного примата веры и привыкали опираться на подлинные данные об окружающей обстановке и о себе самих. Некоторые открыто проповедуют вышеуказанный дуализм, а у некоторых это происходит подсознательно.

Создание законов социального плана

Если законы природы открываются в результате наших исследований, то законы общественной жизни устанавливаются в связи с исторической обстановкой и зрелостью отношений между людьми в том или ином человеческом сообществе. Чаще всего эти законы устанавливаются в государственных масштабах, но к ним можно отнести и правила поведения в сравнительно больших и даже малых добровольных объединениях: религиозные установления, профессиональную этику, нормы поведения в различных кланах или в группах по интересам. Всех их объединяет одна черта — они, в отличие от законов природы, имеют обязательный статус для ограниченного числа людей, составляющих определенное сообщество, в то время как законы природы одинаково касаются всех без исключения людей на планете. В то время как законы природы объективны, законы общественной жизни в значительной степени субъективны, что позволяет отдельным лицам, управляющих данным сообществом, захватывать господствующие в нем позиции и фактически использовать себе на пользу существующие правила.

Мы являемся свидетелями множества таких случаев, когда группа людей прибирала к рукам различные общественные движения и, прикрываясь прогрессивными лозунгами, фактически устанавливала в них ничем не ограниченную собственную диктатуру. Самыми яркими примерами этому в ХХ столетии были коммунистические и фашистские диктатуры, приведшие к неисчислимым бедам. Сами по себе лозунги коммунистов и фашистов казались справедливыми и прогрессивными, но они служили лишь для маскировки подлинных целей и действий лидеров, державших в узде и бесправии подчиненное им население.

Меня, однако, больше интересуют законы научных дисциплин, которые претендуют на объективное изучение общественных явлений, — являются ли они научными в подлинном смысле слова или же просто констатируют имеющиеся факты и подают их описание как науку? Думается, что к таким описаниям следует относиться как к науке, хотя и особого сорта, — она повсеместно не «точная». Если в науках о природе мы все время увеличиваем полноту уже изученного материала, предполагая, что он точен и применим в уже установленных рамках, то в отношении общественных наук мы не можем этого сказать ни на какой стадии их зрелости. Закон Ома об определении силы тока в электрических сетях по мере развития техники тоже постоянно совершенствуется, но в той части, где он уже применим, мы не сомневаемся в его справедливости, и он удостоверяет это в каждом практическом применении. В то же время, законы юриспруденции могут в любой момент быть объявлены недействительными и изменены частично либо целиком в пользу правящей в данный момент власти. Поэтому описание существующего положения в науках такого плана всегда оказывается приблизительным, и это следует иметь в виду ученым, предлагающим рекомендации к их применению.

Различие между «точными» и «неточными» науками можно легко проследить по результатам проводимых в них исследований. Если в «точных» науках результат обычно выражается в виде математической формулы или в недвусмысленных словесных указаниях, то для «неточных» наук он оформляется как вероятностная математическая или вербальная величина. Тот же закон Ома легко применим во всех случаях, связанных с созданием или починкой электрических приспособлений. Достав небольшой прибор, который замеряет силу тока, мы по нему определяем, где произошел сбой и что нам надо по этому поводу предпринять. Принципиально иной подход принят в приблизительных науках; там следует заранее предусмотреть повторные корректирующие процедуры, как, например, в юриспруденции, где законом предусматриваются суды апелляционного рассмотрения или рассмотрение дел по вновь открывшимся обстоятельствам. При опросах общественного мнения всегда указываются границы вероятностной ошибки, но и в этом случае прогнозы аналитиков во многих опросах зачастую не подтверждаются на практике.

Есть еще один важный нюанс, по которому можно определить, насколько надежны изыскания в той или иной науке. Это — возможность передать некоторые действия людей машине либо иному механическому приспособлению. Только в точных науках такая передача возможна в полной мере, а в неточных приходится учитывать вероятностные результаты. Сегодня этот вопрос особенно актуален в ходе развертывающегося буквально на наших глазах прогресса в информационных технологиях и в быстро развивающейся роботике.

Следует указать, что внедрение технологий возможно и там, и там; проблема заключает в степени вмешательства машин в процесс применения результатов исследований. В точных науках мы не колеблясь передаем машине сложные, но отчетливо сформулированные результаты; в неточных же — всегда предусматривается распределение труда между людьми и техникой. Так, в садоводстве и огородничестве сегодня принято снабжать датчиками каждое отдельное растение. Они замеряют подачу питания, необходимого для нормального роста растения, автоматически передают свои замеры в подающую продукты питания сеть, которая опять же автоматически включается в работу, если это необходимо. Вмешательство человека проявляется лишь в том, что он время от времени проверяет ход происходящего.

В медицинской практике сегодня компьютеру доверяется проводить анализы работы того или иного органа тела. Получаемые результаты поступают на стол эксперту в виде графиков и описаний; специалист производит свой анализ и дает на этом основании рекомендации о лечении выявленных отклонений. Возможно, что в будущем машины сами будут определять способы и средства лечения выявленных заболеваний, но пока мы до этого еще не доросли.

Есть еще один критерий определения «точности» ↔ «неточности» той или иной науки: это — содержание базисного знака (таксона), на который опирается конкретная наука. Обратимся к пирамиде, которую я обычно демонстрирую при классификации семиотических конструкций, и посмотрим на таксоны, представляющие базисные значки различных типов систем. Естественные знаки хотя и выделяют значение своих изображаемых, но при этом нам предстоит выделить их из целого комплекса сопутствующих явлений. Изучая следы, охотник должен понять и учесть все прочие знаки цельной и еще неразделенной картины, — а это непросто.

На следующей ступеньке образных знаков мы уже можем выделить отдельный знак, появляющийся сам по себе, — допустим, отдельную статую. Однако, в большинстве случаев этот знак остается для нас непонятным, пока мы не дадим ему какого-то объяснения, — словесного либо иного. Слово, являющееся базисным знаком языковых систем, более автономно по своему содержанию, нежели естественный или образный знак. И все же его значение приходится дополнительно определять, пользуясь как средствами самого языка, так и данными, заимствованными из внесистемной действительности. Еще более самостоятельным смыслом обладают знаки из систем записи: этот смысл заключается в бинарном соответствии между знаком и его обозначаемым: знак на письме, например, должен быть сопоставлен только с тем звуком устной речи, который он призван изображать.

Наконец, значки формализованных систем приобретают вполне законченный и легко определяемый смысл. Три стула значат именно три, а не четыре и не два предмета, — здесь невозможно ошибиться. Если надо определить количество более точно, то у нас есть все возможности сделать это (дроби разной степени точности или иные промежуточные значения). Есть и неисчисляемые объекты, но тогда уже не приходится обращаться к помощи математики, и она откровенно об этом заявляет. Зато, когда применяется математика, мы приходим к абсолютно однозначным результатам, и поэтому можем передать математические вычисления машине — она это делает лучше и быстрее нас. Для неточных наук применяются еще и процедуры добавочной верификации полученных первоначально результатов. Так в юриспруденции предусмотрены дополнительно к суду первой инстанции суды для обжалования, а в социологии — повторные опросы для уточнения первичных данных.

Основным источником неточности знания в ряде наук можно считать человеческий фактор. Все науки, касающиеся поведения людей, на сегодняшний день можно определить, как неточные. Социальное поведение отдельных личностей очень трудно свести к общему знаменателю; наши взгляды складываются из множества не поддающихся наблюдению и распознанию источников. Поэтому группа наук, возглавляемая социологией, возникла совсем недавно, в XIX столетии. Зачинателем социологии справедливо считается Огюст Конт. В наши дни она расцвела в целую плеяду наук, пользующихся все возрастающей репутацией. Не трудно разглядеть в ней и пути развития, которые ведут к изучению неоднозначно определяемых явлений и к стремлению их упорядочить и формализовать.

Особого внимания заслуживает проблема нравственной составляющей получения нового знания. Я хотел осветить ее в этом разделе, но решил отложить для специального, более глубокого обсуждения. Ниже я попытаюсь продемонстрировать, как мои умозаключения находят подтверждение в некоторых науках неточного плана (см. главу 13).

Юриспруденция как приблизительная наука

Выше мною была упомянута юриспруденция, очень уважаемая наука, которую я все же отношу к «приблизительным областям знания». Увы, но именно по этой причине требуется так много судебных инстанций, каждая из которых занимается вновь и вновь проверкой первичного судебного разбирательства — как по существу событий, так и по поводу их истолкования («квалификации» по юридической терминологии). Тем не менее, довольно часто после того, как приговор или решение вступают в законную силу, обнаруживается, что произошла судебная ошибка. Происходит это в значительной мере потому, что мы имеем дело с человеческими поступками, с их неустойчивостью и сомнениями. А, во-вторых, потому, что человеческие взгляды, на основании которых принимается тот либо иной законодательный акт, часто меняются. Они строятся на очень непостоянной основе; основа трансформируется — и наши убеждения изменяются.

Почему же тогда я отношу юриспруденцию к науке? Потому что она реализует очень важное человеческое стремление — стремление к справедливой организации общественных учреждений и достойного взаимоотношения между людьми. На протяжении всей истории развития цивилизации стремление к справедливости просматривается очень отчетливо; именно несправедливость и издевательства приводили к восстаниям, волнениям и мятежам. В результате в нашем сознании сегодня господствуют представления о том, что споры следует решать по закону, что законы обязательны для всех и что наказания надо мало-помалу делать не столь жестокими, какими они когда-то были. Поэтому же право встало в один ряд с исполнительной и законодательной ветвями власти; в цивилизованных странах оно абсолютно независимо и разрешает такие проблемы, которые не по зубам двум остальным ветвям управления. Можно сказать, что мы гонимся за фантомом, которым нам никогда не овладеть до конца, но само стремление к поимке которого стоит того, чтобы мы относились к нему как к необходимой и почтенной деятельности.

Законотворческая инициатива была известна в разных цивилизациях очень давно, но подлинно современной она становится лишь во втором тысячелетии по григорианскому календарю. Теоретические основы различных правовых институций (уголовного, гражданского, административного права и пр.) появились и утвердились сравнительно недавно, — начиная с периода Возрождения. Можно упомянуть две вехи в их создании: для уголовного права — книгу Чезаре Беккариа Бонезана (1764 год)[34], а для гражданского — Кодекс Наполеона (1804)[35]. На сегодняшний день в большинстве стран мира построена современная система юриспруденции с ориентацией на атрибуты развитой цивилизации: независимость правовых институтов, признание их равноправными с другими ветвями власти, равенство всех людей перед законом и их ответственность за совершенные ими деяния. Однако по существу дела правовые нормы нельзя себе представить в завершенном виде, как это происходит с достижениями точных наук. Они по самому своему характеру приблизительны и открыты для происходящих в обществе изменений: к возникновению новых законов и отказу от прежних отработанных норм права. В этом проявляется их имманентное свойство, поскольку они принадлежат процессу регулирования общественной жизни, а это неизбежно ведет к неточности науки.

Археология как пример приблизительной науки

Археология представляет собой еще один пример приблизительной науки, хотя ее «приблизительность» имеет иные корни, чем у юриспруденции. В случае с юриспруденцией это — новые повороты социальной жизни; в случае с археологией — это утеря конкретных фактов, необходимых для атрибуции находок, которые, увы, уже невозможно получить по истечении определенного промежутка времени. Поэтому археологи в каждом случае находки неординарных артефактов лихорадочно ищут объяснения для каждого из них. Они обращаются для этого к письменным источникам, где упоминаются вещи, похожие на найденных в раскопах. Они анализируют материал, из которого сделан объект изучения и сравнивают его со сведениями о появлении таких же материалов в разных частях земного шара. Они анализируют легенды, которые касаются мест нахождения артефактов, как это происходит с Междуречьем, Святой землей (Палестиной) или территориями татаро-монгольских завоеваний. Скажем, находки на территории современного Израиля обязательно сверяются с упоминаниями о них в Священном Писании и, если такие упоминания обнаруживаются, то они служат для объяснения происхождения и смысла новых открытий.

Очевидно, что такого рода объяснения не могут считаться окончательными. Они, как переменные знаки х, у или z в алгебраических построениях, требуют замены на более конкретные обозначения. Такие обозначения время от времени появляются и корректируют прежние знания о данном артефакте, что является основным правилом археологии как науки. То же самое можно сказать еще о некоторых науках, уходящих в седую старину: герменевтике, геральдике, ономастике (науке о происхождении имен), истории литературы и даже об истории вообще. Несмотря на несовершенство получаемых сведений о том или ином историческом факте, история и все ее ответвления являются почитаемыми науками, так как человек — разумное существо — хочет знать, «откуда он и куда идет».

Мировоззренческие науки

Наконец, несколько слов о человеческих взглядах на жизнь и на достойное в ней место каждого из нас. Они составляют содержание некоторых очень значимых наук, которые, однако, тоже можно обозначить как приблизительные. К ним относятся культурология, статистика в ее социальных аппликациях, этика и их ответвления. Все они базируются на такой неустойчивой платформе как человеческое мировоззрение, зависящее от воздействия семьи, школы и улицы в самом широком значении этого слова. Эти влияния настолько разнообразны и непостоянны, что их невозможно свести к единому знаменателю. Поэтому и науки, их изучающие, не могут похвастаться устойчивыми и четко формулируемыми выводами.

Возьмем в качестве примера статистику, которая, казалось бы, опирается на цифры; тем не менее, в той ее части, которая касается опросов общественного мнения, она постоянно попадает впросак[36]. Поэтому в каждой выборке общественного мнения предусматривается процент возможного отклонения от полученного результата. Еще меньше можно полагаться на исследования эстетических предпочтений в любом виде искусства, будь то литературоведение, архитектура, скульптура или обзорная статья о выставке живописных работ. Более того, в изобразительных искусствах и литературе преобладает мнение о том, что они подчиняются исключительно воле своих создателей и противятся какому-либо упорядочению и общественному приговору.

Граф базисных систем в конкретном воплощении

Как я уже писал, к базисным системам относятся философия, логика, семиотика, языкознание, математика и информатика. Они приложимы к любому научному направлению, но граф этих дисциплин, их совместное существование в границах специфической науки, каждый раз изменяется. В поэтике, например, превалируют словесные формулировки; там решающее слово принадлежит интонации и законам отдельных поэтических жанров, а ее общее философское оправдание замыкается на обращении стихов к разуму и к чувствам одновременно. В архитектуре апеллируют к эстетике, не забывая, однако, о ее функциональной составляющей, что влечет за собой привлечение математических расчетов и т. д.

Подробнее следует остановиться на филологии и математике, которые, по-видимому, являются самими важными семиотическими системами. Мы начинаем их систематическое изучение в первом классе школы и продолжаем таковое до последнего класса. Их основное назначение — в случае надобности обслуживать все остальные знаковые системы. При этом они применяют абсолютно разные способы обработки систем, которых обслуживают.

Языковые знаковые системы

По моей классификации знаковых систем языки расположены в самой середине иерархии знаков, так что заряд их абстрактности позволяет им поднимать все остальные менее абстрактные системы до своего уровня и, наоборот, уменьшать степень абстрактности систем, находящихся над ними. Если, например, они объясняют скульптуру или рисунок, то это существенно помогает нам их понять в словесном выражении. Если же они анализируют физическую формулу или химическое уравнение, то последние опять же в словесной интерпретации теряют свою таинственность, внятную лишь специалистам, и они откладываются в нашем сознании. Так это фактически и происходит на практике: в школах, в музеях, в печатных трудах и пр.

Языки появились при зарождении цивилизации, да и сама цивилизация смогла появиться только в результате изобретения языков. Мы не знаем ни одного народа или племени, на какой бы стадии развития они ни стояли, которые бы не изобрели своего языка. Первоначально языки имели весьма жалкий вид (если судить о них с наших продвинутых позиций), но потом они становились все более зрелыми, чтобы удовлетворить возрастающий потенциал человеческого знания. К настоящему времени многие языки достигли вершины своих возможностей, но они продолжают развиваться и не только потому, что меняется наш мир, а это побуждает нас изменять язык. Языки потенциально обладают такими возможностями объяснить мир и приспособиться к нему, которые нам просто не были нужны на ранних стадиях развития. Зато потом, когда люди становятся все более образованными, языки открывают им все новые грани, о которых люди первоначально даже не задумывались.

На сегодняшней стадии цивилизации мы наблюдаем стремительную трансформацию существующих языков. Еще несколько десятилетий тому назад в них не было терминологии, отражающей происходящую в мире информационную революцию. Сегодня только компьютерные словари включают несколько тысяч терминов, требующихся для работы с компьютерами и иными информационными технологиями. Все живые языки участвуют в этой лингвистической перестройке. Но этого оказывается мало, — понадобился один язык для всех, чтобы обеспечить коммуникацию между людьми разных стран мира. Им стал английский язык, являющийся обязательным предметом изучения в школах по всему земному шару. Трудно представить себе образованного человека сегодняшнего дня, не знающего английского. Всего тридцать-сорок лет назад это было обычным делом.

Обратитесь к любой подробной грамматике — она прежде всего рассказывает о частях речи. Каждая часть речи распределяет принадлежащие к ней слова по различным категориям, присваивая им парадигму, согласно которой они изменяются. В современной грамматике этому правилу не подчиняются частицы и междометия. Они определяются как слова, не представляющие частей речи, поскольку они не изменяются и им не нужна парадигма. У них есть только одна неизменная форма, которая, разумеется, наделена значением, но не грамматическим, а вынесенным частично или исключительно за пределы языка. Частицы лишь приблизительно отвечают этому условию. Если они используются для словообразования, то они наполовину слова, наполовину смысловые добавки для других слов. Если же они «первообразны» (довольно нелепый лингвистический термин), то «за некоторыми исключениями в современном языке не имеют словообразовательных связей и формальных соотношений со словами других классов» («вишь», «дескать», «небось» и др.)[37].

Междометия совсем не связаны с грамматическими установками языка и существуют как бы сами по себе, выражая исключительно эмоциональные позывы говорящего. «Междометия — это класс неизменяемых слов, служащих для выражения эмоциональных и волевых реакций на окружающую действительность: ах, ух, эй, ну, ура!»[38]. Именно за счет таких приспособлений к уже принятым в ней правилам развивается любая знаковая система. Ее правила сами по себе обременены массой исключений, но в ней еще возникают целые классы знаков, не подчиняющиеся общим требованиям, и появляются они только потому, что к имеющемуся каноническому ресурсу подключаются добавки, нужные для выполнения неординарных задач, встающих пред системой на продвинутой стадии ее развития. Мы это видели на примере картогра.

Несколько слов о «паралингвистических» добавках к языку. Имеются в виду жесты, позы, мимика, ораторские приемы и другие невербальные средства, которые помогают говорящему высказать свою мысль. Это очень важная слагаемая речи, помогающая донести до слушателей смысл и содержание высказываний. Паралингвистика оперирует не словами, но она совершенно необходима для воздействия не только на разум и логику слушателя, но и на его эмоции и расположение. Паралингвистика, используя невербальные средства, входит в лингвистику и изучается лингвистами, так как она неотделима от языка.

Для иллюстрации важности паралингвистики я часто в своих работах привожу такой диалог:

Лектор: «Отрицание противоположно утверждению, но двойное отрицание приводит к положительному выводу. Оно уже не воспринимается как отрицание».

Из задних рядов: «Да, конечно!».

Попробуйте произнести это так, чтобы парировать утверждение лектора. Это вполне возможно сделать при использовании соответствующей интонации.

Математические системы и их роль в развитии человеческой цивилизации

Математические системы знаков представляют собой самые сложные и абстрактные семиотические построения. Они настолько абстрактны, что доступны далеко не всем людям. Поэтому их приходится объяснять с помощью более легких для понимания систем, главным образом — языковых. Они используют столь абстрактные по своей природе знаки, что мы можем работать с ними, не обращаясь непосредственно к конкретным материальным предметам, обозначенным этими знаками. Мы просто ставим значки х, у, z и модифицируем их до получения конечного результата, вместо того, чтобы работать с вещами, которые этими буквами обозначены. Поэтому некоторые математики определяют свою науку как нечто совершенно самостоятельное и независимое от конкретики. Такой взгляд мы находим, например, у английского математика Годфри Харди (1877–1947), который в своей книге «Апология математика» писал: «„Серьезность“ математической теоремы кроется не в практических следствиях из нее (обычно они ничтожны), а в значимости математических идей, между которыми теорема устанавливает связь»[39].

Тем не менее, нельзя забывать, что математика возникла не сама по себе, но в ответ на вызовы практических задач, стоявших перед человечеством. Людям понадобилось подсчитывать различные количества предметов, определять габариты тех или иных объектов, — появился натуральный ряд чисел, который вначале применялся в виде различных систем счисления у разных народов, а потом повсеместно подчинился системе десятеричного исчисления. Из более сложных математических наук первой выделилась геометрия, которая напрямую отвечала требованиям практической жизни. А из нее возникли тригонометрия, алгебра и прочие математические ответвления, которые пользовались все более сложными и абстрактными знаками. Они появлялись внутри самой математики, которая требовала все новых и усложненных продолжений. В данном случае действовали чисто интеллектуальные побуждения, которые в последующем всегда приводили к практическим результатам.

Философское заключение

В результате мы видим согласованную работу различных знаковых систем; вместе они определяют облик той или иной науки, ее направленность и результативность. Математика обслуживает так называемые «точные науки»; именно она является источником их «точности». Когда научный тезис получает математическое обоснование, он входит в науку в качестве доказанного постулата и может быть в дальнейшем только уточнен либо дополнен. У наук, лишенных математической основы, нет такой возможности. Их выводы оказываются аморфными, а их парадигмы могут быть заменены на другие, иногда противоположные ранее предложенным. Это не значит, что все «неточные» теории не являются научными. Во-первых, степень точности/неточности может быть разной, а во-вторых, наша жизнь может базироваться на приблизительных основаниях, которые мы лишь стремимся максимально упорядочить в сторону «точности». И, в третьих, индивидуум в своих жизненных проявлениях руководствуется не только разумом, но еще и эмоциями, и настроениями, также играющими в нашем существовании немаловажную роль.

Науки, о которых шла речь выше (философия, логика, семиотика, филология, математика и информатика), дают нам возможность выделить обязательные для каждой конкретной области знания направляющие, которых мы должны придерживаться при разработке всех иных наук и их подразделений. Эти науки служат ориентирами для рассуждений по поводу других наук, но и сами они опираются на те же правила, которые предлагают. Так что, скажем, наука о языке должна иметь собственную философию; логику, применяемую в различных аспектах языка; знаки, специфические для языковых систем (слова для лексики, фонетические значки, грамматические схемы и пр.) и возможные в языке математические приложения (например, языковую статистику и др.).

На основе указанных наук и ориентации на языковые и математические коды, придающие науке характер бóльшей точности, мы сначала создаем общую парадигму для всего научного направления. а потом переносим эту же матрицу на парадигмы подразделений той же самой науки. Так для математики ученые создали поначалу общую парадигму, которая нужна была для того, чтобы по ее образцу создавать отдельные парадигмы для всех математических подразделений (арифметики, геометрии, тригонометрии, алгебры и других математических дисциплин). Потом, если это необходимо, мы спускаемся еще на одну ступень, чтобы обеспечить и ее собственной парадигмой, сходной с парадигмой более высокого уровня. Так, для геометрии на плоскости мы пользуемся парадигмой, созданной Евклидом, а для шаровых поверхностей создаем вариант, не совпадающий с двухмерной геометрией, которая по отношению к ней выступает как материнская плата для новых вариантов.

Такой подход объясняет нам еще одну важную вещь: общие парадигмы служат лишь базой для фактически применяемой прикладной науки. Нет общего для всех языка, нет единой архитектуры или единой юриспруденции для всех. Но общие принципы архитектуры излагаются как направляющие архитектурную мысль для всех могущих возникнуть построек; в языкознании такие принципы выступают как общая теория всех естественных и искусственных языков; в юриспруденции — как база для создания юридических систем любого характера. Нужно только объяснить, зачем требуется языкознание вообще, для чего архитекторы изучают общие основы возведения различных сооружений, а юристы — принципы для принятия разных законодательных актов в любой возможной правовой схеме. Отметим попутно, что в таких общих парадигмах обязательно присутствуют философские соображения по поводу необходимости данной науки, ее сочетаемости с другими областями знания, прогнозы этапов ее развития и возможные перспективы. В них обязательно наличествует общие логические подходы ко всем феноменам данной науки, а само объяснение должно включать как языковые, так и математические элементы. Должны также присутствовать семиотические изображения и термины. Все это составляет метаязык изучаемой или практикуемой науки, которому я собираюсь посвятить следующую главу.

Практический вывод

Я пришел к выводу, что невозможно обосновать единую классификацию существующих наук, которая могла бы их представлять, пользуясь единым или даже несколькими критериями. Наше бытие настолько многообразно, что его многочисленные проявления нельзя свести к одной неопровержимой схеме. Так, например, в мире насчитывается более 40 000 профессий; каждая из них обладает своими особенностями — им надо учиться, а навыками и умениями именно этой профессии приходится овладевать особо[40]. Несколько представленных в предыдущей главе классификаций строятся на самых различных, не совпадающих друг с другом основаниях; а, ведь, они — плоды размышлений самых выдающихся умов. Можно добавить к приведенным мной иллюстрациям множество иных примеров такого же рода. Принять определенный критерий для классификации наук было бы возможно, если бы они были связаны генетически, — одна наука обязательно предшествовала бы другой, определяя таким образом ее характер. Однако это обстоятельство никак не просматривается в истории наук, хотя Огюст Конт настаивал на последовательности происхождения наук.

Поэтому я отказался от попыток свести все науки в рамках единой классификации. Мне кажется, что для конкретной науки достаточно проанализировать граф из шести базисных наук (как они действуют в данной области знания), изучить историю становления и определить для нее восемь слагаемых общей научной парадигмы (глава 2), чтобы обозначить данную область знания как науку. Некоторые детали того, как это делается, будут предметом размышлений в следующих главах.

Глава 7. Место науки среди иных составляющих бытия

Для сегодняшнего витка цивилизации мы можем выделить следующие слагаемые, которые вместе составляют комплекс возможных интересов современного человека. Это:

1. Овладение какой-то профессией, которая обеспечила бы достойное существование человека и его семьи.

2. Нравственная составляющая как основа для удовлетворения самим собой и достигнутым тобой статусом в глазах окружающих.

3. Познавательная деятельность в самом широком значении этого слова — от простого любопытства до профессиональной научной работы.

4. Занятие каким-то одним или несколькими искусствами, опять-таки, от чисто любительского подхода до профессионального.

5. Занятия спортом во всех его проявлениях.

6. Развлечения и релаксация (отдых).

Наличие такого или еще более подробного перечня основных человеческих потребностей кажется мне необходимым для планирования обучения в разных образовательных учреждениях (как в средней, так и в высшей школе), а в более широком аспекте — для организации быта людей на всех этапах их существования. Каждая сторона человеческого бытия должна изучаться отдельно, но также и в комплексе всех перечисленных его частей. Для каждого из них требуется своё философское обоснование и соответствующая научная парадигма, то есть, своя собственная наука. Она должна стать основной опорой данной стороны жизни, а от нее будут ответвляться частные научные дисциплины. Так, например, занятия спортом должны получить обоснование философского плана, а уже от него будут отходить конкретные руководства: как организовать занятия тем или иным видом спорта, чем он может помочь или навредить и пр. Так это фактически и происходит.

Разумеется, меня прежде всего интересует третья позиция, то есть познавательная деятельность, реализуемая в науках, и ее соотношение с остальными сторонами бытия, упомянутыми выше. Научное познание появилось сравнительно недавно; оно, как я писал, сменило религиозную и метафизическую стадии развивающейся цивилизации. Да и внутри научной стадии оно развивалось постепенно, вытесняя прежние взгляды и парадигмы. Реформация взглядов и парадигм будет продолжаться и дальше; как я полагаю, — на протяжении всей истории человеческого рода. А сейчас о современном состоянии наук.

В познании нового обозначились некоторые механизмы, способствующие его оформлению в виде отдельных наук. Я имею в виду распространение научного знания в виде кластера наук, или научных семей, и междисциплинарные связи различных по содержанию наук. Так, например, медицина сегодня распадается на более чем сорок различных ответвлений, которых можно назвать отраслями наук. Когда человек заболевает, он лишь догадывается о том, что происходит в его организме, и поэтому идет к семейному врачу (чаще всего терапевту) и рассказывает о своем самочувствии. Семейный врач, обладая обширными медицинскими познаниями, направляет пациента к врачу-специалисту по тем недомоганиям, которые, по его мнению, досаждают больному. Врач-специалист, в свою очередь, отправляет пациента на соответствующие анализы и затем назначает ему курс лечения. Если принять во внимание, что в современной медицине имеется более сорока специализаций, становится совершенно понятным, почему один врач не может знать о них во всех подробностях, что ведет к новому подходу во врачебном обслуживании и требует организации медицинской помощи по указанному выше принципу. Эпоха всеведущего земского врача ушла в прошлое; в связи с этим организация обучения врачей и их специализация претерпели соответствующие изменения.

Эта же тенденция наблюдается и в иных сложных областях знания. Лингвистика в наше время распалась на огромное количество специализированных направлений, требующих для овладения каждым из них своих методик и процедур. Назову лишь углубленное изучение отдельных языковых аспектов: лексический аспект (семантику), фонетику, грамматику, стилистику и пр.; прикладную лингвистику — обучение разным языкам; лингвистическую статистику и, наконец, компьютерную лингвистику, расцветшую в самое последнее время. Современная физика обнимает бог знает сколько совершенно разнообразных отраслей знания, овладение которыми предполагает отдельное обучение каждой из них и специализации приобретаемых навыков и умений.

Любое научное направление знаний ориентируется на изучение какого-то особого сегмента человеческого бытия. В них можно выделить общую часть и частные ее аппликации. Так, в медицине общая часть касается строения человеческого тела и его отдельных органов, их взаимосвязей и выполняемых ими функций, связанных в единое целое. В представленной мной схеме научной пафилософское объяснение необходимости современной медицины (ее ориентация на наглядные проявления vs религиозные и мифические причины заболеваний), ее зависимость от строения тела (анатомия), общая для всех медиков терминология и организация здравоохранения вообще. Эти вещи преподаются в самом начале вузовского цикла медицинских наук, затем студенты постепенно подводятся к специальным медицинским дисциплинам.

Вот как это выглядит на схеме выделения общей науки о праве и о его частных ответвлениях для юриспруденции советского периода в России.

Схема названа мною «Модифицированное древо Порфирия»; ее цель — выяснить место деликта «убийство» в общей системе права советского периода в СССР. Заголовок репрезентирует цельную науку «юриспруденцию»; от него расходятся веером разные правовые направления, каждое из которых представляет тот или иной вид права. Из уголовного права выбирается та категория преступлений, которая нас интересует. В данном случае это — убийство. Интересующийся этим деликтом выбирает тот вид убийств, который имеется в существующем уголовном кодексе, и может его изучить подробно во всех проявлениях. Схема позволяет легко определить нужное понятие по его роду («преступления против жизни и здоровья») и видовым признакам, указанным в схеме. В логике такой вид схем получил название древовидного. Его предложил в IV веке н. э. неоплатоник Порфирий. Этот логический прием сохранился до нашего времени во всех толковых словарях, например: «Щука — хищная рыба, обитающая в пресной воде», где «рыба» — родовое понятие, а все дополнительные признаки — видовые ответвления от «рыбы». Я в своих работах применил этот прием для различных определений, обозначив его как «модернизацию древа Порфирия».

МОДИФИЦИРОВАННОЕ «ДРЕВО ПОРФИРИЯ» ДЛЯ ЮРИСПРУДЕНЦИИ

Было бы неправильно после выделения какой-то науки абсолютизировать ее уникальность и неспособность к заимствованию процессов и приемов из других наук совокупного поля человеческого познания. Мы можем отметить кооперацию не только между родственными науками из той же семьи, но и их связи с совершенно не связанными с ними отраслями знаний. Новации, выполненные специально для одной науки, иногда находят себе совершенно неожиданные продолжения. Особенно это характерно для изобретаемых в помощь исследователям механизмов и иных орудий научного труда. Приведу несколько примеров.

Антони Левенгук (1632–1723), работая в галантерейной лавке, приобщился к шлифовке стеклянных линз. Постоянно упражняясь в их изготовлении, он через них просматривал все, что попадало в фокус его интересов. В числе прочего: «…первым открыл эритроциты (красные кровяные тельца), описал бактерии, дрожжи, простейшие живые существа, волокна хрусталика в глазу, чешуйки эпидермиса кожи человека, зарисовал сперматозоидов, строение глаз насекомых и их мышечных волокон нашел и описал ряд коловраток, почкование гидр, открыл инфузории и описал многие их формы»[41]. В результате родился микроскоп, который стал эффективным подспорьем при изучении самых разнообразных предметов в огромном количестве наук.

Микроскоп «мутировал» в телескоп, перископ, оптический прицел и множество иных оптических приборов. Первоначально внедрившись в медицину, рентгеновские лучи нашли применение в кристаллографии, астрономии, многих других науках и практических аппликациях (например, в таможенном контроле). Любое орудие такого рода постоянно улучшается и находит все новые и новые применения в самых разных профессиях. А компьютер и вовсе стал необходимым для всех людей, обслуживая все проявления интеллектуальной жизни.

Глава 8. Cogito — ergo sum[42], или «Что такое разум?»

В основу моих рассуждений положены три постулата:

1. Разум появляется и развивается на основе трех взаимодействующих слагаемых: онтологической составляющей, под которой имеется в виду окружающая нас обстановка и наше тело; семиотической составляющей, которая появляется только после зарождения живой природы; мыслительной составляющей, которая по-настоящему имеется только у живых существ и базируется на материальной основе нервных связей, постепенно оформляющихся как органы чувств и объединяющий их всех мозг.

2. Знаки понадобились нашим предкам для того, чтобы, будучи слабыми и беззащитными, они смогли выжить в борьбе с более сильными противниками. Начиная с растений и одноклеточных живых организмов, их относительно продолжительное бытие обеспечивается тем, что они действуют на основе знаков, указывающих на опасность (и на то, как от этой опасности избавиться), либо на ожидаемый позитивный результат.

3. Познавая природу, знаки и самих себя, люди обнаруживают определенные законы развития этих слоев бытия и стараются их изменить себе во благо. В этом процессе прогрессируют вышеупомянутые слагаемые бытия, а также и сам разум. Постепенно разумные существа — люди — становятся главной движущей силой в мире.

Неживая природа

Неживая природа возникла задолго до появления в ней живых существ. Она представляет собой как хаотическое нагромождение различных вещей, так и структурно оформленные объекты, обладающие гармоническими объемами и создающие одинаковые по своим иерархиям составные конструкции. Поэтому в разных местах Земли со схожими природными характеристиками многие объекты и явления повторяются. Рельеф местности оказывается похожим в повторяющихся обстоятельствах, что является причиной появления одинаковых по структуре и функциям вещей-явлений с аналогичными свойствами. Они наличествуют на северном и южном полюсах, в лесах и пустынях. В разных регионах земного шара встречаются аналогичные природные условия, в отдаленных друг от друга сегментах земного шара повторяется та же самая по характеру растительность и т. д.

Я объясняю такую повторяемость тем, что объекты неживой природы состоят из сравнительно небольшого числа частичек (химических элементов), многие из которых к тому же обладают одинаковыми свойствами, а это сводит число базисных частиц, объединяющихся в одинаковые составные вещества, к минимуму. Частицы эти обладают такими свойствами (заряд, спин, открытые для соединения концы структур и пр.), которые позволяют им сочетаться друг с другом только по типовым моделям, реализующимся лишь при наличии соответствующих условий. Возникновение одинаковых по составу и по своей структуре веществ объясняется тем, что такие составные объекты могут появляться в минимуме вариантов, отвечающих условиям конкретной среды обитания, которая немилосердно отбрасывает все непригодные сочетания. Когда они все же появляются, то приобретают сходные очертания и характеристики. Множественность и красочность проявлений природы на Земле объясняется трансформацией начальных образцов во все новые ипостаси, зависящие от конкретных условий их существования. Ничего подобного не найдено на других небесных телах, где материя имеет серый и непритязательный вид и воплощается в совсем малом числе вариантов.

Таким образом, одинаковые слагаемые, составленные по аналогичным структурным лекалам, каждый раз оказываются похожими по своему составу, поведению и путям развития. Это позволяет изучать их как законы природы. Единожды сформулированный закон природы может быть использован всякий раз, когда мы сталкиваемся с такими же вещами-событиями в аналогичной обстановке. Разумеется, любой новый феномен чем-то отличается от своего идеального образца, но по своей типовой природе и потенциям все они схожи. На этом строится человеческая практика, наука и обучение. Допустим, покупая древесину для отопления, специалист (да и просто дельный человек) может заранее сказать, какой сорт дерева лучше горит, дает больше тепла и более всего пригоден ему в данных конкретных обстоятельствах. Это знание приходит с жизненным опытом в обычных бытовых условиях. В науке такая повторяемость непременно предполагается при всех аналогичных обстоятельствах, а в обучении, усваивая какой-то закон, мы отрабатываем его на ряде конкретных примеров, чтобы потом распространить применение этого закона на все похожие ситуации.

Появление живой природы на нашей планете

В ходе развития мироздания на нашей планете совместился ряд обстоятельств, впоследствии названных физическими константами, которые привели к появлению на Земле объектов живой природы. Живая природа, в отличие от мертвой, предполагает восприятие ею стимулов или влияний извне. Мертвая природа остается к ним безразличной и никак не реагирует на внешние воздействия, ничего при этом не чувствуя. Живая природа, даже в самых слабых своих проявлениях, воспринимает внешние влияния и пытается на них ответить.

По параметру физиологического усложнения и появления нервных рефлексов мы обычно представляем живую природу в виде трехэтажной конструкции: растительный мир → мир животных → человек. Уже растения реагируют на стимулы, поступающие извне, пытаются их максимально использовать, а еще (и это очень важная характеристика) приобретают способность к передаче наследственных признаков следующим поколениям. От дуба рождаются дубы, от пшеницы — пшеница, от папоротника — папоротники. Это позволяет им воспринимать и передавать следующим поколениям случайные мутации, которые в пределах вида упрочняют их приспособляемость: наименее приспособленные экземпляры постепенно исчезают, уступая место более выносливым особям (дарвиновский принцип эволюции).

То же самое, но на более высоком уровне, происходит в животном мире. Растения в большинстве случаев прикреплены к месту их появления и могут воспринять лишь те влияния, которые доступны им на своем месте; животные (вернее, живые организмы) могут передвигаться с места на место; их нервная структура усложняется и, соответственно, усложняются их реакции на внешние раздражители. По пути от простейших одноклеточных к все более сложным организмам приспособительные механизмы специализируются, совершенствуя таким образом реакции на внешние стимулы и на устойчивую, а также постоянно улучшающуюся их обработку внутри организма. Мы наблюдаем протоплазму у некоторых простейших, которая переходит к зародышам будущих нервных сетей, и постоянное усовершенствование строения этих цепей в дальнейшем — ганглии и, наконец, мозг в его различных проявлениях.

В конечном счете возникают так называемые органы чувств, каждый из которых отвечает за получение и передачу полученной информации в центральный пункт управления, где поступающие сигналы расшифровываются и служат стимулами для ответных реакций организма на получаемые сообщения. Венцом творения в этом смысле служат органы чувств у человека, которые обычно перечисляются в таком порядке: органы зрения, слуха, обоняния (дистанционные); вкусовые и органы осязания (контактные). Для каждого из них в организме человека приспособлена отдельная часть тела: глаза, уши, нос, язык и пальцы. Кроме них, человеком ощущаются раздражения, принимаемые как бы телом в целом, без выделения специального органа чувств. Это — ощущение тепла или холода, чувство голода и жажды, чувство устойчивости и равновесия, восприятие боли в различных местах тела и несколько других. Такой набор, хотя он вполне удовлетворителен, не включает некоторых ощущений, имеющихся у иных живых существ (например, восприятие направления магнитных полей, имеющееся у птиц и других живых существ или усеченный диапазон восприятия слуховых сигналов). Органы чувств и тело в целом постоянно изменяются по двум параметрам — количеству воспринимаемых ощущений и их качественным показателям. В период роста организма и апогея его развития они постоянно совершенствуются; в период же старости увядают и умирают вместе со всем организмом.

Человек-прибежище знаков

В ряду живых существ человек занимает высшую ступеньку биологического прогресса, хотя принципиальные основы живого в его отличиях от неживого у него те же, что и у иных живых существ. Разница между ним и другими представителями животного мира определяется качеством, разнообразием и специализацией его конструкции — как всего тела, так и его частей. В ходе борьбы за существование у человека появились такие навыки как прямохождение, вследствие чего руки освободились для специальных и тонких операций, работа всех органов тела была скоординирована и наладились связи с внешним миром через органы чувств. Но самое главное, в чем преуспел человек, он стал обладателем мозга, диспетчерского пункта всего организма, распределяющего и координирующего работу всех его элементов. Мозг способен до определенной степени перегружать и подменять одни функции органов другими в процессе приспособления к различным обстоятельствам — хорошим и плохим. В науке это называется пластичностью мозга — возможности человеческого мозга еще далеко не исчерпаны; их предстоит изучать и направлять во имя нашего дальнейшего процветания в этом лучшем из миров.

Одной из самых главных функций мозга является изобретение знаков и знаковых систем. Человек живет и действует, расшифровывая знаки, которые он получает извне и изнутри своего тела. Он шагу не может ступить без опоры на поступающие сигналы: ему надо знать, вступит ли он на твердую почву, сможет ли он предпринять данный шаг по состоянию своего здоровья, удержится ли он в новой позиции и т. п. Маленький шаг происходит обычно почти автоматически, но в экстремальных условиях и он находится под контролем сознания. Что уж говорить о более сложных обстоятельствах, когда количество знаков и их расшифровка усложняются на порядки.

Знаки не только сигнализируют нам о различных сторонах наших обычных действий. Они планомерно организуют наш быт: вставая поутру, мы имеем обыкновение мысленно пробегать предстоящий день: его начало, последовательность наших поступков и их продолжительность. Где бы мы ни появились, мы осматриваемся и ведем себя как кошка в новой обстановке, так, чтобы максимально приспособиться к открывающейся ситуации. Наконец, мы выражаем себя с помощью знаков: наша речь построена на знаках (словах); наша поза, жесты, выражение лиц и пр. — это знаки, демонстрирующие наше отношение к происходящему; наши интонации, поступки и поведение в целом означают решимость или равнодушие, поддерживаемую нами позицию и предстоящие намерения.

Особую роль играют знаки в получении нового знания. При обучении мы опираемся почти исключительно на знаковые источники: на книги, на записанные лекции наших менторов, на картинки, фильмы, диапозитивы и показания электронных гаджетов, находящихся в нашем распоряжении. Еще большее значение приобретают знаки и знаковые системы в научном познании — ученые вынуждены опираться исключительно на знаки и на свое воображение, когда размышляют о еще не существующих вещах. Здесь вступают в дело знаки совершенно разной конструкции и содержания — от самых простых до абсолютно абстрактных и произвольных. Но когда ученые приходят в уме к некоторым выводам, они опять-таки вынуждены прибегать к знакам, чтобы передать свои умозаключения другим людям, теперь уже используя знаки, известные их собеседникам, — модели, чертежи, записи, фотографии и пр. Все это знаковые системы и, добавим, все это плоды человеческого ума. Знаки суть продукты наших мыслей — они не порождаются онтологией, хотя именно наши отношения с онтологией заставляют нас пользоваться знаками.

Третья слагаемая бытия — наше мышление

Выше я обозначил два слагаемых бытия, взаимодействующих друг с другом, — онтологию и семиотику. Их взаимодействие обеспечивается мышлением. Разберем, что это такое. Мышление происходит в мозге, который сам является продуктом эволюции живой материи. От простых откликов на внешние стимулы у растений, до все более сложных рефлексов у представителей животного мира и, наконец, до разумных умозаключений у человека совершенствовалась нервная система живых существ, пока не оказалась под надзором мозга в голове у человека, защищенная крепкой черепной коробкой и организованная сложнейшим образом.

Без контроля за своими действиями мы никогда не достигли бы того, чего достигли в ходе цивилизации. Без вмешательства мыслей люди не смогли бы произвести ничего полезного, а, между тем, мы научились воздействовать на природу и даже изменять ее в свою пользу. Наличие зрелого мышления — conditio sine qua non любого действия или поступка. При этом мышление человека подразделяется на две сферы: мышление по поводу того, что мы делаем, и мышление по поводу того, как мы в данном случае думаем. Второй вид мышления я называю метамыслием.

Метамыслие основано на логике и на здравом смысле. Логика учит нас мыслить. Она обладает всеми признаками науки: у нее есть свой язык, свои знаки и правила их использования, свои алгоритмы действий и свои методы проверки достигнутых результатов. У нее также есть свои специфические приложения; например, риторика учит нас произносить речи на публику — в суде или в ином собрании людей. Те, кто не изучали риторику, тоже во многих случаях высказывают свои мысли логично, просто руководствуясь здравым смыслом. Скажем, когда я пишу эту книгу то думаю не только о ее содержании, но также о последовательности изложения, о расположении заголовков и абзацев на странице, о буквах в словах, и о многом ином, что касается не содержания, но манеры и приемов моего письма.

Что же такое разум?

Этот второй вид мышления (т. е. метамыслие) я склонен назвать разумом. Существует два вида реакции на внешние и внутренние раздражители — обдуманная или необдуманная. Мы можем действовать под влиянием необузданных эмоций, а можем удерживать наплыв эмоций здравым смыслом. Иван Грозный в гневе убивает сына, а потом, судя по картине Ильи Репина, раскаивается и обнимает его бесчувственное тело. Чувство голода может привести к тому, что люди будут есть древесную кору и иные несъедобные вещи; чувство страха приводит нас иногда к совершенно неприемлемым поступкам; чувство стыда толкает на неверные решения. Увы, многие эмоцииональные побуждения не удается преодолеть до конца, но их все-таки можно в какой-то мере обуздать силой воли, то есть, удерживать в разумных пределах.

И этим люди отличаются от других живых существ, даже самых высокоорганизованных. Никто не станет упрекать животных за убийство себе подобных. Но цивилизованные люди на должны позволять себе этого ни при каких обстоятельствах. История человечества полна войн, хотя, похоже, что этот древний обычай уходит в прошлое. Мы постепенно гуманизируемся, становимся подлинными людьми, которые должны разумно распоряжаться на Земле и на других планетах, для чего придется подавлять в себе унаследованные от предков примитивные эмоции и побуждения.

Наши предки до того, как изобрели язык, пока не научились пользоваться огнем и шкурами животных в качестве одежды, пока не привыкли находить пещеры для жилья, еще не овладели разумом и довольствовались лишь его проблесками. Высокоорганизованные животные также обладают чем-то похожим на такие проблески, что помогает им производить некоторые действия похожие на разумные. Зато после того, как люди продвинулись по стезе цивилизации, они сумели превратить зародыши сознательного мышления в подлинный разум, и это позволило им рассуждать с максимальной для себя пользой. Следует признать, что разум, как контролирующая функция мышления, может быть ранжирован по качеству и объему; люди (да и целые народы) могут пребывать на начальной стадии овладения разумом, а могут стать более-менее разумными.

Ведущей силой для становления разума является обучение и стремление к познанию нового. Привитие навыков обучения и логического мышления должно стать центральной задачей любого образовательного учреждения, а обучаемым следует внушить, что они познают не только с целью сдать экзамены и получить аттестат, но и для того, чтобы их ум приобрел навыки обучаемости и жажду к познанию. Лишь таким образом человек переходит от неконтролируемого мышления к созидательному разуму. Между разумом и чисто эмоциональными рефлекторными поступками находится зона интуитивных действий — промежуточная территория между разумом и эмоциональными всплесками. Их надо научиться контролировать: овладение инстинктивными реакциями, включение их в разумные и обдуманные рамки — одно из центральных направлений воспитания в себе homo sapiens.

Наконец, наш разум является инициатором всех изменений, которые мы внедряем в свое существование. Иначе говоря, именно наш разум создает новшества, которые изменяют мир и нас самих, создавая то, что я называю виртуальной реальностью. Это свойство мышления называется воображением. Воображение позволяет рассудку все на свете: с одной стороны, — мечты, не согласующиеся с реальной действительностью; зато, с другой стороны, без воображения невозможны никакие изменения, в том числе и такие, которые двигают мир вперед.

В последнем случае воображение сначала создает картину предстоящих изменений в уме, затем эта картина переносится в семиотическую реальность в виде заметок, планов, картин, чертежей и пр., а затем воплощается в материальных либо духовных продуктах человеческого бытия. Единственным критерием, отличающим маниловские мечтания от ценных для нас нововведений, является их проверка на практике: беспочвенные мечты остаются втуне, в то время как внедренные в практику идеи становятся частью человеческой цивилизации. В сфере искусства указанное различие нивелируется; наоборот, беспредельные фантазии становятся основным средством выражения художественного замысла. Там мы можем реализовать наши мечтания без ограничений, налагаемых суровой прозой жизни.

Постепенно приспособительные усилия homo sapiens создают мощный живой организм — разумное существо, трезво оценивающее свои способности и шансы вести достойное существование в пределах сложившихся обстоятельств.

Глава 9. Отдельные слагаемые научной парадигмы

Настоящая глава призвана дать краткие характеристики тех компонентов парадигмы построения наук, которые я выделил выше (см. схему «Парадигма зрелой науки» в начале главы 2). Анализу будут подвергнуты все слагаемые парадигмы, кроме «предмета изучения» и «методов изучения», которые определяются конкретными обстоятельствами научного исследования. Их так много и, кроме того, они настолько зависят от конкретики, что нет смысла обращаться к ним в глобальном философском подходе к проблеме. Да и сама характеристика основных частей парадигмы не будет развернутой. Моя цель, скорее, заключается в том, чтобы обосновать наличие той или иной составной части в составе парадигмы, нежели в ее подробном описании. Такому описанию, с моей точки зрения, должен быть посвящен подробный анализ в любой существующей науке.

Метаязыки

Вначале я трактовал метаязык как пролегомены к той или иной науке. Этот термин, заимствованный из греческого, означает введение в изучение какой-либо науки, разъясняющее предмет, методы и способы решения ее проблем. Потом я переменил свое мнение и начал понимать пролегомены как нечто более серьезное, нежели простое введение в ту или иную науку. Сейчас я понимаю метаязык как костяк какой-то науки, отражающий ее сущность: ее основные понятия, правила их выведения и классификации. Метаязык не только предваряет изложение науки, но входит в нее в роли поводыря для желающих в ней разобраться. Причем метаязык меняется в зависимости от уровня обсуждения как науки в целом, так и отдельных ее частей. Допустим, метаязык в литературоведении будет иным, чем метаязык для отдельных его ответвлений, — для прозы, поэзии и иных жанров. Потом внутри поэзии мы можем выделить метаязыки в объяснении стихотворных форм, в разделе о метрике или о структурах построения стихов и т. д. То же самое касается всех других наук.

Всё, о чем говорится в метаязыке, раскрывается в парадигме в виде самостоятельных структурных элементов. Если вы взглянете на схему научной парадигмы, то увидите в ней специальные разделы для терминологии, для методов изучения, принятых в данной науке, для аксиоматики и пр. Встает вопрос: зачем выделять дублирующий их всех метаязык? Мне он представляется необходимым, так как представляет квинтэссенцию всего научного подхода, который зримо и незримо пронизывает все предпринимаемые в науке действия ученого. На долю метаязыка приходится наиболее ответственная функция — выявить смысл всех остальных построений, их внутренние скрепы и динамику. Он не просто определяет составные части данной науки, но, прежде всего, их связи и отношения между собой.

Начнем с того, что метаязык конкретной науки может быть выражен в виде краткого законченного образа или афоризма. Например, для общей химии такой образ предстает в виде таблицы Менделеева, которая не только перечисляет все известные химические элементы, но также показывает, как они связаны между собой, какие при этом выявляются свойства для каждого элемента и как они распределяются в общей химической картине мироздания. В генетике тоже трактуются связи, но только между четырьмя элементами, составляющими структуру ДНК, которая объясняет такие фундаментальные свойства генетического (наследственного) материала как способность к умножению, изменению и кодированию наследственной информации. Там роль метаязыка выполняет двойная спираль Френсиса Крика и Джеймса Уотсона (1953 г.). Спираль демонстрирует, как эти элементы связаны между собой и как они расщепляют спираль на две половинки, отвечающие за рост живой материи. Спираль лежит в основе всех прочих генетических процессов вплоть до выяснения полного состава генетического кода у разных живых существ.

Более сложные связи обнаруживаются в неточных науках. Например, в юриспруденции, которую я изучал в вузе, в уголовном праве выделялся так называемый состав преступления. Существует общий тезис: есть статья в уголовном кодексе — есть преступление; нет статьи — деяние не может быть квалифицироваться как уголовно наказуемый деликт. Внутри деяния, определенного как преступление, всегда можно выделить четыре составные части: субъект, субъективную сторону (отношение предполагаемого правонарушителя к своему поступку), объект правонарушения и объективную сторону (как все происходило).

Если нет хотя бы одного из указанных выше элементов состава преступления, то обвиняемый оправдывается либо само преступление переквалифицируется по соответствующей статье (субъективная сторона). Например, если у обвиняемого имеется умысел на убийство, то он идет по одной статье, если же умысла нет, то по другой, например, по статье об убийстве по неосторожности. Такого рода анализ постоянно всплывает в ходе судебных заседаний по уголовным делам, и он исчерпывающе объясняет всю картину происходящего.

Его-то я и называю метаязыком уголовного права, поскольку он пронизывает всю систему действий людей, работающих в этой области юриспруденции. К нему примыкают остальные ветви этой науки: специфическая терминология, процессуальные нормы рассмотрения уголовных дел, назначение соответствующего наказания и пр. Им посвящены многочисленные документы: уголовно-процессуальный кодекс, комментарии к каждой статье уголовного кодекса, статьи в специальных журналах о прецедентах по любой категории дел и пр. В основе всей этой необходимой рутины лежит четырехчленный анализ состава деликта, о котором я говорил выше. Он не может быть выражен в точных математических формулах, но, по крайней мере, он уменьшает возможность ошибочного суждения по поводу рассматриваемых деяний.

Существуют неточные науки, в которых метаязык может быть сформулирован лишь в виде отрицательного утверждения. К ним относятся науки, исследующие прошлое человечества (археология или история), либо занимающиеся прогнозом на будущее (футурология; социальные прогнозы, например, — о предстоящих выборах). Скажем, в археологии господствует такой принцип: найден артефакт — есть, о чем говорить и спорить; нет артефакта — профессиональным археологам говорить не о чем. Тогда в дело вступают фантазеры и прорицатели. Так, например, по поводу исхода евреев из Египта существует огромная литература, базирующаяся на Святом Писании; и ни одного артефакта, свидетельствующего о сорокалетнем кочевье евреев по Синаю. В современном Израиле существует школа археологов, которая по указанной причине не признает исход евреев из Египта доказанным историческим фактом.

Из истории познания известно немало случаев, когда многие профессиональные занятия определялись как науки, пока люди в них не разочаровались и не отбросили их в наш просвещенный век. Так случилось с алхимией, которой увлекались тысячи лет. Когда подлинная наука химии встала на ноги и на конкретном материале доказала возможность получения драгоценных металлов путем искусственной трансмутации в лаборатории (скажем, золота из ртути), алхимия приказала долго жить. То же самое произошло с астрологией, которая, якобы, предсказывала судьбу по звездам. Сколько жертв повлекли за собой такого рода предсказания, следуя которым короли и полководцы объявляли войну и шли на врага! Сегодня астрология лишилась научного статуса. До наших дней сохранилось у простого люда почтение к народной медицине и колдовству путем молитв и заклятий. Хотя современная медицинская практика прочно утвердила свое превосходство, многие суеверные люди до сих пор верят в такого рода ненаучные методы «врачевания».

Во всех этих случаях в науках сохраняется отрицательное «нет» для метаязыкового смысла тех или иных притязаний. Оно служит ориентиром для отделения «чистых» наук от «нечистых», отделения научного знания от ненаучных фантазий.

Аксиоматика и пропедевтика

Аксиоматикой называется система аксиом, которые определяют объем предмета изучения и основные подходы и методы такового. Система аксиом должна предшествовать предполагаемым направлениям исследования с тем, чтобы целенаправленно его проводить, создавая целостную науку. Аксиомы создают однородную среду изучения и одинаковый для всех ученых взгляд на данную науку. Они должны не противоречить друг другу и образовать такой фон, чтобы отдельные детали будущих изысканий составили в результате нечто завершенное. Этот подход идеально реализован в геометрии Евклида, где он представлен пятью аксиомами, дополняющими друг друга и дающими возможность говорить обо всех выводимых из них теоремах как отвечающих принятым правилам выводов. Несмотря на то, что аксиоматика в геометрии Евклида оказалась единственной в своем роде (ее не смогли повторить в целостном исполнении ни в одной иной науке), сама идея пропедевтики для возникающей науки прочно укрепилась в теории познания. По ходу развития она появляется в той или иной возникающей науке в зависимости от ее содержания и особенностей.

Возникает вопрос: почему реализовать идею пропедевтики науки в виде нескольких непротиворечивых и дополняющих друг друга аксиом удалось только Евклиду? Да потому, что к изложению геометрии как цельной науки Евклид приступил после того, как он мысленно представил ее себе в завершенном виде. Он фактически вывел предваряющие посылки для уже известного ему объема знаний. Его геометрия заимствуется нами в мало измененном виде; книга Евклида повторяется и изучается в школах примерно в том виде, в котором она вышла из-под его пера. Вся дальнейшая геометрия становится предметом изучения уже за пределами средней школы, здесь я говорю лишь о том объеме геометрии, который имел в виду Евклид. Ни в одном другом случае столь благоприятная ситуация не повторилась; поэтому эскизы будущих наук звучат весьма расплывчато, что естественно для постоянно изменяющегося знания.

По указанной причине понятие аксиоматики я дополняю пропедевтикой. По-моему, пропедевтика приходит как замена аксиоматики, пока наука находится еще в пеленках и не может четко определить, в каком направлении она будет развиваться. По мере развития предварительно объявленный предмет науки и методы его изучения становятся все более ясными и приближаются к их идеальной аксиоматике. Но пока наука не достигнет своего завершения, она не сможет получить окончательного аксиоматического оформления.

Приведу пример формальной логики, как наиболее приближающейся к идеалу Евклида. Ее в виде логики силлогизмов создал Аристотель еще в IV веке до н. э. Логика силлогизмов сохранилась в полном объеме, но в измененном виде (символы заменили слова в изображении объектов и классов того, о чем мы рассуждаем). Еще Иммануил Кант выражал недоумение по поводу того, что логика Аристотеля сохранилась в неизменном виде до его времени, и противопоставлял свою трансцендентальную логику аристотелевой, но его новшество принято не было. И до сих пор формальная логика не потеряла своего кардинального смысла, хотя за пределами силлогистических рассуждений она развилась в огромную и сложно организованную науку. Для этой последней пришлось придумывать свою собственную систему априорных аксиом.

На сегодняшний день систему логических аксиом можно выразить в виде двух постулатов:

закон непротиворечия — один из основных общелогических принципов, по которому в процессе рассуждения два взаимно противоречащих высказывания или суждения не могут быть истинными в одно и то же время и в одном и том же отношении (то есть, одно из них должно быть либо истинным, либо ложным);

закон исключенного третьего (tertium non datur, то есть «третьего не дано») — если два суждения исключают друг друга и одно из них истинно, то второе должно быть непременно ложным, а третьего не дано.

На базе этих двух аксиом строится вся классическая логика. В наше время возникли посылки, на основе которых можно сделать несколько дополнительных допущений к названным законам, которые их смягчают; но об этом я здесь говорить не буду.

Все остальные науки тоже имеют свою аксиоматику, только она выражается в более аморфных постулатах и представляет собой скорее чистую пропедевтику, чем аксиоматику. Это не мешает им стремиться к строгости своих построений и к необходимости предварять каждую науку пропедевтическими наставлениями, а по мере получения все новых фактов соответствующим образом эти наставления изменять.

Таксономии и классификации

Таксономии и классификации представляют собой еще одну пару родственных категорий, дополняющих друг друга. Они, как аксиоматика и пропедевтика, подчеркивают то обстоятельство, что наука не стоит на месте, что говоря о науке, мы должны всегда помнить тот факт, что она развивается, и что на разных этапах развития одна и та же наука представляет собой нечто иное, чем прежде. Когда наука появляется на свет, она имеет в своем активе лишь некоторые не сведенные в систему факты, и их можно классифицировать по еще не устоявшимся параметрам. Поэтому на первых этапах развития какой-либо науки мы чаще прибегаем к таксономиям, которые потом, в процессе оформления и укрепления данной науки, становятся более прозрачными и подтвержденными добытым фактическим материалом. Тогда уже, опираясь на полученные нами знания, мы обращаемся к конкретным классификациям.

Что все это значит, можно понять на примере дарвиновской теории эволюции живых существ на Земле. Теория Дарвина появилась в 1859 году в его книге «Происхождение видов» («Origin of Species»). В ней он выдвинул гипотезу, что многообразие животного мира появилось не сразу по воле Высшей силы, но развивалось последовательно от простейших ко все более сложным, и что движущей силой развития было выживание видов живых существ, лучше приспособленных к среде обитания. Революционная теория Дарвина была встречена в штыки. Мир разделился на сторонников и противников дарвиновской точки зрения. Один из его сторонников — Эрнст Геккель (1834–1910) представил теорию развития живого на планете в виде «филогенетического древа живых организмов». От ствола дерева отходили ветви последовательных стадий развития живых организмов, а на ветвях появлялись виды, роды и иные классы и подклассы организмов, соответствующих данному периоду развития науки. Вся схема венчалась появлением человека. Предполагалось, что первоначально выделенные категории, которые были названы таксонами, но не были еще известны в деталях, будут впоследствии конкретизироваться и получать подходящую классификацию.

Так это и происходило на самом деле. Первоначальное древо включало массу еще не определенных до конца категорий живых организмов — они получали статус таксонов и наделялись каким-то именем. Таксоны требовали дальнейшего изучения. После исследований и получения новых данных таксоны конкретизировались в классы и подклассы соответствующих классификаций. Эта работа продолжается до наших дней. Прежние лакуны, определенные как таксоны, постоянно пополняются новыми открытиями биологов и получают свое выражение в изменяющейся терминологии конкретной биологической отрасли знания. То же самое наблюдается и в других науках, где таксономии и классификации дополняют друг друга; одновременно их взаимодействие является стимулом дальнейшего развития данной науки.

Концептуальная база («решетка») и терминология

Любая наука имеет свою терминологию; по ней можно судить, чем данная наука занимается, как она развивается и выглядит на различных ступенях своего взросления. Терминология всегда выражается словами. В отличие от нее концептуальная база покоится на схемах. Разумеется, словесные объяснения в терминологии могут быть дополнены иными знаковыми конструкциями — иллюстрациями, схемами, математическими или химическими формулами и т. д., но в основе все же лежат языковые пояснения. В целом они могут быть названы языком данной науки.

Языковой строй науки называется терминологией, а его единицы — терминами. Терминология специфична для каждой науки; она собирается в терминологических словарях, которые отличаются от общих (толковых) словарей для той же национальной группы потребителей. И хотя науки ориентируются на тезаурус (словарный запас) национального языка, терминологические словари (лучше в ряде случаев говорить «словник») отличаются от общих словарей — они собираются только из терминов, которые играют роль в данной области знания или сфере деятельности.

Многие термины получают место и в толковых словарях, но только тогда, когда они обозначают какой-либо предмет или явление, имеющие общее значение. Скажем, «пила», «молоток» или «гвозди» обязательно присутствуют в общем словаре из-за своей распространенности в быту, но они также появятся и в терминологическом словаре для столяров и плотников, поскольку являются орудиями их труда. При этом объяснения этих слов будет разным: в общем словаре они просто описываются, иногда сопровождаясь иллюстрацией; в терминологическом — получают подробные разъяснения и разбиваются на классы и подклассы (пилы электрические, циркулярные, ленточные и пр.).

Когда я говорю, что языки науки ориентируются на тезаурус своего же национального словаря, я имею в виду, что в языке науки обязательно появляются общие для всех принадлежащих к этой национальной группе слова и выражения, а также синтаксические правила, характерные для данного языка. Сами же термины распределяются по трем группам слов: имена собственные, понятия и концепты. Имена собственные, представляющие собой термины, включают в себя наименования тех или иных единичных событий, людей и географических понятий, а также наименования особой группы объектов, которые исследуются данной наукой. Этим термины принципиально отличаются от слов в общих словарях. Если для общих словарей мы можем определить имена собственные как все слова, выражающие единственный и уникальный предмет, то в терминологических словарях называние единым словом однородной группы предметов тоже можно отнести к именам собственным.

Так, в антропонимике имена людей всегда будут именами собственными, хотя Ива́нов Иванóвых будет неисчислимое количество. Чтобы отличить одного Ивана от другого, в русском языке используются отчества. Название «Кристиан Диор» применимо к бесчисленному количеству флаконов с этими духами, но если оно используется в роли общего отличительного признака в терминологии, то его тоже следует толковать как имя собственное. Книга «Тихий Дон» издается миллионными тиражами, но в целом это название опять-таки — имя собственное.

Кроме имен собственных, в терминологиях имеются слова-понятия. Например, в предложении «Для изготовления духов „Кристиан Диор“ требуются…» все слова, исключая название духов, являются понятиями, подразумевающими множество референтов (обозначающих). Слова «изготовление» и «духи́» выступают здесь как термины, которые имеют особый смысл для парфюмерии и могут быть включены в терминологический словник.

Из понятий словника особо выделяются слова-концепты, которые обозначают нечто характерное для данной конкретной науки; к тому же, они ее организуют. Слова-концепты составляют в науках ее концептуальную базу. Я давно в своих работах использую понятие «концептуальная база» для теории познания. Обычно я демонстрирую его значение схемой «концептуальной решетки» для юриспруденции в СССР (см. схему «Модифицированного древа Порфирия» в главе 7). Точно так же можно построить концептуальную решетку для любой науки или ее разветвлений. Все слова в решетке суть концепты разных уровней рассмотрения проблем данной науки. Как было сказано, все они должны быть включены в общий терминологический словник той или иной науки; чаще всего они появляются в словнике в виде названий его разделов. Этим подчеркивается их роль в организации словарного запаса словаря, ибо они выделяют в нем центральные идеи.

Верификация результатов

Верификация результатов исследования является важнейшей составляющей всего процесса познания, одним из его кульминационных пунктов. Без нее полученные данные и выводы из них остаются в статусе гипотезы. Именно на стадии верификации решается в значительной мере судьба любого исследовательского проекта; по результатам верификации создается мнение о проекте в целом — о его будущем и возможностях.

Не следует думать, что сам этот процесс начинается и заканчивается только после того, как возникает конечный продукт, который может быть материальным объектом, а может оказаться теоретическим постулатом науки. Понятно, что оба эти случая верифицируются по-разному, но в любом варианте стремление к верификации должно проявляться с первых шагов исследования. Ученого на всем протяжении работы стимулирует ви́дение ее продолжения, окончательного результата и мысли о том, продвигается ли он для этого в нужном направлении. Отсюда и многочисленные коррективы, которые предпринимаются по ходу дела и могут указать иные, более эффективные пути к продолжению усилий для продвижения к поставленной цели.

Когда эта цель кажется достигнутой, проблема верификации результатов встает во весь рост. Прежде всего, обнаруживается существенная разница в способах верификации между продуктами материального и теоретического плана. Продукты материального плана воплощаются в виде экспериментального образца и апробируются на практике; продукты теоретического направления постепенно внедряются в качестве инкорпорируемой добавки в уже существующий корпус знаний. И в том, и в другом случае возникают специфические трудности и препятствия. Приведу несколько примеров.

До настоящего времени математики спорят о характере своей науки: некоторые из них утверждают, что смысл математики заключается в ее последующих аппликациях практического плана, а некоторые — что важнее всего чисто математические выкладки, совершенствующие математику как знаковую систему. Так, выдающийся русский математик А. Н. Крылов (1863–1945) писал: «Рано или поздно всякая правильная математическая идея находила применение в том или ином деле».[43] Известный английский математик Г. Харди, наоборот, считал, что «Прикладная математика — малая часть математического корпуса и самая скучная его часть. Серьезность математической теоремы лежит вовсе не в ее выходе на практику, каковой выход обычно минимален, но в его важности для математических идей, которые он объединяет»[44].

Думается, что ни тот, ни другой автор не правы в своих крайних мнениях: работы прикладного плана с использованием математики столь же важны, как и выводы из чистых размышлений, улучшающих сам математический аппарат; одно непредставимо без другого. Важно, однако, отметить, что верификация в этих двух направлениях происходит по-разному. Вклад чистой математики оценивается по тому, как он реализуется внутри самой математики. Вхождение новых продуктивных идей в математику вовсе не простое дело — вспомните хотя бы жаркие споры вокруг теории множеств, созданной Г. Кантором во второй половине XIX века. Верификация математических идей, воплощенных в зримых практических приложениях, происходит много проще (если они работают и востребованы, то могут считаться успешными).

С другой стороны, в верификации прикладных исследований, связанных с удаленными или очень маленькими объектами, тоже обнаруживаются подводные камни. Так, верификация идей Эйнштейна, изложенных в его общей теории относительности, продолжалась около пяти лет, пока в 1919 году не случилось солнечное затмение, позволившее сфотографировать проходившие рядом с Солнцем по дороге к нашей планете лучи Меркурия. Оно соответствовало расчетам Эйнштейна, высказанным в качестве гипотезы в его работах: «Самая известная ранняя проверка ОТО (общей теории относительности) стала возможна благодаря полному солнечному затмению 1919 года. Артур Эддингтон показал, что свет от звезды искривлялся вблизи Солнца в соответствии с предсказаниями ОТО»[45].

При исследовании предметов и явлений чрезвычайно малых масштабов тоже возникают трудности с верификацией получаемых результатов. Самые эти предметы невидимы для невооруженного взгляда. Лишь исследования Антони Левенгука (1632–1723), вызванные к жизни его увлечением (изготовлением линз), позволили обнаружить микроскопический мир живых существ, остававшийся незамеченным из-за их крошечного размера. С тех пор многое изменилось, и мы открыли в этом мире целую до того не исследованную вселенную. До сих пор многие законы этой вселенной остаются для нас неизвестными; взять хотя бы нанотехнологии или вспышку коронавируса, сотрясающую сегодня мир. Все это затрудняет верификацию работ ученых в соответствующих науках, требующую большого количества времени и усилий.

Из приведенных примеров видно, что проблема верификации получаемых результатов исследований напрямую связана с проблемами наглядности[46], а она, в свою очередь, упирается в проблемы точных и неточных наук, о которых я писал выше.

Глава 10. Знание-сила

«Есть одно только благо — знание, и одно только зло — невежество».

Сократ

Значение знаний в жизни человека трудно переоценить; что отмечается в культурных традициях многих народов. Именно мудрецы выдвигались на ведущее место, именно им отдавалось и отдается почтение и предпочтение; и даже всемогущие правители постоянно обращались к ним за помощью. Всё это афористически выражено во фразе «scientia potentia est», которая переводится обычно как «знание — сила». Эта фраза, заимствованная из латыни, вошла в философские труды сначала у Фрэнсиса Бэкона (1561–1626), а потом и у Томаса Гоббса (1588–1679), который в молодости был секретарем Бэкона. От них она разнеслась по свету. Действительно, мудрец основывает свои суждения на усвоенных им знаниях; без опоры на прежнее знание нельзя получить и новое, ранее не существовавшее. Вопросам усвоения знаний и их анализу посвящены многочисленные труды. Они отнюдь не бесполезны и для философии познания.

Стремлению к познанию проявляется у человека в самом нежном возрасте. Еще не умея говорить, ребенок обводит глазами окружающие его предметы: некоторые из них вызывают у него улыбку, а от некоторых он брезгливо отмахивается. Любопытство к окружающей среде проявляется и у высокоразвитых животных. Котенок или щенок, попадая в новую для них обстановку, начинают в ней осваиваться, обнюхивая и осматривая всё вокруг. Это — врожденный рефлекс, пробуждаемый к жизни инстинктом самосохранения и необходимостью предупреждения о возможной опасности. Но не только: любопытство не полностью базируется на страхе перед опасностью. У животных и еще больше у маленьких людей — наших детей — оно проявляется очень рано. Поэтому дети задают так много вопросов — они попросту хотят понять впервые встретившиеся им вещи. По словам Редьярда Киплинга (1865–1936) юные существа спрашивают: «Пять тысяч — где, семь тысяч — как, сто тысяч — почему».

Источники нового для нас знания находятся повсюду: в семье, в окружающей обстановке, в случайных встречах, в передачах по радио либо ТВ, но более основательными источниками являются, разумеется, книги, газеты и вообще печатное слово, а в последнее время — компьютер и иные электронные гаджеты. Что касается систематического знания, то оно начинается в школе и продолжается затем всю жизнь. Хотим мы этого или нет, но нам приходится зарабатывать тем либо иным способом на нормальное существование, а это связано с постоянной необходимостью приумножения систематического знания, хотя бы по избранной нами специальности.

Систематические знания включают не только подробное и ясное изложение теории того или иного вопроса, — она необходима, но недостаточна. Теоретическое объяснение должно непременно сопровождаться умениями и навыками применения изложенной теории. Это правило справедливо не только для практически применимых вещей, которые реализуются физическими действиями, но и для овладения чистой теорией. Однако в этом последнем случае приходится овладевать умениями и навыками умственного труда, которые развиваются постепенно по параметру понимания все более абстрактных текстов и идей.

Что такое умения и навыки и как они раскрываются в наших действиях?

Рассмотрим понятийную троицу знания, умения и навыки в приложении к урокам вождения автомобиля. Вначале мы овладеваем теорией и сдаем экзамен по правилам вождения. Изучив правила, мы садимся за руль и начинаем овладевать умениями вождения по последовательной цепочке действий: как трогаться с места, увеличивать скорость, держать набранную скорость, поворачивать машину в новом направлении, обгонять другие машины на дороге, сбрасывать скорость, тормозить, парковать машину и останавливаться. Может быть, я забыл упомянуть некоторые умения, но это неважно; вы поняли, что я имею в виду. Кстати сказать, в обучении выделение полного и последовательного набора всех умений является ключом к составлению учебного плана и организации курса по той или иной дисциплине или теме.

Каждое умение разбивается на навыки, например, трогание с места включает в себя поворот ключа зажигания, нажим на педаль ножного тормоза, рулевое управление направлением движения. Надо уметь скоординировать все указанные навыки, и для этого мы неоднократно тренируемся, пока не овладеваем умением в целом. Каждая тренировка оборачивается новыми нюансами, пока, наконец, мы не научимся более-менее сносно обращаться со своим автомобилем: трогать с места, тормозить и пр. Точно так же мы овладеваем всеми иными умениями, что и венчает нашу подготовку к сдаче экзамена на получение водительских прав.

То же самое касается всех прочих сфер нашего обучения трем частям познания. Когда мы овладеваем персональным компьютером, мы вначале читаем теорию его использования, затем разбиваем все наши действия на отдельные умения и постепенно отрабатываем их составляющие — то есть навыки. Кто-то делает это быстро и эффективно, кто-то медленно и с большим количеством ошибок и просчетов. В конечном счете, любой может овладеть некоторым количеством умений и научиться в определенной степени пользоваться компьютером.

Познание как профессиональная деятельность

Такое познание в значительной мере отличается от того, что описано мною выше. Если человек по профессии должен получить новое знание, то он не только знакомится с тем, что было сделано по поводу изучаемой им проблемы ранее; на основе достигнутого другими учеными он должен выстроить что-то совершенно новое, чего еще нет. На такое способен только тот, у кого развиты интуиция и воображение. Без этих качеств ничего принципиально нового изобрести невозможно. Сочетание существующего знания с творческим мышлением — единственная платформа для изобретений и открытий. Таких людей мало, но они все же существуют; и мы каждый раз приходим в изумление по поводу достигнутых ими высот. Одной из важнейших задач образовательных учреждений, по-моему, является развитие именно такого рода мышления у учащихся, оказание им всевозможной поддержки и помощи, чтобы сохранить и развить их творческие склонности и устремления.

На плечах таких гениев поднимается человеческая цивилизация, но есть еще масса рядовых ученых, профессионально занимающихся исследовательской работой, и они должны строить свою деятельность на основе научной организации труда. Для них-то и существует наука, которой посвящена настоящая книга, — теория познания. Она, в частности, предусматривает традиционную схему организации работы ученого. Я не буду подробно описывать стандартную основу такой организации — она есть в моей последней книге. Ограничусь приведением схемы, которая наглядно показывает этапы научной работы на современном этапе цивилизации[47]:

Лестница познания

Глава 11. Инерция признанного знания

К сожалению, научные прорывы, особенно радикальные по своему содержанию, встречаются обычно с недоверием, а то и с откровенной недоброжелательностью. Обратите внимание на последнюю верхнюю клеточку моей «лестницы познания» (предыдущая страница). Там отмечено «общественное одобрение научного прорыва». Разумеется, многие открытия и изобретения, которые можно воплотить в опытном образце, достаточно убедительны; их принимают и охотно внедряют в практику. Но на стадии возникновения сложной для внедрения идеи и лабораторной её разработки многие прорывные вещи постоянно подвергаются критике, иногда весьма резкой и нелицеприятной.

Вот несколько примеров такого недоверия со стороны даже самых выдающихся ученых, высказывания которых собрал Каку Митио в одной из своих научно-популярных книг: «Лорд Кельвин, возможно, самый выдающийся физик Викторианской эпохи (он похоронен в Вестминстерском аббатстве рядом с Исааком Ньютоном), уверенно заявлял, что летательные аппараты „тяжелее воздуха“, такие как самолеты, никогда не взлетят. Он считал рентгеновские лучи обманом и был уверен, что у радио нет будущего. Лорд Резерфорд, открывший атомное ядро, отрицал возможность создания атомной бомбы и сравнивал любые попытки такого рода с „погоней за солнечным зайчиком“. Химики XIX века объявляли поиски философского камня — легендарной субстанции, способной превратить свинец в золото, научным тупиком. Химия XIX века базировалась на фундаментальном принципе неизменности химических элементов, в том числе и свинца. Но мы сегодня можем в принципе превратить атомы свинца в атомы золота при помощи мощного ускорителя»[48].

Наивно было бы обвинять упомянутых выше ученых в зависти или в стремлении избавиться от конкурентов. Остается лишь одно объяснение: человек, уверовавший в неоспоримость своей точки зрения, которой он придерживался всю жизнь, не допускает иных мнений и продолжает до конца им сопротивляться. Нужны очень серьезные и убедительные доказательства, чтобы заставить его признать свою неправоту. Многие ученые просто проходят мимо публикаций, которые ставят под сомнение повсеместно принятые воззрения: «что тут думать, все уже сказано». Это явление я называю инерцией существующих научных знаний. Так же как инерция в механике, она противится переходам из одного состояния в другое. Сопротивление усугубляется еще и тем, что его оказывают люди, наделенные общественным уважением и заслугами в соответствующей области познания. Все это, вместе взятое, затрудняет продвижение новых научных идей на многие годы.

Примеров сказанному пруд пруди: великое открытие Грегора Иоганна Менделя (1822–1864), заложившее основы генетики, игнорировалось более полувека; выдающийся вклад Барбары МакКлинток (1902–1992) в ту же науку был воспринят «с недоверием, скепсисом и раздражением». Она сама говорила об этом, откликаясь на жалобу известного биолога Мелвина Грина, что его открытие остается вне внимания коллег: «Не волнуйтесь. Нет ничего необычного в вашей статье о транспозиции. Люди просто к этому не привыкли. Я прекратила публиковать мои результаты в генетических журналах в 1964 году, поскольку никто не читал то, что я писала». А, ведь, Барбара МакКлинток «ко времени открытия ею мобильных внутриклеточных элементов в начале 1950-х годов была признанным авторитетом в области цитогенетики, членом Американской академии наук, вице-президентом Американского генетического общества»[49].

Дело осложняется тем, что новаторские открытия часто сопровождаются сомнениями самих изобретателей, поскольку в основе открытий и изобретений часто лежат не только рациональные компоненты сознания, но и интуиция. Никто не может сказать что-либо внятное по поводу интуиции, кроме того, что она существует и оказывает заметное воздействие на наши мысли и поступки. Для меня абсолютно ясно, что интуиция, какой бы ни была ее природа, должна возникать на базе предшествующего погружения в рассматриваемую проблему. Только предварительное и всестороннее изучение стоящей перед тобой задачи, упорное ее продвижение, несмотря на возможное сопротивление со стороны, может закончиться внезапным озарением и триумфальным возгласом «Эврика!».

Об озарении следует сказать несколько слов: интуитивный контекст озарения зачастую приводит к ложным результатам, и тогда мы просто отбрасываем наше исследование; но оно же может привести и приводит к прорывным открытиям в науке и технике. Начиная примерно со второй половины XX века этой стороне дела стали посвящаться многочисленные труды в различных отраслях науки. Главным адептом изучения интуиции как толчка к научным прорывам следует считать Майкла Полани (1891–1976), английского физика, социолога и философа. Он признавал два способа получения нового знания: явно выраженный в общих для всех знаках, и неявный, плохо поддающийся анализу даже самого ученого. Полани считал, что познание в целом обязательно включает обе указанные стороны, и одна невозможна без другой. При интуитивном способе познания ученые создают расплывчатые образы либо иные знаки, опираясь на которые они постепенно добиваются результата.

Он характеризует этот неясный тип познания так: «I know these matters even though I cannot tell clearly, or hardly at all, what it is that I know» («Я знаю эти вещи, хотя не могу толком сказать, что же такое то, что я знаю»)[50]. Но если и сам создатель нового зачастую не уверен в своих умозаключениях, как можно говорить о немедленной поддержке его взглядов другими людьми, даже если они кажутся неопровержимыми?

Устойчивость инерции существующих в науке воззрений отмечалась многими учеными. Так, создатель термина кибернетика и один из пионеров этой науки Норберт Винер (1894–1964) подробно описал в своей книге, как происходила адаптация новых идей к устоявшейся математической парадигме уже в наше время внедрение в математику векторного исчисления: «Созданная Фреше общая теория перехода к пределу и дифференцированию применима ко многим различным пространствам и в том числе ко всем векторным пространствам. Однако она вовсе не требует, чтобы элементы пространства обязательно рассматривались как „отрезки со стрелкой“ (т. е. как векторные. — А.С.).

[…] Мне удалось построить полную систему аксиом, определяющую всевозможные векторные пространства. Работа понравилась Фреше, но не произвела на него особенно сильного впечатления. Однако через несколько недель, увидев в польском математическом журнале статью Стефана Банаха, содержавшую точно те же результаты, он страшно разволновался… В результате в течение некоторого времени изученные мной и Банахом пространства стали называться пространствами Банаха-Винера. С тех пор прошло тридцать четыре года, на протяжении которых теория этих пространств не переставала привлекать внимание исследователей. Но хотя за это время появилось немало относящихся к ней работ, только сейчас (sic! — А.С.) начинает полностью выявляться ее значение в разнообразных разделах математики»[51].

Рассказ Винера о злоключениях его новой теории может быть многократно приумножен. Я дополню его лишь еще одним примером — из моих собственных исследований по семиотике. Еще в начале 90-х годов прошлого века я начал строить здание общей семиотики так, как я его понимал. Впервые мои рассуждения появились в незавершенном виде в книге «Язык как знаковая система»[52]. Затем я неоднократно возвращался к своему определению сущности семиотики, уточняя и отшлифовывая формулировки. За прошедшие почти тридцать лет многие ученые положительно отозвались о выдвинутой мною новой семиотической теории. Публикации о ней появились на разных языках. Тем не менее, большинство семиотиков до сих пор, рассуждая о природе знаков и знаковых систем, вовсе не касаются моих рассуждений, а описывают эту науку так, как было принято тридцать лет тому назад.

Так что, обращаясь к новаторам в разных областях накопления человеческих знаний, могу призвать их лишь стиснуть зубы и надеяться на признание их новаций в будущем — далеком либо близком. Причем никаких гарантий того, что такое признание обязательно наступит, нет. Мы можем себе представить поле научных достижений не только как триумфальный парад множества новых прорывных открытий, но и как скрытое от глаз кладбище не нашедших признания идей.

Глава 12. Что происходит после внедрения новаций в жизненную практику

Давайте назовем процесс использования новых материалов и подходов в онтологии или новых правил в семиотике процессом внедрения. Этот термин мне не слишком нравится, потому что процесс этот фактически никогда не заканчивается, но лучшего термина я подобрать не смог. Если же касаться существа вопроса, то можно сказать, что:

а) только после массового (а не опытного) внедрения образца в обиходную практику начинается подлинное, а не воображаемое существование данной инновации;

б) повороты в использовании новых открытий становятся сюрпризами не только для сторонних свидетелей происходящего, но и для самого автора изобретения либо открытия. Новый продукт подвергается воздействию множества внешних влияний, которые не удается предусмотреть заранее, и тогда, естественно, в него приходится вносить поправки. Изменения эти тесно связаны с оригинальной идеей зачинателя новшества, но можно смело сказать, что они не менее важны для будущей его судьбы, чем первоначальное видение автора в его незамутненном виде.

Для начала наших рассуждений все происходящие изменения можно разбить на две большие группы: а) модификации продукта в той сфере онтологических либо семиотических явлений, для которых продукт был задуман; б) перенос использования инноваций в иные сферы жизни.

Так, когда мы придумываем грамматические правила для того или иного языка, то их практическое использование «внезапно» затрудняется возникающими на практике фонетическими или логическими препятствиями, и мы вынуждены дополнять наши правила исключениями. Например, не существует родительного падежа во множественном числе для слова «мечта» в русском языке (нет слова «мечт», хотя родительный падеж вполне четко работает для массы иных аналогичных слов, как-то: «мачта» или «почта»). Нам приходится каким-то образом обходить это затруднение (скажем, используя слово «мечтание» либо иным способом). Это — пример использования новации грамматического плана в семиотически цельной конструкции склонения существительных. Обратитесь к любой полной грамматике в любом языке; и вы увидите в большинстве случаев такую конструкцию: правило → исключения из него → исключения из исключений и т. д.

Примером использования новой идеи на других полях, кроме первоначального и как бы очевидного для них пространства, могут служить рентгеновские лучи, которыми поначалу стали широко пользоваться в медицине, а потом в кристаллографии и космических излучениях. Сенсационный успех лучей, случайно открытых Вильгельмом Рентгеном 8 ноября 1895 года, во многом объясняется случайностью: тем, что в ходе самых первых опытов появился снимок, на котором были видны кости руки. Это произвело такое глубокое впечатление на публику и на медиков, что медицинские аппликации для нового типа излучений стали очевидными. Лишь впоследствии, в ходе направленного поиска, были найдены еще и иные возможности рентгеновского излучения.

Можно даже сказать, что такие переходы являются правилом, а не исключениями. Не успевают появляться новые разработки в одной области знания, как они тотчас же находят себе аппликации в иных сферах жизни. Декартовские оси координат были предназначены для определения местонахождения точек в пространстве, но они также стали использоваться в графиках анализа разнообразных событий и их динамики в абсолютно непространственных ситуациях. Прав был Федор Тютчев: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется».

Я хочу сказать, что рамки знаковых систем, придуманных и используемых на практике, могут серьезно измениться по факту их расширения как в родительской системе, так и за счет внесенных ими изменений в иные науки. Это серьезный источник для увеличения суммарного знания человечества и еще одно доказательство того, что знание — единая материя, образующаяся из перекрестного опыления и взаимодействия его многообразных составляющих. Таким образом элиминируются опасения тех философов, которых огорчало появление множества наук, расщеплявших человеческое знание на не связанные между собой отдельные части. Такие опасения высказывал, например, Огюст Конт в своем упомянутом выше «Духе позитивной философии» и другие выдающиеся мыслители.

Думается, что мы достигли такого этапа созидания знаний, когда естественный процесс их специализации и разделения в рамках существующих наук сопутствуется его синтезом и интеграцией в едином массиве познанного человечеством материала. Создание информационных технологий, позволяющих объединение огромных объемов знания в одном месте и потоке, является достаточно убедительным доводом в пользу такого допущения.

Как лингвист, я чувствую это особенно отчетливо. Когда-то я составлял словари, пользуясь карточками, — одна карточка для каждой словарной единицы. Эти карточки складывались в продолговатые коробки; ими была заполнена моя комната. Сегодня я сижу у компьютера и получаю из него все, что мне нужно, — намного больше сведений о каждом слове или термине, чем раньше, все нюансы его изменений и связей. Я давно перестал покупать новые словари, поскольку те данные, которые нахожу в компьютере, превышают возможности любых печатных изданий. К тому же компьютерные словари всегда готовы к исправлениям и пополнениям, о чем их авторы просят всех будущих потребителей. Мы вообще быстро идем к исчезновению книг как физических объектов, ибо распространение литературы через Интернет оказывается гораздо эффективней и дешевле.

Когда-то изучение иностранных языков происходило либо в классе, либо самостоятельно с помощью учебников и иных наглядных пособий. Главным недостатком классного метода обучения языкам было то обстоятельство, что преподаватель — школьный или вузовский — обращался к разношерстной аудитории en masse, совершенно не имея возможности учесть индивидуальные особенности своих учеников. Компьютер может ориентироваться на такое разнообразие методических подходов, которое не снилось прежде ни в классном, ни в самостоятельном изучении языков. То же самое в принципе касается всех иных учебных предметов. Мы просто еще не знаем, как к этому лучше подойти, так как находимся в самом начале революционных преобразований всего учебного процесса познания. Думается, что опыт коронавирусного потрясения, когда дистанционное обучение стало единственной панацеей для отлученных от школы учащихся, показал, что именно дистанционные методы очень скоро окажутся в центре внимания методистов и преподавателей.

Глава 13. Этические проблемы процесса познания

Любая жизненная ситуация обременена своими нравственными осложнениями; не является в этом плане исключением и процесс познания. Сейчас, когда я пишу эти строки, мир находится в особо сложном положении, — под воздействием пандемии коронавируса. Бедствие это оказалось внезапным; и я не припомню более неприятного события в истории человечества на всем протяжении своей длительной жизни, за исключением Второй мировой войны. Природа напомнила людям, что, в конечном счете, именно она пока раздает карты и диктует правила игры, несмотря на то, что люди возомнили себя хозяевами-повелителями мироздания и вели себя соответствующим образом на планете Земля. Это обстоятельство послужило причиной того, что я включил в книгу настоящую главу, хотя и не думал этого делать по первоначально намеченному плану.

Внезапно возникшая ситуация самим фактом своего существования поставила перед нами нравственную дилемму — как бороться со смертельной болезнью? То ли принимать самые жесткие предупредительные меры, запирая людей на карантин и затрудняя активную хозяйственную деятельность, тем самым ввергая страну в состояние ступора и экономического кризиса, то ли позволить экономике в какой-то мере пережить сложившуюся ситуацию на малых оборотах. Появились модели, в которых указанные тенденции сочетались по-разному — с перевесом в ту или иную сторону. Очевидно, в каждой стране придется действовать по-своему, ориентируясь на местную специфику, что исключает возможность каких-либо сторонних советов и рецептов. Такой же характер имеют и иные нравственные коллизии, возникавшие и возникающие в ходе познавательной деятельности людей, — о чем и пойдет речь ниже. Эта проблема всегда будет решаться на основе сложившейся ad hoc ситуации, и поэтому она относится к неточным научным направлениям. Мне остается просто привести примеры некоторых нравственных ситуаций, характерных для познавательной деятельности людей.

Наиболее отчетливо нравственные коллизии, возникавшие в ходе познания человеком окружающего мира и самого себя, проявляются в семье биологических наук — остановимся на них. Мне представляется, что при таком обсуждении ведущими оказываются следующие постулаты:

1. В силу принадлежности к определенному биологическому виду люди относятся предпочтительней к своим сородичам, чем к представителям иных биологических классов и подклассов.

2. Как и все прочие виды живых существ, люди используют все имеющиеся у них средства для выживания и упрочения благосостояния своих сородичей и себя, одновременно считая возможным использовать в своих интересах любые остальные живые существа. Это проявляется, в частности, в проведении над ними научных экспериментов, когда животные служат расходным материалом в биологических опытах. Мне кажется это вполне нормальным и даже необходимым, если при этом исследователи стараются свести к минимуму страдания испытуемых и число смертельных среди них случаев.

3. Что касается людей, то на первых этапах развития цивилизации представители низших слоев населения столь же безжалостно использовались при изучении анатомии и физиологии, как и звери, но затем возобладали идеи эгалитаризма и гуманизма. Равенство людей перед законом повлекло за собой требование о том, что исследователи должны заручиться согласием подопытных на участие в проводимом эксперименте. Ныне это правило господствует повсеместно, и насильственные опыты над людьми караются по закону во всех цивилизованных странах. Немецкие изверги времен нацистского правления в Германии были заклеймены и наказаны в ходе Нюрнбергского процесса. Столь же резко сегодня люди относятся к патологическим проявлениям жестокости в некоторых странах, отставших в своем развитии.

4. Будучи представителями особого и разумного вида живых существ, люди в ходе своей истории осознали, что научные эксперименты должны базироваться на максимально щадящем режиме, который они создают для остальных представителей животного и растительного миров и даже для окружающей их неживой материи.

Как же эти постулаты реализовывались в истории биологических исследований?

История развития микробиологии и иммунологии полна примеров жертвенного поведения людей, занимавшихся искоренением болезней. Многие из них жертвовали своим здоровьем и даже жизнью ради нахождения рецептов исцеления недугов среди людей и животных. Так, исследуя в 1903 году в Натале (Южная Африка) массовое падение скота, которое называлось «нагана», Дэвид Брюс и его жена Мэри определили муху цеце как переносчика болезнетворной бактерии, позже названной в его честь brucella (а сама болезнь — бруцеллезом). Чтобы доказать свои предположения по поводу распространения этого заболевания, они сажали на себя мух цеце, не контактировавших ранее с больными животными. При этом они не заболели, что являлось свидетельством того, что мухи цеце лишь переносчики, но не изначальные носители болезни. Не зная этого заранее, они подвергали себя смертельной опасности заражения смертельной болезнью. Тем не менее, они сознательно пошли на такой риск.

Не столь счастливо закончился аналогичный эксперимент, который в ходе исследования так называемой желтой лихорадки на Кубе проводил Уолтер Рид со своими сотрудниками в 1900 году. Они предположили, что переносчиком болезни являются тамошние комары, отлавливали их и ставили с ними соответствующие опыты. В одном из экспериментов они выпускали комаров на добровольцев, среди которых были и члены команды исследователей.

Вот как описывает этот эксперимент Поль де Крюи в своей знаменитой книге «Охотники за микробами»: «13 сентября было несчастливым днем для Джесси Лэзира, потому что в момент, когда он занимался пустым делом кормления комаров, какой-то случайный комар со стороны уселся на тыльной поверхности его руки. „Ерунда!“ — подумал он. — „Это даже не та порода комара“, — пробормотал он и дал комару напиться досыта, несмотря на то, что это было насекомое, летавшее по бараку, переполненному умирающими людьми!.. 13 сентября вечером… доктор Лэзир стал жаловаться на недомогание… В 6 часов у него появился озноб, — гласит история болезни госпиталя в Лас-Анимасе…»

«19 сентября, в 12 часов дня, — записано далее в этом скупом отчете. — Температура 38,9, пульс 112. Глаза инфицированы, лицо воспалено, — это означает: глаза налиты кровью, лицо красное. — 6 часов пополудни: температура 39,5, пульс 106. Желтуха появилась на третий день. Последующее течение болезни можно определить как прогрессирующий и не поддающийся лечению случай желтой лихорадки… Смерть нашего несчастного коллеги наступила вечером 25 сентября 1900 года»[53].

Судя по поведению медиков в период сегодняшней пандемии коронавируса, они тоже сознательно подвергают себя серьезной опасности заболевания, о котором известно еще очень мало. По состоянию на 19 марта 2020 года из-за пандемии коронавируса только в Италии умерли 13 врачей. Так что нравственный уровень человечества на сегодняшний день вовсе не такой плохой, как думают многие.

Что касается использования животных в качестве испытуемых объектов в биологических исследованиях, то и в этом вопросе постоянно происходят сдвиги, вызываемые сочувствием к судьбе подопытных живых существ. «В России первые этические протесты против экспериментальной практики в медицине были сформулированы уже в начале XX в. Тогдашняя председательница „Главного правления Российского общества покровительства животным“ баронесса фон Мейендорф в 1904 г. выпустила доклад под заглавием „О вивисекции, как возмутительном и бесполезном злоупотреблении во имя науки“, результатом чего было формирование Комиссии по вивисекции в Военно-медицинской академии.

В этой истории принял участие, со своим особым мнением, профессор и будущий Нобелевский лауреат И. П. Павлов, который боролся за право медиков использовать высших животных в экспериментах, в частности, не связанных с вивисекцией. Признавая факты страданий животных в эксперименте, Павлов говорит о всеобщей практике эксплуатации т. н. „рабочих животных“, в первую очередь лошадей. При этом он решительно отвергает идею, высказанную в докладе баронессы фон Мейендорф о том, что опыты над животными вообще нецелесообразны…

В современной экспериментальной биологии более 40 лет назад был сформулирован принцип „трех R“: refine, reduce и replace. Согласно этому принципу следует постоянно стремиться к: refine — улучшению условий проведения экспериментов над животными, reduce — уменьшению числа животных в опыте и, в конечном счете, replace — замещению их в эксперименте беспозвоночными животными, клеточными или молекулярными тестами. С тех пор принцип „трех R“ является основным направлением в работе с применением высших позвоночных в биомедицинском эксперименте»[54].

Совершенно очевидно, что этические соображения будут и в дальнейшем играть важную роль, как в биологии, так и во всех иных областях человеческого познания. Ведь мы претендуем на звание не только рационально действующих, но и гуманных существ по самому своему названию — homo sapiens.

Глава 14. Несколько слов об обучении

Проблема обучения новых поколений достижениям быстро прогрессирующих наук является животрепещущей. Во-первых, потому, что существующие успехи научного осмысления природы нуждаются в постоянном притоке новых сил для их нормального продолжения, и, во-вторых, молодые люди, не освоившие новейших достижений технического и/либо теоретического плана, оказываются не у дел и остаются на периферии жизненных устремлений со всеми негативными последствиями для них самих. В связи с этим, в разгар информационной революции, охватившей мир, вопрос о необходимости реформ, прежде всего школьного образования, становится особенно актуальным. Я понял это давно и напечатал множество статей, которые можно было бы совокупно озаглавить так: «Как реформировать обучение в средней школе?». Основной идеей подхода в предлагаемых мной реформах было введение дистанционного обучения для учащихся средних школ наряду с существующей системой обучения (отнюдь не вопреки ему!).

Пишу об этом не для того, чтобы одобрительно похлопать себя по плечу, а с чувством фрустрации, так как мои призывы оказались безуспешными. Обидно осознавать это именно сейчас, в период охватившей весь мир пандемии коронавируса, когда необходимость введения дистанционного обучения стала очевидной ввиду повсеместного закрытия школ на время господства этого смертельного заболевания. Может быть, одним из уроков нашего времени явится осознание этого простого факта и последующие шаги по внедрению дистанционного обучения в средних и иных образовательных учреждениях самого разнообразного назначения станут предметом пристального внимания.

Я по своему образованию преподаватель английского языка в средней школе — и проработал в таком качестве 12 лет в школах нынешнего Санкт-Петербурга. Основой моего негативного отношения к принятой повсеместно системе школьного образования послужило разочарование в возможностях успешного усвоения нового языка в классе с несколькими десятками обучаемых, имеющих абсолютно отличные друг от друга предпосылки для успеха — разные способности, различные материальные возможности и полное равнодушие к изучению английского языка. Как я ни старался различными ухищрениями поднять мотивацию своих учеников, мне это почти никогда не удавалось сделать. Я пришел к выводу, что школьная классноурочная система не отвечает требованиям сегодняшнего дня и уже имеющимся техническим возможностям для успешного преодоления указанных трудностей.

Исторически внедрение классно-урочной системы имело огромный смысл — оно вывело огромную массу прежде не тронутых никаким формальным образованием людей из ступора полной безграмотности. Сегодня, когда почти в каждой семье имеется окно в мир в виде компьютера и иных электронных гаджетов, возникают иные средства воздействия на мир ребенка, — разные для разных предметов школьного цикла. Но все они останутся втуне, если не объединить их со школьным образованием. Речь идет не о замене школьного образования дистанционным, но об их взаимодействии и взаимодополнительности друг друга.

Школа, по моему мнению, всегда будет основным средством социальной адаптации индивидуумов к существующему порядку вещей. Она объединяет в единый коллектив детей из различных социальных слоев, приучает их к пониманию того, что, несмотря на социальные различия, люди способны оценить и принять друг друга. Наладившиеся в стенах школы дружеские отношения часто остаются на всю последующую жизнь. В этом плане школа доказала себя и должна продолжать функционирование. Но как орудие передачи знаний сегодняшние школы значительно уступают дистанционному обучению. Мои предложения касаются распределения обязанностей между школой и дистанционным обучением — того, как сочетать эти два источника, чтобы сделать познание мира интересным и притягательным для детей. Я сформулировал несколько принципов такого рода сотрудничества. В них речь пойдет только о первой стадии внедрения дистанционного обучения; по его результатам можно будет судить о дальнейшем развитии всего направления.

На первом этапе школа должна продолжать работать по-старому. Было бы неправильно разрушать налаженную работу уже существующего, прежде чем вместо этого будет отлажена тщательно продуманная альтернатива. Дистанционное обучение на этой стадии должно стать дополнением к прежней системе. Такое дополнение может выражаться:

А). В рекомендациях преподавателя воспользоваться имеющимся вне школы учебным материалом для овладения темой текущего изучения (печатными источниками, фильмом, посещением музея, собиранием коллекции и пр.). Материал должен быть изучен учеником самостоятельно, по нему должен быть написан отчет и получена оценка, учитываемая при подведении итогов в четверти либо в аттестате за год.

Б). В рекомендациях одного из сайтов в Интернете, пропагандирующего свои материалы по той или иной теме школьной дисциплины. Намерение школьника самостоятельно изучить некую тему обсуждается с учителем и сопровождается согласием последнего просмотреть результаты изучения, выставить оценку письменного либо устного отчета учащегося и учитывать эту оценку при подведении промежуточных и окончательных итогов всей учебной работы по предмету. За учителем-предметником должно оставаться решающее слово по оценке конкретного учебного акта в дистанционном обучении.

В). В рекомендациях специально созданного в данной местности Центра дистанционного обучения, подчиненного официальным органам образования. Такие центры должны появиться в каждой административной единице страны; их целью станет организация дистанционного обучения и, в конечном итоге, они должны будут превратиться в руководителей дистанционного обучения в данном районе страны. Их предстоящие планы по тому либо иному предмету обучения должны согласовываться с преподавателями, но оценка работы и выдача документов о ее выполнении может быть осуществлена как в самом Центре, так и учителями, ведущими конкретую учебную дисциплину в школах данного района.

Выполняя приведенные выше рекомендации, следует иметь в виду следующее:

1. Все они зависят от добровольного желания обучаемого изучить предложенные ему дополнительные к обычному учебному процессу материалы. Если кому-то из учащихся не придется по вкусу выполнение дополнительных заданий, он может от них отказаться и продолжать заниматься в прежнем режиме. То же относится к количеству выполняемых дистанционных заданий — их может быть одно-два в течение учебного года, а может быть и больше. По завершении школьного образования ученики получают аттестат об окончании курса и справку о дополнительно выполненных работах с их оценкой и рекомендациями преподавателей-предметников.

2. Предложенные ученикам материалы могут быть оформлены в виде дополнительных учебных заданий, то есть, быть дидактически препарированными, но могут иметь любой иной вид. Допустима любая форма, лишь бы она была привлекательной для учащихся. В последнем случае придется тем, кто будет экзаменовать учеников по выполненной работе, самим придумывать регламент экзамена, вопросы к нему и форму ответов на них. Центры же дистанционного обучения все свои материалы должны будут снабжать заранее разработанными вопросами и указаниями для оценки полученных ответов.

3. Принципиально важно, чтобы ученик выполнил контрольную работу по изученному материалу самостоятельно, и чтобы она получила оценку преподавателя той школьной дисциплины, к которой работа относится. Именно преподавателю придется, в конечном счете, давать характеристику ученику по своему предмету после окончания школьного курса.

4. Целью всего процесса является привитие учащимся навыков самостоятельной работы по той или иной школьной дисциплине. Если учащийся выказывает привязанность к какой-то конкретной дисциплине, он получает дополнительный бонус для поступления в соответствующий вуз или колледж. Таким образом мы способствуем своевременному выбору учащимися их возможной будущей профессии.

5. Еще одна важная цель заключается в том, чтобы сегодня, когда подростки с младых ногтей тянутся к компьютерам, вовлечь их в учебный процесс, который происходит в тех же информационных источниках. Занимая учащихся важными вещами, мы отвлекаем их от бесполезного, а иногда и весьма вредного времяпрепровождения, продолжающегося часами.

Еще несколько организационных советов.

Следует незамедлительно приступить к созданию Центров дистанционного обучения. В них будут собираться, а иногда и создаваться материалы для дополнительных усилий школьников по усвоению программной тематики. Центры должны будут подчиняться органам просвещения, но работать по собственным планам. В конечном счете, они превратятся в ведущую силу в рамках дистанционного обучения.

Следует уже сейчас обязать педагогические вузы готовить кадры специалистов по дистанционному обучению в школах со всеми вытекающими отсюда последствиями: создание программ обучения, подготовку преподавателей этого профиля, учебников и наглядных пособий и пр. Вполне возможно, что в перспективе именно дистанционное обучение примет на себя основную нагрузку по передаче накопленных человечеством знаний следующим поколениям. У него для этого значительно больше возможностей, нежели у традиционных школьных педагогов. За обычной школой тогда останется не менее важная забота идеологического и социального воспитания юных учащихся.

На начальном этапе всей работы по коренному изменению системы школьного образования придется опираться на энтузиастов-любителей из числа учителей, которые уже в сегодняшних условиях опираются на идею привлечения дополнительных материалов из Сети и иных источников. Убежден, что такие энтузиасты существуют и ими накоплен немалый опыт. Их-то и надо использовать на начальной стадии подготовки предлагаемой реформы школьного образования. Данное обстоятельство не означает, что специалисты по дистанционному обучению выйдут исключительно из числа энтузиастов, — их надо готовить, как и всех прочих специалистов, в уже существующих педагогических учебных заведениях. Такая подготовка должна начаться незамедлительно.

Сноски

1

См., например: Соломоник Абрам. Опыт современной философии познания. СПб, «Алетейя», 2019.

2

В: https://www.google.com/search

3

Thomas Kuhn. The Structure of Scientific Revolutions. University of Chicago Press, 1962 (1st edition). Русский перевод: М.: ООО «Издательство АСТ», 2001.

4

Термины «точная/неточная наука» являются очень важными для настоящей работы. Они будут подробно объяснены в дальнейшем изложении.

5

В http://www.historymed.ru/encyclopedia/doctors/index.php?ELEMENT_ID=4823 мы читаем: «Важно отметить, что Гиппократ и „гиппократики“ учили, что распознавание болезней и лечение больных должны быть основаны не на умозрительных натурфилософских спекуляциях, а на строгом наблюдении и изучении больных, на обобщении и накоплении практического опыта. Отсюда „гиппократики“ выдвигали основной принцип: лечить не болезнь, а больного; все назначения врача, касающиеся лечения, режима больных, должны быть строго индивидуализированы. На этом основании считается, что Гиппократ и его последователи явились основоположниками клинической медицины».

6

Конт Огюст. Дух позитивной философии (Слово о положительном мышлении). Русское издание — Ростов на Дону, «Феникс», 2003.

7

Конт Огюст. Дух позитивной философии (Слово о положительном мышлении). Русское издание — Ростов на Дону, «Феникс», 2003, с. 64.

8

Конт Огюст. Дух позитивной философии (Слово о положительном мышлении). Русское издание — Ростов на Дону, «Феникс», 2003. С. 64–65.

9

Конт Огюст. Дух позитивной философии (Слово о положительном мышлении). Русское издание — Ростов на Дону, «Феникс», 2003. С. 67.

10

Конт Огюст. Дух позитивной философии (Слово о положительном мышлении). Русское издание — Ростов на Дону, «Феникс», 2003. С. 72.

11

Конт Огюст. Дух позитивной философии (Слово о положительном мышлении). Русское издание — Ростов на Дону, «Феникс», 2003. С. 73.

12

Конт Огюст. Дух позитивной философии (Слово о положительном мышлении). Русское издание — Ростов на Дону, «Феникс», 2003. С. 136.

13

«Его сочинение „Opus majus“ (1268) проводит мысль о бесполезности отвлечённой диалектики, о необходимости изучения природы посредством наблюдения с использованием математических вычислений». В: https://ru.wikipedia.org/wiki

14

«„Хаббл“ проработал почти 15 лет (с 1990 года) и продолжает работать (хотя основная миссия завершена и ее продолжают коллеги „Хаббла“ — „Спитцер“ и „Кеплер“, запущенные в 2003 и 2009 годах соответственно). Колоссальный по своей значимости проект, с помощью которого было проверено несметное множество теорий и совершено огромное число открытий. Карты Плутона и Эриды, высококачественные изображения комет, подтверждение гипотезы об изотропности Вселенной, открытие нового спутника Нептуна — „Хаббл“ принес столько данных, что их изучение продолжается и продолжается». В: https://hi-news.ru/tag/teleskop-xabbl.

15

См., например, статью в Википедии «Спутниковый навигатор». В: https://ru.wikipedia.org/wiki

16

В: https://kornan.jimdo.com/копилка опыта/статьи/анаморфные карты.

17

В: https://images.search.yahoo.com/yhs/search?p=emodgins+in+maps

18

В: https://imgur.com/2CNuh

19

В: http://lib.znate.ru/docs/index-277395.html?page=21

20

В: https://www.google.com/search

21

В: http://anthropology.ru/ru/text/komarova-vp/leviafan-tomasa-gobbsa

22

Описание таблицы Менделеева дано по книге Айзека Азимова. «Краткая история химии». Москва. «Полиграф», 2002, с. 141–161. Это избавляет меня от необходимости ссылаться на многочисленные иные источники.

23

В: https://ru.wikipedia.org/wiki

24

В: https://lenta.ru/news/2020/06/15/phase/

25

В: http://www.freepapers.ru/26/paraneprotivorechivaya-logika/95139.620860.list1.html

26

См., например, мою монографию Опыт современной философии познания в: http://conpl.ru/pub2/as_mpin.php

27

В: https://studme.org/56232/filosofiya/aristotel_aristotle

28

В: https://studfile.net/preview/1001851/

29

В: http://www.intelros.ru/readroom/credo_new/-3-2009/4390-klassifikaciya-nauk-opyt-problemy-i-perspektivy.html

30

В: https://gtmarketru/laboratory/basis/5286/5289

31

Кедров Б. М. Философская энциклопедия. Т. 3, М., 1964, с. 581–583.

32

См. краткий обзор проблемы в https://studme.org/150772/kulturologiya/klassifikatsiya_nauk

33

Конт Огюст. Дух позитивной философии. Ростов н/Д, изд. Феникс, 2003, с. 228–242.

34

В: https://ru.wikipedia.org/wiki/Чeзapе_Беккариа

35

В: https://ru.wikipedia.org/wiki/Кодекс_Наполеона

36

В той же ее части, которая рассчитывает неодушевленные предметы, статистика вполне достоверна и является точной наукой. Это — хороший пример для различной характеристики «точных» и «неточных» наук.

37

Краткая русская грамматика. Под редакцией Н. Ю. Шведовой и В. В. Лопатина. Москва, «Русский язык», 1989, с. 337.

38

Краткая русская грамматика. Под редакцией Н. Ю. Шведовой и В. В. Лопатина. Москва, «Русский язык», 1989, с. 341.

39

Харди Г. Апология математика. В: https://www.e-reading.club/bookreader.php/133576/Hardi_-_Apologiya_matematika.pdf, с. 59.

40

В: https://otvetmail.ru/question/64177216 мы читаем: «В XVII веке на Руси было всего 200 разных профессий. Теперь только в промышленности и строительстве насчитывается 3 тыс. И это, не считая сельского хозяйства, транспорта, сферы обслуживания. Специалисты утверждают, что сейчас в мире существует более 40 тыс. различных профессий и специальностей».

41

В: https://wikipedia.ru.org/wiki/

42

«Познаю — значит живу» (Рене Декарт).

43

Крылов А. Н. Мои воспоминания. — 9-е изд., переработанное и дополненное, СПб., Политехника, 2003.

44

Харди Г. Апология математика. Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2000.

45

В: ru.wikipedia.org/wiki/Предсказания_общей_теории_относительности.

46

См. Соломоник А. Опыт современной философии познания. СПб, Алетейя, 2019, с. 167–185.

47

Соломоник А. Опыт современной философии познания. СПб., «Алетейя», 2019.

48

Каку Митио. Физика невозможного. В: https://www.rulit.me/books/fizika-nevozmozhnogo-read-90641-1.html

49

Цитируется по: Голубовский М. Причуды концептуальной истории генетики. В интернетовском журнале «Семь искусств», номер 12 (69), декабрь 2015.

50

Там же, см. предыдущую страницу.

51

Винер Норберт. Я — математик. Нью-Йорк, 1956. Русский перевод: Москва — Ижевск, Р&В, 2001, с. 50–51.

52

Соломоник Абрам. Язык как знаковая система. Москва, «Наука — главная редакция восточной литературы», 1992.

53

Поль де Крюи. Охотники за микробами. В: http://loveread.ec/read_book.php?id=70915&

54

Тирас Х. П. Этика и практика биологического исследования: 200 лет эволюции. В: https://cyberleninka.ru/article/n/etika-i-praktika-biologicheskogo-issledovaniya-200-let-evolyutsii

Content

А. Б. Соломоник
О науках и знании

Глава 1. Что такое наука

Глава 2. Что должна включать любая наука

Глава 3. Три ступени человеческого познания по Огюсту Конту

Теологический период в истории познания

«Метафизическая, или абстрактная стадия» по Конту

Глава 4. Четыре стадии развития теории познания в моей интерпретации

Многие науки решили задачи, которые перед ними стояли. Что делать дальше?

Картографические изображения мысленных представлений, которые невозможны в онтологии, но появляются в виде знаков

Карты с намеренными отклонениями от реальных образов изображаемых объектов

«Послойная» картография

Позитивное развитие наук открывает закономерности изучаемого процесса, что в свою очередь дает толчок их продолжениям

Научный период второй ступени

Неполнота современного познания

Предлагаемое решение — философия суперсимметрии

Глава 5. Существующие классификации наук

Глава 6. Классификация наук с учетом семиотических соображений

Несколько предварительных замечаний

Шесть базисных наук — философия, логика, семиотика, языки, математика и информатика

Что же общего у шести наук, которые я объединил выше?

Точные науки vs неточные

Новации в «точных науках» vs новации в науках социального плана

Иллюстрации развития некоторых «точных наук»

Создание законов социального плана

Юриспруденция как приблизительная наука

Археология как пример приблизительной науки

Мировоззренческие науки

Граф базисных систем в конкретном воплощении

Языковые знаковые системы

Математические системы и их роль в развитии человеческой цивилизации

Философское заключение

Практический вывод

Глава 7. Место науки среди иных составляющих бытия

Глава 8. Cogito — ergo sum, или «Что такое разум?»

Неживая природа

Появление живой природы на нашей планете

Человек-прибежище знаков

Третья слагаемая бытия — наше мышление

Что же такое разум?

Глава 9. Отдельные слагаемые научной парадигмы

Метаязыки

Аксиоматика и пропедевтика

Таксономии и классификации

Концептуальная база («решетка») и терминология

Верификация результатов

Глава 10. Знание-сила

Что такое умения и навыки и как они раскрываются в наших действиях?

Познание как профессиональная деятельность

Глава 11. Инерция признанного знания

Глава 12. Что происходит после внедрения новаций в жизненную практику

Глава 13. Этические проблемы процесса познания

Глава 14. Несколько слов об обучении

Сноски