Маффеи Ламберто

Только безумцы могут изменить мир: искусство и безумие

Посвящается моей жене, Марии Грации Фуччи, которая придумала и отредактировала каждое слово в этой книге.

© 2023 by Società editrice Il Mulino, Bologna

© Богданова Я.А., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Безумцы, уверенные, что способны изменить мир, на самом деле его меняют.

Альберт Эйнштейн[1]

Наш разговор о безумии мне хотелось бы начать с Диогена Синопского (IV век до н. э.), человека, без сомнения наделенного некоторой долей сумасшествия: кто в здравом уме стал бы жить в бочке, при этом еще и демонстрировать столь вызывающее поведение и пренебрегать всеми общественными нормами? Поговаривают, что в один прекрасный день он выбрался из своей бочки и отправился бродить по городу с фонарем в руках, а на вопрос, что он делает, ответил: «Ищу человека» (должно быть, он хотел сказать, что ищет человека честного, далекого от условностей, свободного). Диогена называли «безумным Сократом», потому что он был учеником Сократа, а в народе прозвали «собакой»; отсюда произошло и слово «цинизм», давшее название философскому течению, одним из основоположников которого был сам Диоген, наряду со своим учителем Антисфеном[2]. Лучше довольствоваться малым или вовсе ничего не иметь, но при этом жить в соответствии со своей природой, быть свободным от законов и условностей, презирать удовольствия и всякие излишества. Рассказывают, что он даже отказался от чаши для питья после того, как увидел мальчика, который пил из сложенных ладоней.

Данте Алигьери отправил Диогена в Лимб, причислив к сонму духов достойнейших мужей, о которых идет речь в четвертой песне «Ада»:

Философ знаменитый Демокрит;

Здесь Диоген, Фалес с Анаксагором,

Зенон, и Эмпедокл, и Гераклит[3].

В голове у каждого из нас хранится множество любопытных историй и причудливых мыслей, они словно записки, спрятанные по разным ящикам письменного стола, и время от времени мы достаем их, перечитываем, чтобы убедиться – мы еще живы. В современном мире, где повсеместно царит погоня за излишествами, охота за удовольствиями, стандартизация мышления, желаний и нравов, где, к сожалению, существует оружие, изобретенное только для того, чтобы убивать других людей, где верховодит ложь – в таком мире мысли Сократа и Диогена Синопского о необходимости пересмотреть наш образ жизни и, если не изменить кардинально, то хотя бы внести в него долю умеренности, вовсе не кажутся нелепыми.

Можно, конечно, заявить, что красота спасет нас от засилья новой культуры, ошибочно воспринимаемой как регресс, от повсеместного невежества, но существует большая вероятность того, что и эта красота однажды станет другой, и мы сочтем прекрасным то, что получит ярлык «прекрасное», а справедливым станет то, что будет названо справедливым.

Ничего удивительного, ведь мы живем в мире быстрых, неожиданных и удивительных перемен – нам навязали их, не предоставив никакого выбора, а мы, в свою очередь, беспрекословно их приняли. Экономическая и военная мощь – вот новые пастбища для обывателей, а благополучное существование сводится к тому, чтобы просто пастись и ни о чем не думать.

Красота, понятие по сути своей изменчивое, никого не спасет, но в этой формуле я рискну заменить красоту людьми, которые отличаются от других, людьми, мыслящими нестандартно, немножечко сумасшедшими (как выразился бы Альберт Эйнштейн); они, может быть, и не спасут мир, но хотя бы изменят его – целиком или крошечный кусочек. За всю историю существования человечества психические заболевания частенько выступали в роли удивительно эффективного инструмента, позволяющего некоторым людям во весь голос заявить о том, что они другие, выступить против стандартизации мышления. Может быть, настало наше время выйти средь бела дня на площадь с фонарем разума в руках и ответить толпе: мы ищем человека.

В одной из своих предыдущих книг, «Похвала медлительности» (Elogio della lentezza, Il Mulino, 2014), я отмечал, что в жизни человека есть два важнейших события: рождение и смерть; и что спешить ко второму из них, не уделив и минуты размышлению о смысле всего этого путешествия, весьма опрометчиво. Диоген вот никуда не спешил, он дожил до восьмидесяти девяти лет, весьма преклонного возраста.

Глупцы и безумцы, особенно в глазах таких же глупцов и безумцев, выглядят гораздо привлекательнее обычных людей, нормальных, которым настолько сложно примириться с их сумасшедшими идеями, что аж желудок сводит. В числе этих безумцев мне хотелось бы вспомнить одного человека, которому однажды надоело быть серьезным, потому-то он и взялся шутить; я имею в виду Эразма Роттердамского – с ним мы встретимся в следующей главе.

Моя искренняя благодарность Даниэлю Малагути – он с огромным вниманием и профессионализмом наблюдал за написанием этой книги, а его замечания заставили меня изменить некоторые концепции, которые вы встретите на ее страницах, и по-другому расставить акценты.

Глава первая

Только безумцы могут изменить мир

1. Эразм в землях Альбиона

Эразм Роттердамский, голландский теолог, гуманист и философ, родившийся около 1466 года и умерший в 1536 году, провел не меньше трех лет в Италии, и за это время посетил все библиотеки, до которых смог добраться, чем заслужил репутацию настоящего книжного червя. Он писал только на латыни, хотя обожал греческий язык, которому учился в Берлине. Эразм Роттердамский был странным богословом, он отказался, например, от должности кардинала, потому что считал: все власть предержащие, даже представители церкви, чересчур падки на всевозможные излишества. В общем и целом, он был великим гуманистом, который много читал, много преподавал, а, может быть, и много молился, хотя о последнем у нас нет достоверных сведений. Он слыл весьма серьезным человеком и прославился на всю Европу своими обширными познаниями во многих областях тогдашней науки (рис. 1).

Вот этот самый Эразм Роттердамский и покинул Италию в 1509 году, отправившись в земли туманного Альбиона, то есть в Англию. Конечно, он путешествовал тем видом транспорта, который чаще всего использовался в то время, – верхом на лошади. Дорога казалась бесконечной, а Эразм Роттердамский был уже немолод, ему вот-вот должно было исполниться пятьдесят, сидеть в седле оказалось очень утомительно, а вся эта тряска не позволяла погрузиться в свои мысли, другими словами, мешала работать и думать. К тому же, спина, особенно нижняя ее часть, то и дело давала о себе знать. Эразм Роттердамский не мог размышлять о чем-то серьезном, но ничего не мешало ему фантазировать, занять свой разум пустяками, непривычными глупостями, о которых в привычном окружении, например, в библиотеке, ему было бы очень стыдно даже помыслить, но здесь, верхом на лошади, на пустынном тракте, где не видно ни души, он мог позволить себе даже то, что раньше считал непозволительным.

И вот Эразм Роттердамский принялся размышлять о богине, женщине-аллегории, воплощении глупости, которую мы впредь так и будем называть, – Леди Глупость. Вероятно, она предстала перед ним в образе прекрасной девы с весьма соблазнительными формами, радующими глаз своими изгибами; близкой подругой воображения и пустячных мыслей. И эта самая Леди Глупость взялась настойчиво нашептывать ему странные идеи, как поступали порой обитатели Олимпа с несчастными жителями Древней Греции, советуя им что-нибудь сделать или, наоборот, не делать. В данном же конкретном случае Эразму, страдающему от боли пониже спины, было предложено задуматься, а лучше – перестать думать вовсе, причем последнее звучало куда убедительнее первого.

Эразм Роттердамский представил, как Леди Глупость выступает перед огромной толпой и нахваливает сама себя, называет себя вполне естественным и даже созидательным порывом, без которого немыслимо само существование человека:

«Пусть грубые смертные толкуют обо мне, как им угодно, – мне ведомо, на каком худом счету Глупость даже у глупейших, – все же я дерзаю утверждать, что мое божественное присутствие, и только оно одно, веселит богов и людей. Наилучшее тому доказательство – перед вами: едва взошла я на кафедру в этом многолюдном собрании, как все лица просияли небывалым, необычайным весельем, все подались вперед и повсеместно раздался радостный, ликующий смех. При взгляде на вас кажется мне, будто я вижу богов Гомеровых, охмелевших от нектара, настоянного на непенте, а ведь только что вы сидели печальные и озабоченные, словно воротились недавно из Трофониевой пещеры[4]».

Вот такие двусмысленные и притягательные мысли божественным голоском нашептывала Леди Глупость в левое ухо Эразму Роттердамскому, но резвый скакун ученого не слышал ни слова из этого, а то бы несомненно замедлил бег, ведь чем длиннее путешествие, тем сподручнее предаваться фантазиям, мечты не рождаются в спешке.

– Эразм, – шептала леди Глупость, – неужели ты никогда не задумывался о том, что помимо человеческого разума в этом мире есть еще солнце и луна, твое собственное тело и вибрация твоих чувств, жаждущих вырваться на свободу? Все это существует за пределами разума, да что вообще такое этот разум, ведь кроме него есть и воображение, эмоции, веселье, радость жизни? Разуму же чужд смех, он лишь нагоняет тоску да усталость.

Леди Глупость и без того пользовалась большой популярностью среди простого народа, вот и Эразм Роттердамский начал понемногу подпадать под ее чары. Все эти дни, проведенные в библиотеках, в компании одних лишь книг, и все только ради того, чтобы стать похожим на своих прославленных коллег и самому снискать не меньшую известность. Лошадь неслась галопом, а Эразм Роттердамский все фантазировал. «Вот доберусь до земель Альбиона, – думал он, – и расскажу об этом своему другу Томасу Мору[5], который мудрее Демокрита. А еще Мор звучит как Moriae, что по-гречески означает «безумие». Моя новая книга будет посвящена ему и называться будет Moriae encomium – «Похвала глупости». Томас Мор не только мудрее Демокрита, но, может статься, и немного безумнее его[6]».

– Эразм, неужели ты никогда не задумывался о том, что помимо человеческого разума в этом мире есть еще солнце и луна, твое собственное тело и вибрация твоих чувств, жаждущих вырваться на свободу? Все это существует за пределами разума, да что вообще такое этот разум, ведь кроме него есть и воображение, эмоции, веселье, радость жизни? Разуму же чужд смех, он лишь нагоняет тоску да усталость.

«И какую же пользу может принести столь превозносимое вами безумие?» – задался вопросом конь, постукивая копытами, но ответа так и не получил.

2. У безумия есть свои поклонники

Существует обширный свод несколько туманной, но увлекательной литературы о взаимосвязи, которая может обнаружиться между безумием и творчеством. Слово «безумие» в этом контексте не имеет ничего общего с медициной и диагностикой психических заболеваний, а относится скорее к неким преходящим проявлениям процессов, которые условно похожи на симптомы определенных неврологических отклонений или психических заболеваний. Такие симптомы могут проявиться в той или иной мере у любого человека: это не только «психопатология повседневной жизни», но и воображаемые полеты в неизведанные миры.

Печать безумия отмечает совершенно разных людей, чьи проступки противоречат здравому смыслу, который, по словам художника Пабло Пикассо, лишь ограничивает творчество. Всех людей, отбившихся от глобального овечьего стада, можно назвать сумасшедшими; говорят, что не только художники, но даже ученые немного безумны, ведь они мыслят и живут по-другому, им наплевать на общепринятые нормы.

Ваш покорный слуга же считает, что абсолютно все люди на Земле в какой-то степени сумасшедшие, только тщательно маскируются под нормальных, потому что находиться вне мейнстрима, за пределами общей массы или, как говорят некоторые, «среднего класса» – по меньшей мере стыдно, а нередко и опасно.

Отличаться от других и перестать быть частью стада настолько трудно, что часто лишь психическое заболевание (да и не только психическое) помогает это сделать. Помогает, потому что открывает человеку другие пути развития и заставляет осознать новую реальность, причем это доступно любому из нас, но так глубоко и надежно сокрыто в глубинах сознания, что переходит в категорию так называемого «бессознательного». Даже я, обычный бумагомарака, знаю, что внутри меня прячется нечто, что так и хочется исследовать, только я называю это не бессознательным, а душой. Но если вы спросите, что такое бессознательное, я не смогу объяснить, хоть и чувствую его присутствие в себе, это просто неотъемлемая часть моего существа. Воплощение хорошо известного парадокса, «вопроса о времени» Блаженного Августина[7]; он тоже понимал, что такое время, но не мог объяснить это другому человеку.

В наших телах прячутся различные объекты, относящиеся к сфере эмоций, мыслей, образов, звуков – мы называем их объектами, потому что они непременно материальны. Они принадлежат вам, вы знаете, что они у вас есть, и вы не можете перестать на них ориентироваться, если только не вмешается болезнь, которая частенько, вместо того чтобы стать чем-то разрушительным, воплощением зла[8], превращается в нечто конструктивное: крик о свободе, не скованный законами и религиозными догмами.

Психические заболевания, вроде депрессии или преходящих проявлений биполярного расстройства с его характерным чередованием маниакальных и депрессивных периодов, сопровождающихся поведенческими или интеллектуальными отклонениями, которые мы называем безумием, могут иметь отношение к творческому процессу – они были известны давно и упоминаются уже у Аристотеля. Связь между творчеством и безумием фактически восходит к отрывку из аристотелевского канона, известному как Проблема XXX[9]:

«Почему все неординарные личности, занимающиеся трудом философским и политическим, художественным и литературным, имеют меланхолический темперамент, проявляющийся у некоторых с такой силой, что они становятся подвержены патологическим состояниям, причиной которых является меланхолия?»

Этот отрывок цитировали и другие философы: Сократ, Платон, Эмпедокл. Читая их труды, становится ясно, что все они были личностями весьма своеобразными, частенько ловили на себе подозрительные взгляды, а во многих случаях – если говорить о Сократе, например, – расплачивались за свои убеждения собственной жизнью.

Шекспир размышляет о безумии в пьесе «Сон в летнюю ночь» (акт V, сцена I), вкладывая в уста герцога Тесея следующие слова:

У всех влюбленных, как у сумасшедших,

Кипят мозги: воображенье их

Всегда сильней холодного рассудка.

Безумные, любовники, поэты —

Все из фантазий созданы одних[10].

Поэт хочет донести до нас мысль, что безумие может стимулировать творческие способности, стать двигателем искусства, пробудить мечты и фантазии. Рассудок же склонен демонстрировать лишь ледяное здравомыслие.

Многие мыслители рассуждали о различных аспектах безумия, среди них, безусловно, и Мишель Фуко с великолепной книгой «История безумия в классическую эпоху» (1988). Я процитирую только одно предложение: «Путь от просто человека к человеку истинному лежит через человека безумного»[11].

«Почему все неординарные личности, занимающиеся трудом философским и политическим, художественным и литературным, имеют меланхолический темперамент, проявляющийся у некоторых с такой силой, что они становятся подвержены патологическим состояниям, причиной которых является меланхолия?»

Аристотель, «Проблемы»

Артюр Рембо[12] писал, что поэзия может возникнуть только из сознательного расстройства всех чувств, из потребности кричать, петь; я бы даже сказал: исторгать звуки, слова, знаки, цвета, которые спрятаны глубоко внутри человеческого естес-тва, – все это действует как терапия, помогающая человеку жить дальше.

3. Психические заболевания и творчество: Франко Базалья

Первым психиатром, проявившим научный интерес к взаимосвязи психических заболеваний и творчества, был Ханс Принцхорн (1886–1933), человек многогранно талантливый, с широким кругозором, отличный знаток истории искусства. После окончания медицинского факультета психиатрической университетской клиники Гейдельберга он провел серию весьма точных наблюдений и сделал ряд статистических выкладок. Его имя было и остается широко известным, собранные им данные до сих пор приводятся в числе наиболее достоверных источников по этой теме. Его главный научный труд вышел в 1922 году и назывался Bildnerei der Geisteskranken, что можно перевести как «Пластическое искусство душевнобольных»[13]. Благодаря растущему интересу к этой работе в 1991 году она была переведена на итальянский язык, а в 2011 году переиздана под названием «Искусство сумасшедших» (L’arte dei folli).

В 1921 году профессор Ханс Принцхорн представил свои выводы на чрезвычайно успешной конференции в Вене, где присутствовали разные врачи и ученые, в том числе и Зигмунд Фрейд.

Ханс Принцхорн является пионером психопатологии, чьи выводы часто ложатся в основу анализа многих видов искусства, в частности, современного. Он писал:

«Шизофрения, безусловно, является одним из возможных способов существования человека, она не угрожает жизни, хотя и требует от тех, кто ею страдает, невероятной силы, чтобы вновь и вновь изобретать реальность и продолжать существовать в непостижимом для них мире, страдая от непонимания со стороны окружающих».

Приведенные здесь размышления психиатра кажутся мне удивительно современными, поскольку описывают ситуацию, характерную для нашей сегодняшней жизни, где человек то и дело ищет новые реалии и вынужден постоянно изобретать новые модели поведения, новые профессии, а иногда – даже новые слова и языки. Немецкое слово Geisteskranken звучит, по крайней мере, для моего уха, очень резко, и как бы намекает на серьезность своего значения – «больной разум» (или дух, нем. Geist). Возможно, мы тоже страдаем от коллективной психической болезни, которая заставляет нас сомневаться в собственном прошлом, будущем и тех ценностях, на которые мы опираемся, испытывая при этом подспудный страх, порожденный усталостью и осознанием тщетности жизни.

Может быть мир, по крайней мере современный мир, стал подобием огромной психиатрической клиники, и Ханс Принцхорн включил бы нас сейчас в свою статистику по Geisteskranken. Глобализация, подобно пандемии Covid-19, распространила повсюду вирус неопределенности и синдром поиска новой реальности, сущности осязаемой, но неуловимой, фактически не существующей как жизненная цель. Возможно, именно поэтому мы и живем в век высоких скоростей, пытаемся убежать от окружающей нас реальности.

«Шизофрения, безусловно, является одним из возможных способов существования человека, она не угрожает жизни, хотя и требует от тех, кто ею страдает, невероятной силы, чтобы вновь и вновь изобретать реальность и продолжать существовать в непостижимом для них мире, страдая от непонимания со стороны окружающих».

Ханс Принцхорн

В интереснейшей книге «Общество риска» Ульрих Бек[14] рассматривает примеры неопределенности, вызванные глобализацией и в особенности быстрым развитием технологий, он называет их примерами сконструированной неопределенности, не поддающимися контролю, потому что к ним невозможно применить теорию вероятности.

Монстры, порожденные сном разума в данном конкретном случае, – это риски нового мира, созданного технологией, т. е. нами самими.

Годы спустя Франко Базалья выскажет свое мнение о безумии, вновь обратившись к физиологии нервной системы: «Безумие – это определенное состояние человека. Оно присутствует в нас наряду с разумом».

Ученые вроде меня, изучающие мозг, согласны с этим выводом, в том числе и в свете результатов последних научных исследований.

В основе психических процессов человеческого мышления лежит активность нейронов, но те же самые нейроны отвечают и за творческие процессы, и за психическую дисфункцию, различается лишь их активность и биохимия нервной системы, а на это сильно влияют жизненные обстоятельства, в которых оказался субъект. Важно помнить, что нейроны – это не какие-то застывшие механизмы, они весьма пластичны и меняют свои функции по мере взросления человека, в зависимости от условий его жизни.

Франко Базалья (1924–1980), несомненно, гениальный и самый известный итальянский психиатр прошлого века. Он был гуманистом с широким кругозором, получил отличное образование, и под влиянием работ Мишеля Фуко и Жан-Поля Сартра[15] произвел настоящую революцию в классификации и лечении психических заболеваний. Опыт, приобретенный в психоневрологической больнице в Гориции, а затем в Триесте[16], помог ему осознать, что пациент – это личность, его нужно лечить только фармакологическими препаратами, но ни в коем случае не запирать, не применять электрошок и прочие манипуляции, больше похожие на бесчеловечные пытки. Усилия Базальи увенчались успехом и, несмотря на многочисленные трудности, все старые психиатрические лечебницы были закрыты в соответствии с законом 180 от 1978 года, известным теперь как закон Базальи. Новую психиатрию Базальи приняли на официальном уровне, но его план так и не был полностью реализован: старые лечебницы закрыли, но на их месте так и не появилось новой сети специализированных заведений, предусмотренных законом. Резиденции для исполнения мер безопасности (REMS[17]) – это обычные дома, где люди, страдающие психическими расстройствами, могут жить какое-то время, чаще всего не дольше шести месяцев. Таких резиденций слишком мало и в них содержатся только пациенты, представляющие угрозу для общества. Конечно, существуют еще и психиатрические клиники, но в действительности люди, страдающие психическими заболеваниями, предпочитают жить со своими близкими, которые в свою очередь сталкиваются с огромными трудностями, как экономического порядка, так и в плане ухода за больными.

4. «Безумцы» и «буржуа»

Подобные размышления наводят на мысль, что многие из числа так называемых «ненормальных» на самом деле не являются психически больными. Это обычные люди, чем-то отличающиеся от других, те, кого «нормальные» члены общества стараются избегать, считают опасными, но которые зачастую наделены большим творческим потенциалом и могут оказаться первопроходцами не только в философии или науке, но даже в формировании обычаев и нравов; новаторами, которых через несколько лет может принять то самое общество, которое раньше не видело в их существовании никакой пользы.

В этой связи уместно вспомнить высказывание Мишеля де Монтеня (1533–1592): «Отсюда и проистекает, что все отклонения от обычая считаются отклонениями от разума, – и одному богу известно, насколько, по большей части, неразумно»[18].

На самом же деле в истории человечества все эти, по словам Альберта Эйнштейна, изменения в мире, прогресс в науке и человеческих взаимоотношениях произошли, возможно, только благодаря людям, способным сказать что-то новое, оригинальное, людям, которые были, а лучше сказать, казались не похожими на других, сумасшедшими, но при этом обладающими куда большим интеллектуальным потенциалом, чем так называемые «нормальные».

Конечно, безумцы не лишены собственных причуд, но наряду с ними существуют люди, чьи ярко выраженные психологические характеристики и модели поведения разительно отличаю от таковых у «сумасшедших», – речь о тех, кто боится любых перемен, решительно и яростно выступает против них, и кого мы можем назвать несколько устаревшим сейчас словом «буржуазия» (речь лишь о консерваторах, традиционалистах, без всякого негативного подтекста, см. ниже).

Буржуа – это консерваторы, для них «любые перемены плохи», как говорил один английский лорд (Эдриан[19]). Чаще всего именно противостояние безумцев и буржуазии, невежд и «знающих», бедняков, мечтающих о переменах, и богатеев, страшащихся, как бы не пострадала их безмятежная обеспеченность, становится причиной войн и конфликтов в нашем мире. Бедняки, обездоленные – это люди иного склада ума, но с точки зрения буржуазии все они попадают в категорию безумцев, людей, которых следует избегать, следить, чтобы ненароком не прикоснуться к ним даже взглядом. Конечно, в некоторых случаях буржуа может испытать мимолетную жалость к какому-нибудь бедолаге, но поспешит тут же отвернуться, стремясь поскорее забыть то, чему стал невольным свидетелем.

Социальное поведение каждого человека, его образ, эта фотография, которую мы демонстрируем друг другу, складывается в основном из наиболее распространенных поведенческих концептов, таких, как жесты, слова и выражения, часто используемые в речи понятия. Еще Аристотель писал, что «мы – это наши привычки», такая концепция подразумевает, что мы воспринимаем и самих себя через призму наших привычек. Привычки – это зеркало, в котором мы узнаем себя. С точки зрения неврологии, привычки обусловлены образованием устойчивых путей прохождения сигнала через нервные центры в результате выполнения человеком повторяющихся задач и нахождения их решений, итог – синаптические связи становятся более стабильными и эффективными; таким образом, можно сделать вывод, что привычки являются частью обучения. Если прибегнуть к не совсем верному, но образному сравнению, можно сказать, что привычка – это дорога, или даже трасса, ведущая к роботизации нервной системы.

Я считаю, что привычка, понимаемая здесь как рутина, – это стратегия экономии энергии, которую реализует мозг и направляет на обеспечение и закрепление того поведения, которое считается для человека наиболее подходящим или даже жизненно необходимым. В ее основе могут лежать социальные причины, лицемерие, умственная лень или возраст. Привычка, как описано выше, выражается в определенном поступке или серии поступков и речевых моделей, которые повторяются в рутинной, механической или почти механической манере, и запускаются различными триггерами – раздражителями вроде слов, событий и т. д., не имеющими особого значения для выживания конкретного индивидуума или всего вида (в противном случае такую реакцию называли бы инстинктом). Привычки, в соответствии с приведенным выше определением, – это совокупность реакций головного мозга, направленная на достижение индивидом успешного положения в рамках социума или обеспечение личной безопасности.

Характерной чертой «буржуазии» является предсказуемость, и в этом мы можем увидеть не только недостатки, но и преимущества.

Я вполне отдаю себе отчет, что не совсем корректно сужу о разных категориях людей и делаю не совсем справедливые выводы, сознательно отдавая предпочтение одному классу. Как говорил Иисус в Нагорной проповеди:

«И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или как скажешь брату твоему: “Дай, я выну сучок из глаза твоего”, – а вот, в твоем глазе бревно? Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, [как] вынуть сучок из глаза брата твоего».

(От Матфея 7:1–5)

Критический взгляд на себя, на свои мысли и поступки должен стать неотъемлемой частью повседневной жизни человека, основой для принятия любых решений.

Например, попытка навязать демократию и собственные законы, полагая, что они по определению справедливы, а зачастую и озарены милостью Божьей, при этом игнорируя социальное неравенство общества, мало того, что спорна с рациональной точки зрения, так еще и способна привести к отрицательным, а иногда и катастрофическим последствиям.

5. Поэтесса из психушки: Альда Мерини

В искусстве безумцы чувствуют себя как дома, потому что их главная цель – не отображать реальность, а, как говорил художник Фрэнсис Бэкон, «перекроить ее». Мне вспоминаются и слова другого художника, Виллема де Кунинга: «На своих картинах я не пишу мужчин, потому что вижу их каждый день»; он словно заявляет, что мужчины – это часть уже устоявшейся реальности, увековечивать которую нет никакого смысла. А Винсент Ван Гог добавляет: «О Боге нельзя судить по созданному им миру: это всего лишь неудачный этюд».

Художник, подобно безумцу, видит свою собственную реальность, которая многократно предвосхищает реальность завтрашнего дня, пусть иногда и далекого, но неизменно наступающего. Желание творца исследовать и создавать новые реальности – это не какое-то особое свойство, присущее исключительно мозгу художников. На это способен любой мыслящий человек, и некоторые активно стремятся достичь состояния «умопомрачения» посредством алкоголя или наркотиков, чтобы подчеркнуть свою инаковость (назовем ее так), ненормальность, способность творить.

Среди импрессионистов, например, был весьма моден абсент – ликер желтоватого цвета с анисовым вкусом, последствия употребления которого можно прочесть в пустых глазах женщины со знаменитой картины Дега, перед которой стоит бокал именно этого напитка (рис. 2).

«Здравый смысл – враг творчества», – как говорил Пабло Пикассо, нужно быть свободным, как ребенок. Все дети рождаются художниками; самое трудное – остаться ребенком, когда вырастешь.

В числе безумцев-поэтов, чьим стихам суждено было стать частью итальянской литературы, я хотел бы упомянуть одну не совсем нормальную особу – поэтессу Альду Мерини. Жизнь ее была столь же драматична, сколь и плодотворна в художественном плане, кроме того, мы с ней оба родились в первый день весны, 21 марта[20], только она – на несколько лет раньше, в 1931 году.

История ее – это печальный рассказ о человеке, который обрел спасение в своей болезни, в своем искусстве, а еще – в своей глубокой религиозности.

В 1947 году Альда Мерини, которой тогда было всего шестнадцать лет, впервые оказалась в психиатрической клинике «Вилла Турро» в Милане с диагнозом «биполярное расстройство» или «маниакально-депрессивный психоз», характеризующийся чередованием состояний возбуждения/эйфории и депрессии. Она на себе испытала ужасные методы лечения того времени: 48 электрошоков, некоторые из них – без анестезии.

Много лет назад, во время стажировки в психоневрологической клинике, я собственными глазами видел множество сеансов электрошоковой терапии, которые проводились после введения больному сукцинилхолина, мышечного релаксанта короткого действия. Пациент получает удар током такой силы, что может подпрыгнуть на кровати и, если не использовать анестезию, то, по мнению авторов специализированной литературы, дело может закончиться в том числе переломами или хроническими и весьма болезненными спазмами мышц. Есть мнение, что эта разновидность абсолютно эмпирической терапии может иметь положительный эффект при лечении депрессии. Я не буду останавливаться на этиологии случаев, в которых ее рекомендуют применять, и на церебральных механизмах, способствующих (в некоторых случаях) длительному терапевтическому эффекту.

Альда Мерини перенесла несколько госпитализаций, чередующихся периодами относительно нормальной жизни; она описывает свое пребывание в психлечебнице, общение с более тяжелыми пациентами и страх стать такой же, как они. В периоды спокойствия и ясности сознания она писала очень красивые стихи, которые сделали ее знаменитой и помогли завоевать ряд премий, в том числе премию Монтале[21]. Я приведу здесь два ее стихотворения, которые показались мне наиболее подходящими к теме нашего разговора:

Я была сумасшедшей среди сумасшедших.

Тех безумцев, что безумны по сути своей, а многие очень умны.

Там нашла себе верных друзей.

Сумасшедшие – славные люди, не то, что те психи, у которых и дома не сыщешь никого, их на свете полно.

С психами я познакомилась позже, когда вышла отсюда.

и стихотворение, посвященное Франко Базалье:

Как мы влюблялись, там, в психушках,

надеясь когда-нибудь вновь расцвести,

Но представь, как мы удивились,

обнаружив, что никогда не были больны.

Лечебница для душевнобольных также присутствует в стихотворении «Святая земля», первую строфу которого я привожу ниже:

Бывала я в Иерихоне,

свою Палестину знавала,

мне стены дурдома были

стенами Иерихона;

в луже воды заразной

всех нас там окрестили.

И были мы иудеи

у фарисеев во власти,

и был среди нас Мессия,

буйной толпой затертый:

безумец, оравший Небу

о вечной любови к Богу[22].

Глубокая религиозность Альды Мерини помогает ей думать о Христе даже в стенах психиатрической лечебницы.

Иисус поведал нам великолепную историю, изменившую религиозные воззрения человека, его мышление, поведение и даже политику. Вне привязки к христианской вере можно считать Иисуса выдающимся учителем, который преподавал окружающим новую философию человечности, харизматичным проповедником, человеком, который стоял немного выше прочих, отличался от всех, мечтал изменить человечество. Он внушал страх, так как его идеи становились настоящим потрясением для разума и для души; не исключено, что Иисус тоже был безумцем. Величайшим из всех безумцев, божественно ненормальным.

Я была сумасшедшей среди сумасшедших.

Тех безумцев, что безумны по сути своей, а многие очень умны.

Там нашла себе верных друзей.

Сумасшедшие – славные люди, не то, что те психи, у которых и дома не сыщешь никого, их на свете полно.

С психами я познакомилась позже, когда вышла отсюда.

Альда Мерини

6. Гений среди безумцев: Моцарт

Я не разбираюсь в музыке, не умею читать партитуру и лишь изредка хожу на концерты или в оперу, но, когда я слушаю Моцарта, со мной происходит нечто чудесное. Я испытываю не только интеллектуальный подъем – каждая мышца в моем теле трепещет, все рецепторы активируются, окружающее кажется более красочным и интересным, а каждый звук, любой шум – даже голоса друзей и семьи – звучит для меня отвратительно, мне хочется убежать куда глаза глядят, только чтобы остаться наедине с Вольфгангом Амадеем Моцартом. Закат дарит нам ощущение покоя, тишины, безмятежности, то же самое делает с нами и музыка Иоганна Баха, но Вольфганг Амадей Моцарт – лучшее лекарство для того, кто хочет, пусть и ненадолго, стать счастливым, выйти за пределы собственного тела, пригвожденного к земле не только гравитацией, но и жизненными потребностями. Вольфганг Амадей Моцарт – это музыка, которую играют на небесах. Величественная музыка, по своей простоте сравнимая с пением птиц или шелестом морских волн, скользящих по песчаному пляжу и бьющихся о скалы.

Конечно, Вольфганг Амадей Моцарт (1756–1791) с рождения обладал большим талантом к музыке, гены музыкальности в его ДНК сумели, к счастью, воплотиться в жизнь. Однако все таланты, пусть даже они и появляются у человека вследствие генетической предрасположенности к какому-либо виду деятельности (это ни в коем случае нельзя игнорировать), никогда бы не реализовались, если бы не жизненный опыт, стимулы, получаемые им от окружения и культуры. Особенно остро все это воспринимается в детском возрасте. Врожденный талант может так и остаться скрытым, если его не развивать, не помогать ему проявить себя (рис. 3).

Вольфганг Амадей Моцарт был гениальным ребенком. Его отец-музыкант приобщал сына к миру музыки с эгоистичной одержимостью, что, впрочем, имело не только негативные, но и позитивные последствия для уже повзрослевшего Вольфганга Амадея Моцарта. Мальчик оказался не только необычайно одаренным, но и получил общественное признание, им восхищались, если не сказать больше, называли необыкновенным, гениальным ребенком. Это случилось в очень раннем возрасте, когда мозг функционирует максимально эффективно, а реакции на внешние стимулы закрепляются в памяти наиболее быстро и в полной мере, чего в более позднем возрасте уже не добиться. Безусловно, осознание того, что он вундеркинд, гений, наделенный исключительным талантом, накрепко отпечаталось в сознании Моцарта-ребенка.

Всю жизнь композитора преследовали финансовые трудности и борьба с мучительной болезнью, чье течение только усугубляла бесшабашная, разгульная жизнь Вольфганга Амадея Моцарта и его безответственное отношение к своему здоровью; но музыкант был уверен – и частенько давал это понять окружающим, – что у других могут быть власть и деньги, зато у него есть талант; и, достигнув зрелого возраста, он решительно выставил этот талант на суд общества, которое восприняло происходящее с немалым подозрением. Оно больше не восхищалось Вольфгангом Амадеем Моцартом, но тот никогда не видел себя в роли слуги, кого-то неполноценного, и делал все возможное, чтобы выглядеть достойно, в том числе и потому, что прекрасно осознавал изъяны своей внешности, но его гений воплощали его прекрасные руки. Бледный, хилый, некрасивый коротышка с хрупким здоровьем обладал феноменальной музыкальной памятью, благодаря которой мог сперва сочинять произведения в уме, а потом уже – записывать их в виде партитуры.

Изучив историю его личной жизни и проанализировав все проявления его тиков, внезапные выкрики, употребление непристойных слов и жестов, что имело место не только во время общения с друзьями, но иногда и в обществе незнакомцев, исследователи творчества Вольфганга Амадея Моцарта сделали вывод, что у композитора был синдром Туретта, – это не является неврологическим нарушением – vulnus – в прямом смысле этого слова, а скорее очерчивает некоторые поведенческие рамки, характеризующиеся различными проявлениями, включая психологические, такие как нарушения внимания и преходящие тики, которые встречаются и при других синдромах. Симптомы ярче всего проявляются в детстве и часто исчезают после выхода из подросткового возраста. Этиология заболевания неясна и, вероятно, связана с базальными ядрами (ганглиями) головного мозга, отвечающими за двигательные функции.

На основании поведения Моцарта было также озвучено предположение о наличии у него синдрома Аспергера – легкой формы аутизма, которая не нарушает когнитивных функций и часто является источником творческого мышления и причиной невероятной концентрации на каком-либо конкретном предмете, вызывающем у человека интерес, как было у Моцарта с музыкой.

И в самом деле, безудержная активность – в том числе и сексуальная – сменялась у него периодами меланхолии («Я пишу “Реквием” для себя», – говорил он жене). Создается впечатление, что у Вольфганга Амадея Моцарта был переизбыток энергии, и чтобы не потерять способность работать и творить, ему нужно было периодически тратить ее на секс и алкоголь.

Музыку Вольфганга Амадея Моцарта не всегда ценили, и сам он, гений, никогда не был до конца принят обществом того времени; величие его музыки в полной мере осознали только через много лет после его смерти. Это, впрочем, неудивительно: аристократия, для которой он сочинял, и «буржуазное общество», в котором он жил, были слишком консервативны, чтобы по достоинству оценить подобный вызов для своего интеллекта, напротив, он им только мешал.

Вольфганг Амадей Моцарт не был обыкновенным человеком, он был другим, великим безумцем с исключительными творческими способностями. Чтобы резюмировать сказанное я процитирую Сенеку: «Не было еще ни одного гения без некоторой доли безумия»[23].

Вольфганг Амадей Моцарт был левшой, как и Людвиг ван Бетховен. Вся история его жизни свидетельствует о явном доминировании правого полушария, чья работа больше связана с инстинктами, эмоциями и творчеством. Моцарт не отличался красноречием, у него была копролалия[24], он часто говорил об экскрементах, а в письмах кузену – практически своему ровеснику – много иронизировал и шутил на эту тему. Возможно, в глазах современников – рабов моды, жертв интеллектуальной лени и бедности – он стоял ближе к животным, чем к людям, и потому после смерти его тело, как туша животного, было безжалостно сброшено в братскую могилу. Но Вольфганг Амадей Моцарт воскрес во всем своем величии и обрел бессмертие.

Мне очень нравятся его слова о вдохновении и творчестве:

«Когда я, так сказать, нахожусь полностью в своем уме, совершенно один и в хорошем настроении, скажем, путешествую в карете, гуляю после хорошего обеда или мучаюсь бессонницей глубокой ночью, именно в такие минуты мои мысли текут свободнее и сильнее всего. Откуда и как они приходят, я не знаю и не могу принудить их прийти […]. Все это изобретательство, эта фабрикация, происходит словно в ярком, приятном сне» (цитата взята из книги Нэнси Кувер Андреасен «Творящий мозг. Нейронаука гениальности»; Andreasen, The Creating Brain. The Neuroscience of Genius, New York, Dana press, 2005).

В начале 1990-х годов большой интерес вызвал так называемый «эффект Моцарта». В газете «New York Times» появилась статья, в которой говорилось о том, как исследователи Антон Раушер, Гордон Шоу и Ки доказали, что прослушивание музыки Вольфганга Амадея Моцарта делает людей умнее, и результаты их исследования были опубликованы даже в таком крупном научном журнале, как «Nature». За публикацией последовала книга, итальянские газеты тоже уделяли внимание этой новости, в том числе и потому, что подобное исследование могло принести пользу в сфере психологии и школьного образования.

Однако полученные результаты весьма противоречивы. Действительно, музыка оказывает значительное влияние на мозг, стимулирует его работу, но все жанры музыки, и классической, и современной, оказывают схожий эффект, и произведения Вольфганга Амадея Моцарта не исключение. Из личного опыта применения музыкальной терапии для лечения и профилактики деменции могу добавить, что музыка оказывает наибольший эффект тогда, когда пациент непосредственно практикует ее, т. е. исполняет, а не только слушает. Мозг человека, становящегося сознательным творцом – faber – своего произведения, работает активнее всего[25].

Глава вторая

Сумасшедшие внушают страх

1. С чего вы взяли, что я не в себе?

«– Но я не хочу идти к сумасшедшим, – сказала Алиса. – Тут уж ничего не поделаешь, – сказал Кот. – Мы все здесь сумасшедшие. Я сумасшедший, да и ты сама тоже. – Почему вы думаете, что я сумасшедшая? – спросила Алиса. – Потому что иначе ты не пришла бы сюда[26]».

Вслед за этими словами Алисы мне хотелось бы вспомнить ее сон и фантастический полет фантазии Безумного Шляпника, чью роль в фильме Тима Бертона «Алиса в стране чудес» исполнил неподражаемый Джонни Депп. Этот фильм был и будет напоминать нам о том, что мечтать, воображать – это значит вырваться из уз реальности, попытаться стать чуточку счастливее, свободнее, проще говоря, «капельку безумнее».

Большинство болезней, которые поражают наш организм, включая двигательные нарушения, переломы или потерю конечностей, нарушения обмена веществ, болезни сердца, респираторные заболевания и многие другие, вызывают сочувствие и понимание со стороны знакомых и даже случайно встреченных людей, но это правило не распространяется на психические заболевания, пробуждают у окружающих беспокойство, а чаще – страх и желание оказаться подальше от тех, кто ими страдает. Так, например, если считается абсолютно нормальным испытывать сострадание и проявлять участие к больному раком, то столь же нормально воспринимается недоверие, гнев или раздражение по отношению к больному шизофренией или депрессией. Нередко такие выражения, как «психбольной», «психопат» или «шизофреник», используются в качестве оскорблений. Психическая нормальность статистически определяется как среднее арифметическое состояние большей части населения планеты, не исключая воров, извращенцев, эксплуататоров, диктаторов и, как мне кажется, популистов и нищих духом. Результат, чаще всего встречающийся у этих индивидов, и есть та самая «нормальность», которая имеет весьма размытые границы.

Однако не подлежит сомнению, что психическое заболевание – это клеймо, уродливая метка, которой нужно стыдиться. Психически больной человек неполноценен, он недочеловек, отличающийся от окружающих, от него хочется держаться на солидном расстоянии. Его стараются запрятать подальше от чужих глаз или изолировать от семьи. Подобные случаи нередки, могу сказать по собственному опыту, взять хотя бы весьма распространенную болезнь Альцгеймера: число людей, страдающих этим недугом, на самом деле гораздо больше, чем указано в официальной статистике, потому что бедолаг часто держат в заточении в их собственных домах и квартирах.

2. Меланхолики

Общественное положение психически неуравновешенного человека, как уже говорилось, – дело весьма непростое, поскольку на этот фактор оказывает влияние страх окружающих, в некоторых случаях перерастающий в отвращение. Строительство психиатрических лечебниц, как и тюрем, было попыткой общества избавиться от всяких «ненормальных субъектов», местом, куда их можно засунуть, чтобы глаза не мозолили.

Злоба, интеллектуальное высокомерие в сочетании с профессиональными амбициями, глубокое научное невежество и все то отвратительное, что может быть в человеке, в какой-то момент достигли своего апогея и побудили некоторых выдающихся врачей использовать вредные для мозга методы для того, чтобы успокаивать буйных пациентов психиатрических лечебниц, страдающих от навязчивых состояний.

Создателем и популяризатором этой варварской методики был португальский врач Гаэтану Мониш (1874–1955), который с помощью неоднозначных выводов, услышанных на одной из конференций, и знаний о большом значении префронтальной коры и лобных долей головного мозга для формирования личности человека, разработал особую методику. Принцип её заключался в отсечении части мозга, отвечающей за эмоции, в частности волокон, соединяющих лимбическую долю с префронтальной корой, которая обеспечивает высшую интеллектуальную деятельность и самодисциплину. Его методика была впервые опробована на двадцати пациентах и получила название лейкотомии. Позже она использовалась многими другими хирургами, особенно в США, сопровождаясь еще более внушительными поражениями мозга, и была названа лоботомией.

Пациенты, подвергнувшиеся этой процедуре, становились умственно отсталыми, но при этом очень спокойными, можно сказать, умиротворенными. Кульминацией стало то, что за свои операции Гаэтану Мониш был удостоен Нобелевской премии по физиологии и медицине в 1949 году. Позорная «нобелевка», самая позорная, какую только можно себе представить! Саму операцию могли проводить в крайне жесткой форме: хирургический инструмент сперва вводили внутрь черепа через глазные впадины, а затем вращали вокруг своей оси с целью разорвать волокна, идущие к лобной доле, что приводило к нарушению ее функций. От этого вида хирургии, к счастью, отказались, пусть и много лет спустя, благодаря появлению медикаментозной терапии и, в частности, открытию хлорпромазина[27].

В описании решения о присуждении Нобелевской премии есть невероятное утверждение, что подобное вмешательство возвращало пациентов к полноценной жизни в социуме.

В 1939 году один из пациентов, которых оперировал профессор Гаэтану Мониш, выстрелил в него из пистолета, оставив врача парализованным до конца его жизни.

В контексте трагедии, касающейся психических заболеваний, я хотел бы вспомнить старый фильм «Пролетая над гнездом кукушки» (1975) и исключительную актерскую игру Джека Николсона, который сумел передать весь драматизм состояния пациента психбольницы и бесчеловечность так называемого «лечения», граничащую с садизмом, включая лоботомию, которой подвергается и сам главный герой.

Интересная деталь: название фильма на английском звучит как One flew over the cuckoo’s nest. Cuckoo можно перевести и как «кукушка», и как «сумасшедший», таким образом фильм можно было бы назвать и «Пролетая над психушкой», что на мой взгляд было бы весьма удачным решением.

Попытки всеми способами (вплоть до негуманных вроде войны) избежать контактов с людьми, страдающими психическими заболеваниями, отличающимися от нас цветом кожи или придерживающимися иных обычаев, повторяются в истории человечества снова и снова. Например, в Соединенных Штатах вооруженные оккупанты, родом из европейских стран, когда-то выслеживали коренные народы, веками жившие на этих территориях, и изгоняли их в резервации.

Да и тюрьма – это место отбывания наказания, созданное для отчуждения человека от общества, а вовсе не центр реабилитации и подготовки к возвращению заключенного в социум. В этой связи мне вспоминаются слова Анджелы Дэвис[28], начертанные на посвященном ей мурале[29] Jorit’а (псевдоним неаполитанского уличного художника Чиро Черулло) в Скампии, одном из районов на окраине Неаполя: «Камеры и тюрьмы предназначены для наказания людей, чтобы превратить население в зоопарк – послушных своим опекунам, но опасных друг для друга. Тюрьмы не устраняют социальные проблемы, они устраняют людей».

Долгое время психиатрические больницы, интернаты, служили практически тем же целям.

Многие дома престарелых даже сейчас практикуют отчуждение пожилых людей от общества; стоит отметить, что число умерших от ковида (надеюсь, такое больше не повторится) в домах престарелых было колоссальным, и многие родственники жаловались на плохой уход за их близкими. Более того, еще до пандемии нередко появлялись свидетельства физического и психологического насилия в отношении пожилых постояльцев домов престарелых.

В Средние века и в эпоху Возрождения, людей, чем-то отличающихся от других, не только сумасшедших, но и в целом тех, кого не привечали в обществе, вроде нищих, гомосексуалистов и даже завзятых пьяниц, высылали из города особо циничным способом: их сажали на корабль и просто отправляли в море с единственной целью – убрать как можно дальше от города.

Об этом рассказывает Себастьян Брант в своей поэме «Корабль дураков», напечатанной в 1494 году и переведенной на латынь в 1497 году под названием Stultifera Navis.

Художник Иероним Босх (1453–1516) изобразил этот печальный корабль – в середине палубы древо мудрости гнется под порывом штормового ветра, склоняется над несчастными, терпящими кораблекрушение (рис. 4).

Безумие – слово, которое допускает множество толкований помимо психического заболевания, не в последнюю очередь потому, что границы между психическим заболеванием и работой головного мозга, несколько отличающейся от среднестатистической, весьма размыты, а любое изменение в человеческом поведении, доставляющее даже крошечный дискомфорт окружающим всегда, особенно в прошлом, рассматривалось с чрезмерной, антинаучной строгостью. Речь Глупости, обращающейся к публике в обличье богини и объявляющей себя источником всех благ для человечества и самих богов, содержит много правды и парадоксальной мудрости: «Вот я, Глупость, щедрая подательница всяческих благ». Эта богиня также записала в число своих достоинств легкость мысли, свободу суждений и даже способность к творчеству.

«Буржуа», скорее всего, не согласятся с Эразмом Роттердамским, поскольку «дело всей их жизни» направлено на обеспечение себе безопасного существования и подгонку своего социального поведения под поведение людей, с которыми нужно поддерживать выгодные отношения, будь то дружба или простое знакомство: «буржуа» предпочитают окружать себя чем-то «определенным» и избегают перемен, которые кажутся им страшным прыжком в непроглядную тьму.

Для человека, посвятившего себя исследованию мозга, знающего потенциал нервной системы, ее пластичность, ее креативность, немыслимо занимать позицию консерватора, поскольку это равносильно попытке свести деятельность нейронов к рутине, добровольному отказу от потенциала собственного разума. Для верующего – кощунство над даром свободы воли; а для атеиста, верующего в неверие, – отказ от одного из главных свойств разума, отличающего человека от других животных, а именно – свободы выбора в рамках жизни в обществе.

В легенде о Великом инквизиторе из пятой главы «Братьев Карамазовых» Федора Достоевского (1821–1881), в сущности, рассматривается как раз проблема свободы. Содержание этой легенды хорошо известно, но я все же позволю себе кратко напомнить его. В Севилье, во времена владычества инквизиции, на одной из площадей внезапно появляется Христос и совершает чудеса, а простой народ с восторгом следует за ним, предчувствуя грядущее освобождение из-под гнета инквизиции, избавление от ужаса, внушаемого ею. Инквизитор, почти девяностолетний старик, высокий и прямой, с огненным блеском в запавших глазах, проповедует, что человеку нужна не свобода, а безопасность, что человек на самом деле мечтает, чтобы кто-то могущественный и надежный сделал за него выбор, а Христос и, возможно, представители других религий, дающие человеку свободу выбора, свободу воли, всего лишь сотрясают воздух своими вредными для жизни идеями. Он обращается к Христу со словами: «Зачем же ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто ты, и знать не хочу: ты ли это или только подобие его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков». Не лишне вспомнить, что поцелуй, дарованный инквизитору, вызвал множество толкований, вплоть до того, что Христос отступается от нужд горожан, уступает свое место инквизитору.

Вера Федора Достоевского в Христа, как можно судить по персонажам его романов, довольна неоднозначна, но тем не менее в письме к Наталье Фонвизиной, а позже в «Бесах», он писал: «Если бы как-нибудь оказалось, что Христос вне истины и истина вне Христа, то я предпочел бы остаться с Христом вне истины[30]». Это высказывание Федора Достоевского нисколько меня не удивляет, ведь он был русским и придерживался православной веры, которая никогда не приносила христианскую мысль в жертву модным идеям нового времени, в том числе и научным.

Йозеф Геббельс (1897–1945), человек, занимавший важное место в нацистской иерархии, один раз сделал заявление в духе Великого инквизитора, о том, что правда невыносима для людей, которые хотят просто жить, и что невозможно освободить народ от этого бремени.

Сегодня нам больше не нужны инквизиторы или нацисты для решения наших проблем, поскольку с приходом цифровой революции компьютерный алгоритм, этот навязчивый друг-враг, защищает нас от тягостных размышлений, предоставляя подходящее решение для любой проблемы.

Удивительно, но человек сам отказывается от великого дара свободы мысли и предпочитает, чтобы кто-то ограничил пластичность его нервных цепей, свободно выбирает не быть свободным.

Буржуа – это человек, который предпочитает спускаться по ступеням эволюции, а не подниматься по ним к идее личности, цивилизованно сосуществующей с природой и стремящейся обеспечить равенство прав и обязанностей для всех жителей планеты.

3. Африканский базалья

Нельзя сказать, что страх перед психическими заболеваниями, заставляющий человеческое общество прятать больных с глаз долой – а иногда идти и на крайние меры, – остался в далеком прошлом. Во многих бедных странах, население которых находится во власти суеверий и считает подобные болезни проявлением демонических сил, на них реагируют весьма агрессивно, с какой-то, я бы сказал, фанатичной уверенностью в правильности такого подхода. Это широко распространенное явление в «бедных человечностью» странах, и особенно в Африке.

Новости на эту тему, а их теперь можно услышать в любом уголке мира, невероятно трагичны, особенно потому, что подобное случается в религиозных общинах, членами которых зачастую являются настоящие фанатики. Мужчин и женщин, считающихся «другими» и не соответствующих принятой в общине модели поведения, раздевают догола, приковывают к деревьям тяжелыми цепями, и, беспомощных, морят голодом, обрекая на страшные муки. Такие зверства распространены в ряде африканских стран и печально известны в Бенине и Западной Африке. Здесь душевнобольных, считающихся одержимыми и абсолютно неприкасаемыми, изолируют от общества и не позволяют появляться даже в отведенных для молитвы местах из-за страха заразиться дьявольской хворью. В 2014 году в одном «молитвенном лагере» было обнаружено 205 человек, прикованных цепями к деревьям в ожидании смерти. Мы располагаем такими точными сведениями, потому что именно в Бенине произошло одно необычное событие: «другой человек», Грегуар Ахонгбонон, отнесся к беднягам с любовью ревностного католика. Этот добрейший человек, практически необразованный и не имеющий ни малейшего понятия о медицинских практиках, работавший механиком, – своим примером доказал, что большое сердце дороже знаний и образованности, которые нередко становятся врагами щедрости и человеколюбия.

«Когда меня в первый раз привезли в деревню, – рассказывает он, – я потерял дар речи. В одном из домов лежал молодой человек, прикованный за руки и за ноги к бревну, его тело кишело опарышами, как тело Иисуса на кресте. Мы вылечили его, дали лекарства и привезли в наш центр. К сожалению, он был в таком плохом состоянии, что умер, но перед смертью прошептал: “Чем я заслужил такое?”».

Грегуар Ахонгбонон, родившийся в 1953 году, уже больше тридцати лет путешествует по своей родине и повсюду тащит за собой тяжелую цепь. Каждое звено этой цепи – психическое заболевание, что в Африке является клеймом отнюдь не в переносном смысле. Грегуар Ахонгбонон ласково обнимает больных своими большими руками и вместе с религиозными учреждениями и врачами открывает им двери основанных им же специальных центров. Он работает над тем, чтобы об африканской трагедии узнали в приходах и во всех профильных учреждениях, даже на европейском уровне, повсюду несет свою тяжкую ношу, а иногда сетует: «Когда я рассказываю эти истории, все плачут. Но стоит им выйти за дверь, как они тут же забывают обо всем».

Этот человек, которого называют африканским Базальей, за последние тридцать лет спас и вылечил многие сотни психически больных людей, обреченных на смерть, и продолжает это делать: 30 000 пациентов находятся в четырех центрах, основанных им на Берегу Слоновой Кости.

Любовь к ближнему – это чудодейственное лекарство, эффективное и не имеющее побочных эффектов.

Грегуар Ахонгбонон – тоже безумец, но, говоря словами Альды Мерини, он «обезумел от любви».

4. Живопись и шизофрения: Мунк, Лигабуэ, Корбаз, Энсор

Возвращаясь к разговору о живописи – есть художники, которым удается создавать интересные и очень оригинальные работы несмотря на то, что они страдают серьезными психическими заболеваниями, например, шизофренией. Особенность этой патологии в том, что она имеет некоторую постоянную, присущую только ей симптоматику, отчасти потому, что возникает вследствие определенных дисфункций, затрагивающих префронтальные доли коры головного мозга, височную долю и лимбическую систему. Одна из таких особенностей, по крайней мере у некоторых пациентов, это необычные черты лица: расширенные зрачки, большие носы и мощные зубы, особенно клыки, что придает человеку несколько «вампирский» вид. Подобные изменения внешности характерны для многих пациентов с шизофренией, а их оригинальное мышление, подогреваемое острыми проявлениями их патологического состояния, помогает создавать произведения, представляющие большой художественный интерес.

Сразу вспоминается «Крик» (рис. 5) норвежского художника-экспрессиониста Эдварда Мунка (1863–1944). У человека на картине широко раскрытые глаза, открытый рот с торчащим из него зубом, хорошо заметный нос и выражение ужаса на лице. Считается, что Эдвард Мунк страдал шизоидным синдромом.

Описание, которое сам Эдвард Мунк дает своему «Крику», хорошо передает душевное состояние художника в момент создания произведения:

«Как-то вечером я шел по дороге – с одной стороны подо мной раскинулись город и фьорд. Я был уставшим и больным – стоял и смотрел на фьорд. Садилось солнце – облака окрасились красным – как кровь. Я почувствовал, будто природу пронзил крик – мне казалось, я слышал крик. И я написал эту картину – написал облака как настоящую кровь. Цвета кричали».

Еще один художник, на чьем лице можно заметить патогномоничные[31] признаки шизофрении, – Антонио Лигабуэ, очень самобытный мастер, работавший в Италии, в Гуальтьери[32].

Антонио Лигабуэ родился в Швейцарии (1899–1965), его отец был родом из Женевы, а мать – из Италии, и с ранних лет его жизнь была полна несчастий и неудач. Он несколько раз попадал в специализированные детдома, куда отправляли бедных и не совсем нормальных детей, а в семнадцать лет оказался в психиатрической лечебнице. Экономические трудности сказались на его физическом и психическом здоровье столь сильно, что у будущего художника развился рахит. Позже Антонио переехал в Италию, в Гуальтьери, и выживал там, трудясь чернорабочим. Он несколько раз попадал в психбольницу с маниакально-депрессивной симптоматикой, осложненной эпизодами насилия, например, бил себя по лицу до тех пор, пока не наносил серьезную травму. У Антонио Лигабуэ наблюдались соматические признаки тяжелого психического заболевания, расширенные зрачки, большой нос, крупные и неровные зубы, печать страха на лице, будто он боялся самой жизни. В возрасте двадцати восьми лет Антонио Лигабуэ посчастливилось встретиться с Марино Маццакурати[33], который распознал в молодом человеке огромный талант к живописи, дарованный самой природой, и Антонио Лигабуэ взялся писать маслом и красками. Картины в стиле наивного искусства сделали его одним из самых известных итальянских художников прошлого века. Он умер в возрасте шестидесяти пяти лет в доме престарелых «Как-то вечером я шел по дороге – с одной стороны подо мной раскинулись город и фьорд. Я был уставшим и больным – стоял и смотрел на фьорд. Садилось солнце – облака окрасились красным – как кровь. Я почувствовал, будто природу пронзил крик – мне казалось, я слышал крик. И я написал эту картину – написал облака как настоящую кровь. Цвета кричали».

Эдвард Мунк

«Карри» в Гуальтьери, чьим постояльцем неоднократно бывал.

Еще один пример, представляющий особый интерес: Алоиза Корбаз (1886–1964), художница-шизофреничка, которая писала картины, находясь в психлечебнице. Она была широко известна, ее работы попали в первую коллекцию ар-брют[34], собранную Жаном Дюбюффе и посвященную искусству психически больных. Картины Алоизы Корбаз настолько интересны и оригинальны, что в 2012 году выставка её картин в родном городе Лозанне снискала большой успех у публики и критиков; работа «Фрагменты» напоминает о проявлениях психической патологии художницы.

Другим примером творчества, обусловленного, вероятно, проявлением симптомов шизофренического типа, являются творения голландского экспрессиониста Джеймса Энсора (1860–1949). Выражения лиц толпы на его знаменитой картине «Вход Христа в Брюссель в 1889 году» (1888) напоминают что-то граничащее с психопатологией (рис. 6).

5. Ван Гог и «Корни»

Художник, чьи работы сегодня известны всем и невероятно востребованы благодаря своей оригинальности и тому, что с помощью форм и красок повествуют о мире безумия, мире одновременно прекрасном и незнакомом, похожем на иную реальность, трагическую, но тем не менее завораживающую – это Винсент Ван Гог (1853–1890), и сотворенная им вселенная приглашает нас совершить увлекательное, хоть и полное драматизма путешествие в иное измерение. Свои последние семьдесят дней жизни он провел в местечке Овер-сюр-Уаз, городке в тридцати километрах от Парижа.

За короткий период художник написал около восьмидесяти картин, включая такие известные как «Пшеничное поле с воронами», «Портрет доктора Гаше», «Церковь в Овере».

Много лет назад, будучи в Париже на конференции, я совершил паломничество в Овер-сюр-Уаз, чтобы воочию увидеть места, где творил и после нашел вечный покой великий художник. Винсент похоронен рядом со своим братом Тео, покинувшем этот мир следом за ним, через несколько месяцев; при жизни Тео поддерживал брата-художника материально и морально. Стоя перед могилами двух братьев, я так растрогался, будто там лежал кто-то из моих родных или старых друзей.

Винсент Ван Гог страдал тяжелой формой шизофрении, его преследовали зрительные и слуховые галлюцинации, мучили спутанность сознания и потеря памяти. Однако наиболее известные работы он создал в самые мрачные периоды своего психоза, не бросил писать картины даже когда его поместили в психбольницу в Сен-Реми – выглядело так, будто болезнь была источником его творчества.

Недавно во французских газетах («Le Parisien», 6 октября 2020 года) появилась очень интересная новость, выдержками из которой я сейчас воспользуюсь, чтобы раскрыть секрет последней картины Винсента Ван Гога. Даже спустя сто тридцать лет после смерти великий голландский художник все еще способен удивить. Побывав в Овер-сюр-Уазе, одном из ведущих мировых специалистов по его творчеству, Ваутер ван дер Вен, научный директор Института Ван Гога, точно определил то место, которое вдохновило художника на создание последней картины – «Корни деревьев» (рис. 9).

Корни, изображенные Винсентом Ван Гогом, все еще там, в том волшебном местечке в Овере. Но для Ваутера ван дер Вена это открытие представляет собой еще и новый, необычный взгляд на жизнь художника:

«Эта картина была написана в день смерти Ван Гога. У него была привычка работать неподалеку от гостиницы Раву, где он снимал комнату. Можно предположить, что Винсент взялся за написание картины без всякой особой причины, и без всякой спешки, с большим тщанием, начал утром и продолжил после обеда, так как свет на картине соответствует позднему вечеру».

Затем Винсент Ван Гог вернулся в свой небольшой пансион, оставил там холст и снова вышел на улицу. Далее эксперт предполагает: «Его самоубийство, произошедшее именно в этот день, между семью и девятью часами вечера, свидетельствует, на мой взгляд, о том, что художник находился тогда в ясном сознании и понимал, что скоро окончит свою жизнь. Это совершенно не похоже на образ пьяницы в припадке безумия».

Глава третья

Мышление и функции головного мозга

1. Непрерывное становление

Человек подобен листу на вишневом дереве, которое растет у моего дома: лист появляется, зеленеет, потом опадает, а когда осенний ветер подхватывает его, это навевает мысли о непрекращающемся процессе становления, таком прекрасном, чей смысл кристально ясен и созвучен с человеческой жизнью.

Наши мысли, то есть процессы, лежащие в основе самого механизма мышления, не являются чем-то незыблемым, а изменяются в зависимости от времени, внешних стимулов, состояния здоровья или эмоционального состояния субъекта, поэтому человеческая мысль представляет собой непрерывный постоянно меняющийся поток.

Возможность наблюдать в двухфотонный лазерный микроскоп за динамикой синаптических контактов, пусть и находящихся в состоянии покоя, является чудесным подспорьем для изучения нашего мозга. Утверждение: «Я никогда не изменю своего мнения» – на самом деле ложное; возможно, оно и приносит какую-то пользу в плане социального взаимодействия, но, по сути, это простое умствование, лицемерие, ставшее частью стратегии выживания. Мозг меняется, и мы не можем не менять свое мнение, даже если при этом у нас создается иллюзия обратного. В конце концов, последовательность в отношениях с окружающими нас людьми – это традиция, своего рода долг, показатель уважения, примета цивилизованного общества. Однако, вместе с тем это и явная попытка загнать хоть в какие-то рамки неконтролируемый биологический процесс.

Даже научные исследования никогда не заканчиваются, один эксперимент перетекает в другой, порождает новые вопросы к природе, в том числе и к нам самим, еще и еще, и так до бесконечности – захватывающий, хоть и утомительный путь, который я бы назвал погоней за истиной, может быть, погоней тщетной и нескончаемой, но в противном случае наука бы погибла, навеки превратилась в сборник шифрованных посланий, как Библия, стала бы верой. Наука же подобна поэзии, это источник интересных фактов. Обе они – наука и вера – являются как благословением, потому что освещают жизненный путь человека, так и проклятием, потому что в определенный момент мы сталкиваемся с осознанием тщетности всего: vanitas vanitatum, et omnia vanitas[35] написано в Библии.

У человека, а возможно, и у других животных, эмоциональные реакции постоянно меняются еще и потому, что постоянно меняются нейронные связи, лежащие в их основе. Восприятие любимого и хорошо знакомого произведения искусства меняется в зависимости от физиологического и эмоционального состояния. Само изображение, попадающее на сетчатку, неизменно, одна и та же информация передается разным отделам мозга, отвечающим за эмоции и рациональное мышление, но, если на эти центры воздействовать другими стимулами, они отреагируют на это же изображение по-другому. Исследовать, как одна и та же информация может трансформироваться в процессе восприятия и вызвать у человека совершенно иную реакцию, дело для ученого одновременно сложное и увлекательное.

Человеческое воображение и мышление, будь вы художником или ученым (а все мы немного художники), – это изменчивый поток, мы постоянно неосознанно ретушируем цвета и меняем интерпретации рациональной картины мира. Я как нейрофизиолог считаю, что непрерывное и непредсказуемое путешествие, в которое отправляется наше воображение, зависит от череды случайностей или, говоря словами Моно[36], находится между случайностью и необходимостью, где случайность – это спонтанная активность мозга, который, даже с научной точки зрения имеет весьма хаотичную структуру, а необходимость – импульс, исходящий от рациональной части человеческого мозга.

Блез Паскаль[37] писал: «Разум не властен над воображением, воображение часто вытесняет разум».

В теории восприятия и в философии слово Gestalt, впервые использованное Эрнстом Махом[38], означает «форма», а Gestaltung – «организованная форма», то есть неживая. Возвращаясь к динамике жизненных процессов, можно сказать, что форма – это венец строительства, венец художественного процесса, и в этом смысле она уже мертва. Многие художники чувствовали и, я бы даже сказал, искренне страдали, когда осознавали этот конец творческого процесса, потому-то и сегодня их работы остаются, или, по крайней мере, пытаются выглядеть незавершенными, взгляните хоть на Умберто Эко[39].

Примером Gestaltung, то есть творения, находящегося в процессе конструирования, являются и произведения Пауля Клее (1879–1940): все его картины несут в себе неопределенность, они словно ждут, когда к ним прикоснется кисть художника; ждут, когда зритель увидит их и разгадает. Ничем не определенная форма уже не живет, так как она не изменяется; даже книга никогда не бывает закончена, она живет и меняется с течением времени, в интерпретации своих читателей. Книга умрет, если ее никто не будет читать.

Наблюдать за облаками не только захватывающе, это занятие может заодно подарить нам и опыт восприятия меняющихся форм, наглядное свидетельство разницы между тем, что видит глаз, то есть изображением предмета на сетчатке, и его интерпретацией нашим мозгом. Как писал историк искусства Эрнст Гомбрих, зритель должен завершить работу художника, сам став таковым, и для каждого зрителя картина будет выглядеть по-своему.

2. Бесцельная погоня

На протяжении всей своей истории человек постоянно искал теоретическое обоснование своей жизни, лежащее за пределами биологических ограничений. Он придумал множество богов, старых и новых обитателей Олимпа, и через это восхищение окружающим миром, землей, на которой он живет, и богами, в которых верит, мечтал обрести бессмертие.

Помню, в детстве мне запала в душу одна фраза Виктора Гюго. В романе «Человек, который смеется» он описывал бурю со всеми сопутствующими ей метеорологическими проявлениями: «Вот, где источник возникновения всех родов мифологии и политеизма»[40]. В одиннадцать-двенадцать лет это казалось откровением, потому что гром, молния, бушующее море и для меня были образами, наполненными чем-то сверхъестественным. И даже сейчас, спустя столько лет, когда я по вечерам смотрю на гигант Юпитер, сияющий в небе, и на его верного друга, робкого Сатурна, или на прекраснейшую Венеру, вестницу рассвета и грядущей ночи, или вижу перед собой один из тысячи ликов Луны – пусть я прекрасно знаком с научными теориями, описывающими ее движение, мои мысли не могут не устремиться к сверхъестественному. Пусть на мгновение, но я задумываюсь о том, что все сущее на самом деле – порождение моего собственного мозга, а истина – это лишь моя мысль. Но потом научное познание берет верх, а вместе с ним приходит и трудный поиск смысла нашего существования: в «Кочующем пастухе» Джакомо Леопарди об этом говорится со всей пылкостью и честностью, на которую только способна поэзия: «Столько лампад – зачем?»

Потребительство и технологизация нашей жизни, превращающие людей в слуг чудесных инструментов, ими же созданных, – это не симптомы безумия, а приметы глупости и признаки расчеловечивания (дегуманизации?). Мысли о сближении человеческого существования с функционированием машины, вплоть до слияния с ней, пугают и гуманистов, и ученых.

Животное может заболеть и от этого стать жестоким, агрессивным, но никогда не сойдет с ума, потому что безумие – это свойство свободного разума; и, утверждая это, я представляю, как лошадь Эразма Роттердамского одобрительно помахивает хвостом.

Лицезрение цикла «жизнь-смерть» настолько единообразно, что становится трудно закрывать глаза на его последствия. Фраза Элиаса Канетти[41]: «Сколько людей поймет, что жизнь стоит того, чтобы жить, если нам больше не придется умирать?» – это затасканное утешение, которое никого не убеждает и полностью противоречит самому жизненному процессу.

Одинокий человек стал самому себе Богом, и поэтому ищет, как защититься, точнее, как продлить свое существование, обрести маленькое земное бессмертие. Для этого он выбрал два доступных ему пути: одним стала наука, поскольку большой мозг позволял ему надеяться на определенный успех в этой области, а вторым – путь забвения смерти, попытка избавиться от мыслей о ней, скрыться за пеленой удовольствий по примеру Соломона, сына Давида и Вирсавии. У него было 700 жен и 300 наложниц, он испытал все плотские удовольствия, а после признал их тщетность и эфемерность. «Удовольствие подобно погоне за ветром», – думал Соломон перед лицом смерти.

Другой способ забыть – это интеллектуальное погружение в истории других людей, в литературные произведения великих авторов, шанс встретить вместе с античными творцами зарю мысли и поэзии. Их произведения читают и перечитывают, снова и снова утешаясь самообманом, что человек бессмертен, как и эти произведения.

Путь науки подарил нам большую надежду на возможное земное бессмертие, перед человеком забрезжил шанс жить дольше, в перспективе – безгранично долго. И в самом деле, мы преуспели в этом, особенно за последнее столетие, сумели продлить срок своей жизни на десятки лет, преодолеть некоторые болезни и улучшить качество самой жизни. Однако следует отметить, что долголетие принесло с собой определенные сложности: пожилые люди уже не могут похвастаться крепким здоровьем, их организм страдает от разного рода патологий, но они стремятся прожить еще дольше, ради этого каждый день послушно глотают горсти таблеток и периодически сдают анализы, чтобы следить за изменениями своего состояния. Все старческие недуги нередко усугубляются деменцией в ее различных формах и, в частности, болезнью Альцгеймера, лечения которой в настоящее время не существует.

Можно цинично заметить, что увеличение продолжительности жизни стало большим успехом, в первую очередь, для фармацевтических компаний. Однако, человек все равно знает, что он – листок на ветру, и, столкнувшись с пугающей перспективой небытия, которое есть смерть, чувствует, что все, даже наука, есть суета, как повторяет следом за книгой Екклесиаста сфинкс[42], и что Вселенная смотрит на него и улыбается. Возможно, перспектива умереть тревожит человека даже больше, чем сама смерть. Голос сфинкса не слышен, но даже его молчание наталкивает на мысль о тщетности жизни. И в самом деле, «Песнь песней»[43] – это восхитительный гимн радости, но в интеллектуальном плане она больше похожа на поэму. Это безумие, это органичная песнь иллюзий.

Каждый человек – и вы, и я, – лишь преходящие представители своего вида, актеры недолговечного спектакля, смысл которого ускользает от нас безвозвратно, поскольку страх смерти преследует нас, как тигр преследует свою жертву.

3. Трудности восприятия нового

Если верны слова Альберта Эйнштейна, только те, кто хочет изменить мир, «безумцы», на самом деле его меняют, то верно и то, что «нормальные» (кто же это такие, позвольте спросить?) должны избегать безумцев и их произведений, особенно художественных. А всё потому, что те не вписываются в принятую академическую традицию и обычно подвергаются критике, обструкции и отвергаются как нечто, созданное психопатами или имбецилами. Совершенно неудивительно, ведь анализ информации, полученной посредством зрения, – это в основном процесс распознавания знаков, слов и прочих визуальных сообщений, уже хранящихся в памяти человека, выстраивание взаимосвязи между реальным изображением, передаваемым сетчаткой, и образом, хранящемся в мозге.

Трудно распознать новую визуальную реальность, с которой раньше никогда не сталкивался и чей оттиск не хранится в закромах памяти, разве что человек сразу же примет ее с распростертыми объятиями, вкупе с безумцем, создавшим ее. Все новое, не имеющее аналогов в памяти, воспринимается как нечто нежданное, от которого нужно поскорее избавиться. Эта же подозрительность, страх перед всем новым, заставляет смотреть на мигрантов, «новых людей» с другим цветом кожи и/или одежды, чужаков для итальянской и европейской памяти, как на незваных гостей, которых следует немедленно выставить за дверь. Как ни прискорбно, но, если говорить о мигрантах, мы ежедневно сталкиваемся с примерами подобной «духовной слепоты».

Академики тоже весьма недальновидны: стоит какому-нибудь творению очередного «безумца», чему-то новому, не вписывающемуся в рамки академической памяти, попасться им на глаза, как на автора обрушивается шквал критики, за которым следует отторжение.

Вспомните, например, как обстояли дела с импрессионизмом, абстракционизмом и кубизмом – художественными направлениями, которые сегодня представляют немалый интерес для широкой публики. Долгое время они считались формами самовыражения, имеющими второстепенное значение или вообще лишенными художественной ценности. Со временем мозг учится обрабатывать новые образы, осмыслять их и гармонизировать. Словами Канта – восприятие красоты происходит через признание качественной и количественной гармонии, которая в сфере изобразительного искусства обнаруживается в формах и цветах, а в музыке – в звуках. Все это делает суждение о «красоте» процессом больше рациональным, чем эмоциональным. В конце обучения, когда новое перестает быть новым, произведение не только принимается, но и получает признание и начинает приносить наслаждение; я говорю «наслаждение», потому что произведение искусства является источником удовольствия как интеллектуального, так и чувственного, телесного. Различие между интеллектуальным и сенсорным удовольствием, испытываемым от встречи с произведением искусства, в действительности весьма условно, это просто научный способ разграничить функции мозга.

Широко известен случай с произведением искусства, которым сегодня восхищаются в музее Орсе, картиной, предвосхитившей импрессионизм, ставшей его предвестницей: «Завтрак на траве» (1863) Эдуарда Мане (1832–1883). Изображение обнаженной женщины в компании двух хорошо одетых джентльменов, один из которых носит шляпу, было признано скандальным, полотно не допускали на официальные выставки и приняли только в Салоне отверженных, чье название говорит само за себя. Эдуард Мане, написавший эту картину с отсылкой к произведениям эпохи Возрождения (в частности, она напоминает «Пасторальный концерт», приписываемый Тициану), невольно прослыл революционером-скандалистом, осмелившимся изобразить обнаженную женщину на фоне пары респектабельных мужчин, которые беседуют, не обращая на нее никакого внимания. Обнаженная женщина на переднем плане представляла собой иную реальность, настоящий плевок в лицо традициям того времени и насмешку над обывательскими взглядами большинства.

4. Мозг: рациональный, иррациональный и безумный

Я – это мой мозг, мои мысли, мои эмоции, то, чем я был, то, чем я являюсь, и то, чем я стану. Ужасно, что в старости мозг больше не составит мне компанию, а то и вовсе ввергнет меня в пучину слабоумия. Есть существенная разница между мыслями молодых и стариков: первые страдают от неопределенности своего будущего, у вторых, ежедневно сражающихся с различными проблемами физического порядка, больше нет ощущения неопределенности, они знают, что каждый день может стать для них последним.

Психолог Уильям Джеймс (1842–1910) писал, что человек может изменить свою жизнь, изменив сознание, то есть мозг.

Я посвятил всю жизнь изучению пластичности мозга и заверяю вас, что мозг подобен глине, вы можете лепить из него идеи, образы, чувства, только не руками, а стимулами, которые будут оказывать влияние на его основную деятельность. Альберт Эйнштейн говорил, что мозг подобен парашюту, который нужно держать открытым. Для нейрофизиолога же мозг подобен мышце: чем чаще и активнее вы его используете, тем более сильным и эффективным он становится и тем более устойчив к возрастному износу.

Я наблюдал за тем, как в зрительной коре головного мозга лабораторных животных нейроны меняют связи, синаптические контакты в ответ на световые раздражители, но эмоции, которые при этом испытывают животные, описать невозможно. У людей функциональная магнитно-резонансная томография показала, что сенсорные и интеллектуальные стимулы изменяют активность мозга и интенсивность кровообращения. То, как мы живем – скромно, честно, в плену излишеств и меланхолии или вполне себе счастливо, – зависит именно от взаимодействия синаптических связей в ответ на стимулы, приобретенный нами жизненный опыт, воздействующую на нас культуру, наш способ существования в окружающем нас мире. Мозг – это удивительная загадка.

Иногда я смотрю на то, как молодые и пожилые люди бегают трусцой по улицам или занимаются в тренажерном зале, и думаю, что, может быть, им стоит точно так же тренировать свой мозг, больше размышлять, читать, слушать и говорить с другими людьми. К желанию иметь красивое и функциональное тело следует добавить желание иметь «красивый» мозг. Процесс мышления, стимулирующий мозговую деятельность, выглядит куда соблазнительнее, чем сильные плечи или ноги.

Человеческий мозг чрезвычайно сложно устроен, его вес составляет примерно 1.400 грамм, с очень значительными вариациями, которые, по-видимому, не оказывают большого влияния на функциональность. Он состоит из 86 миллиардов нейронов, которые образуют 150 000 км связей друг с другом. Очень важной частью мозга является мозжечок, он отвечает в основном за координацию движений и регуляцию мышечного тонуса; в случаях его удаления у пациентов наблюдаются явные нарушения двигательной активности и чувства равновесия, однако изменения в когнитивных процессах незначительны.

Научные исследования показали, что самым важным элементом для работы мозга является синапс, он настолько важен, что количество синапсов на протяжении жизни напрямую влияет на наше поведение и даже на психическое здоровье.

Количество синапсов составляет около миллиона миллиардов и достигает максимума, например, в лобных долях в возрасте трех лет, что соответствует максимальному функциональному потенциалу мозга, поэтому я считаю, что школьное обучение должно начинаться гораздо раньше, чем сейчас, чтобы не упускать столь ценный момент. Затем постепенно количество синапсов уменьшается, в результате чего усвоение новой информации затрудняется, хоть и остается возможным. Пожилой человек, при условии, что ему позволяет здоровье, может хорошо выполнять задачи, касающиеся его профессиональной деятельности, если сталкивался с подобными в молодости, но при этом ему очень трудно приобретать новые навыки. Работодателям нужно учитывать изменения в пластичности мозга своих работников и, следовательно, их способности к обучению, ведь сейчас человеку приходится то и дело осваивать постоянно совершенствующиеся технологии.

5. Болезнь: ключ к бессознательному

Существуют различные составляющие нашего сознания. Сознательное, по определению Фрейда, отвечает за восприятие реальности, это место обитания разума, рациональности и самосознания; Ид/Оно – средоточие удовольствия и инстинктивного бессознательного, а Супер-Эго/Сверх-Я – обитель этической разумности, лежащей в основе сознания. Предсознательное, которое сегодня называют адаптивным бессознательным, обрабатывает информацию до того, как мы ее осознаем.

Можно фиксировать электрические импульсы головного мозга с помощью электроэнцефалограммы (ЭЭГ) и получать информацию о еще не реализовавшихся реакциях, вызванных мозговой активностью. Одна из них – сигнал «моторной готовности», который появляется за долю секунды, 200 мс, до начала движения; результат – время, необходимое для того, чтобы активность моторных нейронов коры головного мозга привела в движение мышцы. До недавнего времени о предсознательной активности ничего не было известно, это заслуга новых научных исследований.

Предсознательная активность была наглядно продемонстрирована в ходе простого, но гениального эксперимента американского ученого-нейробиолога Бенджамина Либета (1916–2007). В 1983 году, ориентируясь на результаты электроэнцефалограммы, Бенджамин Либет смог предсказать, какое решение примет испытуемый до того, как он об этом подумает. Эксперимент проводился следующим образом: добровольцев просили поднять палец в тот момент, когда они захотят это сделать, то есть, когда они осознают свое намерение поднять палец. Оказалось, что активность мозга изменялась за 500 мс до того, как испытуемый поднимал палец, то есть за 300 мс до того, как он чувствовал желание сделать это. Таким образом, экспериментатор раньше испытуемого знал, что тот решит поднять палец (это технологически сложный эксперимент; в предыдущей своей работе, «Свобода быть разными»[44], я попытался описать его как можно проще и понятнее).

Этот эксперимент ставит под сомнение ограниченность концепции свободной воли. Выдвинутая Либетом гипотеза гласит, что сигнал, опережающий чувства, исходит из бессознательного (на рисунке эта область называется инстинктивным бессознательным).

Психическое заболевание могло бы открыть двери бессознательного, этой потайной комнаты, где копятся не только негативные, но и позитивные явления, способные проявить себя в виде творческого мышления; могло бы помочь им выбраться наружу. Без сослагательного наклонения здесь не обойтись, поскольку научные знания, подтверждающие приведенные выше концепции, весьма неоднозначны.

В этом смысле бессознательное – это огромная, заполненная всякой всячиной кладовка, чулан, где хранятся детские и взрослые психотравмы (мы зачастую даже не помним, как и когда их получили) и, возможно, наши инстинктивные желания, скованные цепями цивилизованной личности, законами, чувством долга и пониманием того, что человек может и не может совершить.

Я задаюсь вопросом, стала ли цивилизация, оказавшая положительное влияние на развитие общества и отношений между людьми, благоприятным и полезным фактором в жизни отдельного человека, которому пришлось подчиниться воле большинства? Эти маленькие и большие попрания индивидуальных свобод накрепко утвердились в рациональном мышлении. Зигмунд Фрейд в «Недовольстве культурой» ясно выражает мнение, когда пишет, что именно развитие цивилизации с ее правилами, запретами и дозволениями препятствует обретению счастья, к которому стремится каждый человек.

«Ich glaube an seine Vernunft», – кричит Галилей Бертольда Брехта. – «Я верю в разум человека[45]».

Сознание – это результат социальных компромиссов, повседневных привычек, закрепившихся в памяти человека не в ходе его размышлений, а в процессе какой-либо деятельности; то есть в процедурной памяти, а не в декларативной[46].

В чулане бессознательного прячется неограниченная сила человеческого мозга, разум боится ее, потому и запер дверь, чтобы Homo sapiens не мог туда войти; лишь изредка оттуда проникают какие-то смутные сигналы, словно кто-то просовывает в дверную щель крошечные записки. Чаще всего подобные короткие сообщения от бессознательного к сознательному маскируются под болезни или нестабильные состояния психики, тем самым превращая реципиента в неполноценного человека.

Болезнь может стать ключом, открывающим двери в бессознательное, и вполне естественно, я бы даже сказал, предсказуемо, что финал этого путешествия будет крайне неприятен и вызовет отторжение у обычных, здоровых людей. Бессознательное, по сути, – это средоточие дикарства, вечно обретающегося рядом с нами, несмотря на постоянные попытки избавиться от него. Психоаналитик не открывает никакую дверь, он предлагает пациенту самому поискать в своем прошлом, в этом чулане бессознательного, причины нынешнего дискомфорта. И, возможно, именно поэтому разговор по душам, искренний рассказ о своих проблемах, а в некоторых случаях даже чистосердечное признание, всегда воспринимается положительно и имеет терапевтический эффект, после него всегда становится легче, ведь любой человек рано или поздно переключается на рассказ о себе, в прямой или опосредованной форме.

Хорхе Луис Борхес[47] пишет:

«Некто задается целью нарисовать мир. В течение многих лет этот человек населяет пространство образами провинций, царств, хребтов, бухт, кораблей, островов, рыб, комнат, инструментов, светил, лошадей и людей. Незадолго перед смертью он открывает, что этот неспешный лабиринт отображает черты его лица»[48].

Силы, по каким-то причинам ускользающие из-под контроля разума, могут заставить нас вернуться к временам «до цивилизации» или вступить на путь художественного творчества. Вот почему у Федора Достоевского князь Мышкин, которого все – что неудивительно – считают идиотом, сумасшедшим, говорит, что красота спасет мир.

Можно задаться вопросом, является ли красота продуктом эмоционального восприятия или, скорее, рационального осознания, как считал Кант. Я думаю, что рациональному предшествует эмоциональная стадия, затем информация бессознательно анализируется и раскладывается на основные компоненты, стремящиеся к гармонии, и таким образом переходит от эмоционального восприятия к рациональному осознанию.

Однако сегодня, в быстро меняющемся мире, в жизнь каждого человека так или иначе вторгаются отголоски прошлого, погребенного на задворках бессознательного. Происходит это неожиданно, бескомпромиссно, настойчиво, не встретив никакого сопротивления с его стороны. Так и создаются пастбища для новых стад, ведь в погоне за экономической и военной мощью, личным благополучием преуспеет тот, кто будет просто мирно пастись и ни о чем при этом не думать.

«Некто задается целью нарисовать мир. В течение многих лет этот человек населяет пространство образами провинций, царств, хребтов, бухт, кораблей, островов, рыб, комнат, инструментов, светил, лошадей и людей. Незадолго перед смертью он открывает, что этот неспешный лабиринт отображает черты его лица».

Хорхе Луис Борхес

В такой ситуации даже красота представляется чем-то зыбким, текучим, и вполне вероятно, что мы будем считать красивым то, что назовет таковым какой-нибудь «властитель дум». Подобная красота, сведенная к потенциально изменчивому понятию, никого не спасет, гораздо более весомый эффект, как можно было уже догадаться, возымеет болезнь. Я имею в виду расстройства психики, которые в данной ситуации станут настоящим бунтом против стандартизации мышления.

6. Безумие презрения к науке

Психолог Говард Гарднер в 1983 году опубликовал работу, в которой утверждал, что на самом деле существует не один вид интеллекта, а множество, они образуют разные сочетания. Некоторые преобладают, поэтому все люди отличаются друг от друга в интеллектуальном плане. Это очень мудрое заявление: живя в обществе, мы каждый день встречаемся с примерами подобного. Говард Гарднер выделяет семь типов интеллекта:

• логико-математический интеллект;

• лингвистический интеллект;

• музыкальный интеллект;

• пространственный интеллект;

• телесно-кинестетический интеллект;

• межличностный интеллект;

• внутриличностный интеллект.

Очень трудно связать определенный тип интеллекта с конкретным человеком, а тем более с одной-единственной областью мозга. Например, правое или левое полушарие: личность почти всегда определяется комбинацией всех видов интеллекта, просто каждый из них проявляется с разной силой. У многих из нас есть друзья или коллеги, которые отлично разбираются во всем, что связано с их профессией, но при этом слабо ориентируются в других областях.

Хорошо известно, что Альберт Эйнштейн не был великим оратором, но преследовавшие его в школе трудности с публичными выступлениями не помешали ученому сформулировать идеи, совершившие переворот в физике.

В школе, а после в лицее, у меня были друзья вроде Эннио де Джорджи[49], гения математики, на которую он смотрел в том числе и с философской точки зрения, но при этом – то в других областях знания был довольно рассеян. В то же время многие коллеги и друзья, эссеисты и литераторы международного уровня, явно обладающие бо́льшим интеллектом и талантом не только в сфере лингвистики, но и в музыке, прекрасно умеющие налаживать связи с другими людьми, не проявляли никакого интереса к научному знанию. Страсть к определенной дисциплине будто заставляла их пренебрегать важными аспектами других материй.

Презрение к науке в целом встречается гораздо чаще, чем можно себе представить. Отказ от вакцинации во время нынешней пандемии – тревожный и опасный пример. Причины возникновения подобных убеждений, на мой взгляд, кроются в невежестве, недостоверной информации, а также в школьном образовании, которому практически не уделяется внимания. Вот на ум первым делом и приходят мысли о правительственном заговоре по манипулированию населением.

Даже наши лучшие средние школы не уделяют преподаванию естественных наук того внимания, что необходимо для формирования научного мышления, способного справиться с вызовами, которые подбрасывает нам современный мир.

В средних школах по-прежнему преобладают гуманитарные предметы, а в классической программе обучения четыре часа в неделю отводится изучению греческого языка и только два – математике, возможно, самой гуманистической среди всех дисциплин, поскольку она представляет из себя процесс чистого мышления.

По правде говоря, идеалистические взгляды Джованни Джентиле, министра образования при фашистском режиме и отца итальянской школьной реформы, до сих пор являются главным ориентиром в сфере образования. Они нанесли педагогике катастрофический ущерб, последствия которого и сейчас сказываются на культуре и экономике страны.

По мнению Бенедетто Кроче[50], чьи философские взгляды вызывают у меня неизменное уважение, культура, то есть гуманистическая культура, должна в первую очередь ориентироваться на тех, кто призван руководить обществом и наукой, то есть на исполнителей и рабочих.

Бендетто Кроче несколько раз выступал с пламенными речами против науки и математики. Широко известна его речь на конгрессе Итальянского философского общества в Болонье в 1911 году (тогда Альберту Эйнштейну было тридцать два года, а Нобелевскую премию он получит чуть позже, в 1921 году). Председателем конгресса и его инициатором был великий математик Федерико Энрикес, отстаивавший, напротив, важность науки. Бендетто Кроче утверждал, что математика и естественные науки не являются истинными формами знания и подходят только для «крошечных мозгов» ученых и инженеров. По его мнению, «люди науки […] являются воплощением умственного варварства, происходящего от подмены схем понятиями», их можно сравнить с ремесленниками, неспособными помыслить или проанализировать сложные материи.

6.1. Нобелевский случай: Джорджо Паризи

Я давно знаю Джорджо Паризи, и как человека, и как исследователя. Могу заверить вас, что он точно не обладает «крошечными мозгами» и не воплощает собой «умственное варварство», а является человеком гениальным, с широким кругозором, при этом он наделен чуткой интуицией и исключительным умом.

Джорджо Паризи не очень разговорчив, но у него много интересов, включая и тайную страсть к танцам, что свидетельствует о наличии изрядной доли кинестетического интеллекта. В его богатом и удачно скомбинированном множественном интеллекте присутствует немалый процент человечности; он разделяет мою идею, что все люди имеют одинаковые права и обязанности и что неравенство – это позор. В его личности, как у Альберта Эйнштейна и других великих физиков и математиков, преобладает интуиция, творческое начало, глобальные, а не серийные концепции. Как нейрофизиолог я склонен думать, что в мозге этого великодушного гения прекрасно работает правое полушарие.

На самом деле хорошо известно, что два полушария головного мозга, внешне одинаковые по форме и структуре, функционально различаются: левое связано с языком и интеллектом, является аналитическим и перерабатывает информацию последовательно, а правое, немое, теснее связано с инстинктами и творчеством, доминирует при распознавании образов и обрабатывает информацию пространственно, анализирует все стимулы одновременно.

После получения Нобелевской премии Джорджо Паризи часто приглашали читать лекции. В каждой из них он подчеркивал важность науки, исследований, в особенности фундаментальных, рождающихся благодаря человеческому любопытству, спонтанному желанию знать. Оно сопутствует нам, как неотъемлемая часть тела, всегда и везде, даже по пути в уборную: сам Джорджо Паризи вспоминал, что формулы уравнений, ставшие новым словом в физике сложных систем, пришли ему в голову именно в уборной, в родительском доме, в момент наивысшей концентрации.

Меня особенно поразила фраза в одной из его недавних лекций: «Наука и исследования определяют дух времени». Возможно, правительству (что весьма маловероятно) и тем, кто отвечает за школьное образование, было бы полезно об этом помнить.

Считать презрение к науке проявлением безумия было грубой ошибкой с моей стороны; Следовало сказать: презирать науку попросту глупо.

7. Парадоксальное повышение продуктивности

Пример Джорджо Паризи дал мне возможность изучить функциональную динамику двух полушарий головного мозга, а именно – изменение функции одного из них. Причиной стала посттравматическая патология, воспалительная или опухолевая, что вызывало «парадоксальное повышение продуктивности» здорового полушария. Случаи того, что оба полушария оказываются поражены одновременно, крайне редки.

С виду два полушария мозга очень похожи и неважно, исследуешь ли ты анатомические препараты, зафиксированные в формалине, или изучаешь мозг непосредственно после вскрытия черепной коробки. Однако более тщательный анализ наглядно показывает макроанатомические различия между ними: левое полушарие немного больше, потому что именно там располагаются речевые центры. И, конечно, оба полушария разительно отличаются друг от друга с функциональной точки зрения.

Правое полушарие, скорее всего, более древнее. Оно тесно связано со зрением и интерпретацией эмоциональных аспектов сенсорных или корковых – кортикальных – впечатлений, полученных, к примеру, из памяти. На основании результатов бесчисленных наблюдений считается, что это полушарие больше полагается на инстинкты в своей реакции на сенсорные стимулы, более свободно от ограничений разума и более креативно. Кроме того, правое полушарие фокусируется на распознавании лиц и гештальте[51], потому что оно объединяет визуальные элементы в какую-либо форму.

Левое полушарие является речевым, поскольку в нем расположены речевые центры: сенсорный центр Вернике и моторный центр Брока, соединенные миллионами волокон аркуатного фасцикула или, другими словами, дугообразного пучка[52]. Центр Вернике получает информацию и отправляет ее в область, отвечающую за моторную артикуляцию речи, центр Брока, для формирования ответа. Левое полушарие является доминантным, у правшей оно управляет правой стороной тела, а в процессе речи отвечает в основном за рациональные функции. Поражение или удаление левого полушария приводит к серьезным нарушениям когнитивных функций, которые, напротив, меньше страдают в случае поражения правого полушария.

Правое полушарие не способно говорить, оно немо. Однако оно вносит ценный и немалый вклад в процесс вербализации, так как в левом полушарии расположены собственные речевые центры, которые регулируют интонацию и просодию[53]. Поражение этих центров лишает речь выразительности. Можно сказать, что правое полушарие не говорит, зато обеспечивает музыкальное сопровождение нашим словам.

Напротив, поражение речевых центров в левом полушарии, например, в результате инсульта, имеет катастрофические последствия, поскольку лишает человека способности говорить или понимать чужую речь. Эта патология называется афазией и бывает разных типов в зависимости от локализации поражения: центр Вернике (понимание речи) или центр Брока (моторная артикуляция речи).

В действительности, в нормальных условиях оба полушария гармонично работают вместе. Они связаны 200 миллионами волокон, чье сплетение образует мозолистое тело.

Явное различие между полушариями заключается в том, что левое функционирует аналитически и серийно, то есть анализирует последовательность событий во времени, в то время, как правое является более синтетическим и визуально ориентированным, целостным, то есть воспринимает форму как единое целое. Оно функционирует как бы параллельными потоками, анализируя все события одновременно.

Интересное различие между двумя полушариями можно увидеть, наблюдая за японским языком, где используются одновременно две системы письменности: кандзи, основанная на идеограммах – письменных знаках, иероглифах, и кана, опирающаяся на фонетику слогов. Правое полушарие анализирует кандзи, идеограммы, а левое – кану. Например, поражение левого полушария вызывает дислексию[54], но при этом оставляет нетронутой способность писать идеограммы.

Благодаря этим связям два полушария обмениваются получаемой информацией и, с точки зрения механизмов возбуждения и торможения, представляют собой идеально сбалансированную систему.

Более поздние исследования изучали функциональные последствия временного или необратимого нарушения баланса между полушариями. Другими словами, когда в боксерском поединке оба соперника оказываются в разных условиях и один из них неизбежно побеждает: два полушария больше не работают в полном согласии друг с другом, одно начинает доминировать, заставляя другое сократить свои функции. Чаши весов больше не находятся на одном уровне: если на одну ложится больший вес, то другая, естественно, поднимается.

Эффекты бывают самыми неожиданными и вызывают удивительные функциональные изменения: поражение левого полушария, в результате которого возникают афазии или речевые нарушения, например, дислексия, ведет к доминированию правого полушария. Сбои порождают изменения, близкие к сфере своего влияния, – преобладание эмоциональных и творческих аспектов. Иногда они вызывают непреодолимое и внезапное желание посвятить себя изобразительному искусству. Совершенно другие изменения происходят при поражении правого полушария, когда на первое место выходят устная и письменная речь.

Если отсутствует баланс между двумя полушариями, иерархия компонентов множественного интеллекта так же меняется. Очень интересно бывает находить примеры этому в литературе, где в подробностях описываются случаи парадоксального повышения продуктивности. Я упомяну только два, они довольно известны, потому что являются весьма наглядными и поучительными.

Первая, возможно, самая известная, это история Нади: ее родители, беженцы из Беларуси, эмигрировали в Великобританию, в Манчестер, языка они не знали и жили на грани абсолютной нищеты. Первые два-три года своей жизни ребенок не говорил, девочке был поставлен диагноз «неспособность к обучению», связанный с проявлениями аутизма. Удивительно, но в возрасте трех лет Надя начала рисовать очень красивые, необычные рисунки, совершенно нетипичные для ребенка ее возраста, и продолжала это делать до пяти-шести лет. В жизни семьи появились другие трудности, и после смерти матери Надя оказалась в детском доме. В возрасте семи лет она начала говорить и перестала рисовать; о ее рисунках после этого возраста ничего не известно. Во взрослом возрасте ее интеллект стал считаться обычным, с легкой формой слабоумия она устроилась работать на почту. Надя была левшой.

Небезосновательно, что в раннем детстве преобладание правого полушария «помогало» ей адаптироваться к жизни из-за сосредоточенности на зрительной информации, при том что функции левого полушария снижались. Когда в возрасте семи лет девочка начала говорить, оба полушария уравновесились и парадоксальное повышение продуктивности исчезло.

Второй случай, который я хотел бы упомянуть, это история французского композитора Мориса Равеля (1875–1937), который в возрасте пятидесяти двух лет, начиная с 1927 года, страдал от загадочной формы слабоумия и постепенно терял способность говорить, писать и играть на фортепиано.

В процессе создания своей, возможно, самой популярной оперы, «Болеро» (1928), у композитора, скорее всего, ухудшилась работа левого полушария мозга, и никакой творческий кризис здесь ни при чем. В опере упор делается на оркестровые тембры[55], а не на сложную мелодику, а за тембр отвечает в основном правое полушарие.

Неврологи давно задавались вопросом о природе заболевания композитора, и многие подозревали у него болезнь Альцгеймера. Но, по мнению Франсуа Боллера из Центра исследований Поля Брока в Париже, симптомы проявились слишком рано, да и память Мориса Равеля практически не пострадала, поэтому диагноз вряд ли верный. По мнению Франсуа Боллера, Морис Равель страдал от двух разных заболеваний: первичной прогрессирующей афазии, вызванной эрозией речевых центров, и кортикобазальной дегенерацией, которая лишает пациента контроля над движениями. Поэтому, по словам Франсуа Боллера, Морис Равель был буквально заперт в своем теле, и при этом потерял способность сочинять музыку. Способности, утраченные композитором, были в основном связаны с работой левого полушария, но на самом деле в сочинении и исполнении музыки задействован практически весь мозг. По мнению Франсуа Боллера и его коллег, поздние сочинения Мориса Равеля демонстрируют первые признаки ослабления левого полушария, сопровождающиеся преобладанием правого, отвечающего за тембры.

Помимо «Болеро», примером может служить и «Концерт для фортепиано с оркестром, для левой руки», написанный в 1930 году. На самом деле «Болеро» содержит всего две темы, каждая из которых повторяется тридцать раз, а также двадцать пять различных комбинаций звуков. Сам Морис Равель описывал его как «оркестровое сочинение без музыки». Очевидно одно: отличить развитие болезни от эволюции художественного таланта порой весьма сложно.

Глава четвертая

Человек – это память

И то,

Что носим мы в душе,

В грядущее готовясь…

Джакомо Леопарди[56]

1. Память о будущем

«Память о будущем? – спросит изумленный читатель, – Но как можно помнить о том, чего еще не знаешь?» С точки зрения биологии, это совершенно невозможно, если только речь не об анализе ДНК, который при некоторых заболеваниях может предсказать грядущие события, как правило, весьма печальные. Но загадку в названии этой главы довольно просто разгадать, хоть ответ и содержит в себе весьма неблагоприятный прогноз, к тому же, неизлечимый. Речь идет об одном особом типе памяти, который, хоть и носит теперь новое название, по сути уже давно известен и, кажется, присущ только человеку. Люди, бесспорно, обладают многими особыми умениями, самое знаменательное из которых – речь и ее воплощение в языке, что представляет собой, по меткому выражению Льва Выготского[57], «живую мысль». Нетрудно вообразить «память о настоящем», но гораздо труднее вообразить «память о будущем». Более того, если подойти к вопросу со всей строгостью науки о мозге, придется признать, что память о настоящем – это абсурд, ее не может существовать: к тому времени, когда информация достигает центров памяти в головном мозге, настоящее уже становится прошлым.

Однако разгадка «памяти о будущем» довольно однозначна и документально подтверждена. Многие поэты, философы и мыслители, занимавшиеся разными областями знания, писали об этом, книги на соответствующую тему теснятся на стеллажах любых библиотек, даже на бесконечных полках Вавилонской библиотеки, описанной Хорхе Луисом Борхесом. Раньше этот вид памяти носил более привычное название, насыщенное смыслом ясным и бесспорным, но в то же время двояким и волнующим, – это осознание смерти, а, значит, и память о ней.

Мексиканский писатель Октавио Пас в книге «Лабиринт одиночества»[58] резюмирует концепцию столь же остроумно, сколь и тревожно: «Наша жизнь – это непрерывное обучение смерти. Нас учат не столько жить, сколько умирать».

Память порождает страх смерти, который является формой коллективного безумия, столь же сильного, сколь и страх перед чем-то известным и неизбежным. С годами он неизбежно усиливается, но проявляться начинает еще в раннем возрасте, после первой встречи с каким-либо драматическим происшествием, которое может принимать самые разные обличья: от мертвой птицы, найденной на лугу, до исчезновения дедушки или бабушки, или слишком жестокой картинки на экране телевизора. Мир взрослых со своими полуответами и полуправдой помогает осознать неизбежность и необратимость смерти; понять, что она, как и рождение, является неотъемлемой частью биологии всех существ на Земле. Однако если растения и животные не знают о том, что должны умереть, то человеку постоянно не дает покоя мысль о неизбежном переходе от бытия к небытию, и его глупая, хотя и понятная, попытка восстания тщетна и нерациональна.

Сенека учит нас, intra peritura vivimus: «все создания смертных обречены смерти, мы живем среди бренности». Жозе Сарамаго веско напоминает нам об этом:

«Смерть […] благосклонно взирать на человечье стадо, которое без толку снует и мечется, будто не понимая, что все обречены одной и той же судьбе, что шаг назад приблизит к смерти так же точно, как шаг вперед, что все всем равны, ибо всему приходит один конец – тот, о котором какая-то часть тебя всегда должна думать, ибо думы эти – несмываемое клеймо твоей принадлежности к роду людскому»[59].

Это отрывок из романа «Перебои в смерти», где рассказывается о невероятном случае, произошедшем в одной стране: Атропа, парка[60], которой поручено перерезать нить жизни, вдруг перестает исполнять свои обязанности, и какое-то время никто не умирает. Люди забывают, что такое смерть, но попутно возникают непредвиденные проблемы, связанные с необычным течением новой жизни, которая стала, если можно так выразиться, вечной.

«Смерть […] благосклонно взирать на человечье стадо, которое без толку снует и мечется, будто не понимая, что все обречены одной и той же судьбе, что шаг назад приблизит к смерти так же точно, как шаг вперед, что все всем равны, ибо всему приходит один конец – тот, о котором какая-то часть тебя всегда должна думать, ибо думы эти – несмываемое клеймо твоей принадлежности к роду людскому».

Жозе Сарамаго

Для тех, кто родился в «нормальной» стране, прошлое, безусловно, имеет большое значение. Стоит человеку появиться на свет, и он тут же, с помощью речи и органов осязания, приступает к осмотру экспонатов в окружающем его музее жизни, а экскурсоводом выступает сама история. Она указывает, что необходимо знать, а что – игнорировать, что красиво, а что уродливо, а еще учит, что человек должен думать и что – делать. Основной инструмент – искусство речи, весьма полезный навык, с помощью которого можно многому научиться, в том числе и тому, в каких случаях лучше говорить осмотрительно, а в каких – и вовсе молчать. В столь же раннем возрасте формируется осознание окружающей человека тайны и страх перед концом пути.

Никому не дано столкнуться с действительностью, состоящей из свободных от искажений впечатлений, реальных воспоминаний: возможно, такое могли испытать разве что первые люди, не умевшие смотреть на мир в перспективе, не представлявшие свое будущее и не знавшие понятий «смертный» и «бессмертный».

Я убежден, что мое мышление, моя концепция мира и даже мое поведение – это результат постоянного возврата к прошлому, которого больше нет. Я называю его «кладбищем памяти», где погребено все, что было сделано, сказано или написано, огромный vademecum[61], который мы вольно или невольно несем по жизненному пути.

В конце концов, небеса – тоже своеобразное кладбище, созданное фантазией людей, испытывавших отчаянную необходимость отправить куда-нибудь умерших друзей и близких, поближе к богам и могущественным фигурам, облаченным в одежды из слов. В конце концов, Бог – тоже смерть; в том смысле, что он конец земной жизни и надежды на другую жизнь.

Главный герой «Ослепления» (1935), единственного романа философа Элиаса Канетти, является, по определению самого автора, «головой без мира», исключительно образованной головой. Внутри сознания он хранит все «кладбища» знаний планеты, но они оказываются бесполезны, когда герой сталкивается с новой реальностью, реальностью живой, существующей благодаря «инстинктам» невежества. Тереза, «мир без головы», странная жена главного героя, представляет реальность такой, какая она есть, без посредства слов, создающих виртуальные миры. В них человек чувствует себя в меньшей степени животным, а в большей – высшим существом, которое, тем не менее, ведет войны, убивает, развращает, ворует и эксплуатирует своих собратьев.

Привязка к определенным отделам мозга и физиология памяти о прошлом, процесс ее прогрессирующего ослабления с возрастом и возможные патологии давно известны. Существует другой тип памяти, тоже связанный с какой-то частью мозга, но пока не изученный, сопутствующий человеку на протяжении всей его жизни. Он не деградирует с возрастом, а, скорее, укрепляется с каждым прожитым годом и является, простите за оксюморон, памятью о будущем, тревожной памятью, преследующей вас, как тень, памятью о конце вашего путешествия. Целью пути является небытие или нечто, лежащее за пределами рационального.

Чезаре Павезе в прекрасном стихотворении «Придет смерть, и у нее будут твои глаза», написанным 22 марта 1950 года (в год, когда поэт покончил жизнь самоубийством), рассказывает, как мучительно может быть это воспоминание о будущем, ожидание смерти:

Придет смерть, и у нее будут твои глаза.

Эта смерть, что нас сопровождает

неусыпно с утра до ночи, глухая,

как стыд или скверная привычка,

как абсурд[62].

С ранних лет Чезаре Павезе постоянно разговаривал со смертью, а затем последовало его самоубийство. Беседы о смерти-и-жизни, безусловно, оказали влияние на его творчество, на стихи и рассказы, в которых слышится по-гамлетовски драматическое сомнение: быть или не быть, мечтать о жизни или же о смерти. Во время прогулки со своим другом Давиде Ладжоло[63] Чезаре Павезе сказал: «Все это потому, что я – виноградная лоза, но почву, где я расту, слишком сильно удобряли. Может поэтому я каждый день чувствую, как внутри меня гниет то, что я считал более всего здоровым».

В Неаполе смерть никогда не пытались скрыть, наоборот, она проявляется здесь во всем своем макабрическом[64] и, одновременно, праздничном убранстве. Неаполитанец Бенедетто Кроче в сборнике заметок под редакцией Джузеппе Галассо – «Автобиографические страницы»[65] – рассказывает один любопытный случай:

«Иногда друзьям, которые задают мне обычный вопрос: «Как дела?», я отвечаю словами Сальваторе ди Джакомо, которые тот услышал от старого герцога Маддалони, знаменитого неаполитанского сочинителя эпиграмм, когда в один из своих последних визитов застал того греющимся на солнце. Маддалони ответил тогда на диалекте:

– А разве не видите? Умираю».

Уверенность в грядущей смерти, память о будущем, является неизменным спутником Homo sapiens, и ее лишены не только другие живые существа, но даже созданные человеком машины, наделенные искусственным интеллектом. Возможно, предшественнику рода Sapiens повезло больше, потому что он еще ничего не знал. Но с тех пор, как человек начал мыслить, он стал задумываться о конце своего пути и в попытке предотвратить этот конец фантазировал о неизвестных мирах или о том, как остаться жить в памяти своего или будущих поколений посредством произведений или, как это нередко случается, собственной гробницы.

Микеланджело Буонарроти воздвиг усыпальницу папе Юлию II за много лет до смерти последнего. Гробница со знаменитым Моисеем находится в церкви Сан-Пьетро-ин-Винколи в Риме.

В большинстве случаев страх смерти (танатофобия) переживается как физиологическое состояние, обычный недуг, возникающий по неизвестным причинам и скрывающийся в такой области мозга, которую нельзя рассмотреть даже с помощью МРТ. Потому ее и называют бессознательным, чем-то не вмешивающимся в существование индивида.

Однако иногда случается, и это подтверждается психиатрическим и, в особенности, психоаналитическим опытом, что воспоминания о будущем, связанные со страхом смерти, могут порождать мучительную постоянную тревогу, которая мешает пациенту жить нормальной жизнью, воплощать свои способности и таланты.

Известный психоаналитик Ирвин Ялом в работе «Вглядываясь в солнце» рассматривает именно проблему страха, связанного с осознанием смерти, обсуждает и рекомендует психотерапевтическую методику для того, чтобы противостоять сопутствующему беспокойству. Автор предлагает анализировать это состояние, как бы пристально смотреть на солнце без вреда для глаз.

Мудрый и верный с точки зрения терапии подход к проблеме предлагает и Бенедетто Кроче в последних своих заметках под названием «Монолог» (Soliloquio), опубликованных в 1951 году, через год после его смерти:

«Как бы тосклива и печальна ни была смерть, мне, как философу, ясно видно, сколь ужасно было бы, если бы человек не мог умереть и был заперт в тюрьме, которая есть жизнь, […] Итак, вся жизнь – это подготовка к смерти, и ничего не остается, кроме как продолжать жить, ревностно и преданно выполняя все обязанности, которые на нас возложены. Смерть придет и упокоит нас […] но она не может сделать ничего, только прервать наше существование, так же, как и мы не можем сделать ничего, только позволить ей прервать наше существование, ибо ей не застать нас в глупой праздности».

2. Эразм снова размышляет

Эразм Роттердамский, уставший, но счастливый, скакал по направлению к землям Альбиона и вновь размышлял о леди Глупости и ее словах, таких соблазнительных и убедительных. Он видел себя со стороны, склонившегося над книгами в средиземноморских библиотеках, и пока скакал, перед его взором расстилались зеленые луга, а на закате небо расцвечивалось великолепными красками. Перед внутренним взором вставали коллеги кардиналы, критикующие его высказывания, и он вспоминал все, что вычитал в книгах, каждое слово, которое успел тщательно оценить и взвесить, а легкий благоуханный ветерок нес всевозможные еретические послания, навевал странные мысли. Эразм Роттердамский пытался изгнать греховные суждения, но те упорно возвращались и жалили его до знакомого с юности зуда, гармонично дополняющего окрестные красоты и удовольствие от конной прогулки: «А что если Леди Глупость права, и реальность не прячется в библиотеках и в книгах, а существует в окружающем мире, который Господь сотворил и для меня в том числе, подарил мне возможность, которая выпадает лишь раз?»

«Как бы тосклива и печальна ни была смерть, мне, как философу, ясно видно, сколь ужасно было бы, если бы человек не мог умереть и был заперт в тюрьме, которая есть жизнь, […] Итак, вся жизнь – это подготовка к смерти, и ничего не остается, кроме как продолжать жить, ревностно и преданно выполняя все обязанности, которые на нас возложены. Смерть придет и упокоит нас […] но она не может сделать ничего, только прервать наше существование, так же, как и мы не можем сделать ничего, только позволить ей прервать наше существование, ибо ей не застать нас в глупой праздности».

Бенедетто Кроче

Ветер тихонько, чтобы никто другой не услышал, шептал Эразму Роттердамскому, что он должен жить, а не размышлять о жизни; и лошадь рысила медленно, будто разделяя его мысли.

Эразм Роттердамский больше не хотел быть пленником необъятной культуры. Его, как и всех художников, как всех безумцев, тянуло на луга собственного воображения, как выразилась бы Богиня, чье присутствие несомненно радует людские сердца. Эразм Роттердамский вновь тосковал по необозримому будущему.

Когда идея, как и слово, становится фактом, она превращается в прошлое, в память. Вот тут-то и приходит конец интеллектуальному оргазму: желание – это фаза возбуждения, сказала бы Леди Глупость, становление, вода, которая течет в реке удовольствия и познания, но исчезает безвозвратно. Перед мысленным взором человека предстает уже другая вода, в которой он может освежиться, но это не есть вечность, это смертная жизнь.

В конце концов, как заявил бы Гераклит, вода непрерывно течет, потому что не хочет умирать[66].

3. Буффальмакко и фрески пизанского кампосанто

В тот день, когда я мысленно перескакивал с ветки на ветку древа своего воображения, описывая размышления Эразма Роттердамского, на ступеньках школы мне повстречался коллега-искусствовед. Он собирался посетить знаменитое пизанское кладбище – Кампосанто, – чтобы изучить фрески Буффальмакко. Кто такой этот Буффальмакко? Имя художника было мне незнакомо, но тем не менее пробуждало какие-то ассоциации. Я сразу же загорелся желанием присоединиться к коллеге в его миссии.

Фреска Буонамико ди Мартино, более известного как Буффальмакко (1262–1340), изображала Триумф смерти и была выполнена между 1336 и 1341 годами. Это первая в серии из трех больших сцен, находящихся на монументальном кладбище Кампосанто в Пизе. После реставрации в апреле 2018 года она практически обрела исконный вид. Фреска – очень символичное произведение, богатое интересными деталями.

Буффальмакко жил во времена Джотто (около 1267–1337 годов), но по стилю совсем на него не похож, картины первого наполнены готической экспрессией, особенно это касается изображения смерти, демонов, рыцарей, дам и монахов.

Фреска, о которой идет речь, представляет собой сцену на тему memento mori[67]. Непрерывное противостояние между жизнью и смертью: с одной стороны – беззаботные дамы и рыцари, с другой – трупы на различных стадиях разложения, противопоставление бедности и богатства. Основное внимание привлекает фигура растрепанной старухи с фрулланой (так в регионе Тоскана называют большую косу), которой она косит людей. Это смерть. Рядом с ней ужасный дьявол, вырывающий «душу» из тела умершего человека.

Уже при входе на кладбище вас охватывает особое чувство благоговения; величие и красота этого места потрясают. Коллега-искусствовед рассказал мне много интересного, а когда мы подошли к творению Буффальмакко, то я узнал и о серьезных повреждениях, полученных фреской в июле 1944 года: из-за бомбардировки начался пожар и расплавленный свинец с крыши Кампосанто тек по стенам. В нижней части фрески я и правда заметил несколько царапин, которые, как мне подумалось в тот момент, тоже появились в результате бомбардировки. Но мой эрудированный гид предложил другое, более интересное объяснение: прихожане, посещавшие кладбище во времена Буффальмакко, были в основном людьми неграмотными, плохо разбирались в искусстве, их пугал вид дьяволов и всклокоченной старухи с косой, олицетворяющей смерть. Несчастные грешники, охваченные страхом перед грядущими адскими муками, швырялись камнями в стену, пытаясь таким образом отогнать нарисованных демонов, которые становились в их глазах реальнее, чем когда-либо прежде. Живописное изображение выступало веским доказательством, что нечисть существует. Если художник изобразил демонов такими, значит, так оно и есть на самом деле.

Мой друг рассказал, что подобную реакцию нередко вызывали и другие живописные произведения, изображающие наказания, которым подвергаются грешники в аду. В мрачной атмосфере Средневековья, воссозданной Ингмаром Бергманом в фильме «Седьмая печать», анонимный скандинавский художник расписывает стены часовни фресками на те же темы, стремясь напугать тех, кто их увидит.

Меня особенно поразил демон, представший перед мои взором во всем своем пугающем символизме: он вырывал душу из тела умершего. В какой-то момент я попытался отвлечься. Будучи нейрофизиологом, задумался о возможных механизмах, которые могли лежать в основе страха, охватывавшего моих далеких предков. Естественно, я подумал о миндалине, той части мозга, которая особенно чувствительна к страху.

И вот я смотрю на эти великие фрески, замечательно отреставрированные после полученных ими когда-то повреждений. Пытаюсь осознать всю мощь той силы, с которой время воздействует на человеческое восприятие; размышляю, какие впечатления могли бы вызвать у меня эти фрески, увидь я их через несколько веков, и о том, на какие отделы мозга я бы возложил тогда ответственность за охватывающий человека страх. А может, у меня и мысли бы такие не возникли, и я бы просто ужаснулся картине, открывшейся моим глазам, если время, как некоторые утверждают, и в самом деле идет по кругу.

Реакции на окружающую человека действительность меняются с течением времени, эти перемены мы называем, выражаясь академическим языком, культурой. Возможно, у животных нет таких проблем: кошка, жившая 700 лет назад, и кошка, живущая сейчас, вероятно, ни тогда, ни сейчас не придала бы значения никаким изменениям окружающей ее реальности. Самонадеянно и даже ошибочно проецировать особенности своего мышления на других существ.

Кошка – животное, предпочитающее одиночный образ жизни, независимое существо. Иногда, гуляя по саду, я с завистью наблюдаю, как она прохаживается неподалеку, на каждом шагу источая бессмертную мудрость. Мне кажется, что кошки по складу характера меланхолики. Если бы на месте кошки оказался ребенок, можно было бы говорить о наличии у него симптомов аутизма. «Я кошку знаю плохо. Я видел жизнь и ее тайны, но кошку я так узнать не смог», – писал Пабло Неруда[68].

Из всех каналов восприятия информации зрение, несомненно, наиболее важно для человека. Мы в большей степени ориентируемся на визуальную составляющую окружающего мира, 50 % нейронов прямо или косвенно реагируют на зрительные стимулы. Образ предмета или животного дарит уверенность в его существовании. Если я вижу что-то, то оптическое восприятие вызовет психологическую уверенность в реальности предмета. То же самое относится и к фотографиям, портретам и картинам. Правда, современные технологии и культура приучили нас к тому, что это не совсем так. Художественное изображение можно легко изменить, в том числе и ради достижения определенного эффекта.

Для необразованных людей XIV века даже животные, чьи изображения помещали в бестиариях[69], существовали на самом деле, может быть, именно потому, что рисунки в книге становились репрезентативными символами истины.

Джотто ди Бондоне, работавший в те же годы, что и Буффальмакко, был настоящим новатором в живописи. Он писал окружающую реальность, у людей на его картинах были правдоподобные лица, руки и тела, и это наводило на мысли, что они в самом деле существуют, их можно не только увидеть, но и потрогать. Бернард Беренсон, выдающийся историк искусства, считал Джотто ди Бондоне несравненным мастером, чьи работы воздействуют в том числе и на тактильное восприятие.

В период между 1303–1305 годами Джотто ди Бондоне расписал капеллу Скровеньи, изобразив сцены из жизни Девы Марии и евангельские сюжеты.

Те, кто видел эти фрески – в большинстве своем люди неграмотные, – верили, что изображенные художником сюжеты и персоналии абсолютно реальны.

В то же время фрески были своеобразными «миссионерами». Они передавали скрытые послания покровителя Джотто ди Бондоне, Энрико Скровеньи, который был не только меценатом, но еще и банкиром и важным политиком, потому призывал прихожан к послушанию и порядку. Говоря современным языком, в то время эти фрески выполняли функцию телевидения и транслировали именно ту истину, в которую следовало верить и которой было целесообразно покорно следовать, как во все времена внушается нам власть имущими.

Джорджо Вазари[70] в своих «Жизнеописаниях» (XVI в.) называет Буффальмакко проказником, «настоящим тосканцем»[71]. Возможно, самое смешное описание дает ему Джованни Боккаччо в третьей новелле восьмого дня своего «Декамерона»: по сюжету Бруно и Буффальмакко, два хитреца, в шутку убеждают Каландрино[72] в существовании камня, под названием гелиотропия. Этот камень нужно искать на берегу реки Муньоне; он якобы способен даровать человеку невидимость, а значит, владелец его может совершить любое преступление и не попасться, такой шанс разбогатеть никак нельзя упускать.

Джованни Боккаччо улыбался сам и заставлял улыбаться других, он шутил обо всем, даже о пандемии, свидетелем которой стал (1346–1353). Скорее всего, это была вспышка чумы, Черной смерти, названной так потому, что на последней стадии болезни кожные покровы ее жертв приобретали синюшный оттенок. Чума была не менее ужасна, чем современный Covid-19; в то время не было вакцин, но, к счастью, не было и их противников.

4. Пауль Клее

Я хотел бы еще вспомнить историю Пауля Клее (1879–1940). Человека, чья вторая половина жизни была наполнена печальными событиями, и это помогло ему открыть в себе художественные образы столь же трагичные, сколь и оригинальные.

В 1933 году нацисты закрыли Баухаус – Высшую школу строительства и конструирования, где много лет работал Пауль Клее. Кроме того, они заставили его уйти из Художественной академии в Дюссельдорфе, где он преподавал технику живописи: работы художника нацисты считали «дегенеративным искусством». Пауль Клее оказался в тюрьме, но через какое-то время сумел эмигрировать в швейцарский Берн. После всего случившегося он был подавлен и разочарован, часто болел респираторными заболеваниями. В конце концов, у него диагностировали тяжелую склеродермию, аутоиммунное заболевание, от которого он в итоге и умер в 1940 году. Автопортрет был написан в последние месяцы жизни; впечатляет то, как Паулю Клее удается передать отчаяние и ужас близящейся смерти.

Левая сторона лица на картине написана с выразительной драматичностью, художник пытается передать закостенелость тканей, вызванную склеродермией, и трагедию своей болезни. В 1940 году Клее пишет еще одну картину, «Смерть и огонь» (рис. 10). На ней изображен человек с бледной, как у трупа, кожей на фоне огненных переливов. В левой части картины четко прослеживаются очертания большой буквы Т и желтой буквы о над ней, а в центре выделяется большая белая буква D – немецкое слово Tod, смерть.

5. Безвестно погибшие

Бывает, что человеческая жизнь настолько трудна, настолько трагична, настолько непереносима, что любой другой исход, даже смерть, кажется предпочтительнее.

Я имею в виду не те ужасные ситуации, которые требуют усовершенствовать законы об эвтаназии. Решение этого вопроса наша страна продолжает откладывать. Речь о людях, бросивших собственные дома, свою родину, близких, язык, и пустившихся в бесконечные опасные странствия ради того, чтобы улучшить свое положение и положение своих детей.

Неудержимый поток беженцев из беднейших стран мира, пострадавших от климатических катастроф, войн, эпидемий, голода, коррупции и эксплуатации со стороны богатейших стран, является частью великой летописи неравенства, которую мы не можем или, скорее, не хотим исправлять.

Мы также чувствуем стыд, потому что неравенства в мире преумножается. Сюда же добавляются чуть ли не ежедневные муки совести из-за того, что приходится беспомощно наблюдать за тонущими, переполненными людьми лодками в Средиземном море. Несчастные доверились негодяям, наживающимся на отчаянии мигрантов, которыми движет надежда на счастливое будущее. Тут нет никакой связи с упоминаемой ранее памятью о будущем, то есть с мыслью о смерти; просто мужчины, женщины и дети, брошенные на произвол судьбы в море, где их чаще всего ждет безвестная гибель.

Мы привыкли к новостям о кораблекрушениях и смертях, они нам больше не интересны. Когда же мигранты ступают на наш берег, их появление вызывает не только практические проблемы, связанные с вопросами размещения, но и отторжение, будто бы эти люди – опасные захватчики, которые собираются отнять у нас доход и рабочие места.

Гибель людей в Средиземном море – это уже даже не новость. Это драма нашей эпохи, порождение современного глобализированного мира, и «цивилизованнейшая» (как обычно говорят) Европа во многом несет ответственность за свой прошлый и сегодняшний выбор, за отсутствие обязательств на законодательном уровне. Справедливые и вполне осуществимые меры могут положить конец этой трагедии, но Европа препятствует или откладывает их на неопределенный срок. Несомненно, это признак её цивилизованного упадка, таким образом она воспитывает в своих гражданах цинизм.

Бросить людей в открытом море – это гораздо «элегантнее», чем повесить их или расстрелять, и не кажется таким уж страшным преступлением. Оставить на смерть не значит убить – так это выглядит для тех, кто глух к зову своей совести, убийца – море, а не человек. Такая глухота, с точки зрения истории, кажется хронической дисфункцией души, приобретающей характер пандемии. Она присутствует и в мифах, дошедших до нас из глубин веков, например в том, где рассказывается трагическая история Данаи и ее сына Персея.

Кем же была эта Даная? Греческий миф гласит, что прекрасную Данаю запер в бронзовой башне собственный отец Акрисий, царь Аргоса, чтобы отвадить от нее женихов. Согласно пророчеству, если Даная родит сына, Акрисий потеряет власть и погибнет от руки собственного внука. Однако Зевс, очарованный прекрасной Данаей, превратился в облако, проник в башню и пролился на молодую женщину золотым дождем, оплодотворив ее. От этого союза родился Персей – убийца Медузы.

Золотой дождь великолепно изображен на знаменитой картине Густава Климта (1862–1918) (рис. 11). Акрисий, напуганный возможным исполнением страшного пророчества, впал в ярость и решил наказать дочь и внука: заперев их в ящике, приказал заколотить медными гвоздями и бросил в море на произвол судьбы.

Сердце Симонида Кеосского (556–468 гг. до н. э.), греческого поэта, чьи произведения дошли до наших дней в многочисленных фрагментах, человека, известного еще и своей визуальной (процедурной) памятью[73], так тронула трагическая судьба Данаи и Персея, что он воспел ее в гимне, известном уже на протяжении многих веков. «Плач Данаи» мы приведем здесь в интерпретации Сальваторе Квазимодо:

Когда подхватил ковчег порывом ветер,

и вода, взволновавшись, его потащила в море,

ужаснулась Даная, рыдая, простерла

руки к Персею и молвит: «О сын мой любимый!

как я страдаю! Твое сердце не знает,

ты спишь безмятежно

в этом мраке кромешном ночном без единого лучика света,

только доски скрипят, сцепившись гвоздями из меди.

Ни волн валы, что влекутся шумно над твоей головой,

не тревожат тебя, ни воздуха

рев: красной шерсти отрез

обрамляет личико сонное.

Если б знал ты, чего опасаться нужно,

Твое ушко услышало бы мой голос, и ты бы проснулся.

Но молю я: спи, мой сын, и утихнет

пусть море; бескрайнее горе мое,

утихни. Изменить все

в твоей только воле, Зевс-отец;

если вырвалось слово безрассудное

его мне прости;

разум меня покидает».

Симонид поет о страданиях Данаи, держащей на руках своего ребенка, Персея, поет о нежности, страхе и мольбе, которые будоражат ее сердце.

Пронзительные стихи, глубокие и такие актуальные, стоит лишь подумать о трагедии мигрантов, брошенных на произвол судьбы в море. Среди них есть и Данаи, и Персеи.

Отыщется ли еще один Симонид, который сможет воспеть их трагедию и тронуть не только наши сердца, но и сердца будущих поколений?

Глава пятая

Антропологические константы и культурная эволюция

Ты до сих пор орудуешь камнем и пращой; человек моего времени.

Сальваторе Квазимодо

1. Люди не меняются

На предыдущих страницах мы обсуждали ощущать конечность жизни. Размышления можно считать антропологической константой, характерной для нашего вида. Однако мы еще и приводили примеры людей-новаторов, живших в более или менее отдаленные времена. Их конформисты разных эпох называли глупцами, поэтому могло сложиться впечатление, что современные люди отличаются от древних не своим физическим строением, а самой своей человеческой сущностью.

Я убежден, что условия жизни, обычаи, климат, форма правления и прочее влияют на поведение жителей определенного региона в заданный период времени, но весьма опосредованно. Люди (мое утверждение одним может показаться здравым, а другим, неправдоподобным) не меняются со временем, потому что для этого нужно изменить человеческую генетику. На протяжении веков, когда одно поколение сменяло другое, под влиянием предсказуемых, а иногда, весьма ощутимых внешних воздействий менялись и формы самовыражения. Эти вариации, которые я бы назвал одеждой, в разных частях света могут различаться. Человек Средневековья кажется нам очень непохожим на человека нынешнего поведением и мышлением. Причина кроется в обстановке, окружавшей его, и культурных особенностях, которые и тогда, и сейчас, программируют проявления человеческого самовыражения. С генетической же точки зрения, все сменяющие друг друга поколения абсолютно одинаковы, отличаются лишь внешние, преходящие проявления, которые мы называем «историей». Перефразируя слова Медеи из фильма, в котором Пьер Паоло Пазолини пересказал сюжет трагедии Еврипида, можно сказать, что каждый человек – это сосуд чужого знания.

Человек был человеком и остается им, подобно кошке, льву или буриданову ослу[74], вечно сомневающемуся в правильности своего выбора. История – это ряд событий, следующих одно за другим. Они повествуют, если воспользоваться понятиями, уже прозвучавшими у Пьер Паоло Пазолини, о развитии, то есть о том, что происходит в сфере технологии, науки и искусства в данный момент, но у них нет никакой возможности изменить, то есть улучшить самого человека. У них нет такой возможности, потому что ее просто не может у них быть; чтобы изменить человека, нужно изменить его ДНК. Как известно, попытки неоднократно предпринимались, и по крайней мере я слежу за этим процессом с ужасом.

Мишель Фуко в книге «Слова и вещи» утверждал, что человек, как вид, давно мертв, но это не так. Человек жив и даже неизменен, пусть его одежда и меняется на протяжении веков. Не существует такого понятия, как «постчеловек», сущностные основы его животной природы неизменны. Это равносильно заявлению, что собаки больше не собаки, а кошки – не кошки, хотя их одомашнивание и шло по-разному.

Постчеловека не существует, потому что человек не меняется, не становится лучше или хуже. Его характеризовало и характеризует инстинктивное стремление к господству над себе подобными, к превосходству над ними, к тому, чтобы поставить их в услужение себе, а то и превратить в рабов как физически, так и в случае, когда мы говорим о взаимоотношениях начальника и подчиненного.

Господство над другими, на мой взгляд, является одним из врожденных качеств человека, наряду с любопытством, стремлением к самопознанию и исследованию окружающего мира, к экспериментам с новыми видами оружия и, говоря современным языком, с технологиями коммуникации и цифровой революции. Последние, по сути, являются инструментами, но они могут стать настоящим оружием, как пушки и бомбы, ведь их можно с легкостью использовать для утверждения господства над другими, управления их жизнью или, более тонко, их мышлением. Подобные технологии, сравнимые с оружием экономического, политического и морального господства, распространили по всему миру философию всеобщего безудержного потребительства, культ вещей, еды, пусть даже в ущерб собственному здоровью. При этом система цинично забывает о тех, у кого нет средств к существованию. В одной из своих книг я назвал этот процесс «булимией потребления и анорексией ценностей»[75].

Глобализация утвердила везде культ бога рыночных отношений. Вирус Covid-19 на этом фоне выступил в роли демона, напоминающего о незначительности и бесполезности нашего существования в животном мире. Стадный иммунитет в таком случае кажется эффективной техникой уничтожения самых бесполезных особей, в большинстве своем это самые слабые, самые бедные, самые старые. Бедность может открыть дверь в небесный рай, но на земле она, конечно, не открывает ни одной двери. Наоборот, эти двери часто захлопывают перед лицом обездоленных, которые стучатся к нам в поисках помощи. Болезнь – это тяжелый и проклятый путь, путь слуги или раба.

Как уже говорилось выше, человек не меняется с течением времени. Существует молодая версия человека, любопытная, жаждущая открывать мир и узнавать других людей; версия, которую кентавр Хирон, учитель Ясона в «Медее» Пьер Паоло Пазолини, назвал бы священной. Есть и взрослая вариация, переосмысливающая жизнь и боящаяся смерти, «не священная»; но это один и тот же человек, который просто несколько раз за свою жизнь меняет платье.

В определенный период, будь то век или поколение, человека, как статую, лепит общество, в котором он живет. Его учат и навязывают представление о том, какой должна быть его жизнь. Школа – это скульптор, как и семья, экономика, чьи потребности – и реальные, и, в особенности те, что возникают в процессе коммуникации, – выступают в роли пастухов пассивного стада.

Если мы направим воображаемую камеру на современного человека, то обнаружим существо по-другому одетое, но движимое теми же животными инстинктами, что и раньше. Очень интересный результат. Первое отличие, которое бросается в глаза: современный человек движется быстрее, словно торопится куда-то прийти, что-то сделать, с чем-то расквитаться. На самом же деле изменилось само восприятие времени. Кажется, что часы тикают быстрее и поэтому нужно спешить, даже если перед тобой всего лишь преходящая цель, а не та, к которой ты стремился всю жизнь. Рыночная экономика, философия потребления, ориентация на успех, политика неолиберализма – все это подразумевает спешку. Нужно торопиться, чтобы обогнать конкурента.

Если сравнить жизнь в современном обществе с велосипедной гонкой, вроде «Джиро д’Италия» или «Тур де Франс», то человек больше заинтересован в том, чтобы добраться до финишной черты. Ему нет дела, где эта черта находится, в Париже или в Милане, для него эти места не более чем захолустные деревеньки. Подобная спешка распространяется и на социальную, экономическую и политическую деятельность, ориентирующуюся на день сегодняшний или завтрашний, но никогда не на долгосрочную перспективу. Вспоминаются опасности, связанные с изменением климата, борьбу с которыми – актуальную, как никогда, – ведут с помощью риторики, пустословия, о чем говорила юная Грета Тунберг. Конкретные действия откладывают на будущее, оставляют грядущим поколениям – циничный, аморальный обман наших детей и внуков, долг, который им придется выплачивать.

Кажется, что часы тикают быстрее и поэтому нужно спешить, даже если перед тобой всего лишь преходящая цель, а не та, к которой ты стремился всю жизнь.

В искусстве, как изобразительном, так и литературном, влияние ускорившейся жизни, на мой взгляд, всегда связано с новой концепцией скоротечности времени, мгновений, которые нужно ухватить, пока они не исчезли навсегда. К счастью, подобные работы зачастую создаются так же быстро, как исчезают, и не оставляют глубокого следа. Они задерживаются в памяти общества лишь на короткое время.

2. Новые реалии в науке и искусстве

Что касается культурной эволюции, то она берет начало на заре времен, причем ее материальные этапы иногда овеяны мифами: огонь, изобретение колеса, первое использование инструментов. С исторической точки зрения тип эволюции, затрагивающий все аспекты жизни людей, от приготовления пищи до установления законов, был отмечен ростом научных знаний. Это привело к существенным изменениям в мировоззрении и «месте», которое занимает в нем человек.

Упрощая и перефразируя Грегори Бейтсона: каждый школьник знает[76], что существуют три «коперниковские» революции, которые повергли нас в смятение: новаторские идеи, изложенные Николаем Коперником в сочинении «О вращении небесных сфер» (1543), «Происхождение видов» Чарльза Дарвина (1859) и «Толкование сновидений» Зигмунда Фрейда (1899).

Три текста, три тезиса, которые были неприемлемы с точки зрения здравого смысла и моральных устоев своего времени, но накрепко впитались в культуру последующих эпох, по крайней мере, в западную.

На рубеже двух последних столетий вся Европа, особенно ее блистательные столицы – Лондон, Париж и Вена – переживала период великого научно-технического прогресса и развития искусства. Животный мир, вырванный Чарльзом Дарвином из хрустального кокона книги Бытия, демонстрировал постоянное развитие, самосовершенствование, как на макроскопическом, так и на микроскопическом уровнях. Оптические микроскопы непрерывно улучшались, что помогло увидеть ранее невообразимые организмы. Исследования органов, тканей и клеток на более глубоком уровне, надеюсь, когда-нибудь раскроет их тайны. Структурные и функциональные связи между всеми живыми организмами, включая человека, становились все более неоспоримыми. Тем самым подтверждался парадоксальный вывод Чарльза Дарвина о том, что человек – это один из видов животных; как любой другой вид он появился в результате эволюционного процесса, в котором более важную роль играет случайность, чем жесткая причинно-следственная связь. Из-за столь смелого заявления Чарльз Дарвин, потрясающе спокойный человек, казался современникам настоящим безумцем, не зря же в 1885 году была выпущена небольшая книга под названием «Дарвиновское безумие» (The Darwin craze), где были собраны идеи, противоречащие выводам ученого.

Физика не отставала от новаторского взгляда, предложенного биологией, и прибавила к нему свое понимание хода времени и необратимости явлений.

Австрийская Вена, в частности, стала лабораторией, где успешное слияние различных дисциплин сделало возможным новый подход и к проблеме разума, что продемонстрировал Зигмунд Фрейд (1856–1939).

В этой лаборатории встретились наука, искусство и переживающая расцвет новая отрасль психологии – психология бессознательного. Новая культура распространяет и превращает в импульс новую мысль и новые решения. Вена производила впечатление, что культура доминировала над всей жизнью: ее присутствие ощущалось в разнообразных салонах, кружках, клубах и, может быть, даже в кафе, где собирались интеллектуалы и художники, увлекающиеся биологией и медициной, строением человеческого тела, сексом и жизнью вообще.

В наш ужасный век это кажется удивительным, особенно нам, итальянцам, ведь культура сейчас – это Золушка, всеми забытая и презираемая, коротающая свой век у давно погасшего очага.

Основные инструменты, которыми пользовались в венской лаборатории – экспериментальная наука, физика и биология. Многие великие ученые, такие как Эрнст Мах и Людвиг Больцман[77] сменяли друг друга на венской кафедре философии науки, и после вошли в историю научного мышления, основанного на объективных данных, логике и наглядных экспериментах. Расцвет мысли заставляет задаваться амбициозными вопросами о том, что еще нам могут открыть исследования; о чем поведает новая реальность, которую мы видим в микроскоп; что станет известно о творческих процессах, протекающих в мозге; и о сложном устройстве человеческого организма, его психических или неврологических проявлениях, причины возникновения которых пока что неизвестны.

Жан-Мартен Шарко[78] в Париже сделал гипноз ключом к потайной дверце в сознании пациента, чтобы против воли последнего выпустить на свет забытые воспоминания, образы и сваленный кучей где-то в глубинах подсознания мусор. Многие люди, включая Фрейда, приходили к нему, чтобы перенять, а затем использовать эту технику. Гораздо сильнее поражает не оригинальность вопросов, которые ставил перед собой Жан-Мартен Шарко, а его неистребимое любопытство и жажда знаний.

На фоне страстного интереса, проявляющегося в том числе и в свободе мысли, большую роль играет дарвиновская революция. Она сместила человека с пьедестала венца творения и уравняла его со всеми остальными живыми организмами. Важным объектом исследования становится секс, на который раньше не обращали внимания. В популярном салоне супругов Цукеркандль (Эмиль Цукеркандль[79] возглавлял в то время медицинский факультет, его должность мы сейчас назвали бы «деканом») ведутся разговоры о биологии, Зигмунде Фрейде, Чарльзе Дарвине. Поскольку здесь собираются люди из медико-биологической среды, есть возможность проводить исследования, в том числе и с помощью микроскопов. Посетители салона рассматривали гистологические слайды, кровь, яйцеклетки и сперматозоиды; это вызывало живой интерес у гостей, дарило им возможность узнать что-то новое, проникнуть в тайны собственного тела, исследовать инстинкты и разобраться в биологических свойствах человеческого организма в целом.

3. Венский сецессион[80]: Климт, Кокошка, Шиле

Многие ученые, философы и художники того времени были частыми посетителями салона Цукеркандлей, среди них такие известные живописцы, как Густав Климт, Оскар Кокошка и Эгон Шиле.

3.1. Густав Климт

Густав Климт (1862–1918) был одним из самых частых посетителей салона Цукеркандлей. В его книжном шкафу хранилась и книга «История животного мира с иллюстрациями»[81], что свидетельствует о разделяемом с хозяевами салона интересе к естественным наукам. Густав Климт начал свою художественную деятельность как декоратор, viveur[82], любитель красоты. Он был человеком, лишенным привязанностей, но на его картинах то и дело появлялись яйцеклетки, сперматозоиды, половые органы, незаметные поверхностному взгляду. Большинство зрителей принимают их за декоративные узоры на богато изукрашенных одеждах.

Потрясающий с эстетической точки зрения и весьма наглядный пример – широко известная картина «Поцелуй» (рис. 12), написанная около 1907 года. Обратите внимание на золотисто-желтую ткань, на изображенные там яйцеклетки, сперматозоиды и черный прямоугольник, символизирующий мужской половой орган.

3.2. Оскар Кокошка

На Оскара Кокошку, Эгона Шиле и других художников, современников Цукеркандлей, сильно влияли идеи Зигмунда Фрейда, инстинкты и секс стимулировали художественную мысль. Их работы положили начало течению экспрессионизма, где картины становятся посредниками в передаче страдания, желания и ощущения смерти. Зритель находит их красивыми, но в то же время интригующими, волнующими и печальными. Я говорю в первую очередь о картине Оскара Кокошки (1886–1980) «Дети играют», на которой пытливый взор психоаналитика видит не просто двух детей, а еще и нечто печальное и двусмысленное.

Там изображены отпрыски книготорговца, хорошего знакомого художника: пятилетняя Лотта, и восьмилетний Вальтер, брат и сестра. В позах детей читается эротизм, то, как Вальтер смотрит на младшую сестру, их руки, цвета фона, телесность – все это передает их духовное возбуждение. Темно-синие и красные одежды, полуприкрытые глаза – знаки, говорящие о желании, тревоге, страданиях, грехе. Картина вызвала скандал в буржуазной Вене и была изъята из Дрезденского музея. Позже картины Кокошки выставляли в Англии, они оказали влияние на творчество Люсьена Фрейда[83] и Фрэнсиса Бэкона.

3.3. Эгон Шиле

Другим художником, в творчестве которого отозвались идеи Зигмунда Фрейда, был Эгон Шиле. Он хоть и прожил очень короткую жизнь (1890–1918), но оставил после себя огромное число работ. Изучая экспрессионизм, сталкиваешься с его картинами гораздо чаще, чем с работами Оскара Кокошки. На полотнах Эгона Шиле пытается исследовать самую загадочную и болезненную часть сознания, которую Зигмунд Фрейд называл Ид/Оно (сам Зигмунд Фрейд именно по этой причине не любил картины Эгона Шиле). Его автопортреты (рис. 13), на которых хорошо заметны следы патологических изменений, выглядят пугающе, а иногда кажутся портретами нас самих, всего того извращенного и уродливого, что есть в каждом человеке. Наконец, многочисленные изображения любовных отношений между женщиной и мужчиной, некоторые из которых носят имена Танатос и Эрос[84], напоминают нам о лицемерном и оскорбительном животном начале, порождающем подобную страсть.

Глава шестая

Бегство от рационального

1. Манифест сюрреалистов

Безусловно, одним из самых инновационных и значительных движений в изобразительном искусстве и литературе XX века был сюрреализм. Он появился в 1920-х годах и опирался на манифест писателя и поэта Андре Бретона 1924 года. В программе теоретически доказана необходимость уйти от рационального, чтобы принять, с легкой руки Зигмунда Фрейда, бессознательное и тот мир, что видится нам в сновидениях. Сюрреализм отказывается от причинно-следственной связи. Примером является автоматическое письмо: автор записывает все, что приходит ему в голову, не следуя ни осмысленной логике, ни правилам синтаксиса. Пользуясь техникой автоматического письма – прямой психографии – Андре Бретон написал книгу под названием «Надя», однако следует отметить, что писал он ее не один день, а несколько месяцев, и редактировал спустя несколько лет. Подозреваю, что от «автоматизма» осталась лишь сама идея произведения.

Я сам, из любопытства, пробовал писать в такой манере и с удивлением обнаружил, что текст в глазах писателя сохраняет свою осмысленность, как будто бессознательное, ставшее его источником, каким-то образом упорядочивается до такой степени, что может быть названо рациональным. Произведение таким образом не выглядит беспорядочным набором слов, чем-то бессмысленным и непонятным.

Сюрреализм развивался бурно и агрессивно, особенно хорошо это заметно в изобразительном искусстве. Процесс продолжается даже сейчас, когда дело касается явлений, пусть с годами и претерпевающих изменения, но по-прежнему основанных на свободе выражения и, по крайней мере внешне, выходящих за пределы рационального. При этом они не становятся «рациональным иррациональным», намеренно создаваемым некоторыми художниками. На мой взгляд, именно влиятельное художественное течение основало скоростное мышление, так как концентрировалось на создании произведений искусства, где новое завтра казалось привлекательнее и даже важнее, чем новое сегодня. Успех сюрреалистов постепенно рос. На конференции, организованной Андре Бретоном в 1947 году последователи течения заявили о возможности скрыться от рационального в новых областях мысли, которые должны стать основой искусства: алхимии, магии, оккультизме, шаманизме и тому подобном. Эта тема будет вновь затронута на венецианском биеннале 2022 года.

С точки зрения нейрофизиолога, в основе сюрреалистического движения, с отраженном в искусстве бегством от рационального, на самом деле лежит абсолютно рациональная идея. Не существует иррациональных нейронов, только рациональные, которые, очевидно, могут сознательно запускать иррациональное мышление. Иррациональное как таковое проявляет себя только в случае психической болезни или дисфункции нервных цепей, как, например, бывает при безумии или слабоумии. На мой взгляд, вся «история» побега от рациональности на самом деле есть иррациональное рациональное, попытка создать произведения искусства только на первый взгляд новым способом.

2. Рене Магритт

Особый интерес с этой точки зрения представляет Рене Магритт (1898–1967), художник-сюрреалист с широким кругозором, способный глубоко и тонко осмысливать собственный творческий процесс. Одна из его самых известных работ, существующая в нескольких вариантах, – это изображение трубки с надписью Ceci n’est pas une pipe («Это не трубка»), что дезориентирует зрителя. Картина демонстрирует изощренный и провокационно рациональный смысл образа – трубка, которую нельзя курить или положить в ящик стола, – и в то же время показывает ему, как по-новому создавать произведения искусства. Для Рене Магритта жизнь – это тайна. Его стратегия художника заключается в том, чтобы подвергать сомнению реальность, всегда ставить знак вопроса рядом с тем, что считается истиной. Работы Рене Магритта – это обычные предметы и реальные люди в абсурдном окружении, то, что можно трактовать двояко.

3. Танцор и священник

Крайне интересная разновидность сюрреализма получила название action painting (живопись действия), пользуясь словами Гарольда Розенберга[85], или же – более академическое название – абстрактный экспрессионизм. В центре внимания оказывается автоматизм работы мышц и всего тела человека. Течение снискало особенную популярность в Нью-Йорке; его представителями можно назвать многих художников, из них наиболее известны Джексон Поллок и Марк Ротко.

Это движение, характеризующееся агрессивными мазками и/или красками, по сути, является бунтом против буржуазного, консервативного, богатого общества. Следует отметить, что почти все художники пришли в сюрреализм из традиционной живописи.

Ведущим представителем абстрактного экспрессионизма, безусловно, был Джексон Поллок (1912–1956). Он писал картины в технике дриппинга, то есть капая красками на холст при помощи кисти, но чаще использовал для этого палочки. Джексон Поллок выступал против станковой живописи и статичной проработки вертикально висящей картины.

Мне очень нравятся его работы. Сначала их игнорировали и высмеивали, как, наверное, всегда бывает со всеми по-настоящему новаторскими творениями, но потом полюбили.

На первый взгляд картины кажутся хаотичным нагромождением форм и красок, но стоит познакомиться с историей жизни художника. Сразу начинаешь видеть, как он буквально танцует вокруг картины, двигается в ритме джаза, в страстном трансе, в мозгу вспыхивает озарение, и картина тоже начинает двигаться, приглашая зрителя погрузиться в нее. Возникает вопрос: скрывается ли в этих работах гармония в кантовском смысле этого слова, то есть рационально ли распределены формы и краски? Зритель благосклонно относится к творениям Джексона Поллока, ему не хочется ничего менять или критиковать. Это гармония отчаяния, она тревожит, волнует, а тщательный математический анализ с использованием фрактальной теории показывает, что в ней нет ни капли хаоса.

Но неправильно думать, что все живописные творения, включая самые известные, прекрасны в кантовском смысле гармонии форм и красок. Они скорее представляют мысли, которые можно выразить в том числе и словами. Вспомните, например, работы Жоржа Брака[86] и Пабло Пикассо, написанные в период кубизма.

Другой художник, работавший в стилистике action painting – это Марк Ротко, «маляр». Его картины соответствуют, на мой взгляд, кантовским критериям гармонии и представляют собой большие цветные полосы, которые на первый взгляд кажутся тривиальными. Однако, если уделить им время, не ограничиваться беглым взглядом, можно обнаружить то, что вас привлечет, то, что вас тронет. Посудите сами, мои дорогие читатели, вам же нравятся закаты, солнце, скрывающееся за горами, даже если вы не знакомы с физической стороной этих явлений (британский физик и нобелевский лауреат Джон Уильям Стретт, третий барон Рэлей рассчитал математическую модель заката, чей цвет, как теперь известно, зависит от рассеивания солнечного света, проходящего сквозь мелкие частицы в воздухе[87]).

Марк Ротко (1903–1970) родился в Латвии в еврейской семье и воспитывался в строгих религиозных традициях, читал ортодоксальные тексты, в частности Тору. Это классический нью-йоркский экспрессионист. Говоря его же словами: «Я рисовал храмы всю свою жизнь, не осознавая этого». В его картинах присутствует религиозный смысл, а эмоции, которые они вызывают у зрителя, абсолютно универсальны.

Джексон Поллок и Марк Ротко, оба оборвали свою жизнь собственными руками: Поллок погиб в автокатастрофе, когда пьяным сел за руль и летел куда-то на огромной скорости, а Марк Ротко, страдая от глубокой депрессии, вскрыл себе вены.

Если говорить о том, как бы я охарактеризовал этих художников с точки зрения их творчества, я бы сказал, что Джексон Поллок – танцор, а Марк Ротко – священник.

4. Женский взгляд на сюрреализм

Сюрреализм – это бегство от рационального, поиск новых стимулов, новой реальности, созданной воображением; несуществующей, но в то же время абсолютно истинной реальности, потому что ты можешь увидеть ее, ты мечтаешь о ней, ты выступаешь ее создателем, во всех смыслах этого слова. Революция в искусстве и мышлении произошла в 1928 году, благодаря манифесту Андре Бретона, и получила дальнейшее развитие на конференции 1947 года. На собрании было предложено обратиться к оккультизму, колдовству, алхимии и магии в качестве призмы для восприятия искусства. В основе лежало убеждение, что мозг способен создать собственную реальность в противовес искусственному контексту, в котором живет человек – сюрреалистическую реальность.

На венецианской биеннале 2022 года можно было увидеть примеры этого течения, наиболее ярко проявившее себя в области визуального искусства.

Искать различия между мужским или женским сюрреализмом не имеет смысла, поскольку, как сказал поэт Поль Элюар, искусство не имеет пола. Мозг женщин похож на мозг мужчин за исключением, возможно, тех интуитивных, эмоциональных и аффективных проявлений, в которых первые превосходят вторых.

Обратимся к трем основным фигурам, чье творчество было полнее всего представлено на венецианской биеннале 2022: Леонора Каррингтон (1917–2011), Ремедиос Варо (1908–1963) и Сесилия Викунья (1948). Первые две – европейского происхождения, англичанка и испанка соответственно, а Сесилия – уроженка Чили, получившая «Золотого льва» на биеннале 2022 года. Помимо живописи все трое проявили себя в поэзии и прозе, но мы будем рассматривать только работы из области визуального искусства.

Важно подчеркнуть, что на выставке в большинстве были представлены работы женщин. Не знаю, было ли это решением организаторов или произошло в силу вышеупомянутых свойств женского мозга. Женщины выступали там как носительницы культуры более свободной и наполненной мистицизмом.

Женщины – это, на мой взгляд, наша надежда на лучшее завтра. Они обладают даром грации и интеллектом тела, как говорил Борхес, а я добавлю, что они великодушны, оптимистичны и дальновидны.

Выставка 2022 года получила название по картине Леоноры Каррингтон, «Молоко снов». Художница родилась в Англии, но позже вместе с мужем Максом Эрнстом переехала в Мексику, где прожила семьдесят лет, а ее культурный кругозор обогатился традициями этой страны. Когда ее дети были маленькими, Леонора Каррингтон перед сном рассказывала сказки, в которых персонажи превращались в животных-людоедов.

Жизнь Леоноры Каррингтон была насыщена разнообразными событиями, мучительна и временами трудна. Например, в Испании она какое-то время находилась в больнице из-за тяжелой депрессии. Любовь к сюрреалистическому искусству родилась после встречи с Максом Эрнстом на его выставке в Лондоне. Она влюбилась и в этого человека, и в его работы. Взаимная любовь сопровождала пару всю жизнь. Макс Эрнст присутствовал на конференции, организованной Андре Бретоном в Париже в 1947 году, и его впечатлила работа Леоноры Каррингтон, сочетающей в своем творчестве воображение, свободомыслие, алхимию и магию. Она будто приглашала тебя отправиться на поиск чего-то нового, способного обогатить это художественное течение, имеющее дело с невозможным. В процессе оно становится возможным и даже прекрасным, а кроме того мощно воздействует на зрение и разум зрителя.

Если говорить о магическом искусстве, или, как писал кто-то, о том, что создают ведьмы для таких же ведьм, рядом с фигурой Леоноры Каррингтон появляется Ремедиос Варо. Один из примеров ее живого воображения, использующего элементы магии, носит говорящее название – «Кормление небожителя». На полотне художница изобразила женщину, которая сперва исследует небо при помощи зонда в виде воронки, а потом собирает найденную информацию – звездную пищу, – измельчает ее и скармливает полумесяцу. Мне видится тут мать, которая кормит антропоморфную луну – своего ребенка – пищей этого мира, небесной пищей, молоком своего воображения.

Работа, наполненная негодованием, осуждающая тех, кто разрушает цивилизацию носит название «La Comegente. Пожирательница людей». Автор, Сесилия Викунья, воплотила на полотне собственные мечты: пожрать всех власть имущих, нечестивцев, злодеев, а затем испражниться их останками, чтобы таким образом дать начало новой цивилизации. В наш век опасных вирусов, оружия, смерти, правителей, которые то и дело играют в солдатики, а после хвастаются трупами врагов – это слово вообще следует исключить из лексикона, – воображение, это неотъемлемое свойство нашего мозга. Оно может отправить тебя на прогулку в горы или подарить сон на подушке из облаков, заставить плакать при виде чужой боли и слушать пение соловья в тишине ночи, помогает сбежать от реальности, чтобы бесчестье, уродство, насилие исторглось из нас вместе с испражнениями и подарило человечеству надежду на лучший мир.

Воображение – это и Бог, и Мефистофель, и ангел с рожком, полным небесного молока, и прогулки по луне на рассвете. Воображению достаточно простой жизни в гармонии, ничего больше не нужно.

Об этом говорит и венецианская биеннале 2022, биеннале женского искусства.

Эпилог

Человек серийный

«Безумие – это состояние человека. Оно присутствует в каждом из нас, как и разум», – вновь цитирую я Франко Базалью, и очевидность этой истины не так-то просто принять. Безумец вырывается из хрустального кокона традиционного мышления, чтобы жить в ином будущем, и торит пути, которыми пройдут так называемые «нормальные» люди.

Фраза Альберта Эйнштейна, ставшая эпиграфом к этой книге, выражает блестящую мысль, в которой чувствуется вера в величие человека. Искусство, наука, добровольный труд на благо других – Джино Страда и сотрудники его Emergency[88], Амартия Сен[89] и его вклад в экономическую теорию, – все это неоспоримые и убедительные примеры человеческого величия.

За деяниями этих «безумцев» почти всегда стоят биографии, отмеченные страданием, обостренной эмпатией, потому что, как пишет Эсхил в «Агамемноне»: πάθει μάθος, «нет знания без страдания» или «обучение через страдание».

Если бы мне нужно было изобразить нормальность графически, я нарисовал бы простую линию с небольшими редкими изгибами, тогда как для безумия – неправильную синусоиду, чередующую взлеты и падения, как при биполярном синдроме, полет и смерть. В случае психического заболевания безумие может сочетаться с другими симптомами, как произошло, например, с Виллемом де Кунингом. Он страдал старческим слабоумием, из-за чего работы второй половины его жизни стали более яркими, потеряли присущий его творчеству тягостный ареол, но сохранили несомненную художественную ценность.

Мастеру нужны сильные стимулы, чтобы подняться над собой, стать немного сумасшедшим и творить. Иногда он ищет эти стимулы в наркотиках, алкоголе или сбегает в новое окружение, которое заставит его взглянуть на все другими глазами. В первом издании «Фауста» 1808 года, Иоганн Гете пишет, что монахи превыше знаний и красоты ценили идею и готовы были продать душу дьяволу, чтобы заполучить ее.

Безумец видит лучше, чем нормальный человек, и слышит лучше, и может сказать куда больше: лучше летать, чем ходить по земле, смотреть в небо, чем под ноги.

Если мы хотим найти выход из нынешней ситуации, в которой мир практически лишился своих былых ценностей, наивно надеяться только на культурное просвещение или школьное образование. Если при диктаторских режимах школьное образование было инструментом индоктринации[90], то сегодня очевидно, что им намеренно пренебрегают, чтобы ничего не менять в существующем строе и не допустить расцвета новых, потенциально опасных идей в умах новых поколений.

Общество не любит и не собирается заботиться о тех, кто отличается от общей массы. К тому же мы постепенно приближаемся к цифровому миру, который сводит процесс мышления к набору алгоритмов, и подобная перспектива должна внушать страх. Цифровое будущее – это мир производства и потребления, мир сильнейших, мир, по словам Пьера Паоло Пазолини, развития, а не прогресса.

Растущая доступность передовых технологий дарит надежду на то, что в будущем можно будет решить все проблемы, и новые, и старые. Именно поэтому наука, мать технологий, играет решающую роль в современном мире, а наиболее дальновидные страны инвестируют значительную часть ВВП в научные исследования. Мы должны радоваться этому, ведь наука подразумевает творчество, энтузиазм и «веру», почти религиозную, в будущее человечества.

Однако у науки обнаруживаются и подозрительные побочные явления, вроде технологии, посягающей на свободу духа, технологии, которая хочет поработить следом и саму душу человека, технологию, которой сложно дать научное определение, которая помимо свободы мысли контролирует куда более важную свободу выбора. Возмутительно и страшно задумываться о том, что все наши действия, все улыбки и слезы запускаются при помощи алгоритма, резервной копии. Она фиксирует всю информацию о нас и поэтому может управлять поведением нашего «я», которое уже практически потеряло исконное значение. Скоро появятся супермаркеты, управляемые алгоритмами, а может быть и церкви.

Недавно вышел фильм Пьерфранческо Дилиберто, актера и режиссера, известного под псевдонимом Пиф («А мы, как придурки, стояли и смотрели», 2021). Он рассказывает о трагическом безразличии, с которым мы наблюдаем за нашим превращением в виртуальных существ. Каждое управляется отдельным алгоритмом, заставляющим соглашаться на абсурдные и унизительные условия жизни, даже на романтические отношения с голограммами.

Люди, которые управляют этими алгоритмами, вроде юноши по имени Джон (возможное альтер-эго Билла Гейтса), обладают экономической, политической и даже моральной (как бы двусмысленно не звучало это слово в данной ситуации) властью. Они способны контролировать каждый аспект жизни индивидов в рамках неудержимо развивающейся тенденции, намекающей на будущее. В перспективе соответствующие алгоритмы станут средствами формирования (и развращения) мышления других людей. Идеи одного конкретного человека в конечном счете станут идеями коллективными, что приведет к ментальному и культурному клонированию. Его цель – сделать граждан похожими друг на друга, как множество овечек Долли, которые думают так, как им сказали думать, хотят то, что им сказали хотеть. Homo sapiens – человека разумного – заменяют новым существом, Homo seriale, человеком серийным, вроде очередной модели автомобиля. Эволюционный успех, цель которого – упразднить человеческое биоразнообразие и приучить коллектив к единому потреблению.

Человеческий интеллект отдает способность самостоятельно мыслить и принимать решения алгоритму и заводит удобного цифрового помощника, который может посоветовать, что купить и что почитать. Незачем думать, спроси алгоритм, балом правит виртуальная физиология.

Как писал философ Ремо Бодеи[91]: «С искусственным интеллектом и машинным обучением человек станет придатком искусственного логоса».

Скептик задается вопросом, создадут ли когда-нибудь действенный алгоритм поэзии, любви и сопереживания.

Возможно, Ремо Бодеи возлагает надежду о появлении нового, улучшенного человека не столько на общество, ему плевать на тех, кто отличается от общей массы, сколько на биологию, на потенциальное величие человеческих существ. Рано или поздно они осознают необходимость перерождения, смирения, необходимых для того, чтобы снова стать людьми.

Все грандиозные и стремительные перемены порождают страх перед завтрашним днем. Будущее всегда наполнено страхами и надеждами. Разные люди, страдавшие от того, что казалось другим странностью, а то и настоящей патологией, создавали великие произведения искусства. Их работы радуют нас и остаются свидетельством того, что этот человек был и будет великим, и что величие человека иногда пугает. Так было и так будет просто потому, что мы не готовы понять человека, и что горы, долины и пропасти являются естественным, биологическим выражением истории человечества, его вчера, сегодня и завтра.

По-настоящему тревожит только одно – и с каждым днем все сильнее – возможность биоэлектрических манипуляций с мозгом, ведущих к прямому контролю мозговой активности. В таком случае человек становится «симбионтом», которым управляют другие люди, преследующие чуждые цели, а их мы, возможно, не захотим разделять. Лабораторные эксперименты привели к неожиданным успехам в области медицины – это и лечение глухоты, и надежда на возвращение зрения слепым, и купирование некоторых форм тремора при болезни Паркинсона. Даже несмотря на их устойчивость к медикаментозной терапии, они поддаются лечению электрической стимуляцией при помощи электрода, имплантированного в промежуточный мозг, в область под названием «тело Льюиса».

И вновь прогресс демонстрирует положительные стороны наряду со страшными побочными эффектами. Только от нас зависит, направим ли мы достижения прогресса на сохранение заслуживающих этого общечеловеческих ценностей и нашей привилегии мыслить самостоятельно.

Список рекомендованной литературы:

Basaglia, F., L’utopia della realtà, Torino, Einaudi, 2005.

Bateson, G., Mente e natura, Milano, Adelphi, 2014.

Beck, U., La società del rischio, Roma, Carocci, 2000.

Bispuri, V., Il Basaglia d’Africa che libera dalle catene i malati mentali, статья в «l’Espresso», 20/09/2021, доступна онлайн по ссылке https://espresso.repubblica.it/mondo/2021/09/20/news/il_basaglia_d_africa_che_libera_dalle_catene_i_malati_mentali-318243423/.

Bodei, R., Dominio e sottomissione, Bologna, Il Mulino, 2019.

Campbell, D., L’effetto Mozart. Curarsi con la musica, Milano, Dalai editore, 2010.

Carrington, L., Il latte dei sogni, Milano, Adelphi, 2018.

Croce, B., Soliloquio. Pagine autobiografiche, Milano, Adelphi, 2022.

Erasmo da Rotterdam, Elogio della follia, Milano, Bur, 1989.

Foucault, M., Storia della follia nell’età classica, Milano, Rizzoli, 1988.

Foucault, M., Le parole e le cose, Milano, Rizzoli, 2016.

Gardner, H., Formae mentis. Saggio sulla pluralità dell’intelligenza, Milano, Feltrinelli, 1987.

Kandel, E., L’età dell’inconscio, Milano, Cortina, 2012. Kandel, E., La mente alterata, Milano, Cortina, 2018.

Lajolo, D., Il vizio assurdo, Roma, Minimum fax, 2020.

Longo, G.O., Il Simbionte, prova di umanità futura, Roma, Meltemi, 2013.

Maffei, L., Elogio della lentezza, Bologna, Il Mulino, 2014.

Maffei, L., Randomized trial on the effects of a combined physical/cognitive training in aged MCI subjects: The Train the Brain study; «Train the Brain Consortium», 7, 39471, 2017.

Maffei, L. e Fiorentini, A., Arte e cervello, Bologna, Zanichelli, 2008.

Paz, O., Il labirinto della solitudine, Milano, SE, 2013.

Prinzhorn, H., L’arte dei folli, Milano, Mimesis, 2011.

Vygotskij, L.S., Pensiero e linguaggio, Roma-Bari, Laterza, 1990.

Yalom, I., Fissando il sole: come superare il terrore della morte, Vicenza, Neri Pozza, 2017.

1. Ганс Гольбейн Младший, Портрет Эразма Роттердамского, 1523 год, Лондон, Национальная галерея

2. Эдгар Дега, Абсент, 1876 год, Париж, Музей Орсе

3. Барбара Крафт, Портрет Вольфганга Амадея Моцарта, 1819 год, Вена, Общество любителей музыки

4. Иероним Босх, Корабль дураков, ок. 1495–1500 гг., Париж, Музей Лувра

5. Эдвард Мунк, Крик, 1893 год, Осло, Национальная галерея

6. Джеймс Энсор, Въезд Христа в Брюссель 1889 года, 1888 год, Лос-Анджелес, Музей Гетти

7. Винсент Ван Гог, Автопортрет, 1887 год, Чикагский институт искусств

8. Эдуард Мане, Завтрак на траве, 1863 год, Париж, Музей Орсе

9. Винсент Ван Гог, Корни деревьев, 1890 год, Амстердам, Музей Ван Гога

10. Пауль Клее, Смерть и огонь, 1940 год, Берн, Центр Пауля Клее

11. Густав Климт, Даная, 1907 год, Вена, Музей Леопольда

12. Густав Климт, Поцелуй, 1907 год, Вена, Галерея Бельведер

13. Эгон Шилле, Автопортрет с физалисом, 1912 год, Вена, Музей Леопольда

14. Эдвард Мунк, Автопортрет с папиросой, 1895 год, Осло, Национальная галерея

15. Джеймс Энсор, Демоны, которые мучают меня, 1895 год, Берлин, Государственный музей

Примечания

1

Здесь автор, следуя расхожему заблуждению, приписывает фразу Альберту Эйнштейну. В действительности, она была использована в качестве слогана в рекламной кампании Apple «Think different» в 1997 году (здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика).

2

Термин «цинизм» или «кинизм» происходит от греческого kynos – собака. Согласно другой версии, название произошло от афинского гимнасия Киносарг, в котором философ Антисфен проводил свои философские беседы. Основой учения киников являлось достижение счастья путем отказа от славы, богатства, власти и других искушений. Высшей целью объявлялась жизнь в соответствии с естественной природой. Подобно любому животному, человек не должен испытывать чувства стыда за те действия, которые продиктованы инстинктом.

3

Пер. М.Л. Лозинского.

4

Здесь и далее «Похвала глупости» цитируется в переводе П.К. Губера.

5

Сэр Томас (Фома) Мор (1478–1535) – английский юрист, государственный деятель, философ и писатель-гуманист, автор сатирической книги «Утопия», чье название стало нарицательным для всего жанра.

6

Демокрит Абдерский (ок. 460 до н. э – ок. 370 до н. э.) – древнегреческий философ, ученик Левкиппа, один из основателей атомистики и материалистической философии. Образ его жизни казался современникам непонятным: философ постоянно уходил из города, скрывался на кладбищах, чтобы предаться размышлениям вдали от мирской суеты, а иногда без видимой причины разражался смехом – людские заботы казались ему невероятно забавными на фоне величия миропорядка. Сограждане сочли Демокрита умалишенным, и даже пригласили знаменитого врача Гиппократа осмотреть его. Врач встретился с философом и постановил, что тот абсолютно здоров как физически, так и психически, а кроме того, назвал Демокрита одним из умнейших людей, с которыми ему приходилось общаться.

7

Аврелий Августин Иппонийский (354–430), также известный как Блаженный Августин, – раннехристианский богослов и мыслитель, представитель зрелой патристики, значительно повлиявший как на формирование христианского духовного канона, так и на развитие западной культуры в целом. Среди его работ – «О граде Божьем», «Христианская наука» и «Исповедь».

8

Итальянское «male», которое можно перевести как «болезнь», происходит от латинского «male aptus» – «связанный со злом».

9

Аристотель, «Проблемы» (раздел XXX, д. 1).

10

Пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник.

11

Мишель Фуко (1926–1984) – французский философ, теоретик культуры и историк, создал первую во Франции кафедру психоанализа. Цитата приведена в пер. И.К. Стаф.

12

Жан Николя Артюр Рембо (1854–1891) – французский поэт. Писал стихи только в ранней юности, после 1873 года отошел от творчества. Издал сборник «Одно лето в аду» (1873). При его жизни вышел также сборник стихотворений в прозе «Озарения» (1886). Входит в число так называемых «проклятых поэтов».

13

На русском языке также известна как «Художественное творчество душевнобольных».

14

Ульрих Бек (1944–2015) – немецкий социолог и политический философ, профессор Мюнхенского университета и Лондонской школы экономики, автор концепций «рефлексивной модернизации» и «общества риска». Особую известность ему принесли работы по периодизации эпохи модерна и комплексному исследованию современной глобализации. Являлся основателем и главным редактором журнала Soziale Welt.

15

Жан-Поль Шарль Эмар Сартр (1905–1980) – французский философ-экзистенциалист, представитель атеистического экзистенциализма, писатель, драматург и эссеист, социалист, лауреат Нобелевской премии по литературе 1964 года, от которой отказался.

16

Города Гориция и Триест расположены в итальянском регионе Фриули-Венеция-Джулия на границе со Словенией, являются административными центрами одноименных провинций.

17

Резиденции для исполнения мер безопасности (Residenze per l’esecuzione delle misure di sicurezza, REMS) – это специа– лизированные психиатрические отделения для пациентов, прошедших судебную экспертизу, созданные в 2015 году после закрытия итальянских психиатрических судебно-медицинских больниц (Ospedali psichiatrici giudiziari, OPG).

18

Мишель Эйкем де Монтень (1533–1592) – французский юрист, политик и философ, занимавшийся проблемами морали; блестящий писатель и очеркист, по своему мировоззрению ярко выраженный скептик. В своем главном сочинении «Опыты» выступает против схоластики и догматизма, рассматривает человека как самую большую ценность. Цитата приведена в пер. А.С. Бобовича.

19

В то время, когда я учился в Кембридже и проводил там свои исследования, в конце 1969 и начале 70-х годов, был изобретен компьютер PD1, использовавшийся для анализа данных, и многие ученые – я в том числе – были весьма этому рады, ведь изобретение обещало упростить решение прикладных задач и сэкономить массу времени, которое мы тратили на анализ биоэлектрических сигналов. Знаменитый профессор, лорд Эдриан (1889–1977), нейрофизиолог, лауреат Нобелевской премии по медицине 1932 г., часто посещал лабораторию, где я работал, проводил там собственные научные изыскания, но при этом не проявлял особого интереса к этому техническому новшеству. Его ироничное высказывание стало крылатой фразой у лаборантов: «Любые перемены плохи, время на анализ данных было не пустой его тратой, а возможностью поразмыслить» (прим. автора).

20

Времена года в Италии, как и в некоторых других европейских странах, сменяют друг друга согласно астрономическому календарю: начало лета и зимы определяется зимним и летним солнцестоянием, а осень и весна – днями равноденствия. Таким образом, зима в Италии продолжается с 21 декабря по 21 марта, весна с 21 марта по 21 июня, лето с 21 июня по 23 сентября, а осень с 23 сентября по 21 декабря.

21

Эудженио Монтале (1896–1981) – итальянский поэт, прозаик, литературный критик. Пожизненный сенатор. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1975).

22

Пер. Ю. С. Лукача.

23

С лат. nullum magnum ingenium sine mixtura dementiae fuit

24

Копролалия – непреднамеренное, неуместное, патологически навязчивое произнесение ругательств и нецензурной лексики.

25

В ХХ веке широкое распространение получило понятие homo faber – человек-мастер. Эта философская концепция, сформулированная Ханной Арендт и Максом Шелером, описывает человека, контролирующего внешний мир с помощью инструментов. Анри Бергсон также использовал это понятие в работе «Творческая Эволюция» (1907), определяя интеллект как «способность создавать искусственные объекты, в особенности инструменты для создания инструментов, и бесконечно разнообразить их производство».

26

Пер. Н. М. Демуровой.

27

Хлорпромазин – первый синтезированный нейролептик, назначаемый при лечении различных видов психозов, один из основных и наиболее типичных препаратов этого класса.

28

Анджела Ивонн Дэвис (1944) – американская правозащитница, деятельница международного коммунистического движения, социолог, педагог и писательница. В 1970-х годах стала символом движения за права заключенных. Была связана с движением «Черные пантеры».

29

Мурализм (мурал, мураль) – разновидность монументального искусства, живопись на архитектурных сооружениях и других стационарных структурах.

30

Если точнее, то Шатов в «Бесах» произносит следующее: «Но не вы ли говорили мне, что если бы математически доказали вам, что истина вне Христа, то вы бы согласились лучше остаться со Христом, нежели с истиной?» (Ф.М. Достоевский, «Бесы», часть вторая, глава первая, VII).

31

Патогномоничный (патогномический или патогностический) симптом – симптом, однозначно указывающий на определенную болезнь, является основой для постановки диагноза.

32

Муниципалитет Гуальтьери расположен в провинции Реджо-Эмилия (Реджо-нель-Эмилия), область Эмилия-Романья.

33

Ренато Марино Маццакурати (1907–1969) – итальянский художник и скульптор, принадлежащий к современному движению scuola romana (Римская школа) и придерживающийся эклектичных стилей; творил в рамках кубизма, экспрессионизма и реализма. Верил, что искусство может выполнять социальные функции.

34

Ар-брют, или ошибочно ар брют (фр. art brut – грубое искусство, здесь – необработанное, неограненное искусство) – направление в изобразительном искусстве середины XX века. Понятие было введено французским художником Жаном Дюбюффе в 1945 году для обозначения собранной им коллекции картин, написанных душевнобольными, детьми, «дикарями» и примитивистами. По его мнению, это искусство максимально честное и лишено налета стереотипов.

35

«Суета сует, всё – суета!», Екклесиаст 1:2 и 12:8. Перевод с лат.

36

Жак Люсьен Моно (1910–1976) – французский биохимик и микробиолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1965, совместно с Франсуа Жакобом и Андре Львовым). В тексте цитируется его книга «Случайность и необходимость» (Chance and Necessity: Essay on the Natural Philosophy of Modern Biology, 1971, на французском вышла в 1970 году под названием Le Hasard et la Nécessité: Essai sur la philosophie naturelle de la biologie moderne).

37

Блез Паскаль (1623–1662) – французский математик, механик, физик, литератор, философ и теолог. Классик французской литературы, один из основателей математического анализа, теории вероятностей и проективной геометрии, создатель первых образцов счетной техники, автор основного закона гидростатики.

38

Эрнст Мах (1838–1916) – австрийский физик, механик и философ-позитивист, член Венской Императорской академии наук (1880).

39

Умберто Эко (1932–2016) – итальянский ученый, философ, специалист по семиотике и средневековой эстетике, теоретик культуры, литературный критик, писатель, публицист.

40

Пер. Б. К. Лившиц.

41

Элиас Саломон Канетти (1905–1994) – австрийский и британский писатель, драматург, культуролог, социальный мыслитель. Писал на немецком языке. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1981).

42

Автором книги признается царь Соломон, хотя некоторые исследователи высказывают сомнения в правильности датировки текста. В самом начале Екклесиаст (от др. – греч. «оратор в собрании») пишет: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета!» (Еккл. 1:2) Эта фраза перекликается с надписью, высеченной на груди Большого сфинкса в Гизе, на западном берегу Нила: «Взираю на вашу суету».

43

Песнь песней Соломона – книга, входящая в состав еврейской Библии (Танаха) и Ветхого Завета. Написана на библейском иврите и приписывается царю Соломону. В настоящее время обычно толкуется как сборник свадебных песен без единого сюжета, но может интерпретироваться и как история любви царя Соломона и девушки Суламиты, либо как противопоставление чистой любви Суламиты к пастуху и участи женщин в гареме Соломона. В иудаизме рассматривается как символическое описание любви Бога к народу Израиля, у христиан – как выражение любви Бога и церкви.

44

La libertà di essere diversi, Bologna, Il Mulino, 2011.

45

Автор имеет в виду пьесу немецкого поэта и драматурга Бертольда Брехта «Жизнь Галилея», одно из самых значительных его произведений (первая редакция – 1939 г.).

46

Процедурная память – это один из трех видов долговременной памяти, в которой хранятся связи между стимулами и ответными реакциями. Декларативная или эксплицитная память – это тип памяти, хранящий и воспроизводящий информацию сознательно, то, что мы чаще всего и называем просто «памятью».

47

«Творец», 1960

48

Борхес Хорхе Луис (1899–1986) – аргентинский прозаик, поэт и публицист, один из основателей авангардизма в испаноязычной латиноамериканской литературе. На русский упоминающийся здесь сборник рассказов и поэзии «El Hacedor» переводят и как «Делатель» или «Творец». Отрывок из «Послесловия» (в другом переводе – «Эпилог») цитируется по изданию Борхес Х. Л. Создатель: рассказы, стихотворения, интервью; пер. с исп. Вс. Багно, Б. Дубина, Б. Ковалева и др. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2022.

49

Эннио де Джорджи (1928–1996) – итальянский математик, член «дома Георгия» (де Джорджи, Джорджио и т. д. – княжеская и правящая династия, одна из самых престижных благородных семей Республики Рагуза, основанная в 1169 году), работавший над дифференциальными уравнениями и проблемами вариационного исчисления. Член Папской академии наук (1981), иностранный член Национальной академии наук США (1995), Французской академии наук (1995).

50

Бенедетто Кроче (1866–1952) – итальянский интеллектуал, атеист, критик, философ, политик, историк. Представитель неогегельянства. Его самая известная работа называется «Эстетика как наука выражения и как общая лингвистика» (1902).

51

Гештальт в традиционном понимании это и есть объединение разрозненных данных в единое целое.

52

Хотя традиционно считалось, что дугообразный пучок соединяет центры Брока и Вернике, некоторые исследования показывают, что на самом деле он соединяет задние рецептивные области с премоторными и моторными областями, а не с центром Брока (Brain, Volume 132, Issue 9, September 2009, pp. 2309–2316).

53

Просодия – правильное произношение долгих и коротких слогов речи, певучесть.

54

Дислексия – избирательное нарушение способности к овладению навыками письма и чтения при сохранении общей способности к обучению.

55

Тембр в музыке – окраска звука, благодаря которой можно выявить различия в особенностях звучания инструментов, вокальных голосов и их сочетаний.

56

Пер. А. А. Ахматовой.

57

Лев Семенович Выготский (имя при рождении – Лев Симхович Выгодский, 1896–1934) – советский психолог, основатель марксистской исследовательской традиции изучения высших психологических функций и построения авангардной футуристической науки о «новом человеке» и новой психологической теории сознания.

58

El laberinto de la soledad, 1997, New York, N.Y.: Penguin Books.

59

Пер. А. С. Богдановского.

60

Парки – три богини судьбы в древнеримской мифологии. Соответствовали мойрам в древнегреческой мифологии: Нона (или мойра Клото) тянет пряжу, плетя нить человеческой жизни, Децима (мойра Лахесис) наматывает кудель на веретено, распределяя судьбу, Морта (она же мойра Атропос или Атропа) перерезает нить, заканчивая жизнь человека.

61

Вадемекум – сложное латинское слово, означающее «иди со мной». Употреблялось в Западной Европе, особенно в Германии, как заглавие сборника легких, веселых и шутливых мыслей и повестей, впоследствии так стали называть почти любую карманную книжку, которую можно было носить с собой.

62

Пер. М. Сухотина.

63

Давиде Ладжоло (1912–1984) – итальянский писатель, журналист и политик, член коммунистической партии.

64

Макабрический (макаберный) – зловещий, мрачный, при этом сочетающий в себе ужасные и комические моменты. Термин отсылает к Пляске смерти (фр. danse macabre), известному сюжету, изображаемому на средневековых фресках Западной Европы.

65

Pagine autobiografiche, 2017

66

Гераклит известен как автор знаменитой фразы «Все течет, все меняется». Таким образом, философ выдвинул идею всеобщей и непрерывной изменчивости.

67

Крылатое выражение, которое чаще всего переводится с латыни как «помни о смерти», дословный перевод – «помни о том, что будешь умирать».

68

Пабло Неруда (настоящее имя – Рикардо Элиэсер Нефтали Рейес Басоальто; 1904–1973) – чилийский поэт, дипломат и политический деятель. Лауреат Национальной премии Чили по литературе (1945), Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами» (1953) и Нобелевской премии по литературе (1971). Вместе с Габриелой Мистраль, Висенте Уидобро и Пабло де Рока входит в Большую четверку чилийской поэзии.

69

Бестиарий (от лат. bestia «зверь») – средневековый сборник зоологических статей (с иллюстрациями, в стихах или прозе), в которых подробно описывались различные животные, главным образом, с аллегорическими и нравоучительными целями. Один из первых источников бестиариев – греческий трактат «Физиолог», «физиологами» же назывались бестиарии в древнерусской литературе.

70

Джорджо Вазари, по прозвищу Аретино (1511–1574) – итальянский живописец, архитектор и писатель. Автор знаменитых «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», один из основоположников современного искусствоведения: источниковедения, историографии и библиографии художников.

71

Стереотипное восприятие уроженцев итальянского региона Тоскана включает в себя такие черты характера как несдержанность, излишняя эмоциональность, хитрость, изворотливость и т. п.

72

Франческо Каландрино (настоящее имя – Джованноццо ди Пьерино; год рождения неизвестен–1318) – итальянский художник XIV века, родом из Флоренции. В новеллах Боккаччо выступает как персонаж, строящий из себя всезнайку, но на самом деле не отличающийся умом.

73

Уже в античности о фигуре Симонида, человека, всегда стремившегося к чему-то новому, ходили любопытные истории: поэту приписывали изобретение мнемонической техники, позволявшей запечатлевать в памяти любую информацию при помощи определенных зрительных ориентиров. Вот какую историю рассказывали о пребывании Симонида у фессалийского царя Скопаса: правитель, как говорят, упрекнул поэта в том, что в одной из своих поэм тот уделил слишком много внимания возвеличиванию Кастора и Поллукса, и предложил ему стребовать с богов половину положенной платы. В это же время Симониду сообщили, что двое молодых людей ждут его у дворца. Когда он пошел их встречать, дворец рухнул, похоронив Скопаса и его гостей под обломками. Хотя казалось невозможным опознать мертвых, чьи лица были обезображены до неузнаваемости, Симонид оказался единственным, кто справился с этим, потому что прекрасно запомнил, кто какие места занимал за столом (примечание автора).

74

Буриданов осёл (лат. Asinus Buridani inter duo prata – буриданов осёл между двух лужаек) – философский парадокс, названный по имени Жана Буридана, известен еще из трудов Аристотеля, где был поставлен вопрос: как осёл, которому предоставлены два одинаково соблазнительных угощения, может рационально сделать выбор? Буридан в сочинениях нигде не упоминал данной проблемы с ослом, но отстаивал позицию морального детерминизма – человек, столкнувшись с выбором, должен выбирать в сторону большего добра.

75

Автор ссылается на свою уже упоминавшуюся здесь книгу «Похвала медлительности» (Elogio della lentezza, p. 75).

76

Отсылка к одноименной главе из книги «Разум и природа» (Bateson G., Mind and Nature, 1979) британо-американского ученого Грегори Бейтсона (1904–1980), работы которого носят междисциплинарный характер и связаны с эпистемологией, кибернетикой, теорией информации, антропологией, теориями социализации и коммуникации, экологией.

77

Эрнст Мах (1838–1916) – австрийский физик, механик и философ-позитивист, член Венской Императорской академии наук (1880). Людвиг Больцман (1844–1906) – австрийский физик-теоретик, основатель статистической механики и молекулярно-кинетической теории. Член Венской Императорской академии наук (1885), иностранный член Лондонского королевского общества (1899), член-корреспондент Петербургской академии наук (1899), Парижской академии наук (1900) и ряда других.

78

Жан-Мартен Шарко (1825–1893) – французский врач-психиатр и педагог, учитель Зигмунда Фрейда, специалист по неврологическим болезням, основатель нового учения о психогенной природе истерии. Провел большое число клинических исследований в области психиатрии с использованием гипноза, чтобы доказать свои гипотезы. Основатель кафедры психиатрии в Парижском университете. Член Парижской академии наук (с 1863 года), был членом Французского географического общества.

79

Эмиль Цукеркандль (1849–1910) – австро-венгерский ученый, анатом, антрополог и педагог. Его именем названы орган, фасция и туберкулум. Был женат на Берте Шепс, дочери издателя Шепса. С 1888 года руководил современным Венским анатомическим институтом.

80

Венский сецессион – выставочное и творческое объединение молодых австрийских художников, выступивших в эпоху Fin de siècle (фр. «конец века», рубеж XIX–XX вв., характеризующийся упадком и одновременно надеждой на новое начало) против рутины академического искусства.

81

Die illustrierte Geschichte der Tiere, 1872.

82

Человек, который живет мирской жизнью и всегда ищет удовольствия.

83

Люсьен Майкл Фрейд (1922–2011) – британский художник немецко-еврейского происхождения, специализировавшийся на портретной живописи и обнаженной натуре; мастер психологического портрета. Был одним из самых высокооплачиваемых современных художников.

84

Танатос, Танат, Фанат – в греческой мифологии олицетворение смерти, сын Нюкты и Эреба, брат-близнец бога сна и сновидений Гипноса.

Эрос, Эрот, Амур, Купидон – божество любви в древнегреческой мифологии, безотлучный спутник и помощник Афродиты, олицетворение любовного влечения, обеспечивающего продолжение жизни на Земле.

85

Гарольд Розенберг (1906–1978) – американский писатель и арт-критик, идеолог и исследователь абстрактного экспрессионизма. Впервые термин «живопись действия» формулирует в своей программной статье The American Action Painters (1952, русский перевод публиковался в журнале «Искусство» № 3, 2008).

86

Жорж Брак (1882–1963) – французский художник, график, сценограф, скульптор и декоратор. Основатель кубизма (совместно с Пабло Пикассо).

87

Речь идет о рассеяние Рэлея. В 1871 г. знаменитый британский физик Джон Уильям Стретт (больше известный как лорд Рэлей, 1842–1919) вывел соотношение интенсивности рассеяния света к длине его волны на основе классической электродинамической теории. Работа прекрасно объяснила голубой цвет неба днем и красный – на закате. Сам процесс происходит тогда, когда электромагнитная волна распространяется в среде, заполненной какими-либо мелкими частицами. Применительно к видимому свету, таковыми оказываются молекулы газов, составляющих атмосферу Земли, что и обеспечивает наблюдаемые характеристики явления.

88

Джино Страда (1948–2021) – итальянский военный хирург, правозащитник, борец за мир и основатель Emergency (англ. «чрезвычайная ситуация»), международной гуманитарной неправительственной организации. Основным направлением деятельности Страды была помощь жертвам войны, включая непосредственных жертв конфликта, а также тем, кто в результате войны не имел доступа к медицинскому обслуживанию.

89

Амартия Кумар Сен (1933) – индийский экономист и философ, внес значительный вклад в формулировку концептуальной структуры ежегодных отчетов ООН о развитии человечества и индекса человеческого развития, занимался анализом проблем неравенства, недоедания и голода. Лауреат Нобелевской премии по экономике (1998).

90

В данном случае – насыщение массового сознания населения определенным, угодным и выгодным правительству или политической организации содержанием в социальном, идеологическом, политическом и психологическом планах. Достигается через внедрение определенной системы убеждений, образов, установок, стереотипов.

91

Ремо Бодеи (1938–2019) – итальянский философ.

Content

Маффеи Ламберто
Только безумцы могут изменить мир: искусство и безумие

Пролог

Глава первая Только безумцы могут изменить мир

1. Эразм в землях Альбиона

2. У безумия есть свои поклонники

3. Психические заболевания и творчество: Франко Базалья

4. «Безумцы» и «буржуа»

5. Поэтесса из психушки: Альда Мерини

6. Гений среди безумцев: Моцарт

Глава вторая Сумасшедшие внушают страх

1. С чего вы взяли, что я не в себе?

2. Меланхолики

3. Африканский базалья

4. Живопись и шизофрения: Мунк, Лигабуэ, Корбаз, Энсор

5. Ван Гог и «Корни»

Глава третья Мышление и функции головного мозга

1. Непрерывное становление

2. Бесцельная погоня

3. Трудности восприятия нового

4. Мозг: рациональный, иррациональный и безумный

5. Болезнь: ключ к бессознательному

6. Безумие презрения к науке

6.1. Нобелевский случай: Джорджо Паризи

7. Парадоксальное повышение продуктивности

Глава четвертая Человек – это память

1. Память о будущем

2. Эразм снова размышляет

3. Буффальмакко и фрески пизанского кампосанто

4. Пауль Клее

5. Безвестно погибшие

Глава пятая Антропологические константы и культурная эволюция

1. Люди не меняются

2. Новые реалии в науке и искусстве

3. Венский сецессион: Климт, Кокошка, Шиле

3.1. Густав Климт

3.2. Оскар Кокошка

3.3. Эгон Шиле

Глава шестая Бегство от рационального

1. Манифест сюрреалистов

2. Рене Магритт

3. Танцор и священник

4. Женский взгляд на сюрреализм

Эпилог Человек серийный

Список рекомендованной литературы:

Примечания