Леонид Спивак

Истории города Бостона

Автор выражает благодарность всем своим друзьям, оказавшим поддержку в создании книги.

Особая благодарность Михаилу Минаеву, Юлии Стоун, Елене Катишонок, Светлане Арефьевой, Ларисе Левич, Светлане Рябичевой, Софии Шпунт, Александру Литваку, Дмитрию Кукунову за важные поправки и критические замечания.

Памяти Эсфири и Юрия Кандельбергов

© Л. Спивак, 2020

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2020

Карта Бостона 1775 г.

Истории города Бостона

О единстве и борьбе противоположностей

О, счастливый город у моря

Р. У. Эмерсон

Бостон был основан 7 сентября 1630 года. Спустя полгода горожанину Филиппу Ратклифу отрезали уши за отсутствие набожности. Так началась история одного из самых старых и знаменитых американских городов.

Бостон, иногда называемый «исторической столицей США», с первых же лет своего существования играл выдающуюся роль в развитии американского общества. Между тем жизнь в нем отличалась противоречивым переплетением общественных достижений с особым пуританским консерватизмом и ортодоксией.

Вот лишь некоторые из событий, произошедших здесь в XVII столетии.

1634 год. Основан общинный парк Бостон Коммон, первый городской парк в Америке. Пройдет немного времени, и он станет местом экзекуций и казней.

1635 год. Открыта бостонская Латинская школа, первая американская бесплатная общественная школа (существует и по сей день). В тот же год из Бостона изгнан первый диссидент, либеральный священник Роджер Уильямс.

1636 год. Основан Гарвардский университет, старейший в США. Спустя год все местные индейцы-пекоты изгнаны со своих земель.

1639 год. Учреждено первое в американских колониях почтовое отделение. Заработал первый в стране типографский станок. За год до этого в Бостон начали ввозить и продавать черных рабов.

Парк Бостон Коммон

1641 год. Генеральный суд колонии Массачусетс принял первый в истории закон против жестокого обращения с домашними животными. Спустя год двое любовников повешены за супружескую измену.

1644 год. Образовано первое в Америке двухпалатное законодательное собрание. В Бостоне спущен на воду первый американский корабль. В этот же год из Массачусетса изгнаны все баптисты.

1647 год. Принят так называемый «Акт старого обманщика». Этот закон обязывал каждое селение Массачусетса в сто и более домов открыть школу и содержать учителей. Название акта происходит от его начальных слов: «Один из главных замыслов старого обманщика Сатаны – удержать людей от знания Священного Писания». Закон ознаменовал начало всеобщего обучения в Америке.

1648 год. Основано первое в стране профессиональное сообщество – гильдия башмачников. В парке Коммон повешена Маргарет Джонс, первая из осужденных бостонских «ведьм».

1650 год. Опубликована книга Анны Бредстрит «Десятая муза», с которой ведет свое начало американская поэзия. За год до этого Соломон Франко стал первым евреем, изгнанным из Массачусетса.

1652 год. В Бостоне начали чеканить первые в американских колониях монеты. За год до этого городские власти запретили нарядную одежду и танцы.

1662 год. Вышла в свет поэма «Судный День» Майкла Уиглсворта, ставшая первым американским бестселлером. В этом же году введена официальная должность цензора печатной продукции, просуществовавшая до 1975 года.

1676 год. Негоциант Джон Спарри открыл первый в Америке торговый дом. В тот же год в парке Коммон казнены тридцать индейцев, захваченных в ходе военных действий.

1686 год. Основан первый в Америке банк. В тот же год бостонские власти пресекли попытку первой театральной постановки.

Таким было бурное начало одного из самых известных и противоречивых городов Америки. В XIX столетии два великих писателя выразили свое отношение к этому городу следующим образом:

«Я искренне стыжусь того, что родился в Бостоне»

(Эдгар По).

«Я бы хотел, чтобы все Соединенные Штаты походили на Бостон»

(Чарльз Диккенс).

Памятник первому губернатору Массачусетса Дж. Уинтропу

Дело о свинье

Славная свинья! Увидите, если на следующий год она не наведет вам поросят

Н. В. Гоголь

Любезный читатель, вероятно, помнит, как драматически изменился конфликт в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», когда в дело вмешалась обыкновенная бурая свинья. Не менее яркие события происходили и в славном городе Бостоне в первой половине XVII столетия. Более того, «дело о свинье» повлияло на политическую историю штата Массачусетс.

Каждый день городской глашатай обходил старый Бостон с колокольчиком в руке, выкрикивая местные новости. В один из дней 1642 года отставной капитан Роберт Кейн (Robert Keayne) заказал глашатаю объявить, что на его дворе оказалась приблудная свинья. Не дождавшись ответа на свое объявление, рачительный хозяин заколол одну из свиней, ставшую у него лишней. С того дня жизнь благочестивой пуританской общины Бостона пошла по совсем иному руслу.

Капитан Кейн, в прошлом лондонский торговец, был старым сквалыгой, перепродававшим конскую сбрую, пуговицы и гвозди втридорога, за что не раз подвергался осуждению с церковных кафедр Бостона. Однажды он даже был оштрафован Общим собранием города «за прегрешения против пуританской морали». Вызванный после собрания в церковь, Кейн «со слезами» покаялся в своих деяниях, назвав себя «заблудшей овцой».

Другим персонажем бостонской истории стала вдова Элизабет Шерман, у которой пропала свинья. Городские сплетники уверяли, что миссис Шерман вовсе и не вдова, а просто муж ее покинул и обосновался в Англии. Кроме того, в ее доме жил постоялец, и, по слухам, Элизабет позволяла ему гораздо больше, чем предусмотрено договором о найме жилья. Самые благочестивые из граждан даже утверждали, что свинья попросту не выдержала и сбежала из «дома греха».

Фамильный герб Р. Кейна

Итак, «веселая вдова» вместе с постояльцем явились в дом к капитану Кейну с требованием вернуть свинью. При осмотре хлева искомого животного не обнаружили, и миссис Шерман ничтоже сумняшеся подала в суд на капитана, обвинив Кейна в том, что он заколол ее единственную свинью.

Шумное судебное разбирательство не оставило горожан равнодушными. В те стародавние времена обыватели, не чуждые политических тонкостей, рассуждали почти по-гоголевски: «Забегают иногда на улицу и даже на площадь куры и гуси… но чтоб на главной улице втесалась супоросная свинья… это такое дело…» Весьма колоритные личности истицы и ответчика также волновали почтенную публику.

Свод законов колонии Массачусетс

Уважаемые бостонские судьи, подвергнув экзаменации свиней капитана и опросив свидетелей, вынесли решение о невиновности Роберта Кейна. Приободрившийся капитан в свою очередь тут же подал встречный иск за (как говаривал незабвенный Иван Иванович) «смертельную обиду, как персонально до чести моей относящуюся, так равномерно в уничижение и конфузию чина моего и фамилии».

Волнение умов в городе было чрезвычайным. Дело широко обсуждалось и даже вызвало разногласия среди государственных мужей Бостона. Миссис Шерман вновь проиграла дело и теперь должна была уплатить капитану штраф в размере тридцати фунтов.

Последующие события развивались в полном соответствии с сюжетом гоголевской повести. Элизабет Шерман с постояльцем обратились в Генеральную ассамблею Массачусетса, жалуясь, что Роберт Кейн, «известный всему свету своими богопротивными, в омерзение приводящими и всякую меру превышающими законопреступными поступками… всякие пакости, убытки и иные ехидненские и в ужас приводящие поступки мне чинит».

Много лет спустя, в «эпоху исторического материализма», видный советский историк написал, что этот процесс «вскрыл острые противоречия между богатыми и бедными членами пуританской общины». Действительно, бостонские жители разделились на сторонников частной собственности и защитников прав угнетенной бедноты. В городе складывалась известная революционная ситуация, когда верхи уже не могли управлять по-старому, а низы совершенно не желали жить как прежде.

Мемориальная доска в память Р. Кейна

Генеральная ассамблея Массачусетса совещалась семь дней, прежде чем приступить к голосованию. Но высший законодательный орган колонии не смог вынести решения, ибо голоса в нем разделились. «Аристократическая» часть в лице магистрата держала сторону капитана. «Демократическая» часть ассамблеи в лице выборных депутатов была на стороне вдовы.

На массачусетской земле воцарилась тревожная обстановка. На фоне всеобщей взвинченности один чувствительный гражданин из Роксбери с криками про «козлов отпущения» даже поколотил свою жену. Для охлаждения страстей провели день покаяния. Священники объявили всеобщий пост.

Паралич власти в парламенте продолжался почти год, пока не было принято поистине историческое решение. 7 марта 1644 года, «дабы воцарить мир и спокойствие», Генеральная ассамблея Массачусетса разделилась на две палаты – магистрат и палату депутатов – с правом вето у каждой. Так возник первый в Америке двухпалатный законодательный орган, и именно это событие расценивается многими американскими историками как начало современной политической системы в США. Первый губернатор Массачусетса Джон Уинтроп сказал тогда по данному поводу: «Славное дело было сделано из-за такой малой оказии».

Конец этой истории можно назвать благополучным. Миссис Шерман была освобождена от штрафа. А в старике Кейне, в конце концов, заговорила совесть: в завещании, насчитывавшем тридцать семь страниц, он оставил большую сумму на нужды города и, в частности, на строительство ратуши и устройство библиотеки. Бостонцы впоследствии отметили деяния Р. Кейна мемориальной доской. Право же, нескучно было в Новом Свете, господа!

Городские хроники

1689, 18 апреля. Бостонское восстание (Boston Revolt): горожане свергли и арестовали авторитарного королевского правителя Новой Англии сэра Эдмунда Андроса и его администрацию. После распада Доминиона Новая Англия в колониях Массачусетс, Коннектикут, Нью-Хэмпшир и Род-Айленд созданы местные выборные органы власти.

1690. С населением, превысившим семь тысяч жителей, Бостон становится крупнейшим американским городом и главным портом колоний. Здесь начали печатать первые американские бумажные деньги. В тот же год в Бостоне осуществлена попытка первого издания газеты под названием «Общественные события». Газета была закрыта властями на следующий день, весь тираж уничтожен.

1692. Значительно снижен избирательный ценз. Право голоса в Бостоне получили «свободные люди» (мужчины), владевшие имуществом стоимостью не менее 20 фунтов стерлингов и уплатившие избирательный налог. Ранее выборный ценз определялся в 80 фунтов.

1697. В Бостоне законодательно запрещены поцелуи в общественных местах.

1700. Судья Сэмюел Сьюэлл опубликовал первый в Америке трактат против рабства («Продажа Иосифа»). В тот же год Генеральный суд колонии предписал всем представителям католической церкви («великой блудницы») покинуть Массачусетс.

Монета в восемь реалов

Двадцать восьмого ноября 1686 года английский фрегат «Джеймс энд Мэри» бросил якорь в одном из портов испанского острова Эспаньола (ныне Гаити). Корабль производил внушительное впечатление своей оснасткой и вооружением. Его двадцать два орудийных ствола могли уничтожить любого противника. Пушки были не лишними: Карибское море, которое тогда называли «флибустьерским», кишело «джентльменами удачи» всех мастей.

Капитаном корабля был опытный моряк из Бостона Уильям Фипс. Его команда хранила подозрительное молчание о целях экспедиции. В каждой таверне Эспаньолы слух о торговом караване с богатым грузом разносился быстрее, чем любая другая новость. Но фрегат, быстро пополнив запасы продовольствия и питьевой воды, убыл в неизвестном направлении.

Уильям Фипс (William Phips) родился в 1651 году в лесном поселке на севере Новой Англии. В семье Фипсов было двадцать детей. С семнадцати лет Уильям работал корабельным плотником на бостонских верфях. Женившись на вдове морского капитана, он получил в качестве приданого подержанную шхуну, которой присвоил имя «Звезда Бостона». В течение десяти лет он вел успешную торговлю с островами Вест-Индии. Карибская коммерция зачастую осуществлялась в обход таможенных законов. Фипс, скорее всего, прожил бы обычную жизнь капитана-контрабандиста, привозившего в Бостон сахар, ром и ваниль, если бы не вмешался случай.

Прогуливаясь как-то в одном из портов Эспаньолы, Уильям услышал призывы о помощи, доносившиеся из покосившейся лачуги. Вооруженный пистолетами, он бросился на зов и подоспел как раз вовремя, обратив в бегство двух гаитянских бандитов, избивших до полусмерти жалкого старика. Когда капитан привел несчастного в чувство, тот поведал своему спасителю историю, которой грезили все моряки и искатели удачи – историю о покоящихся на морском дне сокровищах легендарной страны Эльдорадо.

Предания об умопомрачительных богатствах испанской империи, награбленных в Америке, всегда будоражили воображение по обе стороны Атлантики. Со времен правления его католического величества Карла V, императора «Священной Римской империи», короля «Индий, материков и морей-океанов», тяжеловесные испанские галеоны перевозили в Европу несметные сокровища. Самыми грандиозными сооружениями Нового Света были не католические соборы и монастыри, а «Монеды» – испанские монетные дворы, построенные в Перу, Мексике, Колумбии. Здесь переплавляли золото и серебро из американских рудников и чеканили монеты – основу финансового обращения Европы. «Величайшей из всех денег мира» называли серебряную монету достоинством в восемь реалов, которая в течение трех веков была главной валютой Старого и Нового Света.

Затонувший в сентябре 1641 года испанский галеон, как поведал Фипсу бывший матрос, вез деньги и драгоценности, о которых ходили самые невероятные слухи. Это был специальный груз герцога Эскалонского, вице-короля Мексики. Караван под усиленным конвоем шел в Севилью, где находилось испанское казначейство.

Адмиральский корабль «Нуэстра Сеньора де ла Консепсьон» – самый крупный галеон испанского флота – был загружен сверх всякой меры. В его трюме находились золотые и серебряные слитки из Перу и Мексики, изумруды из Новой Гренады (Колумбии), жемчуг из Венесуэлы, произведения искусства, награбленные в легендарной стране инков. Трюм «Консепсьон» не смог вместить весь груз, поэтому сундуки с монетами разместили прямо на палубе. Галеон слишком низко сидел в воде, но руководивший отправкой каравана наместник испанского короля игнорировал протесты командующего флотилией адмирала Винсенсио.

В районе Багамских островов сильнейший ураган разметал испанскую флотилию. Тяжелый флагманский корабль не выдержал напора стихии, потерял оснастку и беспомощно дрейфовал по воле волн. Пытаясь облегчить галеон, команда выбросила за борт пушки и иное снаряжение, но не посмела тронуть сокровища. «Консепсьон» отнесло к коралловым рифам северо-восточнее Эспаньолы, которые со времен Колумба пользовались у моряков дурной славой. В бурлящем лабиринте смертоносных рифов нашел свою гибель флагман испанского флота, и лишь немногим удалось спастись.

Уильям Фипс

Старик с острова Эспаньола, поведавший Фипсу ту историю, был последним оставшимся в живых матросом легендарного каравана. Спустя сорок лет именно эту жгучую тайну – точное место крушения адмиральского галеона с сокровищами – пытались выбить из него местные разбойники. В подтверждение рассказа старик показал Фипсу свое единственное достояние – увесистую монету в восемь реалов – и предложил за умеренное вознаграждение помочь разыскать затонувший корабль.

Блеск легендарных сокровищ не ослепил капитана. Он понимал, что не справится с таким предприятием в одиночку. К тому же бывалый моряк хорошо знал нравы «флибустьерского моря»: вся пиратская братия с островов Вест-Индии объединится, чтобы завладеть такой добычей. Фипсу нужны были сильные покровители.

Продав «Звезду Бостона», капитан отправился в Лондон. Щедрыми подарками он добился аудиенции у герцога Альбемарлского, который в свое время участвовал в возведении на престол английского короля Карла II. Герцог заинтересовался планом Фипса и представил «прожект» королю. Распутный монарх, по духу больше француз, чем англичанин, обожал фавориток, празднества и увеселения, а потому постоянно нуждался в средствах, что и помогло бостонцу заполучить для поиска сокровищ корабль с хорошим вооружением.

Коварное Карибское море не раскрыло Уильяму Фипсу свои секреты. Длительные и опасные поиски в подводных коралловых лабиринтах оказались бесплодными. Когда истощились корабельные припасы, экипаж поднял бунт и заставил Фипса вернуться домой. Теперь ему предстояло отчитываться за истраченные средства перед главным пайщиком экспедиции – английским королем.

На счастье бостонского капитана, ко времени его появления в Лондоне Карл II скончался. Корону унаследовал его брат Иаков II, при котором герцог Альбемарлский сохранил прежнее влияние. Герцог считался патроном американских колоний (Альбемарлский залив на восточном побережье США назван в его честь). Благодаря высочайшей протекции Фипс вновь получил желанную «концессию» и фрегат «Джеймс энд Мэри».

На этот раз Уильям Фипс оснастил экспедицию наилучшими поисковыми приспособлениями того времени. По специальному заказу были выкованы цепи, крюки и кошки разной величины. Для глубоких погружений капитан изготовил «водолазный колокол» – огромную бочку, опоясанную железными обручами и несущую балласт. Воздух находился в верхней части бочки и оттуда по кожаным трубкам поступал к пловцам. Фипс к тому же нанял туземцев – ловцов жемчуга, считавшихся отменными ныряльщиками.

Новое предприятие поначалу не сулило успеха. Ныряльщики доставали лишь бесформенные коралловые куски, казавшиеся под водой обломками галеона. Неделю за неделей тянулись бесплодные поиски близ побережья Гаити. В один из февральских дней 1687 года капитан Фипс, расхаживая в скверном настроении по палубе, рубанул в сердцах кортиком попавшийся ему под ноги кусок коралла. Из расколотой известковой скорлупы на палубу высыпались серебряные испанские монеты.

Успех был невероятным: с того дня ныряльщики стали во множестве поднимать на поверхность драгоценные находки. Подводные поиски велись всю светлую часть дня, если позволяла переменчивая в этих местах погода. Сначала все добытые сокровища регистрировались судовым писцом, но по мере их накопления на борту корабля, стали считать только золотые и серебряные слитки и монеты в восемь реалов.

Работы продолжались почти три месяца, не прекращаясь даже при сильном волнении на море. Гора сокровищ на палубе росла, но за это время экипаж и ныряльщики полностью выбились из сил. У поднимавшихся на поверхность бледных как смерть матросов и туземцев из ушей и носа шла кровь. Люди были истощены до последней степени. Продовольствие и питьевая вода оказались на исходе. На корабле назревал бунт.

Уильям Фипс знал, что смог исследовать лишь верхнюю палубу затонувшего галеона. Понадобился весь авторитет опытного морского волка и его твердое обещание, что каждый получит свою долю в звонкой монете, чтобы убедить команду продолжить работы. Капитану пришлось также в нарушение секретности отправить на Гаити корабельный шлюп за съестными припасами и пресной водой.

В книге «Затонувшие сокровища» известный французский исследователь морских глубин Жак-Ив Кусто рассказывал об усилиях Фипса: «Оставшиеся на затонувшем судне мешки с деньгами и золотыми слитками находились в нижнем трюме, и доступ к ним становился все труднее и труднее. Ныряльщики теперь часто поднимались на поверхность с пустыми руками. Они утверждали, что на галеоне не осталось ничего сколько-нибудь ценного, по крайней мере, в доступных для поиска местах. Фипсу удалось уговорить лучшего из водолазов проникнуть глубже в разрушенный корпус. Тот ныряльщик долго оставался под водой и, когда наконец поднялся на поверхность, по лицу его струилась кровь. В лодку ныряльщика пришлось втащить на руках. Он сообщил, что нашел большой сундук, но такой тяжелый, что его не удалось даже сдвинуть с места. Команде потребовалось три дня, чтобы застропить сундук, вытащить его из затопленного трюма и поднять на борт «Джеймс энд Мэри». Когда его вскрыли топорами, оттуда посыпались жемчуг, изумруды, бриллианты, золотые украшения и статуэтки неизвестных богов с загадочными выражениями лиц».

Монета в восемь реалов

19 апреля 1687 года наблюдатель с мачты закричал, что видит на горизонте корабль. Капитан Фипс опознал французский корвет «Глуар», известный своими разбойничьими рейдами. Имея солидное вооружение, «Джеймс энд Мэри» мог бы дать достойный отпор корсарам, но капитан предпочел не рисковать добытыми сокровищами. Гонка под парусами продолжалась два дня и две лунные ночи. Пираты постепенно нагоняли фрегат. Бой уже казался неминуемым. Но Фипсу вновь улыбнулась фортуна. Когда луна скрылась в облаках, его корабль, потушив огни и при полном запрете на любые разговоры, выполнил рискованный маневр в опасной близи к одной из коралловых отмелей, где встал на якорь. Пираты, не допускавшие и мысли о таком отчаянном ночном трюке, промчались мимо на всех парусах и вскоре исчезли из виду.

6 июня 1687 года «Джеймс энд Мэри» возвратился в Англию. На фрегате находился невиданный доселе груз. Одних серебряных монет в восемь реалов королевское казначейство получило пятнадцать тонн. Общий вес драгоценностей превысил тридцать четыре тонны. После уплаты королевской доли и огромного барыша герцога Альбемарлского Уильям Фипс получил причитающуюся ему по договору шестнадцатую часть добычи – более одиннадцати тысяч фунтов стерлингов, что было по тем временам целым состоянием.

В июле 1687 года в Виндзорском замке капитан Фипс был представлен герцогом Альбемарлским английскому королю и произведен в рыцари, став первым уроженцем Америки, удостоенным подобной чести. Иаков II предложил сэру Фипсу пост комиссара королевского флота, но тот пожелал возвратиться домой, в Новую Англию. Так бывший бостонский корабел стал губернатором Массачусетса.

За свои сорок четыре года Фипс был плотником, контрабандистом, золотоискателем, рыцарем и королевским наместником. В качестве последнего ему пришлось вести войну с Францией. Губернатор возглавил военную экспедицию из Массачусетса на север континента, в Акадию – один из стратегически важных французских доминионов в Канаде. В мае 1690 года Фипс взял столицу Акадии Порт-Ройял, но спустя несколько месяцев потерпел поражение под стенами Квебека, главной опоры Франции в Северной Америке.

Под началом Фипса колония достигла наибольших территориальных размеров: королевская хартия утвердила за Массачусетсом владение огромными территориями Мэйна и завоеванной Акадии (именуемой с тех пор Новой Шотландией). Но казна колонии после войны опустела, и бывший кладоискатель в 1690 году решился на печатание бумажных денег, чтобы покрыть долги. Это был первый случай использования бумажных денег в американской истории.

Сэр Уильям Фипс оказался начисто лишенным дипломатической гибкости. Он отличался крутым нравом, иногда даже прибегал к рукоприкладству. Но манеры морского волка не годились для решения сложных политических задач в Массачусетсе. Фипс наживал все больше врагов, которые успешно интриговали против него в Лондоне. В итоге губернатор был отозван из Бостона в Англию, чтобы предстать перед королевской следственной комиссией. Внезапная смерть Фипса в Лондоне в 1695 году опередила его неминуемую отставку.

Несмотря на противоречивую биографию, в анналы Массачусетса Уильям Фипс вписан, прежде всего, как губернатор, положивший конец печально известной «охоте на ведьм» в 1692 году. Самое же большое территориальное завоевание Фипса – Акадия – уже после его смерти вновь отошла к Франции. В летописях Нового Света он навсегда остался лишь самым удачливым из всех американских кладоискателей.

В течение трех столетий история о лежащем на морском дне самом большом галеоне испанского флота не давала покоя охотникам за золотым тельцом. Даниэль Дефо, знаменитый автор «Робинзона Крузо», писал в одном из своих эссе, что «прожект Фипса обратил взоры многих на поиски сокровищ». Легенда подогревалась тем, что бостонский капитан, по его собственному мнению, нашел лишь кормовую часть разбитого штормом галеона. Несмотря на многочисленные заманчивые предложения, Фипс сохранил в тайне координаты рифа, где покоились сокровища (во время экспедиции он единолично прокладывал курс судна).

Банкнота колонии Массачусетс

Не счесть искателей удачи в карибских коралловых расщелинах. Люди, вкладывавшие деньги в подобные предприятия, потеряли во много раз больше, чем удалось добыть Фипсу. Среди пытавшихся уже в XX веке отыскать следы «Консепсьон» были такие известные охотники, как подводный археолог князь Александр Корганов и «король морских глубин» Жак-Ив Кусто, написавший о своем неудачном предприятии книгу.

Американец Берт Уэббер потратил полжизни на прочесывание архивов всех морских держав в поисках достоверной информации о плаваниях и крушениях старинных судов. В одной из частных библиотек в отдаленном английском поместье он наткнулся на выцветшие страницы вахтенного журнала Фипса, таинственно исчезнувшие после его смерти.

В 1978 году экспедиция Уэббера, оснащенная самым современным поисковым оборудованием, извлекла из морских глубин несколько тонн восьмиреаловиков и других ценностей. На каждую тонну сокровищ приходилось свыше десяти тонн переработанной коралловой руды. Большая часть добытых ожерелий, браслетов и подвесок – легендарное золото инков – была распродана на самых престижных аукционах мира. Это позволило счастливчику Уэбберу расплатиться со своими многолетними гигантскими долгами. И все же, по подсчетам специалистов, на дне Карибского моря по-прежнему осталась большая часть «сокровищ Эльдорадо».

После открытия Уильяма Фипса подводные рифы близ Гаити на всех морских картах именуются Сильвер-Банк («Серебряная отмель»). Коралловые саркофаги Карибского моря иногда называют «самым надежным сейфом в мире». А знаменитой монете в восемь реалов суждено было стать предком современного доллара. В старых счетных книгах ее обозначали латинской буквой «Р», переплетающейся с цифрой «8». Позднее этот символ преобразился в знак $. Само же слово «доллар» произошло от видоизмененного «талер» – названия серебряной монеты, чеканившейся на другом конце «Священной Римской империи», в Богемии, и равной по стоимости восьми реалам. Деньги Соединенных Штатов первоначально приравнивались к «испанскому доллару». Монета имела официальное хождение в США до 1857 года.

Городские хроники

1701. Опубликован список из 110 бостонских улиц, переулков и тупиков.

1702. Опубликована книга бостонского пастора Коттона Мэзера «Magnalia Christi Americana», первая фундаментальная история колоний Новой Англии.

1704. Почтмейстер Джон Кемпбелл начал издавать первую в Америке регулярную газету «Boston News-Letter» («Бостонские известия»). Еженедельная двухстраничная газета стоила очень дорого и была доступна лишь городской элите. Считалось хорошим тоном, когда галантные кавалеры преподносили свежий номер «Известий» в подарок дамам, за которыми ухаживали.

1711. Толпа бостонцев разгромила зерновые склады, положив конец системе регулируемых цен на местном рынке.

1712. Городские власти запретили «скрипки, дудки и прочую музыку, пение, танцы и веселье в тавернах и общественных зданиях» по воскресеньям.

1713. Вместо сгоревшей деревянной возведена из кирпича трехэтажная Старая ратуша (Old State House) – с тарейшее из сохранившихся в Бостоне общественных зданий.

Единорог и лев

Первой литературой человека на все времена останутся колыбельная и сказка. «Шалтай-Болтай сидел на стене…» – а нглийские рифмы в гениальном русском переводе Маршака практически потеряли национальную окраску, как и любимые во всем мире Винни-Пух или Карлсон. Историю «Сказок матушки Гусыни» англичане возводят к своей народной поэзии, французы – к Шарлю Перро, немецкие фольклористы – к «Берте с гусиной лапкой» (Берта – г ерманское божество). Жители Массачусетса также участвуют в этом давнем споре, утверждая, что Шалтай-Болтай сидел все-таки на бостонской стене.

На старинном кладбище Олд Грэнери, что на улице Тремонт, среди потемневших надгробий бостонских законоведов, революционных героев и зажиточных негоциантов, есть могила Элизабет Вергуз (Vergoose), скромной горожанки, которой молва приписывает необычную славу. Пожилая женщина сочиняла для внуков незатейливые смешные куплеты, ставшие через сотню лет классикой детской литературы. Красивая легенда, которую невозможно сегодня ни подтвердить, ни опровергнуть.

…В самом сердце Бостона, за углом от Старой ратуши, находился Пудинговый переулок (Pudding Lane) – с амо название предрасполагало к сложению сказочных историй. Здесь в начале XVIII столетия проживало многочисленное семейство печатника Томаса Флита, весьма уважаемой в городе фигуры. Почти тридцать лет Флит издавал еженедельную газету «Бостон Ивнинг Пост».

В воспитании шестерых детей Флиту помогала теща Элизабет Вергуз, не менее колоритная жительница города. Она происходила из почтенной бостонской семьи, корни которой восходили к первым массачусетским пуританам. Известно, что счастливый союз Томаса Флита с дочерью Элизабет Вергуз был освящен летом 1715 года бостонским священником Коттоном Мэзером, историком и писателем, членом Королевского научного общества. Таким образом, самые известные жители города, типограф Флит и преподобный Мэзер, стояли у истоков литературной легенды.

Томас Флит записывал за тещей некоторые из ее смешных и трогательных стихосложений для внуков. Предание умалчивает факт литературной обработки. В конечном итоге в 1719 году в Пудинговом переулке появилось первое издание «Колыбельных матушки Гуз» (“Songs for the Nursery; or Mother Goose's Melodies”). Книжка вышла малым тиражом, стоила два пенса, и предназначалась главным образом для друзей с хорошим чувством юмора. Литературная сказка во времена «матушки Гусыни» считалась «низким» жанром. Неудивительно, что первое издание стихов не сохранилось.

История могла бы и не получить дальнейшего развития, но, судя по всему, один из экземпляров сборника попал за океан, в английский Бристоль, где проживали многочисленные родственники Флита. Последующая литературная жизнь детских рифм относится к области народного творчества и по-разному толкуется по обе стороны Атлантики.

«Матушка Гусыня» давно привлекала внимание фольклористов: бессмысленные, казалось бы, стишки и песенки – свидетельства действительных исторических событий, которые нужно правильно прочитать. Возьмем известный пример:

Сражались за корону единорог и лев,

Лев гнал единорога, весьма рассвирепев.

Им люди хлеб бросали и сливовый пирог,

Но позже их обоих прогнали за порог.

Лев и Единорог, ведущие бой за корону – эмблемы Англии и Шотландии, геральдические звери британского герба, а значит, стишок сложен в первой половине XVIII века. Просвещенный бостонец с улыбкой заметит, что трехметровый золотой лев и серебряный единорог издавна венчают фронтон Старой бостонской ратуши (Old State House), и песенка эта на самом деле – о самых знаменитых символах вольнолюбивого города.

Старая бостонская ратуша (слева) и Единорог на здании ратуши

История матушки Гусыни полна таинственных путешествий по разным странам. Фольклорный сборник Шарля Перро «Contes de ma mère l'oye» одновременно увидел свет в Париже и тогдашней голландской столице Гааге. Перевод никогда не претендовавшего на авторство куплетов Перро неожиданно принес издателям немалый доход, что, в свою очередь, сподвигло британского издателя Джона Ньюбери выпустить в 1765 году в Лондоне «Мелодии матушки Гусыни». Характерный пример использования чужой торговой марки: в первое издание «Мелодий» было включено 52 фольклорных стиха и – вероятно, для солидности – 16 сонетов Шекспира.

Вечный спор «курица или яйцо», то есть что было сначала: сказка с авторскими стихотворениями, которые потом стали детскими народными, или же детские народные стихи, которые были включены в сочиняемую сказку на правах старинных? Литература знает множество сюжетных переплетений; вспомним самые знаменитые русские заимствования: «Сказку о золотом петушке» Пушкина, «Аленький цветочек» Аксакова…

Газета Томаса Флита

Неудивительно, что «Песни матушки Гусыни» использовали затем в качестве источника образов и сюжетов десятки авторов – от Л. Кэрролла до О. Генри и от Агаты Кристи до Толкиена. В этом смысле книга детских стихов оказалась одним из образующих мифов, на которых основана современная фэнтези. Матушка Гусыня рассказывает о том, что всем отродясь известно, что безусловно истинно и что исчезает и повторяется снова и снова – как чтение книги ребенку, как попытки собрать Шалтая-Болтая.

Все мужские персонажи городской легенды оставили заметный след в истории. Томас Флит стоял у колыбели бостонского издательского дела и просвещения. Преподобный Коттон Мэзер прославился не только как историк и ученый-естествоиспытатель, но и как реформатор школьного образования. В честь Джона Ньюбери, выпустившего в Лондоне первое сохранившееся издание сказок, названа медаль, ежегодно присуждаемая за лучшие произведения детской литературы в США.

Вход в некрополь Олд Грэнери

Британский золотой лев и серебряный единорог в июле 1776 года были сброшены с крыши бостонской ратуши и сожжены ликующей толпой. Спустя сто шесть лет, когда революционные страсти улеглись, Массачусетское историческое общество вернуло геральдических зверей на прежнее место.

В некрополе Олд Грэнери на улице Тремонт экскурсовод обязательно подведет туристов к обелиску в честь родителей Бенджамина Франклина, и покажет надгробия трех знаменитых бостонцев, подписавших Декларацию независимости США, а затем не преминет рассказать историю о «матушке американской сказки».

Городские хроники

1716. На одном из островов в бостонской гавани сооружен маяк, старейший в Соединенных Штатах. Деньги на строительство маяка были собраны портовыми властями: один пенс за каждую привозимую тонну груза.

1719. Наблюдавшееся в небе над Бостоном северное сияние вызвало большую тревогу среди горожан и слухи о предстоящем конце света.

1720. Население города, согласно переписи, превысило 12 тысяч жителей. Бостонский порт насчитывал сорок верфей и считался третьим в Британской империи по грузообороту (после Лондона и Бристоля).

1721. Доктор З. Бойлстон, единственный из городских лекарей, решился на вакцинацию от оспы. Новый метод поначалу вызвал бурные протесты, и доктор едва избежал линчевания. Впоследствии Бойлстон организовал первое в Бостоне профессиональное медицинское общество.

1726. Городские власти, озабоченные «падением нравов», запретили юбки с фижмами и кринолин.

1733. Британский парламент принял так называемый «Акт о патоке» – первый из английских законов, ограничивавших коммерческую деятельность в колониях. Бостонские производители рома обошли закон, поделившись с местными таможенными властями частью доходов от контрабандной продажи патоки и рома.

Газеты и прививки

В стародавние времена жизнь в портовых городах редко бывала добродетельной и спокойной. Бостон не являлся исключением: то ведьму повесят, то контрабандиста в колодки посадят, то заезжие матросы в таверне побузят. Нравы же политические на берегах Массачусетского залива отличались еще большей суровостью. Так, летом 1722 года издатель одной из бостонских газет отправился в тюрьму без суда и следствия за вполне умеренную критику местных властей.

Подобные события считались «происшествиями мелкого масштаба», горожане к ним привыкли. Но случившееся в темную ноябрьскую ночь 1721 года взбудоражило всех, ибо произошла первая в массачусетской истории попытка теракта.

В окно спальни уважаемого пастора Коттона Мэзера влетела самодельная бомба. Взрывное устройство не сработало – одна из половинок расколовшейся на две части бомбы загасила фитиль. На привязанной к фитилю бумажке пастор прочел: «Коттон Мэзер, собака, черт тебя подери; я тебя вот этим привью».

Мэзер был самым известным после губернатора человеком в городе: третье поколение династии массачусетских пасторов, сын ректора Гарвардского университета, незаурядный теолог, историк, публицист. Сегодня о нем вспоминают разве что специалисты по истории Новой Англии, да и памятника ему горожане не поставили. Не в последнюю очередь потому, что за пятнадцать лет до покушения на Мэзера в том же Бостоне появился на свет его идейный антипод.

Бенджамин Франклин, получивший впоследствии почетное прозвище «Первый американец», родился на улице Молочной (Milk Street), что в непосредственной близости от бостонской Старой Южной церкви (Old South Meetinghouse). В тот же день, воскресенье, 6 января 1706 года, младенец Бенджамин был крещен в этой церкви. «Воскресный ребенок» в старину считался благословением божьим…

Гарвардский университет в первой половине XVIII в.

По уникальному стечению обстоятельств Бенджамин Франклин происходил от самых младших отпрысков из всех младших братьев рода Франклинов на протяжении пяти поколений. Отец мальчика Джозайя Франклин владел мастерской по производству мыла и свечей. Семья Франклинов считалась огромной даже по тем временам. Первая жена Анна умерла при родах седьмого ребенка, а вторая – Абиа Фолгер – принесла Джозайе еще десятерых детей.

Колониальный Бостон с населением в десять тысяч жителей, с немощеными улицами, одноэтажными и двухэтажными деревянными домами, в то время целиком умещался на узком холмистом полуострове Шомат в три километра длиной и полтора шириной. Жители его были людьми набожными, праздные увеселения в городе не поощрялись. К числу смертных грехов причисляли пьянство и адюльтер. Единственными украшениями домов были вывески: над лавками, где продавали сукно, висел якорь, над пекарнями – золотой сноп, над книжными лавками – Библия.

Старая Северная церковь

Над свечной мастерской Джозайи Франклина на Милк-стрит висел голубой шар. На втором этаже деревянного дома размещалось его многочисленное семейство, а в лавке на первом этаже держали поташ, жир, мыло и оборудование для изготовления сальных свечей. Пахло все это не лучшим образом.

Бенджамин, десятый и последний из сыновей мыловара, был определен в Латинскую школу, которая располагалась в нескольких кварталах от их дома (на School Street). Школа готовила детей для поступления в Гарвард, в те времена питомник пуританского духовенства. По ироническому замечанию самого Бенджамина, отец «решил посвятить его, как некую десятину от своих сыновей, служению церкви».

Юный Бен читал запоем. Впоследствии он говорил, что не помнил времени, когда бы не умел читать. В доме отца, простого ремесленника, на полке помимо Библии стояли «Жизнеописания» Плутарха, «Путешествие паломника» Дж. Беньяна, «Опыты о проектах» Даниеля Дефо. Надо сказать, что подросток справился со столь серьезным морально-дидактическим чтением, доступным не каждому взрослому.

Формальное обучение Бенджамина окончилось к десяти годам. Отцу требовался помощник, чтобы прокормить многодетное семейство, и он забрал его из школы. «И вот я принялся резать фитили, заливать формы для маканых свечей и мыла, помогать в лавке, бегать с поручениями и прочее».

Из всех книг юности Бенджамин особо выделил «сочинение доктора Мэзера «Опыты, как делать добро» (Essays To Do Good, 1710)». По воспоминаниям Франклина, этот философский трактат «породил во мне образ мыслей, повлиявший на главнейшие события моей жизни».

Коттон Мэзер

Без рассказа о преподобном Коттоне Мэзере невозможно представить интеллектуальную среду (Cotton Mather, 1663–1728) Новой Англии. Почтенный пастор был старше Франклина на сорок лет. Детство Коттона прошло на другом конце города, под сенью Старой Северной церкви (Old North Church), где проповедовали три поколения «громогласной» династии бостонских богословов. Его отец, Инкриз Мэзер, имел степень магистра Дублинского университета, служил капелланом в армии Кромвеля, а по возвращении в Массачусетс стал ректором и президентом Гарвардского университета. Сын Коттон еще более возвысил династическую славу: самый юный из студентов Гарварда (закончил его в пятнадцать лет), знавший десять языков (включая индейские наречия) и ставший самым известным теологом Новой Англии.

Как писал американский историк В. Л. Паррингтон, «преподобный Коттон Мэзер, имевший славу колдуна, был не только одним из первых образованных людей в колониях, понявших дух ньютоновских трудов, но также и острым наблюдателем флоры и фауны в Новой Англии».

Любознательный священник с увлечением проводил опыты по гибридизации растений и всерьез интересовался медициной, а его библиотека в три с лишним тысячи томов считалась крупнейшей в американских колониях. Сам Мэзер опубликовал более 450 произведений на различные темы. Многие из его воззрений выходили далеко за рамки пуританской идеологии, а многолетние исследования в ботанике и зоологии увенчали карьеру пастора избранием в действительные члены британского Королевского научного общества (первого из жителей Америки).

Бостон не особенно гордится этой яркой личностью, с увлечениями под стать людям Ренессанса. Самый образованный человек Америки того времени истово верил в колдовство и демонов, и написал несколько трактатов по ведовству. Отец и сын, Инкриз и Коттон Мэзеры, приняли участие в печально знаменитых «процессах ведьм» в Салеме (Salem) в 1692 году, когда на виселицу отправили девятнадцать невинных женщин, а несколько десятков заточили в тюрьму.

Известный исследователь американской культуры Говард Мамфорд Джонс считал, что в жизни колоний Новой Англии параллельно существовали и причудливо переплетались три европейских идеологии – Средневековье, Ренессанс и Реформация. Концепция первичности теологических ценностей бытия сочеталась с интересом к научному знанию, развитием образования и книжной культуры, а жесткий ригоризм протестантской веры стал, как показал Макс Вебер, идейной закваской нарождавшегося капитализма. Нарушая хронологические рамки, уходящая идеология средневековья, черты английского Возрождения и философия Реформации в кальвинистской оболочке могли сосуществовать как в жизни колонии в целом, так и в душе одного человека, бостонца Коттона Мэзера.

В 1721 году Франклин-отец, осознав, что из юного книгочея хорошего мыловара не выйдет, определил Бенджамина учеником в типографию к старшему сыну Джеймсу. Согласно цеховому контракту, идущий в подмастерья Бен Франклин обязывался служить верно, хранить коммерческие тайны хозяина, не посещать городские таверны и пивные, не играть в карты, кости и другие запретные игры, не заключать брачный союз до двадцати двух лет.

Сводный брат Джеймс (от первого брака отца) вольностей не терпел и отличался крутым нравом. Тем не менее для подростка-подмастерья типография оказалась лучшим местом в городе. Вслед за церковной кафедрой печатный станок был средоточием жизни колониального общества. Если проповедник рассказывал о загробной жизни, то издатель – о земной. Сюда заходили самые образованные люди Бостона, велись интеллектуальные споры, а по ночам, после работы, можно было при свете отцовской свечи листать самые свежие издания, как местные, так и привозимые из-за океана.

В августе 1721 года Джеймс Франклин начал выпускать газету «Вестник Новой Англии» (The New England Courant). Небольшой листок совершил переворот в колониальной журналистике. Вместо привычных скучных официальных отчетов и приходящих с большим опозданием новостей из метрополии «Нью-Инглэнд Курант» отдавал предпочтение литературным заметкам, эссе на злобу дня и письмам читателей. Несмотря на неслыханную дороговизну (четыре пенса) «Вестник» быстро расходился по рукам, а тиражи росли.

Светское, свободное печатное слово, осмелившееся поддевать магистрат и клир, вызвало неудовольствие отцов города. Преподобный Коттон Мэзер бичевал франклинову «подлую газетенку», назвав ее «клубом адского пламени». Название понравилось самим обличаемым, под ним они вошли в историю. «Адский клуб» Бостона – сообщество любителей чтения, образованных антиклерикалов, носителей либеральных взглядов «третьего сословия», создавших первое в истории страны независимое издание.

Джеймс Франклин, типограф с принципами и амбициями, подготовил сцену и, сам того не ведая, назначил время и место рождения первого литератора Америки. 2 апреля 1722 года на бостонской Куин-стрит был отпечатан номер газеты со статьей некоей Сайленс Дугуд. Нравоописательный очерк от имени «вдовы средних лет из сельской местности» принадлежал перу Бенджамина Франклина. «Я был очень юн и подозревал, что брат не станет печатать мои произведения, если узнает, кем они написаны, поэтому однажды я изменил свой почерк и ночью подсунул листок под дверь типографии. Утром брат его нашел и показал своим пишущим друзьям, когда те по обыкновению к нам зашли. Они прочли статью, обсудили ее при мне, и я с величайшей радостью убедился, что статью они одобрили…»

Сайленс Дугуд стала постоянным корреспондентом газеты. В «Адском клубе» терялись в догадках, пытаясь определить автора, но никому не могло прийти в голову, что за образом сельской вдовы, не лишенной жеманства и живого воображения, скрывался бойкий на язык подросток, который ни одного дня не провел за пределами города.

Газета Франклинов

Вызывая гнев Коттона Мэзера и других местных богословов, «вдова» с юмором рассуждала об образовании и религии, светских нравах и матримониальных отношениях. Пастор Мэзер, мечтавший превратить Бостон в «христианскую Спарту», наполнял свои трактаты библейской метафорикой и усложненной риторикой. Заметки вдовы (Silence Dogood – «Молчальница Добродеева» – явная пародия на труды Мэзера) отличались остроумием и здравым смыслом. Когда ставшая популярной в городе вдова Дугуд написала, что не хочет оставаться одной, несколько мужчин отправили ей письма с предложением руки и сердца.

Бостонская история предвосхитила и переложила вечный сюжет «Моцарта и Сальери» на свой лад: юное дарование, не чуждое литературного озорства и строгий моралист, плодовитый ремесленник от публицистики, проживший долгие годы в упорном самоутверждении.

Конфликт был предопределен столкновением эпох: старый пуританский ригоризм уступал место деятельному рационализму. Эпоха Просвещения стучалась в американские двери, а Франклину суждено было стать ее апостолом.

«…Без свободы мысли не может быть такой вещи, как мудрость, и такой вещи, как общественная вольность, – без свободы слова…» – Бенджамин приводит английскую журнальную цитату, но здесь явственно выражены его собственные окрепшие убеждения.

Опубликовав за полгода четырнадцать статей в «Вестнике», младший брат решил признаться в авторстве. По словам Бенджамина, друзья из «Адского клуба» стали относиться к нему с уважением, но у старшего брата, хозяина газеты, это вызвало ревность. «С тех пор у нас начались размолвки…»

В 1721 году корабль из Барбадоса занес в Бостон оспу. Эпидемия быстро приняла угрожающие масштабы – за несколько месяцев умерло около тысячи горожан (почти 10 % населения). В насущных вопросах медицины Коттон Мэзер и братья Франклины неожиданно поменялись ролями. Религиозный ретроград Мэзер публично агитировал за непонятную жителям Массачусетса «инокуляцию» (вакцинацию). Напомним, что до научного обоснования прививок от оспы оставалось более полувека.

Газета Франклинов осмеивала спорную медицинскую практику, несмотря на то, что пастор с кропотливостью ученого приводил статистику низкой смертности привитых. Мэзер в свою очередь метал гром и молнии: «Мне остается только пожалеть бедного Франклина: несмотря на молодость он может преждевременно отправиться на суд Божий».

Споры о вакцинации перерастали в драки на улицах (считалось, что у привитых могут вырасти рога), единственному бостонскому доктору, делавшему прививки, угрожали линчеванием, а в дом Мэзера в одну из ночей кинули бомбу. За «ересь инокуляции» пастору отказали от должности президента Гарвардского университета, и он с трудом сохранил за собой амвон Старой Северной церкви.

Спустя пятнадцать лет, в Филадельфии, Бенджамин Франклин потерял любимого младшего сына, четырехлетнего Френсиса, умершего от оспы, и горько упрекал себя за то, что не сделал ему прививки.

В июне 1722 года издатель Джеймс Франклин был арестован по обвинению в «подстрекательской клевете»: газета раскритиковала бостонский магистрат за портовые прегрешения. Подмастерье Бенджамина также арестовали, но отправили домой по причине малолетства, а старший брат провел несколько недель на соломе в тюрьме. В то лето газету продолжал выпускать шестнадцатилетний Бенджамин – самый молодой издатель в мире.

В своей «Автобиографии» Франклин вспоминал: «Пока брат находился в заключении, что очень меня возмущало, несмотря на наши личные нелады, я возглавлял газету и осмелился два раза высмеять в ней наших правителей. Брат мой отнесся к этому снисходительно, но кое-кто стал поглядывать на меня косо, усмотрев во мне юного умника, не гнушающегося пасквилем и сатирой. Брата выпустили на свободу, но Ассамблея тут же издала очень странное постановление о том, что «отныне Джеймсу Франклину запрещается издавать газету The New England Courant». Чтобы решить, как быть дальше, у нас в типографии собрались на совещание друзья. Кто-то предложил обойти постановление, изменив название газеты, но брат усмотрел в этом неудобства, и был найден лучший выход: сделать издателем газеты Бенджамина Франклина».

К тому времени место у печатного станка на Куин-стрит стало тесным для двух братьев. Старший из них все более ревниво относился к растущей известности «ученика», который превратился в полноценного издателя. Младший приобрел в глазах власть имущих репутацию диссидента, что грозило осложнениями в будущем.

В октябре 1723 года Бенджамин Франклин покинул Бостон и отправился в Филадельфию, где он мог работать самостоятельно, а порядки были значительно либеральнее. В 1726 году власти закроют «Нью-Инглэнд Курант», вынудив Джеймса Франклина переехать в колонию Род-Айленд.

Наследие Молочной улицы оставалось с Бенджамином Франклином всю жизнь. В первую очередь, это выражалось в его презрении к сословности – однажды в качестве посла Америки он явился на королевскую аудиенцию в Версаль в простом кафтане без парика – и в его фундаментальных демократических принципах, что было свойственно далеко не всем «отцам-основателям» США.

В одном из многочисленных анекдотов о Франклине рассказывается, как посол американской республики при дворе Людовика XVI посетил знаменитую типографию Дидо в Париже и, не выдержав этикета, подбежал к станку и принялся за работу. Взглянув на изумленных сопровождающих, американский посланник засмеялся и сказал: «Не удивляйтесь, господа, это моя прежняя профессия».

Семнадцатилетний автор, которого впоследствии будут почитать как «пророка республиканского строя», впервые выразил свое кредо в бостонской газете: «Я смертельный враг деспотического правления и неограниченной власти. Я естественно очень ревностно отношусь к правам и свободам моей страны и при малейших признаках ущемления этих бесценных привилегий у меня способна бурно закипать кровь».

Открытый для себя принцип маски оказался столь созвучен творческому складу писателя, что он прибегал к нему на протяжении всей жизни. Франклин с неизменным успехом использовал десятки личин-псевдонимов, самые известные среди которых – Полли Бейкер, мать пятнадцати незаконных детей и фермер-простак Бедный Ричард.

Гарвард, «питомник учености» по словам вдовы Дугуд, не случился в жизни великого ученого и изобретателя. Историкам остается гадать, как развился бы этот выдающийся ум в первом университете Америки. К счастью, юноша получил в Бостоне не менее важную науку. Типография на улице Куин (сегодня State Street) стала его «университетом», открыв Бенджамину путь издателя, журналиста, литератора и просветителя.

В 1791 году историк Николай Карамзин писал: «Франклин, который бродил в Филадельфии по улицам в худом кафтане, без денег, без знакомых, не зная ничего, кроме английского языка и бедного типографского ремесла, – сей Франклин через несколько лет сделался известен и почетен в двух частях света, смирил гордость британцев, даровал вольность почти всей Америке и великими открытиями обогатил науку!»

Памятник Бенджамину Франклину в Бостоне

Два белых шпиля, две архитектурные доминанты – Старая Южная церковь и Старая Северная церковь – отметили границы колониального Бостона. Они же обозначили два полюса общественной жизни столицы Массачусетса и наравне вошли в американскую историю. Вечером 16 декабря 1773 года митинг земляков Франклина в Старой Южной церкви привел к знаменитому «Бостонскому чаепитию», а два сигнальных фонаря на башне Старой Северной церкви в ночь на 19 апреля 1775 года возвестили о начале Войны за независимость США.

В апреле 1790 года, когда спустя положенный срок нотариус и наследники вскрыли завещание Бенджамина Франклина, то оказалось, что значительную сумму, которое ему, как послу, задолжал американский Конгресс, Франклин отдал школам Бостона, где он так недолго учился.

Городские хроники

1765. Британский парламент принял так называемый «Гербовый акт» (Stamp Act). Любая коммерческая операция в американских колониях отныне требовала покупки специальных акцизных марок, приносящих доход королевской казне. Новый налог вызвал бурные протесты в Бостоне, бойкот английских товаров и акты гражданского неповиновения. Сборщики налогов были вынуждены покинуть город. «Гербовый акт» отменили через год.

1770, 5 марта. В центре города, близ ратуши, произошла так называемая «Бостонская бойня» (Boston Massacre). Мятежная толпа забросала английских солдат снегом и льдом, в ответ раздались выстрелы. Пятеро горожан было убито и семеро ранено. Случившееся вызвало новый рост антибританских настроений в колониях.

1773, 16 декабря. «Бостонское чаепитие» (Boston Tea Party). Недовольные английской налоговой политикой горожане проникли ночью в порту на три британских торговых корабля и выбросили в море груз чая. «Бостонское чаепитие» считается прологом Американской революции.

1774. Английский парламент принял так называемые «Нестерпимые законы» – репрессивные акты, направленные на подавление мятежных настроений в колонии. Бостонский порт блокирован британскими военными кораблями, выборные органы власти Массачусетса распущены и назначен военный губернатор.

1775–1783. Война за независимость Соединенных Штатов Америки (American War of Independence).

Победители и побежденные

История, собственно, не существует; существуют лишь биографии

Ральф Эмерсон

В середине XIX столетия в Бостоне поселился Уильям Теккерей, знаменитый автор «Ярмарки тщеславия». Однажды, побывав в доме историка У. Х. Прескотта на улице Бикон, английский писатель обрел идею новой книги. «Вирджинцы» – роман о судьбах людей, некогда подданных одной страны, которых разделила война, – открывается следующей символической сценой.

«В библиотеке одного из самых известных писателей Америки висят на стене две скрещенные шпаги; их носили его предки в дни великой Войны за независимость. Одна доблестно служила королю, другая же была оружием мужественного и благородного солдата республики».

Шпаги, о которых писал Теккерей, скрестились в ходе осады Бостона.

…Когда-то они были друзьями и вместе сражались против французов во время Семилетней войны – полковник королевских войск Томас Гейдж и майор вирджинской милиции Джордж Вашингтон. Первый происходил из старинного дворянского рода; предки его участвовали еще в походах Вильгельма Завоевателя. Сам Том Гейдж сделал успешную военную карьеру. После того как англичане завоевали Канаду, он стал губернатором Монреаля, а затем в течение десяти лет был главнокомандующим «войсками Его Величества» в Северной Америке. Однако, назначенный военным губернатором Массачусетса, Гейдж тщетно пытался погасить разгоравшееся пламя борьбы за независимость.

Атака британцев на Банкер-Хилл

Раздавшиеся утром 19 апреля 1775 года выстрелы в бостонских предместьях Конкорде и Лексингтоне возвестили о начале вооруженной борьбы американских колоний против Великобритании. Попытка королевских солдат захватить склады оружия «бунтовщиков» окончилась неудачей. Эхо первых выстрелов отозвалось по всей стране. Ополченцы Новой Англии окружили Бостон, где располагался главный штаб британских войск.

Осада Бостона стала одним из ключевых эпизодов Войны за независимость США. Она длилась одиннадцать месяцев – до весны 1776 года. Во время столь длительной и драматической осады причудливо переплелись судьбы многих выдающихся исторических личностей. И нередко участь побежденных оказывалась много счастливее судеб победителей.

В конце мая 1775 года королевский флот доставил в осажденный Бостон подкрепление из Англии. Вместе с вновь прибывшими батальонами с флагманского фрегата «Цербер» на бостонский причал ступили три надменных британских аристократа – генерал-майоры Дж. Бэргойн, Г. Клинтон и У. Хау. Этому триумвирату предстояло провести военные операции в Америке и, в первую очередь, помочь Томасу Гейджу прорвать осаду с материка. Генералы были полны решимости. «Дайте нам высадиться на берег, и мы найдем место, чтобы поработать локтями», – заявил Дж. Бэргойн.

К этому времени полторы тысячи американских ополченцев укрепились к северу от Бостона, на стратегически важных высотах Банкер-Хилл и Бридс-Хилл. Губернатор Гейдж принял решение нанести здесь сокрушительный удар по мятежникам и поручил общее руководство операцией прибывшему генералу Хау.

Уильям Хау принадлежал к одной из самых богатых и влиятельных семей Альбиона. Согласно исторической легенде, Уильям был внуком одного из незаконнорожденных отпрысков короля Георга I и, таким образом, приходился дядей царствующему монарху Георгу III. Его родственники много лет заседали в Палате лордов. Хау окончил привилегированную Вестминстерскую военную школу (где учились в то же время Т. Гейдж и Дж. Бэргойн). Высокий брюнет, кутила, любитель женщин и азартных игр, он имел, тем не менее, длинную и успешную военную биографию.

Утром 17 июня 1775 года две с половиной тысячи британских солдат под командованием Хау высадились на материк и двинулись на Банкер-Хилл. Им противостояла пестрая масса плохо вооруженных ополченцев, общее руководство которыми взял на себя бывший фермер И. Патнем. В стане янки, пожалуй, не было более колоритной фигуры, чем пятидесятисемилетний здоровяк Изрейл Патнем, прославившийся еще в колониальных войнах с Францией и индейскими племенами. Говорили, что однажды он был захвачен в плен индейцами и ожидал смерти на костре, но в последнюю минуту его спас французский офицер. Позднее Патнем участвовал в британской военной экспедиции на Кубу и оказался в числе немногих уцелевших при кораблекрушении во время урагана. Когда-то на его руках скончался от полученных в бою ран старший брат У. Хау. Теперь судьба развела по разные стороны редутов храброго американского воина и блестящего английского генерала.

Банкер-Хилл. Памятник полковнику Уильяму Прескотту

Главный удар британцев на холме Банкер-Хилл пришелся по американским позициям, которыми руководил еще один ветеран колониальных войн Уильям Прескотт. При поддержке корабельной артиллерии английская пехота, выстроившись в несколько линий, пошла в лобовую атаку. Стоя под британским ядрами в полный рост, полковник Прескотт сдерживал своих людей: «Не стреляйте, пока не увидите белки их глаз!» Подпустив «красные мундиры» предельно близко, ополченцы открыли огонь, разбили порядки королевских войск и заставили их отступить.

С захваченных высот американцы наблюдали за действиями английской армии. Впечатляющие маневры флота и перегруппировка отборных частей под командованием Клинтона не оставляли сомнений в намерениях британцев. В полдень Уильям Хау дал приказ к новой атаке. И вновь, встретив самое ожесточенное сопротивление и понеся немалые потери, войска Альбиона вынуждены были отойти.

В последнюю, третью атаку королевских солдат повел лично генерал Хау. По его приказу батальоны оставили все снаряжение, готовясь решительному штыковому бою. К этому времени у американцев закончились боеприпасы, и в ходе яростной рукопашной британцы наконец овладели высотами.

Генерал Хау в забрызганном кровью гренадеров мундире мрачно взирал на поле боя. Банкер-Хилл достался дорогой ценой. Потери англичан убитыми и ранеными составили более тысячи солдат, что в два раза превысило потери американцев. «Еще одна такая победа, и мы останемся без армии», – стали поговаривать офицеры Его величества.

Штаб-квартира Дж. Вашингтона в Кембридже

Две недели спустя, 2 июля 1775 года, в войска, осаждавшие Бостон, прибыл Джордж Вашингтон. Бывший друг Гейджа, он принял на себя общее командование американской армией. Генералу предстояла нелегкая задача организовать из разношерстных отрядов ополченцев регулярную американскую армию, способную противостоять одной из самых сильных в военном отношении держав. Увиденное поначалу привело Вашингтона в уныние: военный лагерь больше походил на цыганский табор, шатались пьяные в драных рубахах, воинских различий никто не соблюдал, вооружение было самым разнообразным – охотничьи ружья, привязанные к палкам кинжалы, индейские томагавки.

Командующий распорядился пересчитать полки. В регулярной армии это заняло бы несколько часов, а в Бостоне на перепись солдат ушла неделя. Генерал Вашингтон начал внушать воинам «Соединенных Провинций Северной Америки» высокие моральные устои, нередко подкрепляя проповеди плетьми и другими наказаниями. Обе воюющие стороны создали долговременную оборону и не вели активных боевых действий. Гейдж после столь больших потерь не решался на новое генеральное сражение. Американцам же для успешного штурма хорошо укрепленного Бостона, поддерживаемого пушками британских кораблей, были необходимы осадные орудия.

Осенью 1775 года Томаса Гейджа отозвали в Лондон. Его полномочия принял Уильям Хау. Гейдж и Вашингтон успели напоследок обменяться резкими посланиями. Несмотря на относительно бесславный конец своей военной карьеры в Америке, генерал Гейдж избежал отставки. Он прожил последние годы своей жизни в достатке, окруженный многочисленными домочадцами, передав по наследству титул виконта и звание пэра.

По сравнению с судьбой последнего королевского губернатора Массачусетса, личная жизнь Джорджа Вашингтона сложилась менее удачно. Ему предстояли тяжелые шесть лет войны; в ходе нее генерал потерял своего единственного пасынка Кэстиса, оставившего после себя четырех детей. Двоих младших Вашингтон впоследствии усыновил – они заменили ему собственных детей.

Осенью и зимой 1775 года положение англичан в осажденном городе стало незавидным. Остро ощущалась нехватка продовольствия и топлива. Скудный солдатский рацион состоял главным образом из рыбы и солонины. Многие деревянные строения Бостона пошли на дрова. Жители тайком покидали город, несмотря на запрет английского командования.

Джордж Вашингтон поручил руководство американской артиллерией бывшему книготорговцу Генри Ноксу, который предложил генералу весьма интересный план. Выбор у командующего был невелик, а Нокс, один из немногих, обладал некоторыми военными знаниями (главным образом за счет самообразования). Будущий герой Войны за независимость происходил из многодетной семьи бостонского торговца с шотландскими и ирландскими корнями. Этот небогатый простолюдин был счастливо женат на дочери королевского секретаря колонии Массачусетс, вопреки воле ее родителей.

Генри Нокс

Произведенный Вашингтоном в чин полковника, Генри Нокс отправился зимой 1775 года в весьма рискованную экспедицию. В форте Тайкондерога у канадской границы хранилось большое количество британских пушек. Необходимо было доставить эти орудия, весившие десятки тонн, через снега, льды и горные тропы Аппалачей в Бостон. Экспедиция Нокса заняла почти три месяца. На волах, лошадях, а где и на солдатских руках пятьдесят девять трофейных английских орудий проделали по бездорожью путь в пятьсот километров.

В ночь на 4 марта 1776 года Вашингтон выложил свои главные козыри. Под прикрытием тумана и отвлекающей перестрелки на другом фланге его армия неожиданно атаковала и захватила занимавшие господствующее положение над городом Дорчестерские высоты. Британские солдаты попытались вытеснить американцев, но успеха не добились. В результате Бостон с гаванью оказались под прицелом тяжелой артиллерии Нокса, что повергло английское командование в шок.

Вашингтон сосредоточил свои лучшие силы (четыре тысячи человек) в Кембридже, чтобы штурмовать оттуда город. Опасаясь наступления в невыгодных для англичан условиях, генерал Хау принял решение об эвакуации своих сил морем в канадский порт Галифакс. В спешке британцы оставили победителям десятки пушек, несколько тонн пороха и большое количество других припасов. Вместе с английской армией бежали около двух тысяч горожан – сторонники короля с семьями (в их числе тесть и теща Г. Нокса). По всей поверхности гавани качались на волнах обломки мебели, повозок, фургонов, даже элегантной кареты британского командующего.

17 марта 1776 года осада Бостона завершилась. Первая большая победа регулярной американской армии, имела не только военное, но и политическое значение. Конгресс постановил отчеканить в честь Вашингтона золотую медаль и вручить ему в качестве награды. «Джорджу Вашингтону, возглавлявшему войско, защитнику свободы. Американское народное собрание» – эти слова по-латыни обрамляли барельеф героя-освободителя Бостона.

Успешное начало войны и мощный патриотический подъем, объединивший американские колонии, создали условия для провозглашения независимого государства. 4 июля 1776 года Континентальный Конгресс в Филадельфии принял Декларацию независимости США. Интересно, что английский король Георг III, регулярно ведший дневник, записал в тот июльский день: «Сегодня ничего особенного не случилось».

Дальнейшие судьбы участников этой истории сложились по-разному. К победителям фортуна оказалась не слишком благосклонна. Бостонских героев И. Патнема и У. Прескотта еще в годы войны разбил апоплексический удар, от которого оба так и не смогли оправиться. Генри Нокс прошел с Джорджем Вашингтоном все дороги войны, командуя американской артиллерией. После избрания Вашингтона президентом США он занял пост военного министра в первом правительстве страны. Гостеприимный дом Ноксов славился своими застольями; сам хозяин весил около ста тридцати килограммов, его супруга также была весьма крупной женщиной (за глаза их называли «самой большой парой Америки»). К несчастью, супруги потеряли девять из двенадцати детей. Причиной смерти самого Генри Нокса стала неосторожно проглоченная куриная кость.

Судьбы английского триумвирата, генералов У. Хау, Г. Клинтона и Дж. Бэргойна, на которых лежала ответственность за поражение Британии в Америке, оказались более удачными. Главнокомандующий Хау одержал поначалу несколько крупных побед, включая захват Нью-Йорка и Филадельфии, но затем стал терпеть неудачи. В 1778 году он подал в отставку и вернулся в Англию. Однако на родине он пользовался благосклонностью короля, был возведен в рыцарское звание и стал Первым лордом Адмиралтейства.

Сменивший генерала Хау на посту главнокомандующего Генри Клинтон также не снискал лавров на полях сражений в Америке. Уйдя в отставку в 1781 году, он предстал в Лондоне перед специальной комиссией, расследовавшей его неудачи на посту командующего, но был оправдан. Впоследствии Г. Клинтона избрали в Палату общин, а затем назначили на пост губернатора Гибралтара. Сын его, Генри Клинтон-младший, станет прославленным английским генералом, одним из героев сражения при Ватерлоо.

Самой необычной оказалась судьба Джона Бэргойна, младшего в знаменитом триумвирате. Британский генерал потерпел поражение и сдался в плен при Саратоге, что стало поворотным событием в Войне за независимость США. Покинув армию, Бэргойн решил посвятить себя драматургии. Он женился на актрисе, от которой имел четырех детей. Его литературная и театральная известность неуклонно росла (например, пьеса «Наследница» выдержала в один год десять переизданий). Джон Бэргойн умер, находясь на вершине славы, после триумфа в Лондоне его очередной комической оперы, и был похоронен в Вестминстерском аббатстве в одном ряду с самыми знаменитыми гражданами Великобритании. Его сын, Джон Фокс Бэргойн, сделал успешную военную карьеру. Он принял участие в Крымской войне, руководил осадой Севастополя, а впоследствии получил звание фельдмаршала.

Героическая страница американского прошлого, вдохновившая писателя У. Теккерея, обрела символическое завершение в бостонском доме историка У. Х. Прескотта. Он унаследовал старинную шпагу от своего деда, полковника Уильяма Прескотта, памятник которому поставлен на холме Банкер-Хилл. В семье же невесты историка, в свою очередь хранилась шпага ее деда, капитана английского военного корабля, другого участника знаменитой битвы. После свадьбы две скрещенные шпаги нашли свое место на стене библиотеки в старинном доме на Бикон-стрит.

Городские хроники

1776. Население Бостона в ходе войны уменьшилось до 3 719 жителей (в довоенном городе проживало почти 16 тысяч человек).

1779. Открылся массачусетский Конституционный конвент для учреждения основных законов штата. Большинство из заседаний конвента проходило в городской ратуше Old State House.

1779. Генеральный суд Массачусетса постановил конфисковать поместья и имущество эмигрировавших монархистов в пользу штата.

1780. Французский путешественник Жан-Пьер Бланшар, посетив Бостон, записал свои впечатления: «Женщины высоки и хорошо сложены, цветом же лица весьма бледны. У них меньше приятных черт и непринужденных манер, чем у француженок, но больше собственного достоинства».

Оружие для Америки

Даже часы истории имеют своих часовщиков

Французское изречение

Кем же он был на самом деле? – споры о личности этого человека идут уже более двух столетий. Вряд ли в европейской истории XVIII века найдется фигура более противоречивая: корыстолюбивый плебей и популярнейший писатель, преуспевающий коммерсант и дерзкий прожектер, талантливый изобретатель и тайный агент французского короля. Его настоящее имя – Пьер Огюстен Карон. В мировой литературе он известен как Бомарше.

Великий публицист и драматург родился в семье парижского часовщика. Пойдя по стопам отца, он в 20 лет изобрел анкерный спуск, который не только улучшил работу часового механизма, но и позволил делать часы маленькими и плоскими. Известный часовой мастер, которому Пьер Карон рассказал об изобретении, попытался присвоить его себе, однако юноша возбудил судебный процесс в Академии наук и выиграл дело. Благодаря этому он приобрел известность. Среди его многочисленных клиентов – сам Людовик XV, по заказу которого Пьер Карон сделал изящные часы королевской фаворитке маркизе де Помпадур и принцессам. Так началась придворная карьера Карона.

Талантливый часовщик был наделен и музыкальным даром: он славился игрой на арфе, даже внес некоторые усовершенствования в этот инструмент и был назначен учителем музыки королевских дочерей.

Благодаря женитьбе на богатой вдовушке, которая очень скоро умерла, Пьер Карон изменил свое имя на «де Бомарше» и смог приобрести дворянский титул. Разнообразные таланты и необыкновенный дар общения открыли Бомарше дорогу в высшее общество, где он легко завязывал полезные связи.

Карьера в самом Версале также развивалась успешно. Пьер Бомарше был назначен на должность королевского секретаря. На протяжении многих лет он вел весьма деликатные придворные дела, периодически выполнял секретные дипломатические миссии за границей. Однажды, находясь по коммерческим делам в Мадриде, Бомарше убил на дуэли испанского писателя, обольстившего его сестру, что впоследствии послужило сюжетом трагедии Гете «Клавиго».

Занятия литературой были для него в то время приятным времяпрепровождением. Свою первую пьесу «Эжени» Бомарше написал сравнительно поздно, в возрасте 35 лет. Причем его первые произведения успехом не пользовались; гораздо большую известность (весьма скандальную) принесли его коммерческие предприятия.

Пользуясь своими связями при дворе, Бомарше оказал некую услугу крупному банкиру Жозефу Дюверне. В благодарность тот сделал Пьера своим компаньоном, что позволило бывшему часовщику быстро сколотить значительное состояние. На зависть многим Бомарше выстроил великолепный особняк в центре Парижа. Однако дерзкие финансовые спекуляции приносили не только богатство, но и многочисленные судебные тяжбы. Наследники умершего Дюверне обвинили Пьера Карона в мошенничестве. В результате громкого процесса его приговорили к лишению гражданских прав, что было равносильно клеймению.

В этот тяжелый для него период Бомарше написал знаменитые «Мемуары», в которых с блеском обличал тогдашнюю коррумпированную систему французского правосудия. «Мемуары» были публично разорваны и сожжены королевским палачом у Дворца Правосудия, однако подтолкнули реформы французской судебной системы. Великий Вольтер был в восторге от «Мемуаров». Судебное дело замяли.

Перечисленных событий с избытком хватило бы на несколько биографий. Однако Бомарше ждала еще большая слава, которая по прихоти истории совпала с началом американской революции.

Бомарше

«C той поры, как между королем Англии Георгом Третьим и его американскими колониями пошла распря, Пьер Карон де Бомарше со всей страстью стал на сторону американцев, на сторону мятежников. Подобно многим другим интеллигентам Парижа и даже Лондона, он приветствовал «бостонцев», «инсургентов» как людей, борющихся за осуществление великих идей французских и английских философов», – так писал об этих событиях Лион Фейхтвангер в известном романе «Лисы в винограднике».

Думается, что здесь играли роль не только идейные убеждения Бомарше, но и его личный коммерческий интерес и дальний политический расчет. Франция получила возможность отомстить за прошлые поражения Британии, своей вечной сопернице в борьбе за колониальные владения. В сентябре 1775 года Пьер Бомарше пишет Людовику XVI: «Сир, Англия переживает такой кризис, такой беспорядок царит как внутри страны, так и в колониях, что она потерпела бы полное крушение, если бы только ее соседи и соперники в состоянии были всерьез этим заняться. Американцы… собрали под Бостоном тридцать восемь тысяч солдат (Бомарше явно завысил цифру – Л. С.), хорошо вооруженных и готовых к бою; осаждая город, они поставили английскую армию перед выбором: либо умереть там с голоду, либо его оставить, что ей неизбежно придется сделать… Англия потеряет Америку, несмотря на все свои усилия; война все яростнее разгорается не в Бостоне, а в Лондоне».

Не решаясь действовать в открытую, Людовик тайно выделил Бомарше миллион ливров и разрешил получить оружие из французских арсеналов. После дипломатического нажима такую же сумму предоставила и связанная с Францией «семейным пактом» Испания.

На полученные деньги Пьер Бомарше основал фиктивную торговую компанию «Родриг Орталес и компаньоны» (Roderigue Hortalez et Cie), под вывеской которой начались поставки оружия за океан. Со свойственным ему энтузиазмом и изобретательностью Пьер Карон отдавал свои силы, время и средства на организацию помощи Америке. Кроме королевских денег Бомарше вложил в предприятие собственный немалый капитал, рассчитывая получить в уплату за оружие американский хлопок, табак, индиго и выгодно перепродать их в Европе. «Великое дело Свободы», по Бомарше, не только не исключало, но и предполагало извлечение коммерческой выгоды.

После эвакуации британского флота из Бостона модные парижские парикмахеры создали вольнодумную дамскую прическу «a la Boston», а королевский секретарь приступил к написанию одной из своих лучших комедий «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность». Пьесу ждал триумф на столичной сцене. Ее главный персонаж Фигаро был воспринят как символ третьего сословия, простолюдин, своим умом, энергией и талантами явно напоминавший самого автора комедии.

Тем временем торговая компания Бомарше активно снаряжала корабли и организовывала отправку в США тысяч ружей, сотен тонн пороха, амуниции, медикаментов и более двухсот пушек, украшенных монограммой Людовика XVI. Фирма работала как часы: опытные агенты действовали во всех крупных французских портах, где закупались и оснащались суда. Сам Бомарше под именем господина Дюрана совершал длительные вояжи из Парижа в Бордо, Марсель, Нант, Гавр и лично нанимал капитанов и корабельные команды. Корабли принимали грузы под покровом ночи.

Впрочем, деятельность фирмы Дюрана-Бомарше не была тайной для Лондона. Располагая достоверной информацией, посол Георга III в Версале лорд Стормонт заявлял протесты министру иностранных дел Франции графу де Верженну. Протесты оспаривались, суда с грузами для Америки на время задерживались, но затем поставки возобновлялись. Французско-британский конфликт до поры до времени ограничивался дипломатической сферой.

Дом Э. Хэнкока

До прибытия первых французских судов в Новую Англию положение слабо вооруженной армии Джорджа Вашингтона было незавидным. Англичане захватили Нью-Йорк и Филадельфию. Из крупных портов только Бостон находился в руках восставших. Помимо собственной армии и флота Георг III перебрасывал в Америку наемников из германских княжеств. Американское правительство послало в Париж для переговоров о помощи лучшие дипломатические силы во главе с Бенджамином Франклином. Ружья Бомарше приближались к берегам США в самый критический момент.

Торговый флот Пьера Карона насчитывал 40 кораблей, включая трехпалубный шестидесятипушечный фрегат «Гордый Родриг». В общей сложности они перевезли в Америку оружия и снаряжения, рассчитанного на тридцатитысячную армию. Важность этих поставок для исхода военных действий трудно переоценить. Достаточно, например, упомянуть, что более восьмидесяти процентов пороха американской армии было поставлено из Франции.

Наряду с полководческим талантом Дж. Вашингтона оружие Бомарше имело огромное значение для победы Американской революции. Великий француз по праву может быть причислен к тем, кто способствовал становлению молодой республики. Интересно, что, получив известие о капитуляции армии Бэргойна, ликующий Бомарше так гнал лошадей в Версаль, что карета перевернулась, и он сломал себе плечо.

За год с небольшим Бомарше отослал в Америку товаров на пять миллионов ливров, не получив взамен ни пенни в уплату за поставки. Европейский негоциант недооценил коммерческую хватку своих заокеанских партнеров. Конгресс США будет неоднократно возвращаться к вопросу об этом долге, назначать комиссии, но только спустя тридцать пять лет после смерти Бомарше его наследники смогли получить всего четверть причитающейся суммы.

Лидер проамериканской партии при французском дворе, Пьер Бомарше сыграл ключевую роль в заключении военно-стратегического союза между Францией и США. Тонкий дипломат, он склонил Людовика XVI официально признать республиканское правительство Соединенных Штатов (текст французской декларации был создан на основе докладных королевского секретаря), заключить договор о союзе и торговле, а затем вступить в войну, послав в Америку французские войска. Бывший часовщик лично вербовал офицеров-волонтеров для американской армии.

Граф д’Эстен

В конце 1779 года в Бостон прибыла французская эскадра под командованием графа Шарля Анри д’Эстена. Союзники-французы начали боевые действия против британского флота, и в составе их эскадры был фрегат Бомарше «Гордый Родриг». Адмирал д’Эстен передал казначею армии США Эбенезеру Хэнкоку два с половиной миллиона серебряных крон от Людовика XVI.

Королевские деньги надежно укрыли в глухом подвале кирпичного дома Э. Хэнкока в центре Бостона. Отсюда производились выплаты жалования сражавшимся за независимость солдатам Вашингтона. Хранитель старых тайн, «Казначейский дом» на Маршалл-стрит счастливо уцелел до наших дней.

В год подписания франко-американского договора Бомарше создал свою самую знаменитую комедию «Безумный день, или Женитьба Фигаро», где во всем блеске раскрылся его драматургический талант. Пронизанная демократическим духом, пьеса смело разрушала каноны классицизма, что оказало большое влияние на развитие французского театра. Со всей силой своего сарказма Бомарше подверг безжалостному осмеянию чванливый мир привилегированного класса – и был даже отправлен на короткий срок в тюрьму Сен-Лазар, куда обычно сажали проституток и блудодеев, пойманных на месте преступления.

Казначейский дом – хранитель старых тайн

Современники очень точно поняли направленность «Женитьбы Фигаро» как предвестницы надвигающейся революции во Франции. «Если допустить постановку этой пьесы, нужно разрушить Бастилию», – заявил Людовик XVI. Молодой Наполеон сказал о «Женитьбе Фигаро»: «Революция уже в действии». А. С. Пушкин так охарактеризовал пьесу: «Старое общество созрело для великого разрушения».

Герой романа Л. Фейхтвангера, парижский аристократ, говорит премьер-министру Франции: «Когда бостонские мятежники грабили корабли с чаем и навязывали нам войну с Англией, ими, надо полагать, двигали чувства, подобные тем, которые вызывает в нас «Фигаро».

В годы Великой французской революции фортуна отвернулась от Пьера Карона: коммерческие предприятия приносили одни убытки, а публицистика и пьесы не находили признания в обществе. Создатель Фигаро – человека из народа, одерживающего верх над циничными и глупыми аристократами, не подозревал, что в реальной жизни эти «фигаро» явятся громить его парижский дом. В ходе революции лишились голов многие знакомые Бомарше дворяне-офицеры, воевавшие в Америке. Адмирал д’Эстен, взойдя на эшафот, сказал палачу: «Отошлите мою голову англичанам, они вам хорошо заплатят».

Сам «гражданин Карон» был брошен в тюрьму по обвинению в государственной измене, его дом и имущество конфисковали. Лишь благодаря заступничеству влиятельных друзей Бомарше избежал гильотины, но изведал тяжелую судьбу эмигранта-беженца.

«Я все видел, всем занимался, все испытал», – говорит Фигаро в монологе «Женитьбы». После падения режима Робеспьера писатель смог вернуться на родину. Ходили слухи, что он просил ведомство иностранных дел Франции подыскать ему торговую должность в Америке, но получил отказ.

Бывший генеральный директор бывшей фирмы «Родриг Орталес» прожил остаток дней в стесненных материальных условиях, познал холодность и равнодушие публики и умер в последний год XVIII века. Но все же искрометному драматургическому таланту Бомарше была суждена вторая жизнь на мировой музыкальной сцене. «Севильский цирюльник» лег в основу знаменитой оперы Россини, а гений Моцарта обессмертил «Женитьбу Фигаро».

Таков каприз истории. Забыты ныне все скандалы и перипетии, связанные с личностью Пьера Огюстена Карона, но осталась слава одного из самых блестящих комедиографов, реформатора французского театра. Забыты ныне и все громкие финансовые предприятия Бомарше, но осталась в истории его наименее удачная коммерческая операция – поставка оружия для Соединенных Штатов. Ибо не было другого европейца, так много сделавшего для победы Американской революции.

Городские хроники

1780. Принята конституция штата Массачусетс. Написанная Джоном Адамсом (будущим вторым президентом США), она является первой в Америке и старейшей в мире непрерывно действующей письменной конституцией.

1780. Утверждено Содружество Массачусетс (Commonwealth of Massachusetts) – современное политическое устройство штата. Первым губернатором Массачусетса избран бостонский политик Джон Хэнкок, в прошлом президент Континентального Конгресса.

1780. В Бостоне основана Американская Академия искусств и наук (American Academy of Arts and Sciences) – одно из старейших и наиболее престижных ученых обществ в Соединенных Штатах. Первыми членами бостонской Академии были Б. Франклин, Дж. Вашингтон, Дж. Адамс, Т. Джефферсон. В число ее иностранных членов входили русские ученые Л. Эйлер, В. Струве, М. Остроградский, Д. Менделеев.

Неудавшийся роман в письмах

«Государь, брат мой. Получив письмо вашего величества, я была тем более тронута откровенностью и искренностью, с которыми вам угодно было говорить со мной о настоящем положении ваших дел, что вы не могли дать мне более очевидного доказательства доверия вашего к моей дружбе».

Столь возвышенным слогом начинается письмо русской императрицы Екатерины II английскому королю Георгу III. Послание датировано 23 сентября (4 октября) 1775 года и вызвано, как тогда говорили, «отложением англинских селений» за океаном. Американские баталии вынудили обе воюющие стороны искать союзников.

Туманный Альбион традиционно пополнял свои войска иностранными наемниками. Летом 1775 года английский двор замыслил отправить в Америку корпус, составленный из русских солдат. Они славились не только своими боевыми качествами, но и способностью вести военные действия в суровых климатических условиях. Британский посланник в Санкт-Петербурге зондировал настроения русского двора на предмет возможной сделки.

1 сентября 1775 года Георг III обратился к «сестре Китти» (Екатерине II) с личным письмом, в котором он предлагал «принять» двадцать тысяч русских солдат для подавления мятежа в Северной Америке. Одновременно английская дипломатическая миссия в Петербурге получила секретные инструкции добиваться соответствующего соглашения различными путями. В Европе разворачивалась необычная политическая интрига.

Санкт-Петербург был весьма подробно осведомлен о состоянии дел в Британии и ее колониях. Интересно, что еще за десять лет до описываемых событий в донесении императрице советника российской миссии в Лондоне говорилось: «…в столице Новой Англии в городе Бостоне действительно шло до явного народного бунта, но и понеже все провинции Северной Америки меж собою соглашаются, чтоб не признать в английском парламенте власть налагать на них подати, претендуя… мало-помалу себе присвоить совершенную независимость…»

Российская дипломатическая агентура работала во всех европейских столицах. В тайную деятельность сбора информации были вовлечены опытные профессионалы. Шпионажем тогда занимались не только ведомства иностранных дел каждой из европейских держав, но и их военные, морские, торговые, почтовые, полицейские власти. В эту сферу включались таможенники и трактирщики, держатели аристократических салонов и банкирских контор, содержатели игорных и публичных домов, масонские ложи и даже пираты.

XVIII век был временем расцвета так называемых «черных кабинетов», занимавшихся перехватом информации. В Лондоне это искусство было доведено до совершенства: здесь вся корреспонденция иностранных адресатов подвергалась перлюстрации, причем не оставалось никаких следов тайного вскрытия пакетов. Тем не менее, российский посланник в Лондоне граф А. С. Мусин-Пушкин в шифрованных донесениях, написанных симпатическими (невидимыми) чернилами регулярно информировал императрицу о развитии событий в колониях и настроениях английского двора. Будучи блестящим аналитиком, Мусин-Пушкин предсказал приближающийся вооруженный конфликт в Америке.

Екатерина II не испытывала никаких симпатий к «бостонским инсургентам», поднявшим мятеж против «законного» монарха. Однако русская императрица отнюдь не собиралась помогать своей сопернице Англии. «Северная Семирамида» весьма скептически отзывалась о способностях Георга III. В частной переписке летом 1775 года она отмечала: «Его прекрасные подданные им тяготятся и часто даже…» Последовавшее здесь многоточие выглядит весьма красноречиво. Письмо заканчивается следующей фразой: «…еще при моей жизни нам придется увидеть отпадение Америки от Европы».

В вежливом ответе Екатерины II Георгу III, упомянутом выше, императрица выражает «полное сочувствие» августейшему адресату, но сообщает, что его просьбы о посылке российских войск в Америку «превосходят те средства, которыми я могу располагать для оказания услуги Вашему Величеству».

В мае 1776 года российский посланник в Париже князь И. С. Барятинский сообщил вице-канцлеру России графу И. А. Остерману: «Оставление (англичанами – Л. С.) города Бостона произвело, как сказывают, великую сенсацию в роялистах и ободрение в американцах».

Париж в то время оказался эпицентром дипломатической борьбы и индикатором политической жизни Европы. Французская столица также была центром сбора разведывательной информации. По подсчетам историков, шпионы в Париже численно превосходили дипломатов в десять раз. Стены дворцов и особняков имели уши, замочные скважины – глаза.

Для обработки приходящей информации в европейских столицах создавались специальные дешифровальные отделы, включавшие не только экспертов по кодам, но и переводчиков, специалистов по вскрытию писем, граверов, умевших подделывать печати, химиков, знакомых с невидимыми чернилами. В Англии пост дешифровальщика длительное время занимал священник Э. Уиллис. В России к этой работе был привлечен знаменитый физик и математик Ф. У. Т. Эпинус. Член Петербургской Академии наук, действительный статский советник Эпинус был «определен при Коллегии иностранных дел при особливой должности» – он сумел разгадать шифр французской разведывательной службы. Петербург, таким образом, смог знакомиться с бесценной информацией.

Король Георг III

Россия одной из первых узнала о тайных переговорах Б. Франклина с правительством Франции о направлении в США военной помощи. Российский посланник в Париже князь И. С. Барятинский сообщал 4 декабря 1776 года: «Министерство здешнее всячески старается скрывать даваемую под рукою (т. е. тайно – Л. С.) американцам помощь… Вчерашнего дня от полиции дан приказ, во всех кофейных домах и трактирах чтоб не рассуждать о американских делах…»

Между тем английский двор вновь вернулся к идее привлечения русской армии для военных действий в Америке. В 1777 году в Санкт-Петербург был направлен один из наиболее способных британских дипломатов Джеймс Харрис (впоследствии – лорд Малмсберри). Лондон теперь устроил бы и сокращенный вариант договора. Взамен англичане предлагали не только деньги, но и дипломатическую поддержку в спорах России с ее соседями. Сэр Харрис пытался плести сеть интриги через фаворитов Екатерины Г. Орлова и Г. Потемкина. Однако все его попытки оказались тщетными. Нота главы российской Коллегии иностранных дел графа Н. И. Панина, последовавшая 6 мая 1778 года, уведомила, что императрица «считает существующую обстановку совершенно неподходящей для заключения союза между дворами».

Георг III весьма болезненно воспринял отказ. Король жаловался, что письмо императрицы содержит выражения, которые, «возможно, вежливы для русского уха, но уж никак не для более цивилизованных ушей». Хотя Лондону удалось завербовать около тридцати тысяч наемников в шести германских княжествах, их воинские качества оставляли желать лучшего. Родной брат Екатерины, князь Анхальт-Цербстский, жадный до английского золота, снарядил в Америку 828 «солдат удачи» из своего карликового государства. Потраченные на германских князей и выплату жалованья солдатам несколько миллионов фунтов стерлингов сами рекруты называли «кровавыми». После окончания войны многие из немецких солдат остались в США, став фермерами или ремесленниками.

На словах Екатерина II подчеркивала свою беспристрастность и нейтралитет, на практике же действия России приобретали явно антибританскую направленность. Англия с ее сильным морским флотом вела блокаду американских колоний и стремилась диктовать свои условия другим державам. 28 февраля 1780 года Екатерина II подписала Декларацию о вооруженном морском нейтралитете. В документе указывалось, что нейтральные суда могут свободно посещать порты воюющих держав, собственность воюющих держав на нейтральных судах считалась неприкосновенной. Провозгласив эти принципы, императрица объявляла, что «для охраны чести ее флага, безопасности торговли… она повелит отрядить значительную часть своих морских сил».

Аналогичные ноты были направлены в Париж и Мадрид, где их встретили с великой радостью. Франция и Испания готовились вступить в войну против Великобритании. Таким образом, Россия заняла объективно благожелательную позицию в отношении восставших колоний и, преследуя свои цели, способствовала борьбе за независимость США. Российское правительство также выступило инициатором создания Лиги вооруженного нейтралитета для защиты торгового мореплавания. На протяжении 1780–1783 годов в Лигу вступили Дания, Швеция, Голландия, Пруссия, Австрия и Португалия. Гордая Британия, «владычица морей», теперь была вынуждена считаться с главой Лиги нейтральных стран.

Екатерина II действовала трезво и расчетливо, в соответствии с практическими интересами России. Секретный доклад главы Коллегии иностранных дел графа Н. И. Панина в апреле 1781 года представлял императрице все выгоды сохранения нейтралитета в отношении воюющих держав, «ибо под сенью оного будет из года в год заводиться и возрастать собственная россиян навигация». При этом позиция Петербурга играла на пользу США, остро нуждавшихся в снабжении из Европы. Исключительно высокую оценку Декларации о вооруженном нейтралитете давали первые американские президенты Дж. Вашингтон, Дж. Адамс, Т. Джефферсон, Дж. Мэдисон. Последний писал, что вооруженный нейтралитет составил «эпоху в истории морского права».

Россия не предпринимала никаких официальных шагов к признанию новорожденной заокеанской республики. Однако неофициальные торговые, научные и культурные контакты продолжали развиваться. Из побывавших в Париже в годы войны «путешествующих аристократов», имевших беседы с Б. Франклином, достаточно упомянуть писателя Д. И. Фонвизина (собиравшего одновременно информацию для Коллегии иностранных дел) и близкую подругу императрицы княгиню Е. Р. Дашкову, впоследствии президента Российской Академии наук. Когда в 1780 году в Бостоне была основана Американская академия искусств и наук, одним из ее иностранных членов стал знаменитый петербургский математик Л. Эйлер.

Агенты британского двора в Санкт-Петербурге обращали внимание, что в гавани значительно возросло число «голландских и французских» судов, которые загружались в русской столице пенькой, парусным полотном, корабельными мачтами и железом, а когда оказывались в открытом море, то меняли свой флаг на американский.

Последующее развитие прямых коммерческих связей США с Россией подорвало английскую торговую монополию. Ведущая роль в освоении нового рынка принадлежала негоциантам из Массачусетса (в России всех американских купцов тогда звали «бостонцами»). Еще во время Войны за независимость на страницах «Бостон газетт» рекламировались товары из России. Первый официальный американский торговый дом в русской столице был открыт в 1795 году бостонским торговцем Дж. М. Расселом.

В последний год царствования Екатерины II (1796) только в Санкт-Петербург прибыло пятьдесят девять судов под американским флагом. В следующее десятилетие число американских торговых кораблей в российских портах превысило пятьсот. В Бостонской гавани почти сто лет просуществовала верфь «Россия» (Russia Wharf). Высококачественные русские материалы шли на строительство и оснастку быстрорастущего американского флота. В свою очередь Россия импортировала различные колониальные товары – лимоны (использовавшиеся не в пищу, а для дубления кож), чай, сахар, кофе, пряности, вина, красители. Интересно отметить, что уже в XIX веке качественный американский хлопок положил начало знаменитой русской текстильной промышленности.

А. С. Пушкин весьма метко назвал Екатерину II «Тартюфом в юбке и короне». Императрица вовсе не желала обострений в отношениях с Великобританией из-за бывших колоний. Приехавший в 1780 году в Санкт-Петербург первый американский посланник адвокат из Бостона Фрэнсис Дейна не смог вручить верительные грамоты Конгресса.

Дейна был принят как частное лицо вице-канцлером И. А. Остерманом, который передал ему пожелание императрицы, «чтобы не только вы лично, но и все ваши соотечественники, которым случится отправиться в Российскую империю по торговым или другим делам, встретили самый благожелательный прием и нашли защиту в соответствии с международным правом». Не добившись официального признания США, Фрэнсис Дейна в 1783 году возвратился в Бостон и следующие двадцать лет занимал пост верховного судьи штата Массачусетс.

Последним раундом дипломатической игры стала инициатива Екатерины II выступить в качестве «медиатора» (посредника) между Англией и воюющими против нее «бурбонскими домами» – Францией и Испанией. В конце 1780 года центром переговоров была выбрана австрийская столица, куда в качестве уполномоченного направился искушенный дипломат князь Д. М. Голицын.

Переговоры в Вене шли трудно. Разногласия между европейскими дворами и неуступчивость англичан тормозили выработку условий мира. Георг III посулил России средиземноморский остров Менорку, если «петербургская сестра» согласится действовать в интересах Англии. Сэр Джеймс Харрис в личной беседе намекнул: если императрице не по нраву Менорка, она вольна выбрать какой-либо из «сахарных» карибских островов. Екатерина отказалась от подарка и продолжала свою собственную политику.

Потерпев крах в дипломатических маневрах и терпя военные поражения в Северной Америке, король Георг III принял отставку правительства. Новый кабинет министров во главе с лордом Рокингэмом начал прямые мирные переговоры с американцами. 3 сентября 1783 года был подписан Парижский договор, юридически закрепивший американскую независимость. Тексты мирных договоров Англии с Францией и Испанией, наряду с официальными представителями соответствующих государств, скрепили своими подписями российские уполномоченные: посланник во Франции князь И. С. Барятинский и посланник с особым поручением в Париже граф А. И. Морков. Дипломатическая игра была окончена.

Городские хроники

1781. В штате Массачусетс законодательно запрещено рабовладение.

1782. При Гарвардском университете основан медицинский факультет – одна из старейших в стране медицинских школ. Ее первым деканом стал известный хирург Джон Уоррен, позднее завещавший свое тело студентам для анатомических занятий.

1783. Бостон стал первым американским городом, официально учредившим праздник Четвертое июля – День независимости США (Independence Day).

1784. Городской совет утвердил должность «инспектора полиции».

1788. Массачусетс, шестым из американских штатов, ратифицировал Конституцию США.

Зубы революции

Зубы всегда интересовали представителей прогрессивного человечества. Аристотель утвердил себя в этом вопросе как философ-материалист. Леонардо да Винчи посвятил зубам не один рисунок. Петр I любил удалять больные зубы у своих подданных. Однажды он царственноручно «вылечил» камердинершу Полубоярову, отговаривавшуюся зубной болью от исполнения супружеского долга.

Лечение зубов, нередко сопряженное с риском для жизни, стало одной из ярких страниц истории американского общества. Так, первый губернатор колонии Массачусетс Джон Уинтроп записал в 1639 году в своем дневнике: «Один из жителей Роксбери послал служанку к цирюльнику в Бостон удалить зуб. Она потеряла дорогу в пургу и была найдена замерзшей спустя несколько дней».

В то время как европейская медицина погрязла в псевдонаучных спорах между сторонниками «химиатрии» и «физиатрии», дело американского зубоврачевания находилось в умелых руках цирюльников и костоправов. Иногда столь ответственным врачебным делом занимались кузнецы. Но уже в те времена лучшие умы американского народа подступались к решению фундаментальных проблем стоматологии. Бенджамин Франклин в 1736 году издал книгу «Сам себе доктор», где в числе прочих рецептов от зубной боли был совет закапывать в ухо на больной стороне сок руты душистой.

Бостон гордится своими революционными традициями. Что может быть возвышеннее призвания дантиста-революционера? Легендарный Пол Ревир (Paul Revere), вошедший в историю своей «полуночной скачкой» в первый день Войны за независимость, послужил американскому народу и в качестве зубного лекаря. Ювелир по профессии и «курьер революции» по совместительству, Ревир был умелым изготовителем зубных протезов из золота и серебра. Впервые его реклама в качестве дантиста появилась на страницах «Бостон газетт» в 1768 году: «Фальшивые зубы изготовляем, ежели свои случилось к несчастию утерять…»

Дом Пола Ревира, старейший из сохранившихся в Бостоне (построен в 1677 г.)

История американской революции связана прежде всего с личностью Джорджа Вашингтона. «Отец нации» и его плохие зубы – особая тема для американских историков. Общеизвестно, что генералу Вашингтону приходилось сражаться не только с англичанами, но и с зубной болью. Мужественный шрам на левой щеке первого президента страны, заметный на некоторых портретах, был не результатом ранения в бою, а следствием зубного абсцесса.

Как пациент Джордж Вашингтон был кошмаром для дантиста. Известно, что он сменил не менее десятка врачей. Взрывной темперамент вождя во время Войны за независимость отчасти объясняется его постоянной борьбой с болью. Переписка Вашингтона с дантистом по поводу протезов ныне хранится в бостонской библиотеке Атенеум. Изменения прикуса главного пациента страны легко заметит даже неспециалист, если сравнит прижизненные изображения президента на долларовой купюре и двадцатипятицентовой монете.

Церемонию инаугурации первого президента США спасло умение первого американского дантиста-профессионала Джона Гринвуда. Он изготовил для Вашингтона несколько пар протезов – из золота, слоновой кости и клыков гиппопотама. Джон был одним из четырех сыновей известного бостонского дантиста Айзека Гринвуда, который процветал благодаря искусной резьбе по кости и деловой хватке. В его мастерской, помимо протезов, изготавливались зонтики, трости, рамки для картин, бильярдные шары. Реклама Гринвуда 1789 года звучит по-революционному прямо: «Промедление смерти подобно – сохрани здоровье и красоту».

В 1798 году Вашингтон пожаловался своему врачу, что его любимые «вставные челюсти» из слоновой кости потеряли белизну. После тщательного исследования Джон Гринвуд нашел причину: чрезмерное употребление пациентом портвейна. Ныне эти зубные протезы находятся в Национальном музее американской истории в Вашингтоне.

Монумент эфиру в Boston Public Garden

Госпитальный корпус, где провели первую хирургическую операцию под наркозом

Бостон еще не раз доказывал, что здесь живут революционные традиции. Одним из самых успешных учеников Пола Ревира был дантист Джозайя Флагг, весьма популярный среди горожан. В том же году, когда вступил в силу знаменитый Билль о правах, Флагг первым в истории начал сажать пациентов в сконструированное им зубоврачебное кресло.

В парке, расположенном в самом центре Бостона (Public Garden), недалеко от памятника Вашингтону находится мраморный обелиск, посвященный эпохальному событию в истории цивилизации. «Монумент эфиру» с фигурой доброго самаритянина поставлен в память первой в мире успешной хирургической операции под наркозом.

Открытие обезболивающего действия паров эфира принадлежит бостонскому дантисту Уильяму Томасу Грину Мортону (William T. G. Morton). Медицинская наука анестезиология ведет свое начало с 16 октября 1846 года, когда при удалении подчелюстной опухоли впервые применили «ингалятор Мортона» в Массачусетском Главном госпитале.

В 1850 году парижская Академия наук присвоила Уильяму Мортону почетное звание – «Благодетель человечества», но громкий титул не принес дантисту благополучия и славы. Мортону пришлось годами судиться с коллегами за приоритет своего открытия. Он отказался от практики и большую часть времени проводил в Вашингтоне, надеясь добиться денежной премии Конгресса США. Порой у несчастного изобретателя дела обстояли настолько плохо, что ему приходилось закладывать в ломбард зубоврачебные инструменты и свои награды, в том числе парижскую золотую медаль и орден Святого Владимира, присланный русским императором Николаем I.

Двенадцатиметровый мраморный монумент в бостонском парке был установлен в 1868 году, когда еще не утихли судебные и человеческие «страсти по наркозу». Поэтому отцы города сочли благоразумным не выбивать на обелиске никаких имен, оставив лишь название Массачусетского Главного госпиталя и дату научного открытия, а также слова из Откровения Иоанна: «…и никогда больше не будет боли…»

Городские хроники

1789. Городской совет принял закон об обязательном школьном образовании «детей обоих полов» и утвердил районные школьные комитеты. Мальчики должны были посещать школу круглый год, девочки – с апреля по октябрь.

1789. В Бостоне анонимно опубликован первый американский роман «Сила сочувствия» («The Power of Sympathy»). Имя создателя этой любовной драмы долгое время было неизвестно. Автором романа считается молодой литератор Уильям Браун, скончавшийся в возрасте 27 лет.

1789. Начал публиковаться городской справочник Boston Directory с указанием адресов всех официальных служб, коммерческих заведений, банков, практикующих врачей, ремесленников и торговцев. Под этим названием справочник просуществовал более двухсот лет.

1790. В Бостон возвратился парусник «Колумбия» – первый в американской истории корабль, совершивший кругосветное плавание. Трехлетнее предприятие под командованием капитана Роберта Грея открыло эру тихоокеанской торговли Бостона.

1791. Основано Массачусетское историческое общество, старейшее в Соединенных Штатах.

Аэронавт

Первым американцем, совершившим длительный воздушный полет, был бостонский врач Джон Джефрис (Jeffries, 1745–1819). Доктор принадлежал к распространенному в XVIII столетии типу натуралиста-естествоиспытателя. Сын городского казначея, Джефрис получил превосходное образование: сначала учился в Гарварде, затем отправился в Шотландию и защитил врачебную степень в Абердинском университете. Его медицинская практика в Бостоне, по мнению многих, была лучшей в городе.

В анналы столицы Массачусетса Джефрис был вписан неоднократно. Известно, что он провел первый публичный урок анатомии на трупе. Несмотря на то, что губернатор разрешил мероприятие и даже предоставил тело казненного преступника, вскрытие закончилось скандалом. В лекционный зал ворвалась толпа религиозно возбужденных горожан и унесла труп в неизвестном направлении. В Массачусетсе вскрытие человеческих тел не разрешалось до 1831 года.

Джефрис первым в стране начал вести систематические ежедневные наблюдения за погодой. В метеорологические занятия доктора вмешалась американская революция. Джон Джефрис остался верен королю и присяге, и во время осады Бостона работал хирургом британского военно-морского флота. На английском фрегате он с женой и детьми в марте 1776 года эвакуировался из города.

Джон Джефрис

Джефрис обосновался в Лондоне, где заново создал успешную врачебную практику. При этом круг его интересов простирался и в сферы небесные, что было веянием времени. В 1783 году братья Монгольфье в Париже впервые продемонстрировали возможность полетов на воздушном шаре. Франция, а за ней вся Европа, заболела воздухоплаванием. Изображениями воздушных шаров украшалось все подряд, от карет до табакерок. Модные портные шили шарообразные кринолины и рукава-шарики. Дамы света носили высокие прически «монгольфьер».

В 1784 году в Лондоне появился амбициозный соперник братьев-воздухоплавателей, Жан-Пьер Франсуа Бланшар. Механик из Нормандии, Бланшар одно время даже судился с Монгольфье за первенство в изобретении парашюта, но теперь был одержим идеей пересечь по воздуху пролив Ла-Манш. Перелет из Англии во Францию в те времена захватывал воображение еще больше, чем сегодняшняя идея полета на Марс. Впрочем, деньги на такое предприятие собирались с трудом.

Джон Джефрис предложил французу оплатить все расходы с условием, что тот возьмет его с собой в воздушное путешествие. Историк Дирк Дж. Стройк писал: «Джефрис интересовался этими полетами главным образом из-за своих новоанглийских увлечений метеорологией. В полетах шаров он усмотрел возможность получения новой информации о температуре и воздушных течениях на разной высоте, даже надеялся «пролить некоторый свет на общую теорию ветров»».

Жан-Пьер Бланшар совершенно не желал делиться будущей славой и как мог старался отговорить американского спонсора от «опасной затеи». К слову, случившаяся через месяц после предприятия Бланшара попытка перелететь Ла-Манш из Франции окончилась воздушной катастрофой, в которой погиб хранитель научной коллекции Людовика XVI физик Розье.

Лишенный сантиментов Жан-Пьер Бланшар составил контракт, по которому Джон Джефрис должен был выброситься за борт вслед за балластом, «если того потребует необходимость – успешное завершение полета». Не менее упрямый доктор Джефрис поставил свою подпись под контрактом.

7 января 1785 года при попутном ветре шар перенесли на берег Ла-Манша к кромке дуврских скал, и Бланшар пригласил партнера в гондолу. Однако шар отказывался взлетать. Француз объявил, что гондола перегружена и мистеру Джефрису, согласно договору, придется остаться. Умный доктор проверил гондолу, удалив балласт и часть ненужных предметов. Затем проверил своего спутника. Под плащом у Бланшара обнаружился «сюрприз»: подшитые свинцовые пояса.

Когда избавились от металлического груза, шар медленно поднялся в воздух над дуврскими скалами: небольшая черная гондола в форме лодки с рулем, четырьмя крыльями и яркими веслами, обтянутыми шелком, которыми собирались грести в сторону Франции. На «летучем корабле» царило враждебное молчание, но методичный доктор Джефрис приступил к своим исследованиям атмосферы.

Путешественники не достигли еще и середины пролива, когда аэростат начал терять высоту. В попытке облегчить гондолу, за борт поочередно отправили еду, запас воды, бутылку бренди, подзорную трубу, часы, термометры, гидрометр и барометр. К моменту, когда до берега оставалась примерно четверть пути, аэронавты уже выбросили практически все, включая бесполезные шелковые крылья и весла.

Несмотря на все усилия шар продолжал снижаться. Гондола опасно приблизилась к гребням холодных волн пролива. Выбрасывать было нечего. Путешественники сняли с себя верхнюю одежду. Затем по очереди облегчились в пустые колбы, предназначенные для забора воздуха на высоте и тоже отправили их за борт. Следующим, согласно контракту, должен был покинуть гондолу доктор Джефрис. На его счастье шар начал очень медленно, буквально по сантиметру, набирать высоту.

Перелет продлился два часа сорок семь минут. Окоченевшие на январском ветру, в одном нижнем белье, пионеры аэронавтики приземлились во французском лесу неподалеку от города Кале. Об окончании полета Джефрис рассказал в письме президенту Королевского общества в Лондоне: «Мне удалось зацепиться за верхушку высокого дерева. Шар над нашими головами отказывался подчиняться и все время рвался наверх. Двадцать минут выпускали мы газ через открытый вентиль. Затем медленно спустились на какую-то поляну». Почувствовав твердую землю под ногами, Бланшар и Джефрис бросились обниматься и «долго не могли оторваться друг от друга в полном молчании».

Старое здание Гарвардской медицинской школы.

Уже на земле Джон Дже-фрис залез рукой в подштанники и вынул измятое письмо, адресованное Темплу Франклину, внуку Бенджамина Франклина. Это было первое в истории письмо, доставленное авиапочтой.

Бланшару немедленно пожаловали звание почетного гражданина Кале, поднеся свидетельство об этом в золотом ящичке, украшенном медальоном, а французский король назначил герою солидный пансион. Доктору Джефрису, на деньги которого была осуществлена первая «воздушная экспедиция», никаких благ не дали, поскольку он был иностранцем.

Пока Великобритания и Франция делили славу первого международного полета, американец вернулся на родину. В Массачусетсе в те времена еще действовал запрет на общественную и профессиональную деятельность эмигрантов-лоялистов, но «летающий лекарь» был слишком знаменит. Джон Джефрис вновь открыл в Бостоне успешную медицинскую практику, занимался благотворительностью. В небо он больше не поднимался.

Оценивая врачебную деятельность Джефриса в Бостоне, декан Гарвардской медицинской школы Оливер Холмс назвал его «лучшим из медицинских умов Америки». Примечательно, что один из его сыновей, доктор Джон Джефрис-младший, в 1824 году основал бостонский глазной госпиталь, ныне знаменитый на всю страну Massachusetts Eye and Ear Infirmary.

Неугомонный Жан-Пьер Бланшар добрался до Америки. Его полеты в Филадельфии наблюдал первый президент США Джордж Вашингтон и его кабинет. А в России мсье Бланшару отказали в гостеприимстве. Императрица Екатерина II просила передать летуну, что «…здесь не занимаются сею или другою подобною аэроманиею, да и всякие опыты оной яко бесплодные и ненужные у нас совершенно затруднены».

Штаб-квартира Американского метеорологического общества

20 февраля 1808 года Жан-Пьер Бланшар перенес сердечный приступ, находясь в корзине своего воздушного шара. Он выпал из корзины с пятнадцатиметровой высоты и получил при падении весьма серьезные травмы, от которых менее чем через год скончался. Вдова воздухоплавателя, Софи, зарабатывала на жизнь, совершая показательные полеты, пока сама не стала жертвой крушения летательного аппарата.

Воздушные шары, аэростаты и дирижабли давно пережили золотой век своего широкого применения, однако метеорологические зонды (идея бостонского доктора) по-прежнему запускают в небесные высоты. 5 февраля, день рождения Джона Джефриса, в США отмечается как национальный День метеоролога.

Городские хроники

1794. Французский иммигрант Жан-Батист-Жильбер Паплар ди Жюльен открыл в Бостоне ресторан «изящной кухни». Парижский шеф-повар был очень популярен среди городской элиты и носил титул «принца супов». В российском лексиконе в память о кулинаре осталось название блюда «жюльен».

1796. Бостонский художник Гилберт Стюарт выполнил самый известный портрет Джорджа Вашингтона. Это изображение первого президента страны сегодня украшает долларовую купюру США.

1797. В Бостоне спущен на воду 50-пушечный фрегат «Конституция» (USS Constitution). Корабль участвовал во многих сражениях в составе американского флота, совершил кругосветное плавание. На сегодняшний день фрегат-музей является старейшим парусным кораблем в мире из находящихся на плаву.

1797. Отменен старинный запрет на «лицедейство» и театральные представления.

1798. На вершине холма Бикон-Хилл выстроено здание Капитолия штата (Massachusetts State House), послужившего архитектурным образцом для вашингтонского Капитолия и законодательных собраний многих штатов.

«Никогда не видел ничего подобного прежде…»

«Город Бостон есть столица массачусетская и построен хотя и нерегулярно, со многими узкими улицами, но наполнен домами, множество из которых в великом вкусе…» Эта запись, датированная апрелем 1796 года, считается первым дошедшим до нас описанием Бостона на русском языке.

Записки, о которых пойдет речь, принадлежат перу лейтенанта флота Ю. Ф. Лисянского (1773–1837). Сын беспоместного дворянина, исполнявшего обязанности благочинного священника в малороссийском Нежине, Юрий Лисянский досрочно закончил петербургский Морской кадетский корпус. Гардемарин Лисянский проходил службу на Балтийском флоте и участвовал в главных баталиях Русско-шведской войны 1788–1790 годов.

В 1793 году лейтенант Лисянский оказался в числе 16 лучших офицеров, избранных императрицей Екатериной II для прохождения морской практики на кораблях британского флота в Северной Америке. Охочий до впечатлений молодой моряк вел подробный «Журнал», отрывки из которого посылал в Россию. Как писал Лисянский: «Я вознамерился… обозреть некоторую часть Соединенных Штатов, которые по коммерции своей и кораблестроению в столь большую вошли славу».

Вот каковым представился Бостон молодому русскому офицеру более двух столетий назад (особенности лексики и правописания сохранены): «Бостон разделяется на три части: N-ю, Z-ю и W-ю (северную, южную и западную. – Л. С.); последнея недавно началась выстраиватся по плану и теперь уже немаловажна. Сей город, бывши расположен на высокостях и недалеко от моря, не токмо приятен взору, полезен здоровью, но выгоден и для коммерции по прекрасной своей гавани. Между редкостями онаго можно почесть главною гору, называемую Беконгиль (Бикон-Хилл. – Л. С.), которая вышиною около 90 футов. Сия гора, без сомнения, есть одна из наипрекраснейших в свете для снятия ландшавта природы и трудолюбия. Признатся должен, что я никогда не видел ничего подобнаго прежде. В мгновение моего возшествия на высоту ея тысяча разных предметов представились взору – Бостон во всем его великолепии, гавань, наполненная превеликим множеством кораблей, города Роксбери, Чарлестон и Кембрич, а кольми паче два последние с великолепными своими мостами. Исключая сие гора Бонкерс-Гиль (Банкер-Хилл, – Л. С.), столь славная по кровопролитному сражению, которое американцы в защиту своей независимости на оной имели с англичанами, не последнюю представляло фигуру. Но, коротко сказать, щедрость природы, знатность художества, великолепство торговли – вещи столь дорогие для человека и полезные обществу света, в одно мгновение меня озарили».

Юрий Лисянский

Записки русского мореплавателя отличаются не только занимательностью, но и литературным талантом. Этот дар особенно проявился в книге Лисянского «Путешествие вокруг света», увидевшей свет в Санкт-Петербурге в 1812 году. Однако об этом чуть позже. Пока же служба на британском военном флоте была для русского волонтера вовсе не увеселительной прогулкой. Он принял участие в нескольких боях с пиратами и французскими кораблями, был контужен. Его поездка по Соединенным Штатам происходила во время стоянки и ремонта английского фрегата.

В бостонской гавани

Лисянский оставил описание Нью-Йорка, Филадельфии и нескольких небольших городков. Интересно отметить, что в Филадельфии, тогдашней столице страны, моряк получил аудиенцию у Джорджа Вашингтона, о чем с восторгом писал брату: «Сколь кто ни говорит противу гостеприимства здешних обывателей, но я на оное жаловатся не могу. Бывши знаком со многими фамилиями, я от оных испытал много приветствий. Президент же Вашингтон обласкал меня таким образом, что я по гроб жизни моей должен ему остатся благодарным и всегда сказать, что не было в свете величее мужа сего. Простота его жизни и благосклонность в обхождении таковы, что в одно мгновение поражают и удивляют чувства».

Судя по записям Лисянского, он побывал в Бостоне по меньшей мере дважды. «Бостон считается по Ню-Йорке первым, веселостию же жителей и гостеприимством превосходит оный. Бостонцы более, кажется, живут на англинской манер и, хотя трудолюбивы, но никогда не лишают себя удовольствия компании, когда токмо обстоятельства позволяют. Оне более также приверженны к вольности и своим поведением подают лутший пример оной, нежели все южные штаты. Между ними нет склавов (рабов. – Л. С.), а каждый собственными руками или головой достает хлеб… Кембрич – 3,5 мили от Бостона, в нем находится академия, вмещающая 280 студентов. Оная считается самою старинною и имеет при себе знатную библиотеку».

Гарвардский двор

Юрий Федорович Лисянский вошел в историю как капитан военного шлюпа «Нева», участвовавшего в первой русской кругосветной экспедиции под командованием И. Ф. Крузенштерна (однокашника по Морскому корпусу). Два корабля – «Надежда» под руководством Крузенштерна и «Нева» – вышли поначалу вместе из Кронштадта летом 1803 года, но затем значительную часть путешествия шлюп Лисянского прошел самостоятельно по своему маршруту. В частности, более года исследовалось побережье Аляски. На обратном пути, обогнув Южную Африку, впервые в истории мореплавания Лисянский провел корабль по трансконтинентальному маршруту от Кантона (Китай) до Портсмута (Англия) без единого захода в порты, что заняло 142 дня.

Кругосветная экспедиция Крузенштерна-Лисянского имела огромное значение для российского мореплавания и торговли, собрав ценнейший географический, этнографический и другой научный материал. По возвращении в Россию летом 1806 года Ю. Ф. Лисянский был награжден орденом Святого Владимира третьей степени; команда «Невы» поднесла ему в дар золотую шпагу.

Если жизнь капитана Лисянского стала славной страницей в истории русского флота, то судьба его американского дневника оказалась несчастливой. Он не был издан до последних лет двадцатого столетия. О причинах этого можно только догадываться. Но далеко не последнюю роль сыграли, видимо, весьма откровенные оценки русского офицера. Вот, например, его суждения о политической системе Соединенных Штатов, где «каждый из них составляет малую республику, а все вообще есть знатное вольное правление, которое управляется президентом, сенатом и конгрессом. Все оне избираются промежду граждан на известное время… Хотя почти неприметна… сила гражданской и военной власти, но мне никаких безчинств видеть там не привелось, которые бы при подобных обстоятельствах могли произойти в Европе, а сему причиною, верно, добрые законы и нравственность».

Невостребованная рукопись «Журнала Лисянского» была утрачена в годы революции и гражданской войны в России, и лишь чудом у военного историка Н. В. Новикова сохранилась машинописная копия, снятая им с подлинника в 1913 году. Впоследствии сто семьдесят семь листов этой копии вместе с другими рукописями легендарного мореплавателя были переданы в Центральный государственный архив литературы и искусства.

В 1809 году по состоянию здоровья (результат контузии в голову в 1796 году) Ю. Ф. Лисянский вышел в отставку в чине капитана 1-го ранга. Остаток жизни он провел в имении Кобрино под Гатчиной (купленное женой у родителей А. С. Пушкина). Капитан Лисянский похоронен в Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге. Выполненное по собственному эскизу мореплавателя, его надгробие украшено бронзовой копией якоря «Невы» и медальоном участника «плавания кругосвета». Именем Лисянского назван один из открытых им островов Гавайского архипелага.

Городские хроники

1800. Население Бостона превысило 25 тысяч жителей. Бостон был четвертым по численности населения городом США после Нью-Йорка, Филадельфии и Балтимора.

1800. Создана городская Санитарная комиссия (Boston Board of Health), первая в Соединенных Штатах. Ее первым руководителем стал известный революционер Пол Ревир.

1803. Началась интенсивная застройка района Бикон-Хилл (Beacon Hill). Многие из элегантных зданий возводятся по проектам первого американского архитектора с европейским образованием Чарльза Булфинча. К большому облегчению горожан застройщики Бикон-Хилл уничтожили известный морякам всего света район «красных фонарей».

1803. Судовладельцы Роберт Пирпонт и Эбиэл Стори приговорены к публичному стоянию в колодках за повреждения корабля с целью получения страховки.

Игра в бостон

«В 1800-х годах, в те времена, когда не было еще ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеаринового света, ни пружинных низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей со стеклышками, ни либеральных философов-женщин, ни милых дам-камелий, которых так много развелось в наше время, – в те наивные времена, когда из Москвы, выезжая в Петербург в повозке или карете, брали с собой целую кухню домашнего приготовления, ехали восемь суток… когда в длинные осенние вечера нагорали сальные свечи, освещая семейные кружки из двадцати или тридцати человек, когда наши отцы были еще молоды не одним отсутствием морщин и седых волос, а стрелялись из-за женщин и из другого угла комнаты бросались поднимать нечаянно и не нечаянно уроненные платочки… во времена Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных…» Так писал об ушедшей эпохе Лев Толстой в повести «Два гусара», одном из лучших русских произведений о карточной игре.

В золотой век русской классики – от Пушкина до Толстого – игра в карты представляла не только один из самых занимательных литературных сюжетов, но и стала значимым символом эпохи. «Энциклопедия русской жизни», пушкинский «Евгений Онегин», предлагает разгадать смысл одного знакового понятия того времени:

Как Child Harold, угрюмый, томный,

В гостиных появлялся он:

Ни сплетни света, ни бостон,

Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,

Ничто не трогало его.

Не замечал он ничего.

Упомянутый в первой главе «Евгения Онегина» бостон был весьма популярной в светском обществе игрой в карты. По наиболее распространенной версии, бостон как разновидность виста был изобретен английскими офицерами в 1775– 76 гг. в осажденном Бостоне, оттуда перенесся за океан и вскоре превратился в Европе в повальное увлечение.

«Словарь русского языка» В. И. Даля разъясняет значение слова «бостон»: «Род картежной коммерческой (расчетной), четверной игры». На русской почве заокеанская игра стала оригинальным социально-психологическим явлением. Это было не только приятное времяпрепровождение, но и особая интеллектуальная дуэль. Коммерческая карточная игра отличалась от азартной тем, что успех зависел во многом от умения и совместной стратегии игроков-партнеров. В бостон играли вчетвером двумя полными колодами по пятьдесят две карты каждая. Существовало множество разновидностей игры: бостон с вистом, бостон с прикупкой, бостон с ремизом, бостон с лабетом.

«Нигде карты не вошли в такое употребление, как у нас: в русской жизни карты – одна из непреложных и неизбежных стихий», – признавался Петр Андреевич Вяземский в «Старой записной книжке». В пушкинское время это занятие было не просто одной из сторон повседневного дворянского быта, но и непременным элементом светской образованности. «Карточная игра в России есть часто оселок и мерило нравственного достоинства человека, – писал Вяземский. – «Он приятный игрок» – такая похвала достаточна, чтобы благоприятно утвердить человека в обществе. Приметы упадка умственных сил человека от болезни, от лет – не всегда у нас замечаются в разговоре или на различных поприщах человеческой деятельности; но начни игрок забывать козыри, и он скоро возбуждает опасения своих близких и сострадание общества».

Пямятник Дж. Вашингтону

В жизни российского дворянства первой половины XIX века игра в бостон была столь популярна, что превратилась в важнейшее публичное занятие. «Визиты, обеды и бостон суть колеса, на которых вращается механическое существование мое. Я всегда себя спрашивал: возможно ли так жить? и никогда иначе не живал в городах», – утверждал дипломат и литератор И. М. Муравьев-Апостол. В бостон играли не только в великосветских салонах, но и в провинциальных поместьях и отдаленных воинских гарнизонах. Бостон был яркой приметой того времени. Дядюшке Пушкина Василию Львовичу принадлежит шутливая эпиграмма:

Мы, право, весело здесь время провождаем:

И день, и ночь в бостон играем

Или всегда молчим, иль ближнего ругаем…

Такую жизнь почесть, ей-богу, можно раем.

На страницах пушкинских произведений неоднократно встречается игра в бостон – в «Метели», «Дубровском», неоконченном «Романе в письмах». Поэт упоминает игру не только в первой, но и в пятой главе «Евгения Онегина»:

Столы зеленые раскрыты:

Зовут задорных игроков

Бостон и ломбер стариков…

Прототипом Пиковой дамы исследователи считают Наталью Кирилловну Загряжскую, дочь гетмана Малороссии графа Разумовского, которая по мужу приходилась теткой теще Пушкина Н. Н. Гончаровой. На «любимый ею бостон», как сообщает «Русский биографический словарь», собирались «каждый вечер дипломатический корпус и все примечательные люди того времени».

Ни один из крупных литераторов первой половины XIX века не остался в стороне от модного поветрия. Играют в бостон персонажи русской классики Печорин и Обломов. В письмах друзьям Н. М. Карамзин рассказывал, что ездит «из дому в дом, играя в бостон». Заядлый картежник И. А. Крылов не раз упоминал эту игру в своих стихах. Засиделся за бостоном в последний вечер своей жизни Г. Р. Державин.

Благодаря бостону развился особый язык карточной стратегии, который проник в другие сферы культуры. Карточная терминология входила в язык эпохи. Ироническую гиперболизацию этого явления находим, например, в популярном памфлете «Наполеонов бостон» (1814) Я. О. Пожарского: «Наполеон, открыв любимый свой бостон, обетил всех почти, а сам взошел на трон…»

Улица Бикон

Понятные широкому кругу бостонные комбинации использовал для истолкования обыденной житейской ситуации знакомый Пушкина литератор В. С. Филимонов. В его описании московских нравов есть такие строки: «Ловильщицы в бостон семейных игроков, для сочинения кой-как марьяжной драмы…»

В языке пушкинской эпохи у слова бостон появились две оригинальные производные. Общеупотребительным стал глагол бостонить, означавший не только конкретный вид игры, но и длительное времяпрепровождение за карточным столом. Так, в «Дневнике» В. К. Кюхельбекера запись от 16 февраля 1840 года гласит: «Были у нас в Акше беги; на масляной, говорят, их будет много. Ввечеру бостонили мы у Истомина».

Стол для карточной игры в России звался бостонным. Эту примету времени неоднократно можно встретить у Л. Н. Толстого: «Раздвинули бостонные столы, составили партии и гости графа разместились в двух гостиных» («Война и мир»). «В небольшой комнате, которую занимал Нехлюдов, стоял… раскинутый старинный бостонный стол с инкрустациями» («Утро помещика»).

Обычно бостонный стол покрывался зеленым сукном. Возле игроков лежали мел и щеточка; мелком тут же, на зеленом сукне, делались расчеты, записывались ставки, ненужное стиралось щеточкой. Возле каждого игрока стопки монет, на столе зажженные канделябры, азартно разложен белый атлас карт, за окном фантастическая ночь… Такова картина Большой Игры, вошедшая в русскую литературу. За зеленым бостонным столом игрок вызывал на поединок Судьбу. «Подобно тому, как в эпоху барокко мир воспринимался в виде огромной, созданной Господом книги и образ Книги делался моделью многочисленных сложных понятий… карты и карточная игра приобретают в конце XVIII – начале XIX века черты универсальной модели – Карточной Игры, центра своеобразного мифообразования эпохи», – так определил роль карт Ю. М. Лотман в «Беседах о русской культуре».

Увлечение американской игрой совпадает по времени с заметным интересом к Америке в русском обществе. «С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих», – писал Пушкин. Сближение двух государств, отмеченное личной перепиской императора Александра I и президента Томаса Джефферсона, было закреплено установлением дипломатических отношений в 1809 году. Первым послом России в США стал граф Ф. П. Пален, сын петербургского генерал-губернатора, вдохновителя заговора против Павла I.

«Нельзя не заметить, что весь так называемый петербургский, императорский период русской истории отмечен размышлениями над ролью случая,… противоречием между железными законами внешнего мира и жаждой личного успеха, самоутверждения, игрой личности с обстоятельствами, историей…, – писал Ю. М. Лотман. – Отсутствие свободы в действительности уравновешивается непредсказуемой свободой карточной игры». Не случайно пик увлечения бостоном пришелся на период между попытками либерализации русского общества после убийства Павла I и восстанием декабристов.

Бостоном, собственно, назывался бубновый валет, который в американской версии игры считался самой старшей картой. Игра становилась как бы символическим выражением социальных конфликтов эпохи: «валеты» в американской и европейской истории с легкостью «били» королей. Не менее фрондерски звучали и названия партий во французском варианте игры: «Независимость», «Революция» и т. д. Интересно, что эти слова при павловском режиме находились под официальным запретом, как и слова «свобода», «клуб», «совет», «представители».

Город Бостон, «колыбель американской революции», был для Европы, и особенно для предреволюционной Франции, символом политического вольнолюбия и республиканского духа. Сын бостонского мыловара Бенджамин Франклин ввел моду на американскую игру в парижском обществе; впоследствии она обрела новую жизнь и на российской почве. Американский город Бостон подарил русской литературе один из ярких образов пушкинской эпохи, когда Большая Игра была не только средоточием общественной активности, но и столь важным в те годы символом светской свободы.

Городские хроники

1803. Завершено строительство Мидлсекского канала, соединившего бостонский порт с долиной реки Мерримак. Тридцатимильный, с шестнадцатью шлюзами, канал играл важную роль в экономике Массачусетса до наступления эры железных дорог.

1806. В Бостоне ввели систему штрафов за слишком быструю езду на лошадях.

1806. Бриг «Фаворит» с грузом льда отправился из Бостона к островам Вест-Индии. «Король льда» предприниматель Фредерик Тюдор наладил поставку распиленного льда из прудов и озер Новой Англии в жаркие страны. Возникла мода на коктейли со льдом. До наступления электрической эпохи пятьдесят тысяч тонн льда ежегодно отправлялись из Бостона по всему миру – от Калькутты до Рио-де-Жанейро.

1807. Основан бостонский Атенеум (Boston Athenæum) – одна из старейших независимых библиотек в Соединенных Штатах. Учреждение было создано сообществом «почтенных джентльменов Бостона» с целью «развития образования и расширения научных знаний». Атенеум (от имени богини мудрости Афины) существует до настоящего времени и обладает коллекцией редчайших книг и манускриптов.

Библия для моряков

Натаниэл Баудич (Nathaniel Bowditch) был низкорослым янки, тщедушного сложения, с большой рано облысевшей головой. Большую часть своей жизни он посвятил скучной цифири и работе в страховых компаниях. В XIX столетии для моряков всего света, не боявшихся ни шторма, ни дьявола, его имя вызывало особое почитание, граничившее с суеверием.

Натаниэл родился в 1773 году в семье бондаря. Его родной город Салем (Salem), в двадцати милях к северу от Бостона, был процветающим в то время портом. В семье бондаря было семь детей, поэтому Натаниэла сызмальства учили ремеслу отца, а затем определили в ученичество в лавку, торговавшую дегтем, свечами, скипидаром, пенькой и парусиной. Подросток оказался не только прилежным, но и охочим до учения. По вечерам, в свободное от торговли время, он жадно читал книги по математике и астрономии. Отрок самостоятельно выучил латынь, язык академической науки того времени, а затем полдюжины других языков.

В двадцать два года Натаниэл впервые вышел в море на коммерческом судне в качестве торгового агента. Он совершил пять дальних плаваний, последнее – на Суматру – в качестве капитана зафрахтованного на паях купеческого корабля. Знакомство с океанами дало практические плоды. В то время навигация по солнцу, звездам и луне считалась делом трудным, а самым ненадежным был способ определения долготы. Баудич, находясь в плавании, создал свой способ определения долгот, основанный на точном учете погрешностей. Математик-самоучка разработал собственные таблицы, исключавшие в расчетах несколько степеней вычисления, что сделало «небесную ориентацию» доступной каждому моряку. Очевидец с удивлением писал, что на корабле под командой Баудича любой из матросов, включая кока, легко разбирался в мудреных понятиях морской навигации.

«Практический навигатор» Баудича

Сойдя на родной берег, Баудич возглавил «Компанию пожарного и морского страхования», одну из крупнейших в штате Массачусетс. Этот маленький человек с легкостью решал серьезные статистические и математические задачи, благодаря чему его страховая компания процветала. Фирма платила держателям акций средний годовой дивидент в размере 10–12 процентов в течение всех двадцати лет президентства Баудича. Даже тяжелые времена английской морской блокады в ходе войны 1812 года не повлияли на его деловую репутацию. Натаниэл Баудич также основал в 1810 году в Бостоне контору по ведению доверительных (трастовых) операций.

К тому времени первый американский математик закончил главное дело своей жизни. Он тщательно изучил и перепроверил английские справочники по морскому судовождению и нашел в этих изданиях более восьми тысяч ошибок, которые нередко приводили к кораблекрушениям. В 1802 году в Бостоне вышло «Новое американское практическое руководство по навигации» Баудича (The New American Practical Navigator). За всю историю ни один человек не сделал для мореплавания так много, как этот сын бондаря из Массачусетса. Невозможно даже представить, сколько кораблей и человеческих жизней Баудич уберег своими цифрами и таблицами. В его книге почти в пятьсот страниц были мореходные исчисления, карты звездного неба, справочники о ветрах и течениях, расчеты приливов, наука обращения с квадрантом и секстантом и даже словарь морских терминов, изложенных языком, который был понятен человеку с минимальным образованием.

«Практический навигатор» сразу же стали называть по имени создателя или даже «Непогрешимый Баудич». Пособие имело невероятный успех. При жизни автора его переиздали девять раз. Капитаны и негоцианты всего мира требовали перевода книги. Моряк и писатель Герман Мелвилл в знаменитом романе «Моби Дик» предупреждал судовладельцев: «Остерегайтесь нанимать на ваши промысловые корабли бледных юношей с высоким лбом и запавшими глазами, которые идут в плавание… не с Баудичем в голове».

Памятник Натаниэлу Баудичу

Панорама Бостона. 1822 г.

Во второй половине жизни Натаниэл Баудич познал все плоды научной славы. Хотя раздавалась и критика «непогрешимого». После того, как в 1806 году ученый опубликовал точно выверенные карты гаваней и заливов Массачусетса с информацией о фарватерах, глубинах и течениях, лоцманы родного Салема обвинили математика в том, что тот лишает их заработка, раскрывая профессиональные секреты.

Когда в 1823 году Баудич перебрался в Бостон, вместе с ним переехала его библиотека, насчитывавшая почти три тысячи книг, морских карт и таблиц, а также двадцать девять томов его собственных сочинений. Он был принят в ряды британского Королевского научного общества и стал президентом бостонской Академии искусств и наук. Гарвардский университет присвоил Баудичу ученую степень и предложил возглавить кафедру математики, но тот предпочел хорошо оплачиваемую работу актуария страховой медицинской компании в Бостоне (стоит отметить, что и лучшие европейские умы нередко отказывались от «чистой» науки в пользу заработка – великий астроном Уильям Гершель был танцмейстером, а Исаак Ньютон заведовал монетным двором).

В конце жизни актуарий Натаниэл Баудич перевел на английский язык четыре тома «Небесной механики» Пьера Лапласа с такими обширными комментариями, что они превзошли по объему оригинал. Историк Дирк Дж. Стройк приводит высказывание великого французского математика и астронома: «Я уверен, что мистер Баудич хорошо понимает мой труд, так как он не только обнаружил мои ошибки, но и показал, почему я их совершил».

Мадам Лаплас прислала Баудичу из Парижа большой мраморный бюст своего знаменитого супруга-академика. Работая над лапласовой «Небесной механикой», американский математик также занимался собственными оригинальными исследованиями. Более всего в научном мире известны кривые Баудича (1815) – траектории комплексного гармонического движения маятника во взаимно перпендикулярных направлениях.

Натаниэл Баудич умер в 1838 году и похоронен в некрополе Маунт-Оберн, рядом с самыми известными бостонскими литераторами и учеными. На всех судах американского и британского военного и торгового флота в знак траура были приспущены флаги. И по сей день, в эпоху спутниковой навигации, в каюте капитана любого американского корабля, от небольшого рыболовецкого сейнера до огромного круизного лайнера, имеется томик Баудича. В случае выхода из строя компьютерного оборудования, капитан или штурман сможет, используя несложный инструмент и таблицы Баудича, определить местоположение и проложить курс своего корабля.

Городские хроники

1808. Массачусетское медицинское общество опубликовало «Фармакопею» – первое из подобных изданий в США.

1809. Маскарадные балы запрещены городскими властями.

1810. Немецкий музыкант Йоханн-Готлиб Граупнер основал Бостонское филармоническое общество, один из первых оркестров в Америке, дававший концерты по субботам. Позднее Граупнер основал «Общество Генделя и Гайдна», существующее в Бостоне по сей день.

1811. Городские власти потребовали обязательной регистрации всех повозок, экипажей и саней.

1812. Бостонцы подали петицию о прекращении публичных экзекуций в парке Коммон.

Легенда об Эдгаре Перри

О, если бы юность моя сновиденьем была бесконечным

Из сборника «Тамерлан»

«Бедняга Кельвин Томас умер, так и не узнав, как близок он был к славе. Умер в Спрингфилде, в штате Миссури, через несколько лет после окончания Гражданской войны, отделенный тысячью миль и почти полувеком от того времени и места, где соприкоснулся он с бессмертием», – написал историк Джон Винтерих.

Летом 1827 года на Вашингтон-стрит, которую в Бостоне называли «типографской улицей», увидела свет тоненькая, в сорок страниц, книжица «Тамерлан и другие стихотворения». Вместо имени автора стояло туманное: Бостонец. Издательский дебют восемнадцатилетнего Кельвина Ф. Томаса оказался неудачным. До этого молодой печатник изготавливал визитные карточки и рецептурные списки для городских аптек. Отсутствие опыта выдавало дилетантское оформление «Тамерлана».

Издатель действительно не знал имени автора. Молодой поэт, его ровесник, представился как Эдгар А. Перри, рядовой Первого артиллерийского полка. Он нес службу в форте Индепенденс в бостонской гавани. Никто теперь не скажет, что побудило Томаса издать сборник стихов артиллериста, подлинное имя которого было Эдгар Аллан По. Именно с этой мистификации, коих случалось с Э. По немало, началась литературная биография одного из самых знаменитых писателей Америки.

Форт Индепенденс

В Бостоне, этом снобистском литературном и издательском центре Нового Света, на анонимного «Тамерлана» попросту не обратили внимания. «Содержание книжки отнюдь не было верхом совершенства. Автору и издателю нечем было гордиться, скорее, они могли надеяться на снисхождение к неудаче двух восемнадцатилетних юнцов. Томас постарался продемонстрировать на титульном листе все шрифты, которыми располагала его типография на Вашингтон-стрит, и все это заключил в самую безобразную обложку, какую только можно было придумать. Книга вышла тиражом в сорок экземпляров, из них сохранилось семь или восемь», – писал Джон Винтерих.

Есть множество редких изданий с удивительной историей, но для американцев «Тамерлан» навсегда стал символом особенной, исключительной книги. Теперь она – один из самых желанных библиофильских раритетов, достойных особых хранилищ Британского музея и Библиотеки Конгресса США, неизбывная мечта коллекционеров.

«Об отечестве моем и о семействе сказать мне почти нечего» – такова первая фраза одной из ранней новелл Эдгара По «Рукопись, найденная в бутылке». Сохранившиеся о писателе биографические сведения весьма отрывочны и крайне противоречивы. Он не просто жил, а сочинял себе жизнь. Но среди множества мифов, окружающих имя По, есть непреложный и неоспоримый факт: он действительно появился на свет в Бостоне 19 января 1809 года (в районе нынешней Карвер-стрит). Его родители, странствующие актеры, играли Шекспира в городском театре, и, по преданию, бостонской колыбелью Эдгара стал чемодан для сценического реквизита.

Мать ребенка, Элизабет Арнольд, дочь актеров королевского театра Ковент-Гарден в Лондоне, была талантливой актрисой. Она прибыла в Америку вместе с матерью в 1796 году и через три месяца, в возрасте девяти лет дебютировала на сцене Бостонского театра. Отец писателя, Дэвид По, был способным актером, но слабым и бесхарактерным человеком, страдавшим алкоголизмом. Он оставил семью вскоре после рождения Эдгара и, по слухам, умер в молодом возрасте. Мать будущего писателя скончалась от чахотки в Ричмонде (Вирджиния), когда мальчику не было и трех лет.

Через две недели после смерти Элизабет По театр, в котором она играла, во время представления загорелся от упавшей на занавес свечи. Погибло семьдесят три человека – в тот святочный вечер зал был переполнен. О пожаре знали повсюду в Соединенных Штатах. Сохранилось предание, будто оба По сгорели в театре заживо, что не могло не оставить след в душе впечатлительного мальчика. Огненный смерч, сметающий театр вместе с актерами и публикой – драма в духе самых страшных историй Эдгара По…

Мальчика усыновил Джон Аллан, преуспевший табачный торговец из Ричмонда (отсюда и второе имя Эдгара Аллана По). Непростые отношения, сложившиеся между приемным сыном и его отчимом, стали излюбленной темой для американских литературоведов. Многочисленные ссоры и примирения своенравного пасынка со своим строгим воспитателем закончились в конце концов драматичным разрывом. Наделавший карточных долгов и отчисленный из Вирджинского университета юноша исчез, распустив слух, будто собирается в Европу (ход, скорее рассчитанный на то, чтобы сбить со следа кредиторов). Вероятно он добрался до Новой Англии, нанявшись матросом на грузовое судно.

Среди строк «Тамерлана» есть следующие:

Мой дух с рожденья, в ранней мгле,

Презрел запрет, лететь спеша, —

Теперь, бродя по всей земле,

Куда ж идешь, моя душа?

Константин Бальмонт, лучший из русских исследователей творчества По писал: «В 1827 году Эдгар По был в Бостоне, в городе, где он родился, и почему именно он приехал в этот город, осталось тайной. Не отвечает ли на это почему тот факт, что он всю жизнь не расставался с медальоном, в котором хранился лик его матери? Во всяком случае, в этом городе еще жили тогда… люди, чьи старшие знали мать Эдгара По, имя одних было Эшер, имя других было Вильсон, два имени, которых нам уже не забыть».

Бальмонт упомянул самые известные из произведений По – «Падение дома Ашеров» и «Вильям Вильсон». Также существовало предание, что на обратной стороне медальона была надпись Элизабет По: «Моему сыночку Эдгару, который должен любить Бостон, свою родину, где его мама обрела самых лучших и преданных друзей».

Первое издание «Тамерлана»

Издание «Тамерлана», скорее всего, окончательно истощило скудные денежные средства Эдгара По. Большую часть не раскупленного тиража Кельвин Томас пустил под нож. Поступление на военную службу было отчаянной попыткой неудачливого литератора как-то устроиться в жизни. Возрастом своим он указал двадцать два года, прибавив себе три года, а местом рождения – Бостон; по профессии назвался клерком.

О жизни По в форте Индепенденс известно очень мало. Позднее говорили, что во время службы он посылал письма приемной матери, указывая обратным адресом Санкт-Петербург, Россия. Где был написан «Тамерлан», в Вирджинии или Бостоне, сегодня уже никто не скажет.

«Поэма «Тамерлан», как нужно было ожидать, исполнена байронизма, но отдельные строки столько же характерны для обычного в те времена среди юных и молодых поэтов – и в какие времена не обычного? – романтизма, сколько они отличительны в частности для основных личных свойств Эдгара По, – писал Бальмонт. – Тамерлан исполнен врожденной гордости, и он – в привычной властной чаре дневного сновидения. Разве это в малом не настоящий Эдгар По, каким он был всю свою жизнь?»

Солдат Эдгар А. Перри службу нес безукоризненно и быстро получил повышение в звании до сержанта. Если позднее Кельвину Томасу приходилось слышать о знаменитом писателе Эдгаре По, он и не догадывался, что это и есть тот самый артиллерист, который столь неудачно дебютировал на Вашингтон-стрит. Через несколько месяцев после издания «Тамерлана» Томас отправился искать издательского счастья в Буффало, а батарею, где служил Перри, перевели в Чарльстон, штат Южная Каролина.

Памятник Э. По в Бостоне

Издатель вряд ли когда-либо вспоминал своего бывшего автора. История солдата Перри оказалась всего лишь первой в длинной череде литературных преданий об Эдгаре По. Бальмонт сказал о своем герое следующее: «Восемнадцатилетний юноша в смутном очерке явил себя поэтом, и затем, в течение целого ряда лет, жизнь его в описаниях биографов принимает противоречивые лики, и мы не знаем, был или не был он в какой-то год в Европе, куда он будто поехал сражаться за греков,… и не очутился ли он, как то рассказывают и как рассказывал он сам, в Петербурге, где с ним произошло будто бы обычное осложнение на почве ночного кутежа, и лишь с помощью американского посла он избежал русской тюрьмы. Или он, на самом деле, как уверяют другие, под вымышленным именем Эдгара Перри, просто-напросто служил в американской армии, укрывшись, таким образом, от докучных взоров? Одно вовсе не устраняет возможности другого, и если легенда, которую можно назвать Эдгар По на Невском проспекте, есть только легенда, как радостно для нас, его любящих, что эта легенда существует!»

Кельвин Томас пережил Эдгара По почти на тридцать лет. Он издавал главным образом коммерческие справочники и рекламные бюллетени, а также медицинский журнал города Буффало. Умер Томас в одном из захолустных Спрингфилдов, которые есть в каждом из американских штатов. Спустя несколько лет после его смерти в библиотеке Британского музея обнаружили первую из уцелевших копий «Тамерлана», навеки связав ее историю с гением Эдгара По.

Городские хроники

1814. Печатник Натаниэл Дирборн первым в Массачусетсе начал изготавливать цветные гравюры.

1814. В городском театре поставлена историческая драма российского консула в Бостоне литератора Алексея Евстафьева «Казаки на пути в Париж». В финале пьесы актеры сошли со сцены и прошли по залу с пиками наперевес, что некоторые зрители восприняли как «казачье нашествие».

1815. В Бостоне открылась первая в Соединенных Штатах военно-морская школа.

1815. Основан журнал «Североамериканское обозрение» («North American Review»), первый литературный журнал в стране. Издание просуществовало в Бостоне и Нью-Йорке более полутора столетий.

1815–1825. Расцвет бостонской морской торговли. Среди нескольких десятков верфей и причалов существует и верфь «Россия» (Russia Wharf), принимающая корабли из Санкт-Петербурга, Кронштадта, Ревеля и других российских портов. Основные предметы американского экспорта: ром, специи, сахар, вина. В российском импорте в Америку преобладают льняное полотно, свечи, пенька, «мягкая рухлядь» (меха).

Эмигрант-счастливчик и король-неудачник

В историческом центре Бостона, у рыночной площади Хэймаркет сохранился небольшой трехэтажный дом старинной кирпичной кладки с мансардой. В начале XVIII столетия в нем размещалась галантерейная лавка, позже – небольшая таверна с гостиницей. Нынешним горожанам здание известно тем, что здесь находится старейший бостонский ресторан «Устричный дом», открытый еще в 1826 году.

Множество знаменитых людей перебывало в доме на Юнион-стрит за три с лишним столетия. Двоим из них судьба уготовила особенную роль. Сегодня эти имена не слишком на слуху; в прошлом же их слава затмевала многих великих. Путь к своей вершине начался у обоих с эмиграции и смены подлинного имени.

У первого владельца дома на Юнион-стрит Х. Кэйпена, державшего магазинчик тканей, работал в качестве ученика некий Бенджамин Томпсон. Молодой человек, рано открывший в себе способности к наукам, стал студентом Гарвардского университета. Вскоре Американская революция заставила его покинуть Бостон: в ту пору тысячи горожан, сохранивших лояльность британской короне, были вынуждены эмигрировать за океан.

Бенджамин Томпсон (1753–1814) сделал в Европе блистательную карьеру, оказав услуги нескольким королевским дворам. Он жил в Лондоне, Мюнхене и Париже, где оставил след как политик, дипломат и социальный реформатор. Английский монарх пожаловал ему рыцарский титул, а баварский король одарил новым именем – граф Румфорд.

Сын массачусетского фермера, беженец Томпсон, ставший в Старом Свете графом, сегодня известен в первую очередь как выдающийся ученый-физик. Румфорду принадлежит открытие природы теплоты как формы движения материи. Он выявил и исследовал явления конвекции в газах и жидкостях, расширение воды при охлаждении, сконструировал ряд физических приборов (калориметр, фотометр и др.). Многие усовершенствования в техническом дизайне связаны с его именем. Нынешние домохозяйки даже не догадываются, что обыкновенная кухонная плита и кофеварка были изобретением графа из Массачусетса.

Медаль Румфорда, присуждаемая Американской академией искусств и наук.

Американец, сочетавший в себе качества ученого и авантюриста, считается также зачинателем диетологии – науки о питании. Один из его рецептов («суп Румфорда») цитировал

Карл Маркс в первом томе «Капитала». Граф пропагандировал непопулярные в то время в Европе американские продукты: картофель и кукурузу. Будучи военным министром баварского двора, он тайно, в мешке проносил картофель на кухню в Мюнхене, причем доверял его варить только надежным поварам, которые не проговорятся. Через несколько месяцев, когда на нищих и бродягах в созданных графом работных домах уже вполне было доказано, что картофель не ядовит, Румфорд признался в его использовании, и с тех пор баварцы любят этот клубнеплод.

В 1799 году Румфорд основал в Лондоне Королевский научный институт, существующий и сегодня. При этом он никогда не терял связи со своей родиной и даже завещал часть имущества Гарвардскому университету (в самом начале американской революции Томпсон спас от вандализма инструменты и приборы в лаборатории Гарварда).

В 1797 году в том же доме на Юнион-стрит поселился молодой французский эмигрант. Имя свое этот обедневший аристократ скрывал под вымышленным титулом, а на жизнь зарабатывал преподаванием французского женам бостонских торговцев. Кто бы мог тогда предположить, что скромный юноша войдет в историю под именем Луи-Филиппа I и станет последним королем Франции?

Король Луи-Филипп

Луи-Филипп (1773–1850) принадлежал к младшей ветви династии Бурбонов. Его отец, герцог Филипп Орлеанский, был регентом малолетнего Людовика XV и сложил голову на гильотине во время революции.

Под фамилией Эгалите («Равенство») Луи-Филипп воевал на стороне республиканской Франции. С началом якобинского террора над ним – членом королевского дома – нависла смертельная опасность. Но уже в эмиграции Луи-Филипп был отвергнут двором Бурбонов за прежние связи с республиканцами. Опала, опасения за свою жизнь и отсутствие средств привели его в мансарду бостонской гостиницы у рынка Хэймаркет…

В Бостоне скромный молодой человек проводил время за чтением местных газет и в беседах за чашечкой кофе с другими французскими иммигрантами – учителем танцев и парижским парикмахером.

Во Францию Луи-Филипп смог вернуться после падения Наполеона и реставрации монархии. Он жил как частное лицо, однако не скрывал своих либеральных убеждений. Его семья вела подчеркнуто демократический образ жизни: супруга Мария Амалия, дочь неаполитанского короля и племянница Марии-Антуанетты, принимала посетителей с шитьем в руках, Луи прохаживался по Парижу в обычном костюме, с зонтиком, останавливался поговорить со встречными, пожимал руки рабочим и лавочникам и даже не отказывался выпить с ними стаканчик вина. Помимо простоты в общении, многим импонировало то, что, находясь долгие годы в эмиграции в стесненном материальном положении, он никогда не поднял оружия против своего отечества (в отличие от других Бурбонов).

Июльская революция 1830 года покончила с монархией Карла X (старшая линия Бурбонов) и возвела на престол Луи-Филиппа. Новый монарх, именовавшийся «король-гражданин», отменил дворянские привилегии и расширил полномочия парламента. Были провозглашены демократические свободы, введено местное и областное самоуправление, суд присяжных, снижен избирательный ценз. Интересно отметить, что в российской историографии последний король Франции выглядит не слишком привлекательной фигурой. Во времена Николая I его называли «королем баррикад», а в советское время самым расхожим ярлыком был «ставленник крупной буржуазии».

Луи-Филипп действительно правил в интересах предпринимателей и финансистов Франции. Экономическое развитие страны шло под знаком промышленной революции. Процветала внешняя торговля и началась колонизация Алжира.

И все же Луи-Филиппа с полным правом можно назвать неудачником. Страну раздирали политические страсти. «Король-гражданин» лавировал между различными группировками монархистов, республиканцев, бонапартистов. За годы правления Луи-Филиппа (1830–1848) произошло 11 покушений на его жизнь; в одном из них он потерял старшего сына. Возникло множество тайных обществ. Социалистические идеи Сен-Симона, Фурье, Прудона, Луи Блана, Жорж Санд будоражили и без того расколотое общество. Атаки справа и слева сотрясали престол.

Правление Луи-Филиппа было отмечено невиданным ростом периодики – в стране выходило более 700 газет и журналов. «В Париже только мертвые не рассуждают о политике», – писал современник. Столица Франции переживала свой расцвет. Иностранцев поражала многолюдность Парижа, размах строительства, удивительная по тем временам транспортно-почтовая связь. Дилижансы прибывали в город точно через каждые 15 минут, а письма парижан доставлялись адресатам, жившим в столице, всего через четыре часа. Во Франции в ту эпоху жили и творили В. Гюго, О. Бальзак, Стендаль и др.

«Устричный дом»

Между тем трон Луи-Филиппа I становился все менее прочным. Фатальным невезением отмечены королевские назначения на правительственные посты. Эпидемия холеры унесла в могилу одного из ведущих министров Казимира Перье, которого Генрих Гейне называл «атлантом», удерживающим «и биржу, и все государственное здание». Возглавивший правительство выдающийся историк и экономист Франсуа Гизо (автор теории «классовой борьбы») оказался упрямым доктринером, крайне непопулярным в обществе. Бесконечно вспыхивали скандалы, связанные с коррупцией министров. Со страниц изданий не сходит карикатурный образ Луи-Филиппа – разжиревшего и постаревшего буржуа.

Последний король Франции лишился престола в результате революции 1848 года. Нарастанию кризиса в стране предшествовали несколько неурожайных лет, мировой экономический кризис 1847 года, обостривший социальные противоречия. По всей Европе прокатилась волна революций.

Последние два года своей жизни Луи-Филипп провел в Англии под именем графа Нельи. В общей сложности он пробыл в эмиграции почти половину своей жизни…

…А молчаливый свидетель прошедших эпох – старый бостонский дом на Юнион-стрит – по-прежнему открыт для посетителей. Он видел юного Бена Франклина, отец которого держал неподалеку свечную лавку. Дом был свидетелем встреч бостонских заговорщиков, готовивших Американскую революцию. Он помнит грохот сапог британских гренадеров и триумфальный въезд в город генерала-победителя Дж. Вашингтона. И по-прежнему, с 1826 года, подают лучшие в городе, по мнению знатоков, устрицы в старейшем ресторане «Union Oyster House».

Городские хроники

1818. Учреждены дошкольные учреждения для детей от четырех до семи лет, где разрешено преподавать женщинам.

1820. Мэйн отделился от Массачусетса и вошел в союз на правах независимого штата.

1821. Открылся Массачусетский Главный госпиталь (Massachusetts General Hospital), один из старейших и лучших госпиталей Америки.

1822. Бостон получил городскую хартию. Реформированный городской совет состоял из 48 членов – по четыре от каждого из двенадцати городских околотков.

1822. В Бостоне издан первый в Америке сборник переводов русских поэтов, куда вошли стихотворения Ломоносова, Державина, Карамзина, Крылова.

1822. Издан закон, запрещавший горожанам курить на улицах по воскресеньям.

Апология Хлестакова

Прототип главного героя «Ревизора» прохаживался по улицам Филадельфии и Бостона весной 1812 года. И даже оставил примечательные записи: «Новая Англия славится своим гостеприимством и приветливостью к иностранцам, кое оказывано мне было в самых лестных для меня видах».

Знакомец Пушкина и Гоголя, Павел Петрович Свиньин (1787–1839), несмотря на неблагозвучность фамилии, был выходцем из старинного, но обедневшего дворянского рода. Отец его, отставной лейтенант флота, имел деревеньку в Костромской губернии. Бабушкой Павла Петровича была Анна Лермонтова (двоюродная тетка поэта), урожденная Боборыкина, которая приходилась внучкой казненного по приказу Петра I стольника Федора Матвеевича Пушкина.

На долю Павла Свиньина выпало немало путешествий в Старом и Новом свете, но его красочные рассказы вызывали у ироничных современников сравнение с небезызвестным Мюнхгаузеном. Пушкин, подарив Гоголю сюжет «Ревизора», предложил фигуру Свиньина в качестве прообраза Хлестакова.

Выпускник Благородного пансиона при Московском университете, Павел Свиньин начал службу переводчиком на российским флоте в Средиземном море. За отличие при взятии крепости Тенедос в 1808 году его наградили орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом. Молодца приветил Александр I, который неожиданно спросил его о самом сокровенном желании. Тот ответил, что мечтой его является учеба в императорской Академии художеств.

В стенах Санкт-Петербургской Академии баловень фортуны выказал изрядное художественное дарование. За выполненную маслом работу «Отдых графа Суворова-Рымникского по одержанной победе» дипломная комиссия 1 сентября 1811 года присвоила П. П. Свиньину звание академика. В том же году высочайшим указом Павел Петрович был определен секретарем генерального консула в Филадельфию. В дневнике молодого дипломата появилась романтическая запись: «К чему-то влечет меня судьба моя? Воображение и надежды обещают мне много лестного и приятного, но как часто надежда бывает обманчива! Из 40 мильонов, населяющих Россию, жребий пал на четырех ехать в Америку!»

Павел Свиньин

Свиньин оказался первым из побывавших в Новом Свете русских, кто написал подробную и занимательную книгу о Соединенных Штатах. Павел Петрович открывал для российского читателя незнакомую заморскую цивилизацию: «Мне весьма нравится, что на каждом перекрестке здесь прибита доска с надписью: «Закон повелевает держаться правой стороны». И оттого никогда не бывает споров на дорогах».

О литературном даре Свиньина свидетельствуют как его дневниковые записи, так и сохранившиеся многочисленные письма. Вот впечатления от поездки дипломата на север Новой Англии: «Серые облачка быстро носились над нами и затмевали свет полной луны. Крепко шумел ветр мшистыми ветвями древних сосн и елей, а рыкание диких зверей и пронзительный свист змей отдавался в ущелинах гор и вертепах лесных».

Весьма красочно описывает Павел Петрович накал политической борьбы в «Массасушетской области и Майнском дистрикте» (нынешние штаты Массачусетс и Мэйн): «Федералисты составляют здесь класс почтеннейших и богатейших граждан. Нигде сии две партии не ненавидят столь друг друга, как в сей области. Ненависть сия оказывается во всех случаях, например, федералист никогда не закажет портному платье себе, который шьет на демократа, никогда не остановится в трактире, содержимом трактирщиком противной партии. В доме у демократа не найдешь федеральской газеты, а у федералиста демократской. Ужасная между ними ненависть сия передается от отца к детям, и часто федералист не отдаст дочь свою за демократа».

Старые торговые ряды Фэнейл-Холл

Павел Свиньин – верноподданный российский чиновник, но объективные наблюдения его зачастую граничат с вольнодумством: «Конечно, из числа блаженства и вольности, коею наслаждается сия республика, есть безопасность и свобода путешественников. Проезжая все Соединенные Статы от одного конца до другова и никто не остановит тебя, никто не имеет права спросить: кто ты? куда? и зачем?»

По возвращении из-за океана П. П. Свиньин активно занимался исторической публицистикой и издательской деятельностью. Его самое известное детище – основанный в 1818 году журнал «Отечественные записки». В петербургских литературных кругах к «Отечественным запискам» относились иронически, что было вызвано характерной для Свиньина склонностью к цветистым рассказам о неизведанных землях и найденных им русских талантах-самородках. Свиньин стал первым биографом механика И. Кулибина, а его связи в обществе помогли выкупить из крепостной зависимости художника В. Тропинина.

Часто во время застолий Свиньин любил прихвастнуть, что открыл новый литературный талант, и тут же начинал его протежировать. Авторы на поверку оказывались графоманами. Исключение составил молодой Гоголь, который дебютировал в «Отечественных записках» повестью «Бисаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала».

Свиньин многократно печатно и устно распространял восторженные отзывы о творчестве Пушкина. Отношение же поэта к Свиньину было весьма насмешливым, о чем свидетельствуют записи в его дневнике. В пародийной детской сказочке Пушкина «Маленький лжец», при жизни поэта не публиковавшейся, герой «Павлушка был опрятный, добрый, прилежный мальчик, но имел большой порок: он не мог сказать трех слов, чтоб не солгать».

Благодаря подобным насмешливым аттестациям и сложился у историков русской литературы стереотип восприятия Свиньина как фигуры комической, враля и бахвала, человека несерьезного. Как выражался Хлестаков, «легкость необыкновенная в мыслях…»

Многие выпады против Свиньина могут быть объяснены литературной полемикой тех лет, его славянофильскими пристрастиями. Тем не менее оба литератора, Пушкин и Свиньин, пребывавшие в отдаленном родстве, действительно были «на дружеской ноге». Пушкин охотно приходил на литературные вечера, которые Павел Петрович устраивал у себя дома. Здесь же бывали И. А. Крылов, А. С. Грибоедов, Н. И. Греч. На одном из таких вечеров летом 1827 года Пушкин читал две новые главы «Евгения Онегина». В библиотеке поэта имелся практически полный комплект «Отечественных записок» за десять лет с разрезанными страницами, Пушкин также охотно пользовался редкими историческими материалами из личного архива Свиньина.

Николай Греч писал: «Будем объективны: недостаток ученого образования, иногда поспешность, иногда добродушие, иногда даже и излишняя ревность к предмету увлекали П. П. в ошибки; но, конечно, никто не откажет ему в первенстве патриотической мысли, в том, что он сумел отыскать и сказать много прекрасного и полезного; что всегда он был готов усердно помогать каждому юному дарованию и всему, в чем видел добро и пользу; что многие были обязаны ему многим…»

Книгу Свиньина «Взгляд на республику Соединенных Американских областей» в Санкт-Петербурге читали внимательно. Известен донос Фаддея Булгарина в Третье отделение о вольнодумстве некоторых читателей Свиньина. И было от чего – в первых же строках Павел Петрович утверждает: «Американцы показали себя совершенно достойными наслаждаться теми правами истинной вольности и щастия, которые были первою основою духа их управления, превышающего, по моему мнению, в сем отношении все древние и новые республики».

Американский травелог привлек внимание самого председателя Комитета министров фельдмаршала Н. И. Салтыкова, который в тот период, пока император Александр I находился на Венском конгрессе, являлся первым лицом в государстве. По инициативе фельдмаршала летом 1815 года Свиньина командировали «для обозрения и описания Бессарабской области», бывшей турецкой территории, только что присоединенной к России. Полномочия у Свиньина, имевшего всего лишь чин коллежского асессора (равноценный чину капитана в армии), были неопределенными. К тому же молдавские реалии заметно отличалась от бостонских, и чиновник постоянно попадал в двусмысленные ситуации с местным начальством и населением, принимавшим его за петербургского «ревизора инкогнито».

Когда много лет спустя Н. В. Гоголь обратился к Александру Сергеевичу с просьбой дать ему какой-нибудь «сюжет или анекдот», то Пушкин «подарил» ему живого героя, описав его бессарабские приключения и даже дав черновой набросок: «Свиньин (это имя поэтом зачеркнуто и заменено на традиционное для французского водевиля «Криспин» – Л. С.) приезжает в губернию NB на ярмонку – его принимают за ambassadeur. Губернатор честный дурак. – Губернаторша с ним кокетничает – Криспин сватается за дочь».

Мы не знаем, какие из рассказов Свиньина вдохновили Гоголя на создание комедии, но велик соблазн сравнения двух литературных источников. Хлестаков, рисуясь перед женой городничего, говорит о чине коллежского асессора и о «Владимире в петлице», а также утверждает, что всем петербургским литераторам «поправляет статьи». Гоголь в свое время остался крайне недоволен свиньинскими правками «Вечеров на хуторе близ Диканьки».

Помните, как расписывал Хлестаков жизнь столичных департаментов? Среди заметок Павла Петровича имеется описание бостонского гостиничного заведения «Кофе-Хаус» (Boston Exchange Coffee House) на Конгресс-стрит: «В доме сем считается 240 покоев, в нем находится две застраховывающие конторы, почтовая экспедиция, биржа, ресторация, множество лавок, залы для балов, обедов, комнаты для чтения. Беспрестанное движение! Встречающиеся по лестницам толпы народу, в молчании бегущего взад и вперед, и различных физиономий – напоминает Вавилонский столп…»

Действительно, так же трудно было поверить в существование американского отеля в восемь этажей вышиной, как и в «тридцать пять тысяч курьеров» Хлестакова.

Реальный Свиньин выглядит колоритнее мнимого гоголевского ревизора. В Соединенных Штатах он успел выполнить несколько сложных политико-дипломатических задач. Павел Петрович подбирал российских торговых агентов (вице-консулов) в главные порты США. Его отчеты о состоянии американской коммерции и мануфактурном производстве (с цифрами и таблицами) уникальны по своей фактологической и статистической точности. Свиньин успевал снимать планы атлантических гаваней и подсчитать тоннаж приписанных к портам кораблей, делать экономические прогнозы и выполнить около трехсот графических работ и акварелей.

4 июня 1813 года он пишет канцлеру Румянцеву: «Самое полезное изобретение – это без сомнения введение судна, разновидности корабля, которое при помощи огненного пара, движется одновременно с необычайной скоростью и безопасностью». Дипломат докладывал в Петербург, что диковинный стимбот (пароход) уже доказал свою эффективность в США и необходим в России. Свиньин «успешно достиг понимания конструкции этих кораблей, точную и полную модель которых раздобыл».

Венцом американской миссии Павла Петровича стала «вербовка» и сопровождение из Филадельфии в Россию французского эмигранта, знаменитого генерала Ж.-В. Моро, согласившегося возглавить (после смерти Кутузова) антинаполеоновскую коалицию. Русский «друг Поль» находился при штабе Моро до гибели командующего в битве под Дрезденом в 1813 году.

До фельдмаршала (мечта Хлестакова) Павел Петрович не дослужился, но вышел в отставку в чине статского советника, чтобы целиком отдаться любимому делу. «Свиньин всю жизнь был коллекционером, – отмечал мемуарист Д. Д. Оболенский. – Чего-чего у него не было!» В течение двух десятилетий Павел Петрович собирал так называемый «Русский музеум». В его собрание входили работы Никитина, Тропинина, Левицкого, Кипренского, Брюллова, Венецианова, Мартоса, Шубина. В свиньинской коллекции был исторический отдел, где хранились медали, монеты, древние рукописи, старопечатные книги.

Первый в Петербурге и в стране музей российского искусства обосновался на Михайловской площади – своего рода прелюдия будущего Императорского Русского музея. В 1829 году был выпущен каталог собрания, тогда же начались переговоры владельца, испытывавшего денежные затруднения, о приобретении коллекции казной. Если бы это произошло, история Государственного Русского музея была бы на полвека длиннее.

В 1830 году закрылись «Отечественные записки», которые давали Павлу Петровичу средства к существованию. Через четыре года, понуждаемый острым безденежьем, Свиньин скрепя сердце выставил свой «Музеум» на продажу. Старинным рукописям повезло – их купила Академия наук, другие же экспонаты ушли с молотка. Во время распродажи авторство некоторых вещей оспаривалось. На вопрос: «Где доказательства?» находчивый Павел Петрович отвечал: «Доказательства продаются отдельно».

Анекдоты и вымыслы о Свиньине размножились и уже после его смерти вытеснили положительные черты и заслуги дипломата и литератора, издателя и коллекционера. Но американская миссия Павла Свиньина оставила заметный след: более пятидесяти его акварелей сначала оказались в собрании нью-йоркского музея Метрополитен, а затем были возвращены в Россию.

В конце жизни Павел Петрович удалился в родные костромские края, где продолжал сочинительствовать, но, по свидетельствам современников, за несколько лет из благодушного цветущего человека сделался согбенным стариком. Он упокоился весной 1839 года – в тот год «Ревизор» с триумфом завоевывал русскую театральную сцену.

Городские хроники

1822. Население Бостона достигло пятидесяти тысяч жителей. Окружающие его независимые города Роксбери, Дорчестер, Бруклайн, Чарльзтаун, Кембридж, Ньютон и Брайтон насчитывали суммарно около тридцати тысяч жителей.

1822. Бывший лондонский бакалейщик Уильям Андервуд открыл близ Русской верфи первый в Америке магазин консервированных продуктов. Поначалу консервы производились только в стеклянных емкостях и не вызывали доверия горожан.

1824. Ворвань (китовый жир) в уличных фонарях начали заменять светильным газом.

1825. В Бостоне появились первые уличные знаки, которые размещали на стенах домов на уровне второго этажа.

1825. Член городской ночной стражи Джонатан Хотон был убит при попытке предотвратить ограбление на Стейт-стрит. Он стал первым в Бостоне служителем правопорядка, убитым при исполнении своих обязанностей.

1826. Открылся торговый комплекс Квинси-маркет (Quincy Market) – главный рынок города, названный в честь популярного мэра Бостона Дж. Квинси.

Вальс-бостон

То были времена, когда полька считалась танцем европейских радикалов, а вальс, по общему мнению, подрывал моральные устои общества…

В первой половине XIX столетия в благородном бостонском обществе царили весьма строгие нравы. Молодой человек, к примеру, будучи представленным девушке, не мог продолжить с ней беседу наедине. Ход общения молодых людей обычно направляла почтенная замужняя дама. Согласно принятому бальному этикету, джентльмен не мог касаться партнерши до того, как танец начался, и обязан был «принять руки» сразу же по его окончании. Даже прогрессивно мыслящие бостонцы считали, что новомодные «рискованные» танцы, приходящие из Европы, приемлемы только для супружеских пар.

Вальс, кажущийся сегодня несколько старомодным, долгое время считался вызовом приличиям и везде с трудом пробивал себе дорогу. В России, к слову, в правление Павла I предписанием полиции запрещалось «употребление пляски, вальсеном именуемой». В 1816 году лондонская газета «Таймс» в отчете об очередном бале в Букингемском дворце сетовала на то, что туда был допущен (по-видимому, впервые) новый «чувственный и непристойный танец».

К появлению вальса в Бостоне имел отношение итальянский иммигрант граф Папанти (Papanti). Высокий, очень худой и нескладный, но с зажигательным южным темпераментом, Лоренцо Папанти служил в гвардии герцога Тосканского, однако после участия в неудачном политическом заговоре был вынужден бежать за океан.

Поначалу граф устроился скрипачом Бостонского оркестра, а в 1827 году открыл небольшую танцевальную школу. Появление «почти карбонария» в пуританском Бостоне вызывало естественные подозрения. До Папанти во всей Новой Англии существовала лишь одна школа танцев, в которой не дозволяли никаких фривольностей.

Мадам Отис

От старых танцев, по фактуре близких к менуэту, вальс отличался так же, как легкие кисейные платья от тяжеловесных кринолинов. Почитателям старины и блюстителям нравов было от чего приходить в ужас: сближение партнеров в танце и чересчур вольные движения не оставляли надежд на укрепление общественной морали.

На первых порах дела у Папанти шли неважно. Добиться признания в столь чопорном обществе можно было лишь одним путем – появлением на вечерах вальса одной из «первых леди» города. Выбор графа оказался безошибочным: мадам Отис, вдова мэра Бостона Харрисона Грея Отиса. Эта супружеская пара выделялась среди «первых семей» не только своим богатством, но и эксцентричностью. Всем памятна была тридцатилитровая чаша пунша, встречавшая входящих в дом Отисов. Истории о широких застольях у господина мэра становились городскими легендами. Мадам Отис в молодости много путешествовала по Европе и старалась следовать новейшим веяниям. Очень скоро она начала брать уроки вальса у синьора танцмейстера.

В 1834 году мадам Отис выбрала Лоренцо Папанти в качестве партнера на тур вальса на балу в своем особняке. Это был первый вальс в высшем американском обществе. Вид «вальсирующей вдовы» был столь же шокирующим для того времени, сколь вид закурившей женщины. И все же Папанти стал настолько популярен в Бостоне, что в 1837 году перенес свою Танцевальную академию в самый центр города. Здесь, на Тремонт-стрит, была выстроена прекрасная бальная зала с пятью огромными зеркалами в золоченых рамах, бесчисленными канделябрами и особым «пружинящим паркетом». Сделанный из кипариса, болотного дерева с прочнейшей сердцевиной, пол состоял из трех слоев, причем верхний был набран из полированного дубового паркета. Пол слегка пружинил, отчего даже самому неумелому танцору казалось, будто ноги его легки и проворны. Недоброжелатели не преминули подчеркнуть, что граф Папанти устроил пружинящий пол и замедляет темп вальса, чтобы создать наилучшие условия своей любимой ученице: мадам Отис при всем своем энтузиазме была женщиной крупной и вальсировала несколько тяжеловесно.

Дом Отисов

На танцевальных вечерах графа царила возвышенная атмосфера. Придирчивый к малейшим формальностям, Лоренцо Папанти заложил прочную церемониальную традицию бостонского вальса. Входящий в залу отдавал вежливый поклон маэстро танцмейстеру. Леди всегда были в бальных платьях, джентльмены – в смокингах и шелковых перчатках. Имелись специальные комнаты «для напудривания». К каждой дебютантке бала приставлялся церемониймейстер, отвечавший за нее на протяжении всего вечера.

Впрочем, консервативное бостонское общество еще долго полагало, что в центре города существует «источник порока». Для многих это было даже страшнее, чем идея женского равноправия. Известна история, когда один бостонский полковник силой увел свою дочь с вечера вальса. Возмущенный отец говорил друзьям, насколько он оскорблен поведением молодых людей: «Я не могу описать позы, в которых они были. Но это совсем противоположное, чем спиной к спине».

Жизнь тем временем шла своим чередом; вальс постепенно входил в моду. Светские львы и первые красавицы уже охотно посещали лучший бальный зал города. Не одно поколение бостонцев вальсировало у Папанти. Танцевальная академия просуществовала с 1837 по 1899 год. Граф передал сыну служение Терпсихоре, подкрепив свое желание завещанием, что Папанти-младший унаследует все имущество отца лишь в случае успешного преподавания танца.

Новую страницу в историю бостонского вальса добавил Иоганн Штраус, гастролировавший здесь летом 1872 года. Бостон, долгое время соперничавший с Нью-Йорком за роль лидера американской музыкальной культуры, устроил серию концертов, посвященных столетию со дня начала борьбы за независимость. Венскому композитору предложили баснословный гонорар в сто тысяч долларов за несколько выступлений в Бостоне в качестве дирижера.

«Король вальса», автор «Голубого Дуная», «Жизни артиста», «Сказок венского леса» и других прославленных произведений крайне неохотно совершал гастрольные поездки. Путешествия даже по железной дороге в ту пору были не только утомительным, но и опасным занятием. Взрыв парового котла на судне или паровозе считался обыденным явлением.

В концертной жизни Штрауса случалось много неприятных минут. Так, его самые длительные гастроли в России начались в 1856 году с ареста всего оркестра на польской границе (российские власти сами же неправильно оформили паспорта). Любимец Вены провел свою первую российскую ночь на соломе под стражей. Лишь через несколько дней вмешательство членов императорского дома вызволило Штрауса и уладило «шпионский» скандал.

Композитор опасался переезда через Атлантику. Однако, как это часто бывает в жизни, на его решение повлияла супруга. Аргументы жены были весьма убедительными: гонорар в сто тысяч долларов (уплаченный вперед) не получал еще ни один артист. К тому же бостонский муниципалитет согласился оплатить и все расходы по переезду и проживанию маэстро, его супруги, слуги, горничной и любимой собаки-ньюфаундленда. Перед самым отплытием, на всякий случай, Штраус отправился к нотариусу и составил завещание.

В течение пятнадцатидневного плавания композитор оказался почти единственным пассажиром корабля, не страдавшим от морской болезни. С неизменной рюмкой коньяка – рекомендуемое лечебное средство от укачивания – г ерр Штраус с блеском дирижировал оркестром прусских гвардейцев, направлявшихся на том же корабле в турне по Америке. Аплодисментов не было: публика отлеживалась в каютах.

Нью-Йорк встретил маэстро прохладно: сказалось соперничество двух городов. В Бостоне же ажиотаж по случаю прибытия «короля вальса» превзошел все мыслимые пределы. Штраус вспоминал впоследствии, что ему бросилось в глаза огромное панно высотой с трехэтажный дом, где его изображали стоящим на земном шаре и дирижирующим не палочкой, а скипетром. На месте нынешней площади Капли (Copley Square) был выстроен огромный деревянный концертный зал, рассчитанный на сто тысяч слушателей.

Штрауса поражала склонность американцев к гигантомании. Бостонский «Колизей» вмещал двадцать тысяч певцов и музыкантов. Ими-то и предстояло дирижировать с высокой башни венскому гостю, причем каждый его жест должен был передаваться всей этой армии исполнителей через сотню помощников – «промежуточных» дирижеров.

Бостонский «Колизей»

Когда-то в Санкт-Петербурге гвардейский офицер, приревновав Штрауса к своей невесте, пытался вызвать его на дуэль. В Бостоне композитор оказался в осаде экзальтированных женщин, умолявших о пряди его волос на память. Романтической шевелюре «короля вальса» угрожала нешуточная опасность. Выход нашел слуга композитора Штефан. Каждое утро он раздавал толпе поклонниц в холле гостиницы надушенные конверты, в которых лежал черный как смоль локон. К исходу бостонских гастролей кое-кто отметил, что ньюфаундленд дирижера стал выглядеть изрядно «облысевшим».

Один из венских музыкальных критиков сказал в те дни о Штраусе: «Это единственный король, когда-либо правивший Америкой». День премьеры в Бостоне напоминал библейское столпотворение. «Колизей» был переполнен; все билеты давно проданы. В накаленной до предела атмосфере публика, казалось, была близка к истерии. Полдюжины рослых полицейских с трудом прокладывали дорогу маэстро к сцене. Следом за ним Штефан церемонно нес скрипку «короля вальса».

Сам Штраус вспоминал впоследствии: «Меня ждала стотысячная толпа слушателей. Я стоял на самом высоком помосте и думал только об одном: как начать, или вернее – как закончить? Вдруг я услышал пушечную пальбу. Это был «тонкий» намек, что мне пора начинать. В программе значился «Голубой Дунай».

Иоганн Штраус дал в Бостоне четырнадцать концертов. Настойчивые просьбы вынудили его согласиться и на два городских бала в зале Папанти, где Штраус дирижировал уже «небольшим», по американским понятиям, оркестром.

В те июньские дни 1872 года композитор создал новый вальс, который назвал «Бостонские мечты». Автор более трехсот пятидесяти композиций придерживался традиции, согласно которой каждое событие, каждое чем-либо выдающееся его выступление отмечалось исполнением нового произведения, специально сочиненного для данного случая. Так, венским медикам Штраус посвятил «Озвученную панацею» и «Учащенный пульс», студентам-политехникам – «Звуковые волны», инженерам-путейцам – вальс «Ускорение». Финал «Бостонской мечты» заканчивался вальсовой аранжировкой американского гимна. Аудитория неистовствовала.

Ревнивые нью-йоркские антрепренеры предложили Штраусу годовой контракт. Согласие сделало бы его богатейшим композитором мира. Но Штраус возвратился в родную Вену, где он мог всецело посвятить свое время композициям (годом позже он создал одну из лучших своих оперетт «Летучую мышь»). Правда, возвращение в Вену оказалось долгим: в австрийской столице вспыхнула эпидемия холеры. Штрауса видели в Баден-Бадене, в казино, где он азартно играл и быстро спустил часть бостонского гонорара.

Бостон, «музыкальная столица Америки» в XIX веке, внес свой достойный вклад в развитие вальса. Появившийся здесь в 1870-е годы новый танец – в альс-бостон – вскоре вошел в моду по обе стороны Атлантики. Американский «ответ» Европе вытеснил из бальных залов другие разновидности вальса, став в начале XX столетия властелином танцевальных вечеров. Вальс-бостон был необычайно популярен и в России.

Этот вальс отразил характер города, где он родился: элегантный, немного чопорный, передающий особую бостонскую сдержанность и благородство. Американская энциклопедия танца отмечает: «Бостон был типом легкой «охоты», колеблющийся вальс, названный так за выразительную паузу на втором или третьем такте, которая привнесла завораживающую томность в его нескончаемое кружение». Мотив вальса-бостона использовался в партитуре симфонических произведений П. Хиндемита, Э. Шульгофа, К. Бека, М. Равеля и многих других европейских композиторов.

Выражающий мечтательность, сдержанный лиризм и особую поэтику, вальс-бостон казался бесконечным, его гибкие фигуры как бы не имели ни начала, ни конца. Очаровывающая сила его легких плывущих движений уносила партнеров далеко от танцевального зала, от светских условностей, придавала им ощущение близости и единства, словно на всем земном шаре, во всем круговороте вселенной, в этой всеобщей невесомости они были одни и могли опереться только друг на друга.

Городские хроники

1826. В Бостоне появились омнибусы (конка). В отличие от дилижансов, маршрут омнибусов предусматривал остановки, а плата за проезд устанавливалась в зависимости от протяженности маршрута.

1826. Портной Джон Симмонс впервые в Америке начал выпускать готовые мужские костюмы. Суть изобретения заключалась в выкройке разных размеров. До появления швейной машины костюмы по-прежнему шились вручную.

1829. Опубликован первый путеводитель по городу («Picture of Boston»).

1829. Пожарные дружины города насчитывали 1200 человек, вооруженных двадцатью цистернами на конной тяге, восемью сотнями ведер и пожарными шлангами общей длиной в два с половиной километра.

1830. Городские власти запретили выпас коров в парке Коммон.

1831. На углу улиц Тремонт и Корт открылся магазин деликатесов Пирса. Магазин торговал отборным чаем и экзотическими фруктами, но прославился особыми заказами вроде супа из хвоста кенгуру, языка северного оленя, жаворонка с трюфелями и прочими изысками.

Лица Ваттемара

Он у нас оригинален – ибо мыслит

А. С. Пушкин

Первая в Соединенных Штатах муниципальная общественная библиотека была основана в Бостоне в 1852 году. История рождения знаменитого книжного собрания начиналась за тысячи миль от города Бостона и связана с одним «очень замечательным лицом», как характеризовал его Пушкин.

В мае 1834 года уличные афиши Санкт-Петербурга сообщали: «В Александринском театре вновь прибывший в столицу актер Александр будет иметь честь представить на французском языке комедию «Хитрый слуга», в коей один выполнит все пять ролей».

Под именем Александра в России выступал мим и чревовещатель Никола-Мари-Александр Ваттемар (Vattemare). Знаменитый актер родился в 1796 году в Нормандии в семье адвоката. Мальчика поначалу отдали в семинарию. Вскоре выяснилось, что отрока больше занимали дела мирские: он открыл в себе удивительную способность изменять голос. За бесконечные проказы с «говорящими предметами» Ваттемара в конечном итоге изгнали из духовного заведения.

Всю жизнь интересовавшийся медициной, он некоторое время был помощником хирурга в парижском госпитале Сен-Луи. Но и здесь постоянно случались недопустимые шалости. За шутку с внезапно «заговорившим» во время вскрытия трупом молодого ассистента хирурга выдворили из лазарета.

Ваттемар некоторое время продолжал выполнять лекарские обязанности, в частности, ухаживал за выздоравливающими после тифа солдатами антинаполеоновской коалиции. С санитарным обозом он попал в 1814 году в Берлин. Здесь Ваттемар повстречал свою будущую жену, французскую эмигрантку из аристократического, но разорившегося семейства.

Александр Ваттемар

Чтобы свести концы с концами, Александр, под именем Балтимора, начал представлять в Берлине «сцены чревовещания». Выступления состояли из небольших этюдов. В каждом участвовали пять-семь действующих лиц, и всех их играл сам Балтимор. С поразительной быстротой и ловкостью он перевоплощался, меняя голос, грим, костюмы, походку и манеры, смеялся и тут же плакал, пел по-французски и по-немецки, ругался по-английски…

В упрощенном виде чревовещание означает умение говорить разными голосами, не открывая рта. Стать чревовещателем может далеко не каждый человек – этот дар обусловлен необычным строением голосового аппарата. Чревовещатели во многом похожи на оперных певцов: главное в их искусстве – правильное дыхание. Диафрагма чревовещателя, легкие, гортань, язык – все органы работают с неестественным напряжением, в то время как артист еще должен «отыгрывать» каждую реплику. В случае с Балтимором зрителям казалось, будто голоса раздаются из разных углов комнаты.

Летописец русский старины М. И. Пыляев отмечал: «Много чудесного в народе рассказывали про одного наезжавшего в Петербург иностранца – француза-чревовещателя». Газета «Северная пчела» летом 1834 года удивляла своих читателей: «Лишь только он уйдет старухою с правой стороны театра за кулису, и вы еще слышите последние слова его, уже выходит из-за кулисы левой стороны слугою, девицею, офицером. Многие зрители бились об заклад, что это не может быть один и тот же человек». Гораздый на шутки Ваттемар довел в Петербурге будочника, стоявшего на часах, до того, что тот стал ломать ружьем свою будку, полагая, что в ней сидит леший. В другой раз француз привел в отчаяние бабу с охапкой дров, «разговаривая» с ней из каждого полена. Говорят, даже император Николай I при встрече с Ваттемаром никак не мог отделаться от назойливо жужжащей над головой мухи, пока не догадался, что это очередная проделка лицедея.

В мемуарах С. Н. Гончарова, младшего шурина Пушкина, есть история, о том, как однажды из кабинета поэта, находившегося над комнатой Гончарова, донеслись «звуки нестройных и крикливых голосов»; а за обедом Александр Сергеевич рассказал ему о визите Ваттемара. Пушкин писал жене в деревню про актера, который «смешил меня до слез; мне право жаль, что ты его не услышишь».

Вскоре писатель М. Н. Загоскин, в то время директор московских Императорских театров, получил от Пушкина рекомендательное письмо: «Обращаюсь к вам с важным делом. Г-н Александр, очень замечательное лицо (или даже лица), собирается в Москву и предлагает вам следующие условия: доход за представления пополам с дирекцией <…> и бенефис. Удостойте меня ответом и потешьте матушку Москву».

Пушкин написал по-французски в альбом Ваттемара: «Votre nom est Légion car vous êtes plusieurs» («Имя ваше – легион, так как вас множество»). Перефразировав известное евангельское изречение, поэт дал своеобразную характеристику столь пленившему его актерскому дарованию.

Знакомство двух Александров породило несколько легенд. Согласно воспоминаниям С. Н. Гончарова, Пушкин после встречи с Ваттемаром посвятил ему отдельное стихотворение. «По окончании обеда он (Пушкин – Л. С.) сел со мною к столу и, продолжая свой рассказ, открыл машинально Евангелие, лежавшее перед ним, и напал на слова: «Что ти есть имя? Он же рече: легион – яко беси мнози внидоша в онь». Лицо его приняло незнакомое мне до сих пор выражение; он поднял голову, устремил взор вперед и, после непродолжительного молчания, сказал мне: «Принеси скорей клочок бумаги и карандаш». Он принялся писать, останавливаясь, от времени до времени задумываясь и часто вымарывая написанное. Так прошел с небольшим час; стихотворение было окончено. Александр Сергеевич пробежал его глазами, потом сказал: «Слушай». Слова Евангелия вдохновили поэта. Он взял их эпиграфом…»

Упомянутое стихотворение считается бесследно утраченным, но в альбоме актера осталось написанное Пушкиным библейское изречение. Поэт также собственноручно начертал для коллекции Ваттемара две элегии из цикла «Подражания древним». Пушкин, как известно, крайне бережно относился к своим рукописям. Чем объясняется такая его щедрость на автографы? Литератор Н. В. Кукольник писал: «Александр Ваттемар – не только неподражаемый артист: он еще библиофил, нумизмат, антикварий. Где бы он ни был, везде отнимал у театра несколько часов для посещения библиотек, музеев, на чтение рукописей, на изучение памятников и медалей». Творчество Ваттемара высоко оценивали знаменитейшие его современники: Гете и Томас Мур, Ламартин и Вальтер Скотт выражали свое восхищение в прозе и стихах, сохранившихся в альбоме артиста. Странствия по всей Европе позволили Ваттемару собрать уникальную коллекцию книг, автографов и предметов культуры.

Пушкина явно заинтересовала встреча с необыкновенным, разносторонне образованным человеком, библиофилом и коллекционером. Поэт работал над «Подражаниями древним», и в его размышлениях той поры важное место занимала аналогия между гибелью античного мира и крахом европейского «старого порядка» после французской революции. Ваттемар знал о гибели «старого мира» не понаслышке. Вероятно, между поэтом и его высоко эрудированным визитером состоялась весьма содержательная беседа. «…Слава Гостю, который за чашей беседует мудро и тихо!» – так заканчивается пушкинское стихотворение «Из Ксенофана Колофонского», подаренное актеру.

В 1835 году Александр Ваттемар представил во французский парламент «Петицию о принятии закона, разрешающего учреждение всеобщей системы обмена дублетами книг и предметов искусства, находящихся в частных собраниях, в музеях и в библиотеках». Четыре года он безуспешно пытался продвинуть свое предприятие: идея оказалась слишком необычной для французских государственных мужей. Тогда актер направился в Соединенные Штаты.

Ваттемар объездил множество американских городов с лекциями и выступлениями, а 17 июля 1840 года Конгресс США одобрил его «Систему международного обмена культурными ценностями». Местом для своего самого смелого эксперимента Ваттемар выбрал Бостон, который в то время величали не иначе как «Афинами Америки». Его искусство завоевывать друзей привело Ваттемара в дом Джозайи Квинси, президента Гарвардского университета. Семья Квинси на годы стала «бостонским приютом» для артиста.

В апреле 1841 года Александр Ваттемар обратился к бостонским законодателям с предложением открыть бесплатную общественную библиотеку, субсидируемую за счет городской казны. Ваттемар призывал создать «храм науки, литературы и искусства, открытый для всех, невзирая на расу, достаток и цвет кожи». Предложение оказалось даже слишком демократичным. Напомним, что только через десять лет в Америке напечатают скандальную «Хижину дяди Тома», а женщины получат право голоса спустя восемь десятилетий.

В качестве начального вклада в будущее книжное собрание Ваттемар заказал во Франции несколько десятков фолиантов. Первым из печатных изданий, отправленных в Бостон, был альбом гравюр «Архитектурные памятники Парижа», прежде находившийся в коллекции Наполеона. Но «отцы города» не спешили раскошелиться на открытую для всех бесплатную библиотеку. К тому же для консервативных «бостонских браминов» француз оставался всего лишь заезжим комедиантом. «Египетские ночи» Пушкина, написанные вскоре после отъезда Ваттемара из Петербурга, открываются эпиграфом по-французски: «Что это за человек? – О, это большой талант; из своего голоса он делает все, что захочет. – Ему бы следовало, сударыня, сделать из него себе штаны».

Бостонская публичная библиотека

Актер возвратился во Францию, чтобы найти средства на реализацию своего замысла. Из «Парижских писем» Николая Греча известно, что в 1843 году Ваттемар, который к этому времени «оставил драматическое поприще», устраивал в Париже специальную выставку собственной коллекции, разделенной на отделы по странам, среди которых русский отдел пользовался особым вниманием знатоков. Для финансирования своего предприятия Ваттемар также начал издавать «Всемирный альбом» («Album cosmopolite»), составленный из литографий с рисунков и факсимиле автографов из его коллекции. Так пушкинские элегии «Чистый лоснится пол; стеклянные чаши блистают…» и «Славная флейта, Феон, здесь лежит» оказались причастными к созданию Бостонской публичной библиотеки.

Ваттемаров «Всемирный альбом» распространялся по подписке и стоил немалые деньги. Почти сразу же он стал библиографической редкостью. Автор предпослал исключительно лестные строки творчеству Пушкина, особо упомянув «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», «Цыган», «Кавказского пленника». Ваттемар писал: «Пушкинский гений и чистота его стиля создали русскую литературу».

В 1847 году француз вновь отправился в США, на этот раз с двенадцатью тоннами книг. В свою очередь из Нового Света неутомимый путешественник посылал в Европу не только многочисленные американские издания, но и образцы флоры и фауны, минералы, предметы индейского искусства. В свой второй приезд Ваттемар обрел поддержку у двух выдающихся бостонцев – мэра города Дж. Квинси-младшего (сына президента Гарварда) и губернатора штата Массачусетс Э. Эверетта. Оба принадлежали к интеллектуальной элите Нового Света (в частности, будущий госсекретарь США Эверетт стал первым американцем, получившим степень доктора философии). Благодаря их влиянию известные бостонские литераторы и историки согласились передать свои книжные коллекции для общественных нужд. Вскоре в городскую казну поступил первый (анонимный) вклад в пять тысяч долларов на устройство книгохранилища (дотошные историки позднее раскопали, что вкладчиком был сам мэр Дж. Квинси).

Первую американскую публичную библиотеку учредили в 1852 году. Свободный доступ в книжное собрание на улице Бойлстон был открыт через два года. Джозайя Квинси писал Ваттемару в Париж: «Примеру Бостона последовало большинство городов Новой Англии, и библиотеки становятся совершенной необходимостью для наших жителей».

Между 1847 и 1851 годом не менее 30 тысяч томов (не считая брошюр, литографий, эстампов) пересекло Атлантику под эгидой созданной Ваттемаром «Системы международных обменов». Символом новой организации, выгравированном на ее официальной печати, были два ангела, обменивающиеся книгами; девизом системы Ваттемара – слова: «Дари с радостью, принимай с благодарностью». Интересно, что Ваттемар первым начал библиотечный обмен редчайшими в те времена дагерротипами, а также стал автором первого издания «Коллекции монет и медалей Северной Америки с 1652 по 1858 гг.»

Дары «монсеньора Александра» можно найти в коллекциях Смитсоновского института в Вашингтоне и Нью-Йоркской публичной библиотеки. Сам Ваттемар настаивал на обмене не столько книгами, имевшими особую ценность, сколько повседневными изданиями, «иллюстрирующими нынешнее состояние литературы, искусства, науки, правительства». Но среди его подношений бостонским книгочеям – факсимиле неопубликованного письма Монтеня, два редких издания Шатобриана, географические карты Людовика XVI. В феврале 1864 года, за два месяца до своей смерти, Ваттемар отправил последний подарок «неизменно прекрасному и щедрому Бостону». Это было редчайшее французское издание 1510 года трактата философа Боэция об Аристотеле.

Пушкинским элегиям «Из Афенея» и «Из Ксенофана Колофонского» суждено было скитаться по свету более ста лет. После смерти Александра Ваттемара его знаменитая коллекция была выставлена на торги в Париже. Первыми пошли с молотка ценные вещи, вроде золотой табакерки с камнями – подарка прусского короля. Автографы русского классика (запись евангельского изречения и «Подражания древним») ушли в конце дня за полтора франка.

Пушкинские строки не затерялись благодаря розыскам директора канцелярии министерства Императорского двора и коллекционера П. Л. Вакселя. Действительный член петербургской Академии художеств, литератор и музыковед, Ваксель был страстным собирателем рукописей и рисунков русских и европейских деятелей культуры. За годы российских революций и войн «Подражания древним» сменили нескольких хозяев, пока не оказались в 1952 году в московской коллекции Н. П. Смирнова-Сокольского, актера и выдающегося библиографа. Он завещал свои сокровища Пушкинскому дому.

Читальный зал Бостонской публичной библиотеки

Помимо Бостонской публичной библиотеки, Александр Ваттемар основал не менее известную Американскую библиотеку в Париже. Он оказался подлинным и бескорыстным гражданином мира, который стремился сблизить культуры и континенты. Принципы, провозглашенные его «Системой международных обменов», легли в основу созданной через сто лет ЮНЕСКО.

Фасад здания библиотеки, обращенный к площади Капли, долгое время украшал огромный транспарант: «Жители Бостона с благодарностью вспоминают парижанина Никола-Мари-Александра Ваттемара, вклад которого послужил началом этого учреждения». Сегодня славное французское имя в бронзовой виньетке открывает парадную лестницу бостонского Храма книги. «Должно бессмертных молить, да сподобят нас чистой душою Правду блюсти…», – говорилось в пушкинской строке, подаренной когда-то «монсеньору Александру».

Городские хроники

1834. Открылось первое в США пассажирское железнодорожное сообщение, соединившее два крупнейших города Массачусетса Бостон и Вустер.

1834. Историк Джордж Бэнкрофт опубликовал первый том своей фундаментальной «Истории Соединенных Штатов». Последний, десятый том выйдет спустя сорок лет.

1834. На Стейт-стрит, бостонской «улице банков», открылась Фондовая биржа (Boston Stock Exchange).

1835. В городе появились лондонские кэбы – изящные экипажи с одной лошадью. Через несколько десятилетий словом «cab» начнут именовать такси.

1835. Пять испанцев, повешенных в городской тюрьме, стали последними в истории города казненными пиратами.

1836. Власти закрыли известную школу «Темпл-скул» на улице Тремонт. Причиной послужили планы ее директора Бронсона Олкотта рассказывать ученикам о рождении детей.

Резиновая драма

Во все времена находились люди, убежденные в том, что именно им уготовано осчастливить мир. Если они добирались до власти, в мире появлялись очередные тираны и деспоты. Если же оставались «маленькими людьми», тяжкий крест «избранничества» несли, как правило, их семьи.

Чарльз Гудийр (Goodyear) принадлежал к распространенной категории «городского сумасшедшего». Он был совершенно уверен в том, что сможет улучшить окружающий мир. Люди обходили его дальней дорогой. «Если вы увидите человека в резиновом пальто, резиновых ботинках, резиновом цилиндре и с резиновым кошельком в кармане, в котором нет ни единого цента, то можете не сомневаться – вы встретили Гудийра», – говорили современники.

Он был абсолютным неудачником в бизнесе. Все начинания Гудийра в Коннектикуте, Филадельфии и Нью-Йорке заканчивались полным крахом. Кредиторы, судебные приставы и тюремные надзиратели составляли значительную часть его бытия. Впрочем, все это нисколько не поколебало веру этого человека в свое предназначение.

Летом 1834 года Чарльз Гудийр зашел в нью-йоркское отделение компании резиновых изделий «Роксбери раббер», чтобы приобрести спасательный круг. В его голове созрел очередной план «спасения человечества» в виде уникального клапана для надувного круга. Когда спустя три недели Гудийр принес свое детище в контору «Роксбери», служащий компании в шутку посоветовал, что если изобретатель действительно хочет стать богатым и знаменитым, пусть лучше усовершенствует каучук.

Гудийр не почувствовал подвоха в этих словах. Он даже не догадывался о сути проблемы. Натуральный каучук, загустевший сок бразильской гевеи, открытый европейскими миссионерами в XVIII веке, все еще был заморской диковинкой без широкого применения. Все попытки использовать эластичную «индейскую смолу» заканчивались неудачей из-за непрочности материала. Так, популярные одно время во Франции дамские подвязки из каучуковых нитей в холода становились твердыми, как камень, а летом – плавились от жары и намертво приклеивались к бедрам модниц.

Некоторый успех сопутствовал лишь бостонской компании «Роксбери раббер». Изобретенная здесь машина наносила на плотную материю тонкий слой каучука, обработанного для устранения липкости скипидаром. В то дождливое лето бостонцы начали широкую рекламу своих «непромокаемых» товаров: крыш для домов и фургонов, а также обуви и одежды. Как говорили современники, наступила «эпоха галош», а сам бум получил название «резиновой лихорадки». Удачливая компания открыла филиалы не только в Массачусетсе, но и в других штатах.

К несчастью, следующее лето принесло в Америку рекордную жару. Вошедшие в моду резиновая одежда и обувь буквально таяли на людях, а крыши домов и фургонов превращались в жидкое месиво, издававшее к тому же отвратительный запах. Тысячи разгневанных покупателей возвращали «Роксбери раббер» дефектную продукцию. Убытки компании составили сотни тысяч долларов.

Именно в это время Чарльз Гудийр заинтересовался проблемой «индейской резины». Каждому здравомыслящему человеку было ясно, что каучук – не просто неприбыльное, но и абсолютно безнадежное дело. Однако Гудийр, подобно средневековым алхимикам, упорно искал свой «философский камень». «Этот человек не имел права на успех. Он не обладал нужными знаниями и подготовкой. Он сталкивался с трудностями, перед которыми спасовал бы любой другой. Часто он даже не знал, чего добивался, – писал о нем историк Митчел Уилсон. – Органическая химия была в то время еще в пеленках. Никто не знал о резине или «резиновой» химии больше Гудийра, а он не знал ровным счетом ничего. Гудийр просто верил в свою счастливую звезду».

Чарльз Гудийр

Приступая к опытам с «эластичной смолой», Чарльз Гудийр считал ее некоей разновидностью кожи, которую необходимо «вылечить». Для решения столь несложной задачи он начал добавлять в каучук различные вещества. Свои первые эксперименты Гудийр провел в тюрьме. Арест за неуплату долгов был для него не первым и далеко не последним. Он попросил жену принести ему побольше каучука и кухонную скалку. Раскатывая сырой каучук в тонкие листы, Гудийр смешивал его с самыми разными химическими соединениями. В дело шли соль, сахар, перец, чернила, молоко, касторовое масло и даже тюремный суп.

Первый успех пришел довольно быстро. Пытаясь избавиться от присущей каучуку «летней липкости», чудак-экспериментатор обнаружил, что кипячение с добавлением магнезии делает «эластик» более прочным. Изобретатель открыл лавку-мастерскую, где вся его семья без устали трудилась над изготовлением галош, фартуков, обложек для книг и даже чехлов для роялей. Но в первый же жаркий месяц все товары в витрине лавки растаяли, оставив после себя лишь зловонное месиво.

Как и следовало ожидать, неудача не остановила Гудийра. Словно одержимый, он продолжал биться над решением «резиновой загадки». Количество перепробованных им ингредиентов уже перевалило за тысячу, но упрямый каучук по-прежнему превращался в клейкое тесто под солнечными лучами и крошился в морозные дни.

В 1837 году Чарльз Гудийр перебрался в Бостон, где все еще влачила жалкое существование компания «Роксбери раббер». Здесь ему разрешили проводить опыты с химическими реактивами и даже предложили мизерное жалование.

Исторический район Бостона – Бикон Хилл

Вскоре упрямый Гудийр нащупал очередное решение проблемы. Его новый метод назывался «кислотное лечение». Изобретатель любил раскрашивать свои резиновые изделия. Однажды, пытаясь снять лишнюю краску с одной из таких «расписных галош», Гудийр воспользовался раствором царской водки. Едкая смесь так изуродовала живопись, что раздосадованный экспериментатор тут же выкинул свое произведение. Сутки спустя Гудийр проснулся в холодном поту с ощущением открытия. Отыскав в мусоре испорченную галошу, он увидел, что обесцвеченная кислотой поверхность каучука лишилась липкости, стала гладкой и упругой. Теперь Чарльз Гудийр мог с полным правом заявить, что спас американскую резиновую промышленность.

«Роксбери раббер» стала выпускать резиновые изделия, обработанные по методу Гудийра парами азотной кислоты. Результаты превзошли все ожидания. «Вылеченный» каучук снова вошел в моду, и в кармане изобретателя завелись кое-какие деньги. Он даже получил первый государственный заказ: бостонской почтовой службе требовались непромокаемые сумки. Гудийр изготовил 150 резиновых почтовых сумок и вывесил их на фасаде своего дома на всеобщее обозрение. Триумфатор был настолько уверен в успехе, что на две недели отправился со всей семьей в отпуск.

По возвращении Гудийр почуял неладное по лицам соседей. Вокруг дома стоял знакомый отвратительный запах растаявшего каучука. Все контракты были аннулированы. Гудийр снова стал банкротом. Именно в это время, пытаясь убедить мир в достоинствах своего «эластика», он изготовил резиновые костюм и обувь, в которых расхаживал по городу. Его обходили стороной, как прокаженного. Весь мир уверовал в то, что «индейская резина» способна лишь приносить несчастье тем, кто имел с ней дело.

Вконец обнищавший Гудийр был вынужден перебраться в отдаленное бостонское предместье Вобурн, где его семья нашла кров у родственников жены. В доме уже давно была продана почти вся мебель и посуда (взамен отец семейства изготовил резиновые тарелки). В один из дней Чарльз Гудийр даже продал школьные учебники сына. Окрестные фермеры старались не замечать, что его жена и дети тайком выкапывают картофель на их полях, и даже иногда делились с ними молоком. Все бостонские ломбарды знали неудачливого изобретателя в лицо. Двери долговой тюрьмы, которую Чарльз Гудийр звал «мой отель», вновь открылись для него.

Но к этому времени «резиновый Дон Кихот» уже был близок к решению проблемы. Сырой каучук, смешанный с мелко истонченным порошком серы и затем медленно высушенный на солнце, был значительно более устойчивым к температурным воздействиям. Впрочем, все это мало интересовало скептических современников.

Реклама товаров Гудийра

Зимой 1839 года Гудийр вновь отправился в Бостон в поисках денег на свои бесконечные эксперименты. В одной из лавок на Уотер-стрит его подняли на смех. Вспылив, «каучуковый сумасшедший» швырнул образцы своего «вылеченного материала» в печь и вышел вон. Через минуту он вернулся с извинениями и бросился к печи. Никто не обратил внимания на то, что заметил Гудийр. Его материал не расплавился в огне, а лишь обуглился. Именно этот день, как скажут потом ученые, стал одной из важнейших вех в истории полимерной химии.

Последующие четыре года Чарльз Гудийр потратил на опыты с огнем и сульфуром. Он использовал котлы, камины, костры, печи для обжига кирпича, стремясь нащупать необходимый температурный режим. Жена и дети вместе с ним варили, жарили и выпекали различные образцы резины. Едкий запах дыма и серы, разносившийся по округе, не раз заставлял соседей помянуть недобрым словом сатану. Знакомые и родственники считали семейство окончательно спятившим.

Свое открытие Гудийр назвал «вулканизацией» в честь древнеримского бога огня Вулкана. Это был процесс обработки серного каучука горячим паром под давлением в течение пяти часов при температуре сто тридцать два градуса Цельсия.

Ни он сам, ни один из ученых-современников не смог бы тогда объяснить процесс образования дисульфидных связей, «сшивавших» молекулы полимера. Вулканизированный каучук был принципиально новым материалом, легким, прочным, упругим, со множеством великолепных качеств, которые еще предстояло оценить человечеству.

В 1844 году Гудийр получил свой первый «резиновый» патент и смог, наконец, почувствовать удовлетворение от достатка и признания. Уверенный, что его материал открыл новую эру в развитии цивилизации, Гудийр стал производить из резины самые невероятные изделия – книги, музыкальные инструменты, дамские украшения. Его долги составляли тридцать тысяч долларов, но он выплатил все до последнего цента. Более того, «отец резины» стал неумеренно транжирить деньги.

К несчастью для изобретателя, открытый им способ вулканизации каучука оказался слишком доступным. Гудийру пришлось в течение многих лет вести борьбу с многочисленными незаконными использованиями его патента. В 1852 году его интересы защищал в Верховном Суде США сам Дэниел Уэбстер, крупнейший юрист страны, в прошлом сенатор и государственный секретарь США. Уэбстер получил за процесс пятнадцать тысяч долларов – самый большой для того времени адвокатский гонорар; Гудийр – главным образом моральное удовлетворение.

Неутомимый пропагандист нового материала, он организовал две грандиозные выставки в Лондоне и Париже, где все – от пола до потолка – было изготовлено из различных видов резины. Среди открытий Гудийра был представлен и эбонит, один из лучших в мире изоляторов, появление которого ускорило развитие электропромышленности.

В 1855 году французский император Наполеон III наградил американца орденом Почетного легиона. Пикантность ситуации заключалась в том, что награда нашла героя в тюрьме Клиши, куда тот попал за невыплаченный парижским кредиторам долг за выставку.

Чарльзу Гудийру удалось увидеть начало бурного развития резиновой индустрии. Ко времени его смерти в 1860 году в новой отрасли американской промышленности десятки тысяч рабочих выпускали изделий на миллионы долларов в год. Сам же «отец резины» умер, оставив своей жене и шестерым детям долгов на двести тысяч долларов. Но уже никто не называл это сумасшествием – говорили только, что одаренный человек неразумно обращался с деньгами.

Городские хроники

1837. Разбит Городской сад (Boston Public Garden). Созданный в традициях викторианской культуры, он также считается первым городским ботаническим садом в США.

1840. Открылась первая в мире трансатлантическая пароходная линия Ливерпуль—Бостон.

1843. Торжественно открыт монумент на холме Банкер-Хилл. Шестидесятисемиметровый гранитный обелиск был в то время самым высоким мемориалом Америки.

1843. Основана страховая компания New England Mutual Life Company – старейшая в США организация по страхованию жизни.

1843. В штате Массачусетс отменен запрет на межрасовые браки.

1845. Кораблестроитель Дональд Мак-Кей основал верфь в Южном Бостоне, со стапелей которой в последующие годы сходили самые быстроходные парусные корабли – клиперы.

1846. Элиас Хау продемонстрировал в здании Фэнейл-Холл первую в мире швейную машину. Его бостонский партнер Айзек Зингер усовершенствовал ее механизм, положив начало всемирно известной швейной компании Зингера.

Капризы цензуры

В Бостоне воскресает Рим.

Э. Парни, 1777

«Бостонское чаепитие», случившееся поздним вечером 16 декабря 1773 года, занимает почетное место в американских учебниках истории. Самый известный в анналах Нового Света «политический маскарад» имел далеко идущие последствия. Мятежные бостонцы, переодетые в костюмы индейцев с боевой раскраской лиц, не просто утопили сорок тонн английского чая – они разыграли первый акт Американской революции.

История любит усложненную фабулу. Далеким эхом двух сестер-революций, американской и французской, провозгласивших лучшим государственным строем республику, стало убийство в 1792 году шведского короля Густава III.

Роковой выстрел прозвучал во время бала-маскарада в придворном театре в Стокгольме и послужил сюжетом для ряда мелодрам и пьес. Самой популярной из них стала трагедия «Густав III Шведский» Э. Скриба; к этой же пьесе решил обратиться Дж. Верди для создания одной из лучших своих опер. Стоит заметить, что ни французский драматург Скриб, ни великий композитор Верди не имели никакого отношения к Бостону. Но муза истории Клио с этим не согласилась.

Плодовитый литератор, член французской Академии Эжен Скриб был автором либретто для таких знаменитых опер, как «Роберт-Дьявол» Мейербера, «Дон Себастьян» Доницетти, «Пиковая дама» Ж.-Ф. Галеви (из последней Пушкин взял мотив трех карт для своей повести). Джузеппе Верди был настолько воодушевлен его «Густавом III», что переработал драму Скриба в оперу в трех действиях «Un Ballo in Maschera». Мистические события последовали незамедлительно.

Сцена из «Бала-маскарада»

14 января 1858 года, когда Верди приехал в Неаполь с новой оперой, чтобы передать ее для постановки в театр Сан-Карло, произошло нечто похожее на ситуацию в «Бале-маскараде». Итальянский радикал Феличе Орсини совершил в Париже покушение на императора Наполеона III, когда тот направлялся в оперу. Встревоженный неаполитанский король Фердинанд II, ознакомившись с содержанием нового творения Верди, решил, что композитор подстрекает народ к бунту и цареубийству. Директор неаполитанского театра герцог Вентиньяно создал специальную комиссию для внесения изменений в либретто. Цензоры предложили Верди перенести события в средневековую Флоренцию, где главным героем должен стать не король, а дворянин. И убийство должно было произойти не во время придворного маскарада.

При таких изменениях полностью разрушались не только музыкальная драматургия оперного полотна Верди, но и его дух. Строптивый композитор посчитал это оскорбительным для себя, совершенно недопустимым для творческого процесса и категорически отказался вносить изменения в уже готовое произведение.

История в Неаполе стала далеко не первым конфликтом Верди с цензурой. Австрийский двор остался недоволен его оперой «Набукко», каждая постановка которой провоцировала политические манифестации, а миланский епископат настаивал на том, чтобы снять с репертуара оперу «Ломбардцы». На этот раз неаполитанский театр подал на Верди в суд и даже угрожал арестом, требуя заплатить неустойку. Но композитор оставался непреклонным, а на его сторону встало все европейское культурное сообщество. Фердинанду II пришлось пойти на компромисс: Верди вернули партитуру и позволили покинуть Неаполь.

Композитор передал «Бал-маскарад» римскому театру «Аполло», но и здесь папская курия запретила убийство монарха на сцене. По просьбе Верди венецианский поэт и драматург Антонио Сомма занялся переделкой либретто. Сам композитор в письме к драматургу предложил новый сюжетный ход: «Может быть, Северную Америку времен английского владычества?» Сомма выполнил просьбу Верди, но предпочел остаться в тени, и вместо своего имени поставил буквы NN. Окончательную редакцию многострадального произведения сделал постоянный либреттист Верди Франческо Пьяве.

Премьера «Бала-маскарада» в театре «Аполло» состоялась 17 февраля 1859 года. Сценическое действие перенеслось из Швеции в Новую Англию, король Густав III стал английским губернатором Бостона графом Ричардом Уорвиком, а его убийца – офицер королевской гвардии Якоб Анкарстрем превратился в мулата-секретаря Ренато. Гадалка из первоначальной версии «Бала-маскарада» стала чернокожей колдуньей Ульрикой. В драме фигурируют и два врага губернатора с расхожими именами Сэм и Том. Жители Бостона, должно быть, немало удивились, узнав, какие страсти приписывались их городу.

В «бостонской» редакции либретто Верди изменились некоторые мотивировки, что несколько приглушило политическое звучание произведения – на первый план выступила личная драма героев. Впрочем, осталось главное – яркая музыкальная драматургия, глубокий психологизм персонажей, настоящие, шекспировского накала, страсти. «Бал-маскарад» как бы не имеет привязки к определенному месту действия. Куда заманчивее сама фабула, где речь идет о заговоре оппозиции, хитрыми оперными тропами приводящем таки к убийству властителя.

Здание Массачусетского исторического общества

Вскоре после римского триумфа «Бала-маскарада» началась война между итальянским Пьемонтом и Австрией. К Пьемонту присоединились Милан, Флоренция, Парма. Как тут было не поверить в революционную силу творчества Джузеппе Верди!

По популярности у оперных классиков Бостон вряд ли может соревноваться, к примеру, с Севильей, где происходит действие семи знаменитых опер: «Дон Жуана» и «Свадьбы Фигаро» Моцарта, «Севильского цирюльника» Россини и «Севильского цирюльника» Паизиелло, «Кармен» Бизе, «Фиделио» Бетховена и «Силы судьбы» Верди. Любовные страсти табачницы Кармен в Бостоне закончились бы, скорее всего, сюжетом «Алой буквы», да и Дон Жуану никогда бы не поставили бронзовый памятник на родине Сэма Адамса и Пола Ревира.

От «золотого века» оперы Бостону досталось одно, но выдающееся творение. Про эту, 23-ю по счету, оперу Верди, отличающуюся как богатством мелодий, так и вокальным разнообразием, говорили, что каждая фраза в ней музыкальна, а каждая мелодия вокальна. «Бостонская» тематика внесла существенные изменения в «Бал-маскарад». Например, средства, найденные Верди для образа отставного шведского капитана Анкарстрема не годились для мулата-секретаря Ренато – и баритоны Сэм и Том получили свой парадный номер «Эри ту».

Великий итальянец никогда не бывал в Новой Англии, также как и все перечисленные композиторы – творцы «севильского мифа» – не видели солнца Андалусии. Размещая свой сюжет в далеком Бостоне, Верди, скорее всего невольно, отобразил два наиболее известных американских исторических события – ночной заговор с последующим маскарадным «портовым бунтом» и мрачный мистицизм «охоты на ведьм» в Массачусетсе.

Придирчивые музыкальные критики отмечали, что ни о каком маскараде в пуританском Бостоне не могло быть и речи, а персонажи Верди могли существовать лишь при европейском дворе. Другие же утверждали, что образ колдуньи Ульрики несомненно навеян печально известными судебными процессами над салемскими ведьмами, а маскарад в доме бостонского губернатора описан у родоначальника американской новеллы Натаниэла Готорна (Hawthorne). В его «Легендах Губернаторского дома» на костюмированный бал, даваемый британцами в последние дни осады Бостона, в резиденцию англичан явились под полуночный бой часов Старой Южной церкви «тени всех прежних губернаторов, чтобы составить траурный кортеж при погребении королевской власти».

По обе стороны Атлантики критики сошлись в одном: по части свирепости цензуры Бостон не уступал Неаполю. Еще в 1750 году Генеральный суд Массачусетса наложил полный запрет на театральные представления, ибо они «не только вызывают чрезмерные расходы, наносящие ущерб прилежанию и бережливости, но также ведут к распространению безнравственности и безбожия».

Весь XIX век «охранительные» общества Бостона с неизменным успехом добивались запрета на издания «вольнодумных» авторов – от Вольтера до Уолта Уитмена. Впоследствии фраза «Запрещено в Бостоне» стала нарицательной, и издатели и импресарио по всей Америке с успехом использовали ее в рекламных целях.

Девять ступеней Губернаторского дома

За 150 с лишним лет, прошедших со дня премьеры «Бала-маскарада» на римской сцене, творение Верди много раз ставили как в первоначальной версии, в которой действие происходит в Стокгольме, так и в подправленном цензурой варианте с героями-американцами. Иногда постановщики и вовсе избегали обозначать эпоху и место действия, напоминая, таким образом, что сюжет сохраняет актуальность во все времена. Ведь трагичную судьбу Густава III разделили в Новом Свете четыре американских президента: А. Линкольн, Дж. Гарфилд, У. Мак-Кинли и Дж. Кеннеди.

В современных европейских постановках «Бала-маскарада», как правило, придерживаются итальянской или шведской сюжетной трактовки. В американских же представлениях чаще используется антураж предреволюционной Новой Англии: колониальные декорации, мебель и костюмы времен «Бостонского чаепития». Знаменитая опера оставляет широкий простор для режиссерских поисков.

Овеянная легендами губернаторская резиденция в Бостоне не сохранилась. В XIX столетии в особняке размещался музыкальный театр «Ордуэй». В 1864 году театр сгорел, здание впоследствии снесли. Флюгер резиденции и резной герб последнего королевского губернатора хранятся в коллекции Массачусетского исторического общества.

От воспетой Верди колониальной резиденции уцелели только девять высоких гранитных ступеней, которые ведут из исчезнувшего сада на улицу Провинс. «Однако среди прочих легенд, связанных со старинным домом, существует поверье, будто и поныне в ночь в годовщину поражения Британии тени прежних массачусетских губернаторов чередою следуют по ступеням, – писал Н. Готорн. – И тот, кто идет последним, призрак в военном плаще, прежде чем переступить порог, потрясает в воздухе сжатым кулаком и, словно бы объятый отчаянием, топает подкованными железом сапогами о каменные ступени, но ни единый звук при этом не нарушает тишины».

Городские хроники

1846. Первая в мире успешная хирургическая операция под наркозом проведена в Массачусетском Главном госпитале. На следующий год наркоз впервые применят в Бостоне при родовспоможении.

1846. Городские власти официально разрешили мальчишкам-разносчикам газет торговлю на улицах.

1847. Начало массовой иммиграции в США из Ирландии. На острове Deer Island построен иммиграционный пункт и введен карантин для новоприбывших.

1848. Учрежден Институт женской физиологии (Ladies Physiological Institute) – первый в стране женский клуб, занимавшийся вопросами гигиены и здоровья.

1850. Феминистка Амелия Блумер первой в Бостоне начала носить брюки.

1850. В городе выходят 77 газет, из них 12 ежедневных.

1850. Харриет Хант стала первой женщиной, принятой в медицинскую школу Гарвардского университета. Спустя короткое время она покинула университет. Администрация Гарварда пояснила, что не препятствует женщинам в получении образования, но обсуждаемые в медицинской школе вопросы «разрушительны для женского целомудрия».

Злой рок Тюильри

В эмиграцию попадают не только люди, но и предметы. И зачастую исторических событий, о которых может поведать небольшая художественная деталь, хватило бы на летопись целого государства. Так, изящный узорчатый балкон, украшающий один из бостонских особняков на улице Хирефорд, тесно связан с крупнейшими событиями французской истории. Этот балкон – единственное, что уцелело от бывшей королевской резиденции Тюильри в Париже.

В 1559 году французский король Генрих II Валуа был ранен копьем в голову на рыцарском турнире. Через десять дней монарх скончался, великодушно простив перед смертью своего неосторожного соперника, капитана шотландской гвардии герцога Монтгомери. И все же тот благоразумно поспешил покинуть Францию.

Вдова погибшего короля Екатерина Медичи не захотела остаться в наполовину построенном и нелюбимом Лувре. В 1563 году по ее велению в Париже начал возводиться новый дворец Тюильри с великолепным садом.

Вдовствующая королева доказала, что она – достойная представительница рода флорентийских герцогов Медичи, известного своими интригами и коварством. Екатерина пятнадцать лет терпеливо ждала дня, когда герцога Монтгомери удалось схватить, привезти в Париж и после изощренных пыток отправить на плаху.

Однако мира во дворце Тюильри не было. Лавируя между различными группировками придворной знати, королева не раз прибегала к «политике яда и кинжала». Страну раздирали религиозные войны. Династия Валуа хирела. Екатерина Медичи была матерью трех королей Франции; она пережила смерть двоих из них (Франциска II и Карла IX) на престоле. Ее третьего сына, короля Генриха III, убили спустя восемь месяцев после смерти королевы-матери.

Екатерина Медичи, одна из вдохновительниц Варфоломеевской ночи, была крайне мнительной и суеверной даже для своего времени. Однажды Нострадамус предсказал Екатерине, что возле Сен-Жермена она найдет свою смерть. Сен-Жермен был приходским храмом французских королей. Когда престарелая королева почувствовала себя плохо, она, пытаясь обмануть судьбу, покинула Париж и переехала в замок Блуа. Но состояние ее здоровья не улучшалось. К лежащей при смерти королеве был вызван священник для причащения. Подойдя к постели Екатерины, он почтительно поклонился и сказал: «Ваше величество, позвольте представиться: аббат Сен-Жермен».

Следующий владелец Тюильри, король Генрих IV, наметив перестройку дворца и парка, решил соединить Лувр и Тюильри гигантской галереей. Но словно злой рок витал над всеми коронованными владельцами роскошного дворца. 14 мая 1610 года Генрих IV пал от кинжала католического фанатика. Реконструкция Тюильри вновь надолго остановилась.

«Король-солнце» Людовик XIV не любил Париж с его интригами и мрачными легендами. Он перенес свою резиденцию в загородный Версаль, откуда правил страной так долго, что французский престол унаследовал уже его правнук. Королевский ревизор Перро убедил Людовика XIV открыть сад Тюильри для публики.

Шарль Перро был известен в то время большим количеством аллегорических поэм, од и посланий в стиле галантной придворной поэзии. Однако в мировой литературе он остался как сказочник – автор «Красной Шапочки», «Кота в сапогах», «Спящей красавицы». Впрочем, даже создатель «Золушки» и «Замка Синей бороды» не мог бы тогда вообразить, какие драматические события ожидают знаменитый дворец и сад.

5 октября 1789 года, в самый разгар Французской революции, парижская чернь устремилась в Версаль, ворвалась во дворец и потребовала переезда Людовика XVI с семейством в Париж. Людовик и Мария-Антуанетта избрали своей резиденцией Тюильри, где они оказались в положении «пленников на троне». Маховик революции набирал обороты. Уже была разрушена Бастилия и изобретена гильотина. Н. М. Карамзин, посетивший Париж в 1790 году, записал в своем дневнике: «Век просвещения, я не узнаю тебя; в крови и пламени, среди убийств и разрушений, я не узнаю тебя…»

Балкон Тюильри

В ночь на 21 июня 1791 года переодетое королевское семейство попыталось бежать из Тюильри в направлении восточной границы. Всего в двух милях от нее сын местного почтмейстера опознал Людовика и Марию-Антуанетту в «слугах», сопровождавших карету русской баронессы Корф. Через четыре дня королевскую семью вновь водворили в ненавистный дворец. Париж встретил беглецов зловещим молчанием: в городе был вывешен приказ «казнить тех, кто оскорбит короля, и тех, кто осмелится его приветствовать».

10 августа 1792 года Мария-Антуанетта в последний раз выходила на узорчатый балкон Тюильри. К вечеру многотысячная толпа с парижских окраин осадила и взяла штурмом дворец. Он был разграблен, королевское семейство отправлено в тюрьму. В тот день в толпе зевак у Тюильри стоял никому не известный артиллерийский лейтенант без должности и очень нуждавшийся в средствах. Вряд ли этот низкорослый безродный корсиканец, провинциал без денег и связей, предполагал тогда, что очень скоро ликующая толпа на руках внесет его – «кумира Франции» – в бывший королевский дворец.

Пока же в стенах Тюильри разместился Национальный Конвент, отметивший историю страны ужасными месяцами террора. Виктор Гюго описал дворец в романе «Девяносто третий год»: «…в Тюильри установили раму, декорацию… расположили симметрично скамьи, воздвигли квадратную трибуну… нагородили прямоугольных тесных клетушек и назвали их трибунами для публики… Изящная и пышная зала, построенная для придворных развлечений, совсем исчезла под уродливым помостом, который в девяносто третьем году выносил на себе огромную тяжесть – народные толпы».

Марию-Антуанетту казнили у решетки сада Тюильри в октябре 1793 года, спустя девять месяцев после того, как по приговору Конвента был обезглавлен ее супруг Людовик XVI. Вскоре та же участь постигла и многих членов самого Конвента. На террасе Тюильри, в популярном у парижан кафе «Гильотина» толпилось много людей. Блюдом сезона была отрубленная свиная голова, все столики были заняты наблюдателями казней. «Национальная бритва» работала безостановочно: две тысячи восемьсот голов за два с небольшим года.

Наполеон Бонапарт на вершине своей славы сделал Тюильри императорской резиденцией. Во дворец вновь вернулись слуги в шитых золотом ливреях, воцарились роскошь и величие балов и приемов. Но «властелину Европы», как и последующим обитателям этого великолепного архитектурного ансамбля, не удалось завершить свое правление в мире. Из Тюильри лежала дорога в изгнание…

24 февраля 1848 года Луи-Филипп, отрекшийся от престола последний король Франции, переодетый в штатское платье, прошел с семейством по главной аллее Тюильри и сел в простой уличный экипаж, чтобы навсегда покинуть страну. События февральской революции в Париже описал Гюстав Флобер в романе «Воспитание чувств»: «Двери дворца были открыты, слуги, стоявшие на пороге, пропускали всех… Толпа неслась вверх по лестнице, сливая в головокружительном потоке обнаженные головы, каски, красные колпаки, штыки и плечи… Трон поднесли к окну и под свистки кинули вниз… Всеми овладела неистовая радость, как будто исчезнувший трон уступил уже место безграничному будущему счастью».

Честолюбивый Наполеон III, претендовавший на роль «наследника Бонапарта», возвратился к идее объединения Лувра и Тюильри в единый ансамбль. Однако большинству из его замыслов не суждено было воплотиться. 2 сентября 1870 года Наполеон III вместе с многотысячной французской армией попал в плен к пруссакам под Седаном. Через два дня революция в Париже вновь провозгласила республику. Супруга Наполеона III императрица Евгения успела покинуть дворец и бежать при помощи своего американского дантиста. Сам Наполеон III умер в Англии спустя три года после неудачной хирургической операции.

Последние страницы истории дворца Тюильри оказались не менее драматичными. В трагические дни Парижской Коммуны, 24 мая 1871 года, когда по всему городу шли бои, отступавшие коммунары подожгли дворец. От Тюильри, бывшего когда-то воплощением замыслов Екатерины Медичи, остались лишь обгоревшие руины. Писатель Глеб Успенский, современник тех событий, так описывал послевоенный Париж: «Только что кончилась война и Коммуна, и еще действовали военные суды… следы пуль – маленькие беленькие кружочки с ободком черной копоти – массами пестрили фасады величественных храмов, законодательного собрания, общественных зданий… и среди всего этого – мрачные развалины Тюильри с высовывающимися рыжими от огня железными жердями, стропилами».

Особняк Дж. Эндрю

Принять решение о судьбе столь знаковых руин оказалось чрезвычайно трудным и деликатным делом. В 1884 году правительство Франции предпочло снести развалины дворца, чтобы не восстанавливать обременительный символ монархии. Предприимчивым американцам удалось под шумок купить сохранившийся среди руин ажурный железный балкон и увезти его за океан для выгодной перепродажи. Так частица парижской истории оказалась в Бостоне, украсив в 1888 году фасад особняка предпринимателя Джона Ф. Эндрю.

Нет другого памятника, который был бы так же тесно связан с историей французской монархии, как Тюильри – дворец, существующий ныне лишь на старинных гравюрах и в легендах. Боковой фасад особняка Дж. Эндрю выходит на один из самых красивых городских бульваров. Добродушные бостонские собаки выгуливают своих хозяев под балконом, который видел королев и императоров, интриги и заговоры, троны и баррикады, роскошь и грязь.

Можно ли утверждать, что некий злой дух витал над легендарным дворцом? Судьбы его хозяев известны. Первый строитель Тюильри, «архитектор королей» Филибер Делорм скончался, так и не увидев своего творения завершенным; почти все его работы были впоследствии уничтожены. Архитектор, причастный к появлению королевского балкона в Бостоне, Стенфорд Уайт, был застрелен в 1906 году в расцвете творческих сил. Впрочем, последнее событие больше напоминало классический «любовный треугольник».

Городские хроники

1852. Первая в мире электрическая система пожарного оповещения введена в действие в Бостоне. Более шестидесяти километров электрической проводки и сорок пять уличных сигнальных ящиков считались одним из чудес света.

1852. Евреи – выходцы из Польши построили первую в Бостоне синагогу Ohabei Shalom.

1853. Установлена максимальная продолжительность рабочего дня: двенадцать часов в летнее время и десять – зимой.

1854. Создано Полицейское управление Бостона, объединившее членов ночной стражи и прочих охранных обществ. Первоначально на службе в полиции насчитывалось 260 сотрудников. Первая униформа бостонских служителей порядка – синий плащ, высокие цилиндры и белые перчатки.

1854. Учреждена Торговая палата Бостона (Boston Board of Trade).

1857. С бостонских стапелей сошел первый в Америке крупный пароход, сделанный из стали.

«Попрошайки»

На противоположном от Бостона левом берегу реки Чарльз сложился собственный Латинский квартал. Узкие улочки вокруг старейшего американского университета, уютные бистро и кафе сформировали облик Кембриджа в районе Гарвардской площади. Как и в Париже, правый берег реки остался за чиновниками, деньгами, властью и торговлей, а левый берег заселялся пестрой демократической публикой из студентов, профессоров, писателей, библиофилов, богемы и вольнодумцев.

За сотни лет многое изменилось на берегах обеих рек. Богословие и латынь давно не составляют «гранит науки». Вольнодумцы стали истеблишментом, богема почти не отличается от буржуазии, а недвижимость взлетела в цене. Но вышедшие далеко за пределы Америки репутация и престиж двух кембриджских университетов – Гарварда и Массачусетского Технологического Института (MIT) – поддерживают реноме интеллектуальной столицы Нового Света.

В середине XIX века в Кембридже возникло интересное объединение ученых мужей. Душой кружка был профессор астрономии и математики Бенджамин Пирс (Peirce, 1809–1880). Он стал известен в 1848 году своей скандальной гипотезой о существовании некоей планеты в Солнечной системе, находящейся за только что открытым Нептуном. Европейское научное сообщество высокомерно отвергло расчеты эксцентричного американца, а небесное тело Плутон обнаружат только через 82 года.

Гарвардские истории о неординарной личности Бенджамина Пирса расходились во множестве. Мало заботившийся как о внешнем облике, так и о доходчивости своих лекций, заросший бородой седовласый Пирс мог в порыве вдохновения, позабыв о слушателях, начать исписывать доску в аудитории понятными только ему уравнениями и останавливался лишь тогда, когда на доске не оставалось ни сантиметра места. По выражению одного из его бывших учеников, профессор Пирс «был настолько отдаленной планетой, что его могли видеть лишь немногие телескопические умы».

Старый Кембридж

Американская фундаментальная наука все еще находилась в зачаточном состоянии. Основанная в Бостоне в 1780 году Американская академия наук и искусств больше напоминала клуб почтенных джентльменов. Научные контакты с Европой по-прежнему были эпизодическими: стоимость почтового отправления из Старого Света в 8–10 раз превышала цену самой книги, а доставка легко могла занять от шести месяцев до года.

В 1829 году умер известный английский химик и минералог Джеймс Смитсон, незаконнорожденный сын британского пэра Хьюго Смитсона, герцога Нортумберлендского и Элизабет Мэйси Перси, род которой восходил к королю Генриху VII. Несмотря на семейное состояние и собственные научные достижения в области геологии и минералогии, Джеймс Смитсон всю жизнь носил клеймо бастарда. Ему был закрыт доступ к гражданской и военной службе, запрещалось получать земельные наделы от короля, от него отворачивалось высшее английское общество, он был изгоем, по этой же причине от него ушла любимая женщина. Джеймс по-своему отплатил презревшему его обществу – завещал все принадлежавшее ему состояние Соединенным Штатам Америки «с целью основания в Вашингтоне под именем Смитсоновского института учреждения, задачей которого являлось бы приумножение знаний и их распространение среди людей».

Последующее десятилетие прошло в ожесточенных дебатах между американскими и английскими юристами, пытавшимися оспорить наследство в пользу британских родственников. Газеты двух наций освещали тяжбу как сенсацию первой величины. Наконец летом 1838 года в нью-йоркскую гавань вошел корабль, буквально набитый деньгами: 105 кошелей с золотыми соверенами, стоившими тогда 508 тысяч 318 долларов 46 центов (в нынешнем эквиваленте это составило бы десятки миллионов). Дар Альбиона вызвал ожесточенные дебаты и в самой Америке. Видные конгрессмены горячились: «Подношения иностранцев такого рода унижают достоинство американского народа!» Конгрессменов охладили – золотом не бросаются! Но еще не один год на Капитолийском холме шли споры, как использовать деньги, ибо Смитсон не оставил на сей счет четких инструкций.

В годы долгих прений об учреждении и роли Смитсоновского института в Вашингтоне Бенджамин Пирс пытался соединить в одной упряжке «коня и трепетную лань» – свести нарождавшуюся «чистую науку» с прозаическим долларом. Вокруг Пирса объединились несколько ученых умов, которые в шутку называли себя «флорентийской академией» – по аналогии с философским кружком XV века под патронажем Козимо Медичи. В Новом Свете роль патрона науки взял на себя близкий друг Пирса начальник Береговой службы США Александр Даллас Бейч (Bache, 1806–1867). Фигурой он был примечательной. Правнук Бенджамина Франклина и внук Александра Далласа (госсекретаря в администрации президента Дж. Мэдисона), Бейч оказался гениальным организатором. Его стараниями Береговая служба приобрела исключительно высокий статус, занимаясь самым широким спектром задач – от строительства маяков и береговых укреплений до проведения различных геодезических, гидрографических, метеорологических и других исследований. К великой зависти других научных объединений, Бейч обладал особым даром ежегодно выбивать из Конгресса средства на финансирование проектов, не имеющих прямого отношения к деятельности Береговой службы.

Бейч и Пирс иронично именовали себя лаццарони (от итальянского lazzaroni – «попрошайки»). Так в прошлом называлась уличная беднота, находившая приют близ неаполитанского госпиталя Св. Лазаря. Американские лаццарони видели историческое сходство в бесконечном выпрашивании средств на академическую науку и гостеприимном «приюте» Береговой службы США.

Один из лаццарони, ученик Пирса астроном Бенджамин Апторп Гулд (Gould) возглавил в 1852 году Отдел долгот при Береговой службе. Он первым предложил использовать телеграф для геодезических работ и в 1860 году определил этим методом разность долгот между Европой и Америкой. Бенджамин Гулд первым обратил внимание на опоясывающее небесную сферу кольцо из ярких звезд (теперь носящее название «пояс Гулда»), оказавшееся в дальнейшем местной системой Млечного Пути. Кроме того он опубликовал зонный каталог на 73 160 звезд.

Л. Агассис и Б. Пирс

Регулярно собиравшиеся в Кембридже «попрошайки» вовсе не были оторванными от земной жизни мудрецами, обитавшими в странном мире вроде свифтовского Лапуту. Можно только представить, в какой обстановке у себя дома на Квинси-стрит вдохновенный Бенджамин Пирс докладывал коллегам о статистическом критерии отбрасывания сомнительных наблюдений (т. н. критерий Пирса). Как заметил историк Дж. Дэниелс, «лаццарони были людьми, любившими комфорт, душевное застолье с отменной едой и выпивкой. <…> В их переписке нежность устриц и достоинства домашнего вина занимали не меньше места, чем разговоры о науке».

Между тем ряды бостонских академиков пополнялись новыми яркими именами. Выдающийся швейцарский ученый-натуралист Луи Агассис (Louis Agassiz) обрел в США вторую родину. Став в 1848 году профессором Гарвардского университета, Агассис создал школу зоологов и палеонтологов и основал в Кембридже Музей сравнительной зоологии, в то время крупнейший в мире. Его собственный дом также превратился в нечто среднее между музеем, аквариумом, зоопарком и ботаническим садом. А забавные случаи, подобные тому, как ручной медведь Агассиса забрался в винный погреб и охмелевшим шатался по дому, становились городскими сплетнями.

В отличие от профессора математики Пирса, про книги которого студенты говорили, что они опубликованы «лишь для одного человека, который способен их понять», Агассис умел донести научные сведения до человека с улицы. Его публичные выступления проходили с аншлагом, газеты и журналы перепечатывали фрагменты его лекций, люди во всем мире читали его книги, отовсюду слали ему письма.

В Гарвардском университете

Агассис обосновал теорию глобального оледенения, что вызывало в то время яростные споры между сторонниками и противниками библейской истории о всемирном потопе. Как писал один из первых гляциологов России Петр Кропоткин (да, тот самый), «в то время вера в ледяной покров, достигавший Европы, считалась непозволительной ересью».

Непосвященную публику приводили в трепет литературные изыски Агассиса: «Развитие огромных ледниковых щитов должно было привести к разрушению всей органической жизни на земной поверхности. <…> Осталось лишь молчание смерти… Источники пересохли, реки застыли, и лучи солнца, поднимающегося над замерзшими берегами… встречали лишь только шепот северных ветров и рокот трещин, открывающихся посреди поверхности гигантского океана льда».

Каждый из лаццарони обладал ярким характером и был блестящим ученым, но все вместе они заложили современную научную традицию Америки. Пирс, Бейч и Агассис заручились в Вашингтоне поддержкой влиятельного сенатора из Массачусетса Генри Вильсона (будущего 18-го вице-президента США), который в начале 1863 года представил на Капитолийском холме проект создания национального научного института. Билль прошел через обе палаты Конгресса и был подписан президентом А. Линкольном 3 марта 1863 года. Так родилась Национальная Академия наук, первым президентом которой стал Александр Даллас Бейч, а в число первых пятидесяти членов вошли многие лаццарони.

На сегодняшний день в американской Национальной Академии наук насчитывается около 2000 действительных членов и 350 иностранных. Среди академиков – около 200 лауреатов Нобелевской премии. Новые академики избираются пожизненно, тайным голосованием действительных членов. Избрание в академики считается одним из наиболее почетных символов признания научных заслуг. В числе иностранных членов Академии были выдающиеся российские ученые Д. И. Менделеев, И. П. Павлов, О. Л. Струве, П. Л. Капица, Л. Д. Ландау и многие другие.

Остается добавить, что среди первых пятидесяти американских академиков большой процент составили ученые из Массачусетса – астрономы и геологи, химики и палеонтологи. Отметим среди них трех бостонских профессоров: лингвист Корнелиус Фельтон, переведший с древнегреческого Гомера и Эсхила, впоследствии президент Гарвардского университета, биолог Аса Грей – крупнейший в XIX столетии исследователь флоры Северной Америки и физик Уильям Роджерс, основатель и первый президент Массачусетского Технологического Института.

Городские хроники

1857. В городе зафиксирована рекордно низкая температура: минус 13 градусов по Фаренгейту (минус 25 градусов по Цельсию). Бостонская гавань замерзла полностью. Портовым властям пришлось прорубить во льдах коридор длиной в восемь миль для прибывавших кораблей.

1857. Вышел первый номер журнала «Atlantic Monthly», который станет одним из лучших литературно-публицистических изданий Америки. Журнал издается по сей день.

1858. Начались работы по осушению заболоченного района Бэк-Бей (Back Bay) – крупнейший американский градостроительный проект XIX века.

1858. На улицах Бостона установлены первые почтовые ящики («letter boxes»).

1857–1861. В городе проходит множество митингов и других мероприятий, направленных на отмену рабовладения в США. Выходит газета «Аболиционист», действует Антирабовладельческое общество, существуют отделения «подземной железной дороги» для переправки беглых рабов в Канаду.

1861–1865. Гражданская война в США.

Памятник проигравшему

Летом 1903 года в Бостоне был воздвигнут один из самых скандальных памятников за всю историю города. У входа в величественное здание Капитолия появилась конная статуя генерал-майора Джозефа Хукера, участника Гражданской войны в США. Бостонские законодатели давно подыскивали среди уроженцев штата героическую фигуру, чтобы увековечить память массачусетских солдат, сражавшихся на стороне Севера. Сделанный выбор оскорбил многих и положил начало длительным протестам и незатихающим дискуссиям.

Джозеф Хукер (Hooker, 1814–1879) был известен не только своей храбростью, но и многочисленными скандальными историями, сопровождавшими его на всем протяжении военной карьеры. Амбициозный офицер считал, что его таланты не ценят по достоинству, постоянно интриговал и портил отношения с вышестоящими чинами. Когда в Соединенных Штатах разразилась Гражданская война, он добился аудиенции у президента Линкольна и прямо заявил тому, что является лучшим из военачальников федеральной армии. Неизвестно, поверил ли ему президент, но Хукер получил под командование бригаду волонтеров.

Джозеф Хукер действительно проявил незаурядное личное мужество в боях, заслужив прозвище «Вояка Джо». Он командовал дивизионом, а затем корпусом, был дважды ранен. Обычно Хукер вел своих солдат в атаку верхом на огромном белом коне, чтобы, как утверждал он сам, его можно было разглядеть даже сквозь плотную завесу порохового дыма.

Однако генерал Хукер больше прославился как заядлый картежник и такой любитель спиртного, что к нему прочно прилепилась кличка «Три бутылки». По воспоминаниям современников, штаб-квартира генерала представляла собой «комбинацию трактира и борделя». За его войсками обычно следовал многочисленный обоз маркитанток, которых называли «леди Хукера». Со временем это выражение несколько сократилось, слово «леди» отпало за ненадобностью, а американский разговорный язык обогатился словечком «хукер», обозначающим проституток.

Памятник генералу Дж. Хукеру

В первые годы войны армия Севера терпела многочисленные поражения. Один за другим сменялись ее неудачливые командующие. В январе 1863 года президент Линкольн решился назначить бравого генерала Хукера новым командующим федеральной армией. Наступал звездный час «Вояки Джо».

Хукер развил необычайную административную активность. Началась бурная реорганизация армии, затронувшая все соединения – от артиллерии до кавалерии. При Хукере впервые ввели войсковые знаки различия. Была разработана военная кампания 1863 года, в ходе которой планировался разгром южан с захватом их столицы Ричмонда. По армии прошел и вовсе невероятный слух: Хукер бросил пить!

Недобрую славу «Вояке Джо» принесли постоянные ссоры с журналистами. Согласно указанию генерала, все военные корреспонденты должны были присылать ему на утверждение статьи: Хукера очень беспокоила «клевета» на армию и ее командование. Это было, несомненно, новое слово в американской журналистике. В итоге большинство военных материалов стали выходить в газетах Севера анонимно или лишь с инициалами автора.

Весной 1863 года федеральные войска двинулись на территорию американского Юга. Стотридцатитысячной армии Хукера противостояли плохо вооруженные и слабо экипированные войска конфедератов, едва насчитывавшие шестьдесят тысяч человек. Хукер считал, что разгром южан – дело нескольких дней. Он заявил своим офицерам: «Мои планы совершенны, и Юг может рассчитывать только на милость Божию».

В Вирджинии «Вояке Джо» противостоял знаменитый генерал Роберт Ли, которого заслуженно считают лучшим военачальником Гражданской войны. Генерал Ли принял единственно верное в сложившейся ситуации решение. Разделив войска южан и блестящим маневром обманув Хукера, Ли неожиданно перешел в наступление.

2 мая 1863 года началось решающее сражение у местечка Чанселлорсвиль, более известное среди военных историков как «шедевр Ли». Войска Юга, застигнув врасплох северян, опрокинули их правый фланг. Хукер впал в оцепенение (в штабе говорили тогда: «Вояка Джо» превратился в «Спящего Джо»). Позднее историки пытались объяснить пассивное поведение командующего при Чанселлорсвиле тем, что на второй день сражения он был контужен рухнувшей на него после обстрела деревянной балкой.

К вечеру 4 мая все было кончено. Потеряв более семнадцати тысяч человек, деморализованная федеральная армия в беспорядке отступила. Южане, захватив стратегическую инициативу, форсировали пограничную реку Потомак, прошли через штат Мэриленд и вторглись на территорию Пенсильвании. Хукер после Чанселлорсвиля находился в подавленном состоянии и утратил способность к активным действиям. Спустя месяц он сложил с себя полномочия командующего.

Бронзовый «Вояка Джо»

Джозеф Хукер возвратился в свой корпус. Он снова стал пить, что вернуло ему былой боевой дух. Впоследствии Хукеру удалось провести несколько успешных военных операций. Однако его «звездный час» был позади. Оскорбленный постоянным недоверием генералов Севера, Хукер вышел в отставку осенью 1864 года.

Памятник у стен массачусетского Капитолия был создан известным скульптором Д. Ч. Френчем, автором многочисленных работ, в том числе монумента президенту Линкольну в столице США. Бостонский «медный всадник» Френча считается несомненной творческой удачей мастера. Недоброжелатели, правда, отмечали, что памятник появился в сорокалетнюю годовщину разгрома при Чанселлорсвиле. И совсем уж злые языки утверждали, что взгляд бронзового героя устремлен в сторону дома, где когда-то жила одна из многочисленных «леди Хукера».

Известный историк и участник Гражданской войны Чарльз Френсис Адамс написал: «Никогда, с тех пор как памятник был поставлен здесь, я не проходил мимо здания Капитолия без чувства несправедливости и оскорбления. Эта срамная статуя ни в коей степени не представляет настоящих солдат Массачусетса, сражавшихся в Гражданской войне».

Так или иначе, но с тех пор Бостон украшают три конных монумента. С высоты своих мраморных постаментов взирают на город три персонажа американской истории – Джордж Вашингтон, Пол Ревир и Джозеф Хукер.

Городские хроники

1865. Открылся Массачусетский Технологический Институт (Massachusetts Institute of Technology). На первом курсе училось пятнадцать студентов. Сегодня MIT – один из самых крупных и престижных технических университетов США.

1867. Основана Бостонская музыкальная консерватория. Ее первым президентом стал немецкий композитор и педагог Юлий Айхберг.

1869. Основан Бостонский университет (Boston University).

1869. Учрежден бостонский Детский госпиталь.

1870. Население города превысило 250 тысяч жителей. Из них почти 90 тысяч родились за пределами США.

1870. Основан Музей изящных искусств (Museum of Fine Arts).

1871. Предприниматель Лоренцо Бэйкер впервые привез в Бостон экзотические плоды, именуемые бананами.

Первый концерт

«У каждой улицы есть своя физиономия, – уверял Бальзак, – и тем, кто это понимает, они готовы поведать такие эпические истории, по сравнению с которыми драмы простых смертных покажутся пустяками». Улица Тремонт, протянувшаяся от центра города с его скандально известной новой ратушей, мимо старейшего парка Америки Бостон Коммон и массивных офисных зданий, через театральный район, составляет квинтэссенцию бостонской истории.

Старейшая из сохранившихся построек на улице Тремонт – Королевская часовня (King's Chapel). Возведенная из местного серого гранита в середине XVIII столетия, часовня выделяется строгим классическим портиком и недостроенной колокольней. По преданию, деньги на устройство единственной в городе англиканской церкви выделил британский монарх Георг III, но в Америке грянула революция, и башню так и не возвели.

В 1756 году в Королевской часовне был установлен орган, на котором играл сам Гендель – великий композитор по просьбе Георга III лично выбрал инструмент для церкви. В стенах храма устраивало свои первые концерты бостонское Общество Генделя и Гайдна, старейшая из существующих музыкальных организаций Америки.

Королевская часовня

Несколько десятилетий XIX века титулярным органистом Королевской часовни был Бенджамин Джонсон Лэнг (Lang, 1837–1909). Имя его оказалось органично связано не только с историей Тремонт-стрит, но и – самым парадоксальным образом – с началом всеамериканской славы Петра Ильича Чайковского.

Бенджамин Лэнг дирижировал бостонским оркестром на мировой премьере «Первого концерта для фортепиано с оркестром» Чайковского. Событие произошло 13 (25) октября 1875 года в здании старого Мюзик-холла на улице Тремонт. Но причины, по которым именно Бостон стал местом премьеры, лежали по другую сторону океана.

В начале 1875 года Чайковский внес последнюю правку в партитуру своего концерта. Законченный си-бемоль минорный Opus 23 Петра Ильича первым должен был прослушать Николай Рубинштейн – пианист, дирижер, основатель и директор Московской консерватории. Чайковский посвятил концерт своему учителю в надежде, что Рубинштейн станет первым его исполнителем.

Бенджамин Лэнг

О том, что случилось зимним вечером в пустой классной комнате консерватории, известно из письма Чайковского: «Я сыграл первую часть. Ни единого слова, ни единого замечания! Если бы Вы знали, какое глупое, невыносимое положение человека, когда он преподносит своему приятелю кушанье своего изделия, а тот ест и молчит!.. Красноречивое молчание Рубинштейна имело очень знаменательное значение. Он как бы говорил мне: «Друг мой, могу ли я говорить о подробностях, когда мне самая суть противна!» Я вооружился терпением и сыграл до конца. Опять молчание. Я встал и спросил: «Ну что же?». Тогда из уст Николая Григорьевича полился поток речей, сначала тихий, потом все более и более переходивший в тон Юпитера-громовержца. Оказалось, что концерт мой никуда не годится, что играть его невозможно, что пассажи избиты, неуклюжи и так неловки, что их и поправлять нельзя, что как сочинение это плохо, пошло… что есть только две-три страницы, которые можно оставить, а остальное нужно или бросить или совершенно переделать… Ну, словом, посторонний человек, попавший бы в эту комнату, мог подумать, что я – маниак, бездарный и ничего не смыслящий писака, пришедший к знаменитому музыканту приставать со своей дребеденью…»

Оскорбленный до глубины души, Чайковский в ответ объявил Рубинштейну, что «не переделает ни одной ноты». И действительно, единственным изменением, внесенным в партитуру, было новое посвящение: концерт предназначался барону Хансу Гвидо фон Бюлову, известному немецкому пианисту и дирижеру.

В письме к Чайковскому от 13 июня 1875 года фон Бюлов сообщил, что получил рукописную партитуру и выразил свое восхищение новым произведением. Бюлов писал, что хотел бы сыграть этот фортепианный концерт во время своего турне по Америке осенью того же года. Композитор дал свое согласие. Бюлов тщательно готовился к первому исполнению: «Я испытал удовольствие, овладевая концертом Чайковского, посвященным мне. Он требует очень больших усилий, но стоит их».

Для премьеры в Бостоне фон Бюлов даже пожертвовал собственным дирижером, посчитав, что для лучшего исполнения весьма сложного по технике концерта руководить оркестром должен профессиональный пианист. Выбор пал на Бенджамина Лэнга, «молодого элегантного коллегу», как характеризовал американца в письме Бюлов. Музыкальная репутация Лэнга к тому времени распространилась далеко за пределы Королевской часовни. Бюлов знал, что Лэнг как исполнитель дебютировал в Бостоне в возрасте пятнадцати лет, а совершенствовался в игре на фортепиано в Германии, заслужив комплименты своего учителя Ференца Листа. Успешная дирижерская карьера Лэнга началась в мае 1862 года: в бостонском Мюзик-холле впервые зазвучала «Вальпургиева ночь» Мендельсона.

Здание Мюзик-холла на улице Тремонт, где вечером 25 октября 1875 года состоялась премьера Первого фортепианного концерта Чайковского, сохранилось до наших дней в сильно измененном виде (ныне в нем располагается театр «Орфей»). Ханс фон Бюлов сообщал пианисту Карлу Клиндворту: «Исполнение под управлением американца Лэнга, которого я нашел и сразу сделал знаменитым, было достойным, а вчера при повторении было принято с восторгом». Публика потребовала исполнения на бис финала. «Вот чего у нас никогда не бывает», – посетовал Петр Ильич в письме к Римскому-Корсакову. По окончании американского турне Бюлов написал: «Чайковский сделался популярным в Новом Свете».

Причины, по которым выдающийся музыкальный деятель и пианист-виртуоз Николай Рубинштейн в пух и прах раскритиковал знаменитое произведение, представляет жгучую тайну для исследователей истории музыки. Среди получивших распространение версий есть следующая.

Первый фортепианный концерт во многом автобиографичен. В силу глубоко личных обстоятельств Чайковский относился к «вечной женственности» («das Ewig Weibliche», по определению Гете) как к той силе, которая могла бы вырвать его из грешного круга бытия. Всякая женщина рассматривалась им как возможный ангел-спаситель… В 1868 году он влюбился в замечательную французскую певицу Дезире Арто, гастролировавшую в России; была даже назначена помолвка. В письме к отцу Чайковский сообщил о своем решении жениться летом 1869 года. При этом композитор упомянул, что с обеих сторон стараются отговорить их от женитьбы: «Во-первых, ее мать противится этому браку, находя, что я слишком молод для дочери, и по всей вероятности, боясь, что я заставлю ее жить в России. Во-вторых мои друзья и, в особенности, Рубинштейн употребляют самые энергические усилия, дабы я не исполнил предполагаемый план женитьбы. Они говорят, что сделавшись мужем знаменитой певицы, я буду играть весьма жалкую роль мужа моей жены, т. е. буду ездить за ней по всем углам Европы, жить на ее счет, отвыкну и не буду иметь возможности работать…»

Волею многих обстоятельств и, в первую очередь, из-за вмешательства ментора Чайковского Николая Рубинштейна, Дезире Арто, даже не попрощавшись с женихом, уехала в Европу и через месяц вышла замуж за испанского оперного певца. На всех последующих гастрольных концертах Арто в России Петр Ильич неизменно присутствовал на ее спектаклях и, по свидетельству очевидцев, обливался слезами. В 1870 году он закончил работу над романсом «Забыть так скоро», где вступление содержит в себе два звука: Des и А, то есть аббревиатуру имени певицы.

История пятилетней давности, как всем казалось, завершилась окончательно, но Рубинштейн неожиданно услышал в первой части посвященного ему концерта тему, начинающуюся со звуков Des (ре-бемоль) и A (ля), то есть с инициалов любимой и так и не забытой Чайковским женщины. Шифр этот четырежды встречается в партитуре Первого концерта. Более того, фривольную французскую песенку, включенную в средний раздел второй части концерта, Дезире Арто не раз исполняла в узком кругу в присутствии как Петра Ильича, так и Николая Григорьевича. Вероятно этим и была вызвана вспышка гнева ревнивого учителя, посоветовавшего разорвать партитуру и выбросить ее в корзину для бумаг.

Чайковский сердечно благодарил Ханса Бюлова в письме от 1 декабря 1875 года и добавил, что очень хотел бы присутствовать на концертах в Америке, чтобы познакомиться с интерпретацией дирижера, поскольку он недоволен исполнением своего концерта в ноябре 1875 года в Санкт-Петербурге. Чайковский писал, что надеется на успех второго исполнения, которое состоится через два дня в Москве с пианистом Сергеем Танеевым, любимым учеником Петра Ильича. В тот день оркестром дирижировал не кто иной, как Николай Рубинштейн. Маэстро пересмотрел свое прежде отрицательное мнение, и, может быть, благодаря международному резонансу сам решил сначала дирижировать концертом в Москве, а потом впервые сыграть его. Впоследствии сочинение заняло в репертуаре пианиста прочное место. Чайковский посвятил Николаю Рубинштейну следующий, Второй фортепианный концерт.

Старый Мюзик-Холл

До конца жизни Петр Ильич сохранил самые теплые чувства к Дезире Арто. На склоне лет, будучи в очередном турне по Европе, композитор встречался с певицей и создал для нее цикл из шести романсов на французском языке.

Во время гастролей Чайковского по Соединенным Штатам в 1891 году Первый концерт исполнялся многократно. Играли его и под управлением композитора на открытии в Нью-Йорке зала Карнеги-холл. Популярность этого произведения, получившего первое признание именно в Соединенных Штатах, проявилась и в том, что всевозможные приглашения и приветствия Чайковскому издавались с темами из фортепианного концерта. «Оказывается, что я в Америке вдесятеро известнее, чем в Европе, – удивлялся Чайковский. – Сначала, когда мне это говорили, я думал, что это преувеличенная любезность. Теперь я вижу, что это правда. Есть мои вещи, которых в Москве еще не знают, – а здесь их по несколько раз в сезон исполняют и пишут целые статьи и комментарии к ним».

Просматривая старые программы бостонских концертов, можно увидеть, что всю свою активную профессиональную жизнь Бенджамин Лэнг, пианист, органист, дирижер, педагог и просветитель, был пионером – исполнителем европейской музыки в Новом Свете. Среди его премьер – Моцарт, Бетховен, Брамс. В 1881 году он солировал в Первом фортепианном концерте Чайковского с только что созданным Бостонским симфоническим оркестром.

Последним музыкальным предприятием Бенджамина Джонсона Лэнга в 1909 году была установка нового органа в Королевской часовне. История распорядилась так, что в первый раз новый орган зазвучал в старинной часовне на отпевании бостонского музыканта.

Городские хроники

1872. Создан Арнольд Арборетум (Arnold Arboretum) – б отанический сад и дендрарий под патронажем Гарвардского университета. Один из лучших городских парков сегодня, Арборетум культивирует на площади в 265 акров более шести тысяч видов растений.

1872. Великий бостонский пожар. За четыре ноябрьских дня огонь уничтожил 776 зданий в центре города на площади в 65 акров. Общие убытки оценивались в 75 миллионов долларов.

1872. Вышел первый номер газеты «Бостон Глоб» (The Boston Globe). За полтора века существования «Бостон Глоб» стала одной из самых крупных и известных газет Америки.

1873. Первая скорая помощь в Бостоне. Массачусетский Главный госпиталь начал использовать повозку на двух лежачих больных. Конная «неотложка» функционировала в течение пятнадцати лет.

1873. Жители городов Брайтон, Чарльзтаун и Роксбери проголосовали за вхождение в состав Бостона. Жители Бруклайна отказались.

Телефонная война

Первые слова, произнесенные по телефону, не предназначались для дамских ушей. Электротехник Том Ватсон пролил на стол и себе на брюки едкий электролит. Сидевший в соседней комнате профессор Александр Белл услышал неразборчивое дребезжание мембраны и оценил не силу крепкого слова, но значение резонанса при замыкании цепи.

Изобретение телефона, поначалу выглядевшее случайным, имело длинную и драматическую историю. Его создатель, шотландец Александр Грейэм Белл (Bell, 1847–1922), не имел систематического научного образования. Он был вторым из трех сыновей преподавателя ораторского искусства Мелвилла Белла. Белл-старший ввел в фонетику систему, получившую название «видимая речь», в которой письменными символами обозначались определенные звуки. Бернард Шоу в пьесе «Пигмалион» использовал метод Белла для чудесного превращения Элизы Дулитл из малограмотной цветочницы в настоящую леди.

Александр Белл по примеру отца избрал педагогическую карьеру и лечил детей от заикания. Оба его брата умерли от туберкулеза в молодом возрасте, и в 1870 году глава семейства решил перевезти единственного сына в Канаду, в более здоровый климат. Год спустя двадцатипятилетнему Александру Беллу предложили место преподавателя в знаменитой на всю Америку Бостонской школе для глухонемых. Помимо работы в школе, Белл давал частные уроки по исправлению заикания и других дефектов речи. В 1873 году он возглавил кафедру физиологии органов речи в Бостонском университете.

Однажды в газете, где Александр Белл печатал свои объявления об уроках для глухих, появилось сообщение о том, что телеграфная компания «Вестерн Юнион» предлагает большое денежное вознаграждение за решение проблемы одновременной передачи нескольких телеграмм по одному проводу (чтобы избавиться от прокладки дополнительных телеграфных линий). Идея заинтересовала Белла. Не имея серьезных знаний в электротехнике, он подошел к проблеме как акустик. Белл предположил, что телеграфный приемник можно подобно камертону настраивать на колебания электрического тока различной частоты.

Александр Белл демонстрирует свое изобретение

При поддержке нескольких состоятельных бостонцев, главным образом родителей его учеников, профессор Белл снял две маленькие чердачные комнатки на улице Корт и нанял помощника – двадцатилетнего электромонтера Томаса Ватсона, оказавшегося мастером на все руки.

Белл и Ватсон сутками просиживали в своей лаборатории, колдуя над ворохами проволоки, магнитных катушек и камертонов. В жаркий полдень 2 июня 1875 года, когда изобретатели работали в разных комнатах с приемными и передающими устройствами, случилась та «счастливая неприятность» с разлитой кислотой. Профессионально отточенный слух Александра Белла различил слабое дрожание металлической пластинки-мембраны, что привело его к гениальной догадке о воспроизведении звука с помощью электрических колебаний.

Случай сыграл в жизни Александра Грейэма Белла особую роль. 14 февраля 1876 года в Вашингтонское патентное бюро была подана от его имени заявка на «Телеграфное устройство, при помощи которого можно передавать человеческую речь». В тот же день – всего двумя часами позже – заявку на «Устройство для передачи и приема вокальных звуков телеграфным способом» принес чикагский электротехник Илайша Грей. Злополучные два часа стали началом невиданной по накалу многолетней судебной тяжбы.

Как выяснилось, Илайша Грей самостоятельно разработал оригинальную схему телефона. Опоздание на два часа стоило изобретателю не только патента, но и упущенной мировой славы. Но за его спиной стояла могущественная корпорация «Вестерн Юнион», отнюдь не собиравшаяся делиться прибылями с бостонцами.

Одно время, когда судьба едва работавшего примитивного телефонного устройства была неясной, Александр Белл предложил продать права на изобретение «Вестерн Юнион» за сто тысяч долларов. Белл в ту пору был помолвлен с Мейбл Хаббард, глухой девушкой, которую он научил говорить, и очень хотел расплатиться с многолетними долгами до свадьбы.

Заключение технических экспертов «Вестерн Юнион» звучало так: «Мы не видим перспектив, что этот аппарат будет когда-либо способен к посылке разборчивой речи на расстояние в несколько миль… Вряд ли отыщется хотя бы один человек, который захочет использовать это неудобное и непрактичное устройство…»

Последующие годы Белл и Ватсон не только самоотверженно работали над техническим усовершенствованием телефона, но и всячески рекламировали свое детище. Демонстрации действия «разговора на расстоянии» устраивались в рамках популярных лекций «на полезные и просветительные темы, сочетающие развлечение с общедоступным образованием». Первые передачи по телефону состояли из игры на музыкальных инструментах, декламации и исполнения популярных арий.

В 1878 году в Бостоне появилась первая в мире абонентная сеть – двадцать два пользователя. В этой «телефонной книге» в одну страничку не было номеров – лишь фамилии абонентов. Звонивший поначалу связывался с центральной станцией и называл имя господина, с которым его могли соединить. Первых пользователей телефонов нередко подвергали насмешкам: телеграф, изобретенный бостонцем Морзе, считался непревзойденной технической вершиной. Диковинный телефонный аппарат поначалу приобретали эксцентричные богачи и страстные любители различных новшеств (примерно так же сотню лет спустя будут покупать первые персональные компьютеры).

Бостонская телефонная книга

Мало-помалу коммерческая выгода разговора на расстоянии стала очевидной. Президент «Вестерн Юнион» Уильям Ортон резонно рассудил, что если электрический телефон изобрел какой-то учитель глухих, то его люди создадут аппарат и получше.

С 1879 года началась лавина взаимных судебных исков по поводу права на использование телефона и его отдельных частей. Против Белла выступили не только Илайша Грей, но и дюжина других потенциальных отцов телефона. Скандальное дело выделили в одиннадцать отдельных судопроизводств и по каждому из них выносили самостоятельное решение. В большинстве судебных исков за Беллом был признан авторский приоритет.

В общей сложности против Александра Белла было подано около 600 исков, оспаривавших его патентные права. «Битва за телефон» продолжалась не одно десятилетие. Историк М. Уилсон писал: «Однажды во время президентства Кливленда был составлен заговор с целью отобрать у Белла патентное право и передать его частной корпорации. Участниками заговора были генеральный прокурор Соединенных Штатов, несколько сенаторов, ряд бывших конгрессменов и бывший губернатор штата Теннеси, стремившиеся заручиться поддержкой официальных властей против Белла. В частной корпорации, существовавшей пока что только на бумаге, генеральному прокурору США принадлежали акции на полтора миллиона долларов, что, впрочем, он держал в тайне. Эта пиратская попытка ограбить Белла вполне соответствовала нравам, царившем в бизнесе в те дни, и необычным в ней было лишь одно: она провалилась».

Знаменитый отказ «Вестерн Юнион» купить за смехотворно низкую цену патент Белла считается одной из крупнейших ошибок менеджмента за всю историю американского бизнеса. Руководство гигантской телеграфной компании не разглядело перспектив освоения нового сервиса, и ставшая процветающей «Белл телефон компани» в конце концов вытеснила «Вестерн Юнион» из телекоммуникационного бизнеса.

Современный телефон, этот миниатюрный набор электронных чудес, мало похож на своего предка – громоздкий деревянный ящик, висевший на стене. Первые телефоны имели две отдельные трубки, и в общественных местах, где их устанавливали, висело предупреждение: «Не слушайте ртом, не говорите ухом».

Александр Грейэм Белл впоследствии занимался множеством самых различных проектов – от селекции овец до конструирования летательных аппаратов. Любопытно, что он упорно отказывался установить телефонный аппарат у себя дома, утверждая, что «на работе это полезный прибор, но дома он способен превратить вашу семейную жизнь в ад».

Его деятельный помощник Томас Ватсон некоторое время продолжал заниматься электротехникой, и ему мы обязаны появлением звонка на входной двери. Вторую половину своей жизни Ватсон посвятил кораблестроению; одно время он был владельцем крупнейшей в Массачусетсе судоверфи. Затем, уже отойдя от дел, Ватсон с удовольствием гастролировал с английской театральной труппой, блистая в трагедиях Шекспира. На склоне лет он всерьез увлекся геологией и палеонтологией – один из открытых Ватсоном ископаемых моллюсков назван в его честь.

Несостоявшийся изобретатель телефона Илайша Грей в течение двадцати лет преподавал электродинамику в одном из колледжей в Кливленде (Огайо), писал книги и продолжал исследования в области электротехники и гидроакустики. Он запатентовал несколько десятков изобретений, среди них – телотограф, прообраз современного факса, и система навигации для подводных лодок.

После смерти Грея в его личных бумагах нашли следующую запись: «Историю телефона полностью никогда не расскажут… Она во многом сокрыта… и частично спрятана в сердцах и умах людей, которые ничего не расскажут – одни уже мертвы, другие повязаны золотом, чей узел крепче иных других».

Городские хроники

1875. Печатник Луис Пранг впервые в Америке начал выпускать поздравительные рождественские открытки.

1877. Открылась первая в мире телефонная станция. Сервис осуществлялся только в дневное время. Через год на станции появилась первая женщина-оператор: клиенты жаловались на «хриплые» мужские голоса.

1878. Создано Охранительное общество Новой Англии (New England Watch and Ward Society). Основной задачей общества провозглашалась защита «семейных ценностей». В разные годы «охранители» добивались запрета на распространение в Бостоне произведений различных авторов, в том числе Марка Твена, Уолта Уитмена, Т. Драйзера и других.

1878. На Бойлстон-стрит образовался первый в Америке велосипедный клуб. Униформой диковинных для горожан велосипедистов были серые куртки, бриджи, гольфы и синие кепки.

1879. Знаменитый садово-парковый архитектор Фредерик Олмстед приступил к созданию системы городских парков и рекреационных зон, получившей у бостонцев поэтичное название «Изумрудное ожерелье» («Emerald Necklace»).

В борьбе с наукой

Ничто само по себе ни хорошо, ни дурно, но мысль делает его таковым

Шекспир

Церковь Христианской Науки (Christian Science Church) родилась в холодный зимний день, когда миссис Мэри Бейкер, неловко поскользнувшись, упала навзничь на городскую мостовую. Несчастье произошло в феврале 1866 года в Линне, северном фабричном предместье Бостона. Сорокапятилетняя Мэри Бейкер получила при падении сильную черепно-мозговую травму и контузию позвоночника. Повреждения были столь серьезными, что врачи высказывали опасения за жизнь пострадавшей. Спустя три дня полупарализованная миссис Бейкер не только встала на ноги, но и явила собой необыкновенное чудо полного исцеления.

История «бостонской волшебницы» уникальна для XIX столетия. Всю первую половину жизни Мэри Бейкер (Mary Baker) не обнаруживала каких-либо признаков ожидавшего ее триумфа. Она родилась в 1821 году в небогатой фермерской семье с крепкими пуританскими корнями. Девочка была последышем – самым младшим, седьмым ребенком, и отличалась болезненностью и странными истерическими припадками. Освобожденная от всякой работы в поле и дома, проводившая большую часть времени в постели, она, казалось, навсегда останется тяжким бременем для своей семьи. Но на Рождество 1843 года престарелые родители с изумлением узнали, что некий мистер Гловер, путешествующий молодой коммерсант с юга, просит руки их младшей дочери.

Вашингтон Гловер увез молодую жену для поправки здоровья в Чарльстон, штат Южная Каролина. Через несколько месяцев Мэри забеременела, а спустя еще несколько месяцев эпидемия желтой лихорадки унесла Гловера в могилу. Без копейки за душой, на последнем месяце беременности вдова вернулась в родительский дом. Здесь она родила мальчика, которым, впрочем, мало интересовалась. Последующие девять лет Мэри Бейкер-Гловер прожила в доме старшей сестры, вернувшись к прежнему постельному образу жизни.

Летом 1853 года судьба вновь улыбнулась несчастной. Некто Даниэл Паттерсон, заезжий зубной врач, пренебрегая вниманием местных красавиц, влюбился и сделал предложение болезненной полупарализованной вдове. Говорили, что к алтарю доктор Паттерсон нес невесту на руках.

По прошествии некоторого времени муж-дантист обнаружил, что его супруга не просто «женщина хрупкого здоровья», но и истеричка с властным, эгоцентричным характером, желающая лишь одного: чтобы весь мир вращался вокруг нее.

Добрый доктор Паттерсон терпел не один год. Поначалу он под всякими предлогами затягивал свои медицинские поездки; потом разразившаяся Гражданская война предоставила желанный повод уклониться от супружеской жизни. Он поступил добровольцем в качестве врача в федеральную армию, но в первом же сражении попал в плен к южанам.

Мэри Бейкер-Паттерсон остается столь же одинокой и беспомощной, как и двадцать лет назад, по смерти Гловера. Потерпев еще одно крушение, она прибивается к старому берегу – возвращается в дом к сестре. Ее сын Джордж к этому времени давно живет где-то на Западе, но неврастеничную сорокадвухлетнюю Мэри это, похоже, мало волнует. Всю лучшую часть своей жизни, до пятидесяти лет, она сама будет жить под чужой крышей и кормиться из милости за чужим столом.

И, как это нередко бывает в сентиментальных романах, именно тогда и происходит первое чудо в ее жизни. Согласно легенде, готовая после трагического падения на улице к самому худшему, параличная Мэри однажды раскрыла наугад Библию и оказалась на странице, повествующей об исцелении Христом расслабленных. В тот миг осознала она «божественный принцип целения духом». Самостоятельно встав с постели, Мэри оделась и спустилась из спальни в гостиную. Присутствующие, включая пришедшего для исповеди священника, остолбенели при виде «воскресшего Лазаря».

С того дня ее изломанная, исковерканная жизнь приобретает смысл и направление. В короткий срок измученная и вечно жалующаяся инвалидка превратилась в страстную проповедницу здоровья, излучающую жизненную энергию и силу духа. На ее проповеди в Линне, а затем в Бостоне собирались поначалу немногие – ищущие мистического откровения старые девы, уставшие от земных забот домохозяйки и полуграмотные мастеровые. Слушали вначале недоверчиво, но все более подпадая под магическое обаяние «вестницы новой веры». Она говорила о живущей в каждом божественной благодати, способной совершить поворот в душевных и телесных сферах и восстановить ту высшую гармонию, которую мы называем здоровьем.

В 1875 году в Бостоне вышла в свет книга Мэри Бейкер «Наука и здоровье с ключом к Священному Писанию» (Science and Health with Key to the Scriptures) – итог ее духовных исканий. Тираж был небольшим, издатель поначалу предрекал финансовый провал. Книга на сегодняшний день выдержала сотни переизданий, а общее количество напечатанных экземпляров в разных странах не поддается исчислению. В ее предисловии говорилось: «Наступило время мыслителей. Истина, не зависящая от доктрин и освященных временем систем, стучится в двери человечества. Рушатся удовлетворенность прошлым и холодная условность материализма».

Мэри Бейкер Эдди

Своим учением Мэри Бейкер открыла, по ее словам, всеисцеляющеее средство – «отвалила камень от гроба заблуждения», отыскала новую Америку духа. Быстрым росчерком пера она отринула всю существующую науку: «Определения материального закона, установленные естественными науками, неизбежно представляют собой «царство, разделившееся само в себе», потому что эти определения изображают закон физическим, а не духовным. Поэтому они противоречат божественным постановлениям, где природа и Бог – неделимы». Согласно Бейкер, человеческое тело вообще не существует; оно – всего лишь один из аспектов распространенной иллюзии о существовании материи. Существует лишь божественный Разум. Болезней также нет, потому что они «ошибка человеческого сознания».

Особенно досталось в книге врачам, этим по словам Бейкер, «фабрикантам болезней». Здесь основательница новой веры достигла вершин схоластики: «Анатомия рассматривает человека как материальное во всех отношениях создание… Физиология возвеличивает материю, низлагает божественный Разум и претендует на управление человеком посредством материального, а не духовного закона… Полчища Эскулапа наводняют мир болезнями, ибо они не знают, что человеческий разум и тело – мифы… Христианская Наука искореняет лекарственные средства и всецело полагается на божественный Разум как на целительный Принцип… Борьба за исцеление больных продолжается не между материальными методами, а между смертными умами и бессмертным Разумом. Победа будет на стороне пациента только в том случае, если бессмертный Разум через Христа, Истину, преодолеет человеческое верование в болезнь».

Мэри Бейкер не останавливалась перед крайними выводами: она считала, что будет доказана – пусть и «со временем» – иллюзорность старости и даже самой смерти. Когда ее подвели к покойнику, она заявила: «Это иллюзия, человек этот недостаточно верил в невозможность смерти».

Марк Твен, прочитав «Науку и здоровье», посвятил «новому евангелию» отдельную статью: «Среди всех странных, безумных, непонятных и необъяснимых книг, созданных воображением человека, пальма первенства несомненно принадлежит этой. Она написана в духе безграничной самоуверенности и самодовольства, а ее напор, ее пыл, ее непробиваемая серьезность часто создают иллюзию красноречия, даже когда в словах вы не улавливаете и тени смысла… Когда вы читаете ее, вам кажется, что вы слышите бурную, сокрушительную, пророческую речь на непонятном языке, вы постигаете ее дух, но не то, о чем в ней говорится».

Здание Церкви Христианской Науки в Бостоне

Новое учение и саму Мэри Бейкер ожидала скорее всего судьба многочисленных лжепророков в человеческой истории. Но было здесь нечто особенное – люди под воздействием ее проповедей лучше себя чувствовали, а многие выздоравливали. Что это было – первые в Америке успехи психотерапии, сеансы массового гипноза, торжество аутотренинга? Но вот уже избавившиеся от различных недугов разносят по всей стране весть о «святой Мэри», и все новые страждущие жадно внимают словам целительницы. Чудо действительно произошло, ибо успех учения Мэри Бейкер оставил далеко позади себя сотни американских религиозных сект и тысячи различных шарлатанов-врачевателей.

Некогда бездомная проповедница, вызывавшая поначалу лишь жалость и насмешки, превратилась в боговдохновенную врачевательницу, «Жанну Д’Арк нового учения». Ее страстная вера, напор ее философии были заразительны для тысяч и тысяч – в гигантских аудиториях «Духовная мать» давала больным и отчаявшимся новые жизненные силы.

Христианская Наука Мэри Бейкер порождала у приверженцев уверенность в том, что обычные люди могут излечивать себя от дисгармоний и управлять своей жизнью и здоровьем. «Исцеление духом», направленное против академической медицины, говорило страждущему, что сама природа – тот мудрый «внутренний врач», которого каждый с рождения носит в себе. «Христос излечивал больных, но не зельями и не лекарствами». Через Веру можно воспрять душой, собрать воедино свою волю и целостность своего существа и побороть то, что «ошибочно именуют болезнью».

В первый день 1877 года Мэри Бейкер в третий раз вышла замуж за одного из своих учеников, Аза Эдди, который был моложе ее на одиннадцать лет. Но вскоре выяснилось, что у Мэри был другой во всех отношениях любимый ученик Гарри Споффорд, по слухам – соавтор книги «Наука и здоровье». Уязвленный в своей гордыне, он покинул «круг смиренных» и открыл собственную клинику.

На голову «отступника» посыпались многочисленные проклятия. Более того, в американский суд – через двести лет после приснопамятной массачусетской «охоты на ведьм» – вновь поступило дело по обвинению в колдовстве. Мэри Бейкер не просто предала анафеме одного из бывших апостолов ее веры; она обвинила его в сатанинском влиянии. Изумленный судья только поднимал брови, слушая о телепатическом «зловредном животном магнетизме» Споффорда. История, похожая на провинциальный мещанский водевиль, дала местным газетчикам возможность поведать о новых похождениях предприимчивой и скандальной дамы преклонных лет.

Годы бостонского «подвижничества» Мэри Бейкер превратили метафизическое учение о нематериальности мира в одно из самых доходных в материальном смысле предприятий. Возникла целая индустрия на службе Христианской Науки: книги, брошюры, «аутентичные фотографии» Бейкер-Эдди по цене пять долларов за штуку, столовое серебро с изображением целительницы. Верные ученики собрали по подписке средства на возведение «Материнской церкви» (Mother Church) – впервые со времен падения Рима в христианском мире возводилось святилище, посвященное живому человеку. «Возлюбленной нашей наставнице» – было высечено на фронтоне; внутри храма красовались изречения из двух священных книг – Библии и канонизированной «Науки и здоровья».

Обладавшая магической силой притягивать души и облегчать страдания, «вестница исцеляющего духа Божьего» не сумела, однако, спасти собственного мужа от хронической болезни сердца. Брак продлился лишь восемь лет. Но даже в смерти Азы Эдди были повинны, по словам вдовы, не слабость его кровеносных сосудов и сердечной мышцы, а особый «духовный яд», насылаемый врагами.

Ко всеобщему изумлению в почтенном возрасте семидесяти лет Мэри Бейкер-Эдди усыновляет некоего врача, сорокалетнего доктора Фостера, который отныне, в честь своей новой матери, именует себя Фостер-Эдди. Впрочем, спустя короткое время наследник ее королевства веры оказался слишком подвержен влиянию материального мира – он тайно сошелся с молодой женщиной. Стареющая вдова признается в одном из своих писем: «Я одна в мире, как одинокая звезда».

Между тем успех учения, зародившегося тридцать лет назад в убогой чердачной каморке, давно перешагнул границы Соединенных Штатов. Отделения Церкви Христианской науки возникают в Канаде, Австралии и Европе, подвижники разносят слова «спасительницы во всех бедствиях телесных и душевных» в самые отдаленные концы мира. Ей не хватает только одного – поднять до небес торжество своей идеи.

В 1902 году Мэри Бейкер-Эдди повелевает собрать немыслимую по тем временам шестизначную сумму на строительство нового храма. Но теперь для «бостонской волшебницы» не существует ничего невыполнимого: за три месяца преданная паства собрала два миллиона долларов, и тысячи рабочих приступили к возведению собора.

Стефан Цвейг, самый известный биограф Мэри Бейкер, писал: «Исполинский храм из белоснежного мрамора вознесся своим светозарным куполом не только над маленькой, как-то разом поблекшей «Материнской церковью», но и над всеми соседними зданиями и даже башнями города – красивейшее из зданий Бостона в ту пору и, несомненно, одно из самых величественных и в новейшие времена, и прежде всего замечательное как памятник духовной энергии, ибо создавалось оно волей одной-единственной женщины на восемьдесят пятом году ее жизни… Со времен Елизаветы Английской и Екатерины II ни одна женщина не удостаивалась такого мирового триумфа, ни одна из них не воздвигла владычеству своему на земле столь зримого памятника, как Мэри Бейкер-Эдди, королева своей волей, владычица собственной державы… Затмивший своим куполом все другие здания собор-базилика в Бостоне, – какая другая женщина на земле за последние сто лет сумела стяжать себе, двумя дряхлыми руками, такую наполеоновскую мощь?»

Столь грандиозного торжества не переживал еще старый город. Верующие прибыли на освящение храма со всех концов мира. Так как собор вмещал «только» пять тысяч молящихся, обряд повторили шесть раз, чтобы все паломники смогли принять участие в церемонии открытия. Но странный факт: в день своего наивысшего торжества Мэри Бейкер не появилась в собственном беломраморном пантеоне.

Дом Мэри Бейкер в Ньютоне, пригороде Бостоне

Для корреспондентов ведущих американских газет личность «бостонской волшебницы» давно уже стала излюбленной темой. Редакторы выкладывали бешеные деньги за любые пикантные подробности из жизни «великой целительницы». Был разыскан и предъявлен миру взрослый сын «святой Мэри». Как черт из табакерки, появился ловкий адвокат, предложивший «брошенному дитя» восстановить справедливость в виде круглой суммы со счета матери. К тому же поползли слухи, что состарившаяся затворница Мэри Бейкер уже давно не управляет делами своей церкви, и от ее имени орудует кучка приближенных. Чтобы спасти меркнущий ореол святости, были немедленно заключены два юридических контракта – и Джордж Гловер, ее родной сын, и приемный сын доктор Фостер отказались от претензий к матери за приличное вознаграждение.

Жаждавшая признания и популярности, Мэри Бейкер на исходе своих лет хотела одного – чтобы ее оставили в покое. Страстно отрицавшая старость и болезни, она желала укрыть от посторонних взоров свою физическую немощь. Мэри приобрела обширный особняк в богатом бостонском пригороде Честнат-Хилл, подальше от мирской суеты. В правлении железной дороги заказали специальный поезд, впереди и сзади которого следовали отдельные локомотивы, дабы исключить всякую возможность железнодорожной аварии и сохранить для мира столь драгоценную жизнь. Когда-то нищую и полубезумную прорицательницу вышвырнули на улицу в Линне, бросив вдогонку ее жалкий деревянный чемодан. Теперь сотни тысяч верующих благоговейно следят за новым исходом «святой Мэри».

На восемьдесят девятом году жизни Мэри Бейкер Эдди (которая уже с трудом передвигается и, по слухам, все-таки прибегает к помощи врачей) вновь проявляет свою удивительную волю. В 1908 году она повелевает учредить ежедневную газету «Крисчен Сайенс Монитор». Для этого сносят старые дома по соседству с собором, спешно возводят внушительное здание будущей редакции газеты и тайно, под покровом ночи, завозят и устанавливают полиграфическое машины. Уже давно назревший вопрос о преемнике многомиллионной интернациональной империи Церкви Христианской Науки решен на вечные времена. Матерь-основательница провозглашает свою последнюю волю – она объявляет наследницей Церкви… саму Мэри Бейкер-Эдди. Только ее книга вместе с выдержками из Библии может отныне читаться с амвонов ее церквей, только ее слово во веки веков останется боговдохновенным.

В декабре 1910 года с кафедр Церкви Христианской Науки без всякого пафоса и ненужного трагизма сообщили, что Мэри Бейкер-Эдди «сокрылась за пределы нашего горизонта». Похороны проходят без пышных церемоний – потому как доказательств смерти не существует – стальной гроб опускают в землю и заливают цементом. В продолжение нескольких дней, пока цемент окончательно не затвердел, у могилы стоят на страже люди – фанатичные последователи «бостонской святой» ожидают, что она, подобно Христу, отвернет могильную плиту и воскреснет.

«Было бы грубой подтасовкой отрицать неоспоримый факт, что тысячам и тысячам верующих эта Христианская Наука помогла больше, чем дипломированные врачи, что, согласно имеющимся свидетельствам, женщины под ее внушением рожали без боли, что без всякого наркоза производились болезненные операции, потому что верующие становились нечувствительными не под влиянием хлороформа, а благодаря новому духовному наркотику «нереальности зла», и что гигантская энергия этого учения повысила жизнеспособность и жизнеощущение несказанного множества людей. При всех своих крайностях и преувеличениях эта гениальная, несмотря на путаницу в мыслях, женщина весьма правильно уразумела некоторые основные законы психики и применила их в своей практике, – писал Стефан Цвейг в биографии Мэри Бейкер. – Во всяком Дон Кихоте, вооружившимся во имя абсолютного, есть – мы давно это знаем – нечто от неумного, от свихнувшегося, и за ним неизменно плетется на добром своем осле вечный Санчо Панса, вульгарный человеческий рассудок. Но также, как рыцарь Ламанчский открыл в сожженной солнцем кастильской равнине остров Братарию, так и эта крепко скроенная, глухая к школьной выучке женщина из Массачусетса открыла-таки среди небоскребов и фабрик, в самом центре мира цифр, биржевых курсов, банков и расчетов, царство Утопии. И тот, кто вновь и опять учит мир новому безумию, тот обогатил человечество».

Сегодня, спустя много лет, когда утихли страсти по «святой Мэри», люди по-прежнему останавливаются перед мраморной громадой бостонского собора в центре впечатляющего архитектурного ансамбля. Установленный в соборе замечательный орган, состоящий из более чем тринадцати тысяч труб (длиной от одного сантиметра до девяти с половиной метров) и насчитывающий двести тридцать пять регистров, – один из крупнейших в мире. В соседнем здании библиотеки Бейкер-Эдди открыт для посещения уникальный глобус «Маппариум» величиной в три этажа, сделанный из шестисот панелей цветного стекла и неизменно привлекающий желающих пройти через «центр земли». Издающаяся здесь же газета «Крисчен Сайенс Монитор» на протяжении всего XX столетия оставалась одной из лучших американских газет и не раз выдвигалась на Пулитцеровскую премию за журналистские достижения. Таковым оказался материальный итог удивительной жизни и бурной деятельности «бостонской мадонны» Мэри Бейкер-Эдди.

Городские хроники

1879. Женщины Массачусетса получили право голосовать – только на выборах школьных комитетов.

1879. Открылся первый в городе китайский ресторан.

1881. В Ист-Бостоне открылся приемный центр для иммигрантов. Здесь содержались новоприбывшие, чьи физические или умственные кондиции внушали опасения иммиграционным чиновникам, лица с неправильно оформленными документами, а также «молодые незамужние особы», которых не встретили родственники или женихи.

1881. Создан Бостонский симфонический оркестр. Первым руководителем оркестра стал немецкий пианист и дирижер Георг Хеншель.

1882. На улицах появились первые электрические фонари.

1882. Из Нью-Йорка в Бостон прибыл корабль с 415 еврейскими иммигрантами из России. Бостонское отделение ХИАСа, состоявшее в основном из евреев немецкого происхождения, отказалось принять корабль и отослало его обратно в Нью-Йорк.

Ангелы над городом

История творческого содружества Генри Ричардсона, одного из самых известных американских архитекторов XIX века, и французского скульптора О. Бартольди, создателя статуи Свободы, породила легенду о том, как знаменитая скульптура вместо Нью-Йорка чуть было не отправилась к берегам Бостона.

Генри Хобсон Ричардсон (1838–1886) родился далеко от места своей будущей славы, на сахарной плантации семейства Пристли в Луизиане. Его мать была внучкой Джозефа Пристли, английского философа и естествоиспытателя, открывшего кислород. Поначалу Генри Ричардсон обучался архитектуре в Гарвардском университете, затем одним из первых американцев поступил в парижскую Школу изящных искусств. Гражданская война в США разорила американский Юг и оставила Генри без средств к существованию. Несколько лет он проработал чертежником в знаменитой парижской архитектурной мастерской Теодора Лабруста.

Вернувшись в Америку в 1869 году, тридцатилетний Ричардсон получил свой первый заказ в Бостоне. Унитарианская церковная община «Брэттл-Сквер» задумала построить новый храм на престижной авеню Коммонвелс, которую тогда называли «первым бульваром Америки». Земельный участок был куплен на углу с улицей Кларендон, в двух кварталах от Городского сада. К строительству приступили весной 1870 года.

Второй участник исторической интриги – уроженец эльзасского города Кольмар Фредерик-Огюст Бартольди (1834–1904). В молодости скульптор предпринял путешествие по Нилу, откуда вынес особое преклонение перед монументальной пластикой древних. Одно время Бартольди собирался строить маяк на Суэцком канале. Он задумал его в виде гигантской женской фигуры с поднятым ввысь факелом. Профессор-историк Эдуард Рене Лефевр де Лабулэ предложил Бартольди иную идею. Парижские либералы, недовольные режимом Наполеона III, смотрели на великую республику по ту сторону Атлантики как на образец для подражания. Лабулэ предложил преподнести Америке особый дар французского народа. Гигантская скульптура «Свобода, несущая свет миру» задумывалась как подарок к столетнему юбилею Декларации независимости США.

Колокольня Ричардсона

Сооружение требовало немалых средств. Для их сбора и для координации действий по возведению монумента был учрежден франко-американский союз во главе с Лабулэ. Парижским комитетом руководил строитель Суэцкого канала граф Фердинанд де Лессепс, а нью-йоркский комитет возглавил известный юрист Уильям Эвартс. Французская сторона взяла на себя расходы по созданию и транспортировке скульптуры; американцы должны были обеспечить строительство соответствующего пьедестала для нее.

В 1871 году Огюст Бартольди посетил Новый Свет и наметил для своего монумента островок Бедло в нью-йоркской гавани. Тогда же состоялось знакомство французского скульптора с Генри Ричардсоном. Бартольди оценил творческие возможности американца. В Бостоне зодчий продемонстрировал собственный оригинальный стиль, сделавший его впоследствии знаменитым. Ричардсон использовал массивные, внушительные формы романской архитектуры для создания подчеркнуто солидной, эффектной, словно навеянной романтическими легендами композиции. Говорили, что для вдохновения он дома облачался в грубое монашеское рубище, как бы погружаясь в атмосферу раннего средневековья.

По мнению историка Л. Мамфорда, Генри Ричардсон «пытался привнести в культурную жизнь своего времени могучую мужественность. Он устал от блеклой женственной архитектуры, так же как Уитмен от вялой поэзии. Он строил для вечности». Бостонская церковь возводилась из местного камня, прозванного «роксбери-пудингом», так как его структура на срезе напоминает рождественский пудинг с вкраплениями изюма, и архитектор мастерски обыгрывал текстуру и игру оттенков этого камня.

Ричардсон заказал Бартольди четыре фриза, которые должны были увенчать квадратную в плане 54-метровую церковную колокольню. Несмотря на занятость проектом статуи Свободы, Бартольди, вернувшись в Париж, выполнил в гипсе четыре модели фриза на темы христианских таинств. По углам башни должны были вознестись ангелы Судного дня с позолоченными трубами.

Массивные фризы создавались прямо на бостонской колокольне итальянскими камнерезами, присланными Бартольди. Медленная и кропотливая работа под открытым небом по гипсовым образцам из Парижа велась на башне только в теплое время года.

К началу 1875 года средства унитарианской общины «Брэттл-Сквер» полностью истощились. Денег не хватило ни на завершение внутренней отделки, ни на золочение труб ангелов. Недостроенная церковь пустовала семь лет. Было даже предложение снести здание, оставив лишь колокольню. По счастью, храм был приобретен баптистской общиной Бостона и переименован в Первую баптистскую церковь.

Фриз Бартольди

Неважно обстояли дела и с возведением статуи Свободы. Если в Париже благотворительные вечера наряду с различными увеселительными мероприятиями и лотереей принесли более двух миллионов франков, то в Нью-Йорке сбор средств шел туго. Комитет под председательством Уильяма Эвартса устраивал концерты, аукционы и даже боксерские бои, но заслужил лишь ироничное прозвище «Пьедестальное собрание». Американцам была непонятна идея гигантской статуи-аллегории Свободы: бронзовой дамы в хитоне с горящим факелом в поднятой руке. Писали даже, что сбитые с толку перелетные птицы начнут разбиваться о светящийся факел бездушного изваяния. Влиятельная «Нью-Йорк Таймс» выражала недовольство «пустыми тратами на бронзовую женщину».

Тем временем в Париже бригада из двадцати человек трудилась в специальных мастерских по десять часов в день без выходных. Корпус Свободы делали из медных листов, которым вручную придавали необходимую форму. Существует легенда, что металл для статуи был российского происхождения (несколько десятков тонн высококачественной меди заказали в Нижнем Тагиле). Сложный внутренний железный каркас монумента спроектировал инженер Александр Гюстав Эйфель, уже зарекомендовавший себя специалистом-мостостроителем. Позднее он войдет в историю как создатель парижской Эйфелевой башни.

В 1876 году Огюст Бартольди вновь отправился в Америку. Он привез на Всемирную выставку в Филадельфии небольшую модель статуи и ее готовую деталь – руку с факелом в натуральную величину. Указательный палец Свободы был высотой со взрослого мужчину, а по краю факела могли выстроиться кругом двенадцать человек. Но даже это не произвело должного впечатления на американцев, умевших считать деньги. Через два года Бартольди продемонстрировал голову монумента на Всемирной выставке в Париже. Острословы предрекали, что «статуя Свободы будет иметь руку в Нью-Йорке, голову в Париже и ничего другого где бы то ни было».

Отчаявшийся эльзасец вновь вступил в контакт с Ричардсоном на предмет возможной установки монумента в Бостоне. Здесь нашлась группа предпринимателей, согласившихся оплатить не только работы по возведению пьедестала, но и транспортировку статуи в Новый Свет. Деликатные «сепаратные» переговоры бостонцы вели через своего земляка Натана Эплтона, банкира и владельца текстильных компаний, главы американской Торговой палаты в Париже.

«Заговорщиков» вдохновлял пример творческого сотрудничества Бартольди и Ричардсона. К этому времени Генри Ричардсон обрел титул «отца американской архитектуры», а Бостон украсился еще одним его шедевром – церковью Троицы на площади Капли. Как никто другой этот зодчий мог воздвигнуть пьедестал, соразмерный масштабу статуи Свободы. По историческим и революционным заслугам столица Новой Англии не уступала Нью-Йорку, а для монумента-маяка вполне подходил один из островов в Бостонском заливе.

Слухи о негласных переговорах в Париже дошли до главного города Америки. В полной негодования редакционной статье «Нью-Йорк Таймс» от 3 октября 1882 года отразилось давнее соперничество двух городов: «Они предложили забрать себе нашу забытую статую Свободы и согреть ее собственной славой. Но Бостон просчитался и на этот раз».

Все решила невероятная активность Джозефа Пулитцера, разбогатевшего венгерского иммигранта, основателя популярного еженедельника «Уорлд». В пространных статьях он укорял апатичных ньюйоркцев, что любовь к деньгам у них превышает любовь к родному городу. Знаток человеческой психологии, Пулитцер пообещал опубликовать в газете имя каждого жертвователя, независимо от суммы его вклада. И люди стали нести деньги. Джозеф Пулитцер вошел в историю журналистики, а его именем названа самая престижная в США литературная премия.

Генри Ричардсон

В числе прочих мероприятий в Нью-Йорке устроили необычный аукцион – литераторы продавали свои ранее не опубликованные стихи. Объявили, что стихотворение, собравшее больше всего денег, будет выбито на пьедестале статуи. В аукционе участвовали самые известные литераторы: Уолт Уитмен, Генри Лонгфелло, Брет Гарт и Марк Твен. Когда устроитель аукциона предложил попробовать свои силы молодой поэтессе Эмме Лазарус, та поначалу отказывалась, говоря, что не умеет сочинять стихи на заказ. На это Пулитцер сказал: «Вспомните еврейских беженцев из России». Через два дня сонет Эммы «Новый колосс» собрал на аукционе двадцать одну тысячу долларов и получил первый приз.

Выбитые на пьедестале статуи Свободы пять строк Лазарус в русском переводе звучат примерно так:

Отдайте мне усталый ваш народ,

Всех брошенных в нужде,

Из тесных берегов гонимых, бедных и сирот.

Так шлите их, отверженных, ко мне,

Я поднимаю факел мой у золотых ворот!

За свою полувековую творческую карьеру Огюст Бартольди изваял сотни больших и малых скульптурных форм – рельефы и бюсты, памятники и медальоны, фонтаны и надгробия. Все они остались в тени «Нового колосса». Статую торжественно открыли в Нью-Йорке 28 октября 1886 года. В качестве подарка к столетней годовщине она опоздала на десять с лишним лет.

Генри Ричардсон не дожил три месяца до церемонии открытия статуи Свободы. Обладавший фигурой «романских» размеров и хронической болезнью почек, он был известен своей страстью к обильным застольям с друзьями, где изысканные блюда запивались большим количеством шампанского. В Бостоне долго вспоминали устриц, специально привезенных для него из Чесапикского залива, и черепаху, приготовленную в лучшем ресторане Филадельфии и доставленную лично шеф-поваром. Ричардсон умер на вершине славы в возрасте 48 лет. Он оказал колоссальное влияние на развитие архитектурной мысли: ведущие американские зодчие XX века считали его своим учителем, а постройки «ричардсоновского стиля» возникли во многих городах Европы – от Лондона до Хельсинки.

Благодаря Генри Ричардсону в Бостоне находится единственное «парящее в небе» творение Бартольди – четыре фриза, венчающие колокольню Первой баптистской церкви. Скульптор впоследствии признался, что придал некоторым персонажам на фризах звонницы сходство с известными бостонскими литераторами. Среди ликов «Христианских таинств» явно угадываются черты Р. Эмерсона, Н. Готорна, Г. Лонгфелло.

Трубы ангелов Судного дня направлены с колокольни вниз. Ироничные бостонцы прозвали их «сплетниками», ибо снизу может показаться, что трубачи заглядывают в окна и «выдувают» городские секреты на все четыре стороны.

Городские хроники

1886. В Бостоне появились первые в стране патронажные сестры.

1889. В городе пущен электрический трамвай. Со временем на трамвайных маршрутах ввели цветовые обозначения в соответствии конечным пунктом: зеленый – Роксбери, алый – Южный Бостон, голубой – Б руклайн, коричневый – Брайтон, вишневый – Чарльзтаун.

1889. Открылся первый общественный гараж для «безлошадных колясок», как именовались тогда автомобили. Гараж для машин по-прежнему именовался «стойлом» («stable») для «хранения, продажи и ремонта самодвижущихся экипажей».

1889. В Массачусетсе учреждена система тайного голосования на выборах.

1890. Согласно переписи населения, Бостон был шестым городом США по числу жителей (448 477). Более трети его населения (158 172) – иммигранты в первом поколении.

Заметки о двух столицах

Большинство городов на земле возникает и развивается под влиянием стихийных социальных и географических факторов. Но история знает случаи, когда город создавался как некое «социальное изобретение», как осуществление определенного замысла или политической идеи. Именно так, волею Петра I, возник Санкт-Петербург. Всего за семьдесят три года до этого на другой «окраине цивилизации» был основан Бостон. Дикие болотистые земли и тяжкий труд первых поселенцев стали фоном для начальных страниц истории обоих городов.

Несмотря на многочисленные экономические, политические и культурные различия, основание Бостона и Санкт-Петербурга носило сходный идеологический заряд отрицания «старого мира». Пуританский Бостон провозгласил разрыв с английской метрополией и ее политико-религиозными устоями. Основание Петербурга символизировало разрыв со старой Русью, с московским боярством и церковниками.

«Град Святого Петра» и «Новый Иерусалим» – такие символические определения сопровождали рождение двух будущих культурных столиц. Джон Уинтроп, приведший на берега Бостонской бухты первых поселенцев, призывал своих единомышленников возвести «Град на Холме». С момента возникновения оба города воспринимались их жителями как ключевой факт национальной истории. Не случайно впоследствии Достоевский назвал Петербург «самым умышленным городом в мире».

Мост Лонгфелло через Чарльз-ривер

Рождение нового общества в обоих случаях отличалось причудливым переплетением религиозных и светских начал – закладка в Петербурге храма «во имя святых Апостолов Петра и Павла» и основание Латинской школы в Бостоне, перенос мощей Александра Невского в новую столицу и религиозно-политические диспуты бостонских пуритан, формирование новых принципов государственного устройства и рождение мануфактурного производства. И зачастую во главе поистине драматических преобразований стояли просвещенные богословы. Уже встречавшийся нам бостонский проповедник Коттон Мэзер, известный литератор, естествоиспытатель, член Королевского научного общества, немало содействовал развитию в колониях книгоиздательства и школьного образования. Его петербургский современник – философ, историк и поэт, архиепископ Феофан Прокопович открыл на свои деньги школу в столице и стал одним из инициаторов церковной реформы в России.

Сама противоречивая фигура Петра I дает право говорить о нем как о «русском протестанте». С его практическим складом ума, «царь-плотник», ценивший книги по их практической полезности и нацеленный на решение чисто прагматических задач, вполне соответствовал образу протестантского реформатора. При этом строительство новой русской столицы он воспринимал как божественное предначертание, которое претворял с непоколебимым «пуританским» упорством.

Первый морской порт, связавший колонии со странами всего мира, Бостон стал американским «окном в Европу». Его бурное развитие оказало большое влияние на американскую культуру и национальное самосознание. На бостонской сцене разыгралась драма революционной истории Америки в XVIII столетии, за что город иногда называют «исторической столицей США».

«Столичный» характер Бостона в XVIII веке утверждался не только лидирующей ролью города в торговле и политической жизни американских колоний, но и существованием старейшего в стране Гарвардского университета, и основанием здесь в 1780 году Американской Академии искусств и наук. Первая американская газета и старейший литературный журнал увидели свет на берегах Чарльз-ривер. Через бостонское «окно в Европу» проникали в Новый Свет идеи западноевропейского Просвещения, что оказало колоссальное влияние на развитие новой нации.

Литераторы и историки XIX столетия реконструировали былой облик двух старинных городов. Предоставим читателю отметить черты сходства или различия в словесных картинах XVIII века.

«Солнце ярко горело на небе, но туман, едва отделившись от сырой земли, перенимал желтые его лучи и еще задергивал острые верхи черепичных крыш. Коровы бродили около домов, громко мыча; они жадно ели свежую траву, пробивавшуюся по сторонам улиц, где не было мостовой; петухи смелым криком только что возвещали утро, а город, казалось, весь уже был жизнь и движение… Вниз по реке плыли лодки, тяжело нагруженные бочками, снастями, лесом; в домах и дворах заметна была чрезвычайная хлопотливость».

«Вдали, над серой дымкой, уже окутавшей город, вздымались ввысь высокие шпили колоколен; флюгера на них сверкали в вечерних лучах, и прощальное яркое копье света скользило по черной башне маяка, возвышавшегося на конической вершине холма… Несколько больших судов стояли на якоре у островов и у городской пристани; их темные корпуса тонули в сгущавшихся сумерках».

Первое из описаний принадлежит перу князя А. П. Башуцкого, автора петербургских «физиологических очерков». Второй отрывок взят из романа Фенимора Купера «Осада Бостона».

Капитолий штата Массачусетс

Некоторые стороны жизни двух морских столиц представляются весьма близкими. Так в исторической ретроспективе однотипны парк Бостон Коммон и петербургский Летний сад. На первый взгляд, во внешнем облике бывшего общинного пастбища и регулярного сада, заложенного по европейскому образцу, сходства мало. Между тем старейшему городскому парку Америки и первому в России «публичному саду» изначально отводилась особая роль в общественной жизни. Оба были центрами городской активности, где происходили основные события – от оглашения новых указов до празднеств по случаю победы над неприятелем.

Град Петров и город на берегах Чарльз-ривер демонстрировали сходство в складывавшихся типах культуры. Рождение общества на новой политико-социальной основе, общий подъем национального самосознания вызвали ориентацию на античные образцы. Для Бостона был органичен республиканский дух с торжественно-монументальной архитектурой первого в стране Капитолия (State House). В Петровскую эпоху актуальными стали ассоциации с величием Римской империи, начиная с присвоения Сенатом Петру I титула императора и заканчивая гербом Санкт-Петербурга, в котором отразились элементы герба Рима.

Классицизм как художественная форма наиболее полно отражал гражданственные идеалы нового общества. Это заметно в архитектуре общественных зданий и в облике жилых домов. «Дом имеет деревянный портик, стройные колонны с каннелюрами, всегда окрашенными в белый цвет и вместе с изящной лепкой на карнизе составляющими единственное и достаточное украшение фасада; ничего не может быть проще и красивее», – так описывает типичный городской особняк Уильям Дин Хоуэллс, один из самых известных «бытописателей» Бостона XIX столетия.

С самых своих первых дней Петербург стал городом европейских иммигрантов. Наиболее многочисленной здесь была немецкая община; заметный удельный вес населения составляли также шведы и англичане. Это во многом способствовало формированию особой, не похожей на остальные, городской культуры. Не случайно Гоголь в 1836 году, рисуя «общее выражение Петербурга», отмечал его схожесть с «европейско-американской колонией».

Логика исторического развития сделала и Петербург, и Бостон самыми европейскими городами в своих странах. Новая Англия во всех отношениях тяготела к бывшей метрополии больше, чем какая-либо иная часть США. При всем различии в образе жизни обитателей домов Английской набережной Санкт-Петербурга и аристократических кварталов Бикон-Хилл, просвещенное общество обеих столиц следовало европейским культурным образцам. Достаточно вспомнить первую главу «Евгения Онегина», которая, перефразируя известное определение, являет собой «энциклопедию английской моды в русской жизни».

В эссе «Путеводитель по переименованному городу» Иосиф Бродский писал: «Изображение внутреннего и духовного интерьера города, его влияния на людей и их внутренний мир стало основной темой русской литературы почти со дня основания Петербурга. Фактически русская литература здесь и родилась, на берегах Невы… К началу девятнадцатого века Петербург уже был столицей российской словесности, и совсем не потому, что среди ее героев или ее создателей были придворные. В конце концов, двор столетиями находился в Москве, но ничего не вышло оттуда. Причина столь неожиданного творческого взрыва опять-таки была, главным образом, географическая. В контексте тогдашней русской жизни возникновение Санкт-Петербурга было равносильно открытию Нового Света: мыслящие люди того времени получили возможность взглянуть на самих себя и на народ как бы со стороны».

Интересно отметить сходство – в значимости для общества и самом месте возникновения – двух самых престижных гуманитарных учебных заведений Америки и России. Царскосельский Лицей и Гарвард, оба расположенные в пригородной тиши, пестовали политическую и интеллектуальную элиту двух стран. «Рядом с запущенным двором колледжа и семью зданиями из красного кирпича, где обитали «питомцы муз», находилась «деревня»… Кембридж выглядел несколько провинциальным, однако трудно, пожалуй, назвать другой американский город, где так хорошо бы жилось ученому, философу или писателю. Даже молодой поэт, окажись он там ненароком, не вызвал бы насмешек и не встретил бы ледяного молчания», – писал о Кембридже первой половины XIX века профессор О. Шепард.

Район Бэк-Бей

Бостон, город торговый и мастеровой, был также центром изящной словесности и литературных героев. Уступив лидерство в коммерции и промышленном производстве Нью-Йорку, он оставался духовной столицей США. Здесь сохранялись традиции высокой интеллектуальности, восходящие к пуританскому идеализму и духовным традициям века Просвещения. Здесь увидели свет «Алая буква» Н. Готорна, «Уолден» Г. Торо, «Песнь о Гайавате» Г. Лонгфелло, «Моби Дик» Г. Мелвилла. Бостон задавал тон в общественной жизни страны, будучи генератором новых философских, социальных и политических идей. Не случайно этот расцвет американской культуры назовут «новоанглийским Ренессансом».

Весьма схоже представляется и подъем философско-социологической мысли в Бостоне и Петербурге во второй трети XIX века. В Бостоне развернулась, говоря словами Р. У. Эмерсона, «война между разумом и чувством». Петербургская публицистика того времени обозначила необычайно широкий круг философских и этических проблем. При всех различиях в наследии Добролюбова и Эмерсона, Писарева и Торо, Чернышевского и Ченнинга, Леонтьева и Бэнкрофта их объединяет решение не интеллектуальных, а нравственных конфликтов.

Бостон и Петербург, возникшие «из тьмы лесов, из топи блат» на новых, колонизируемых землях, обнаруживают много общего в самой своей первооснове. Историческим городским началом, «наперекор стихиям», становятся болотистый чухонский остров Енисари и узкий полуостров с индейским названием Шомат, часто заливаемый морской водой. Водная стихия выступает как бы первоосновой города, его «субстанцией». Отсюда столь характерный городской пейзаж в петербургской и бостонской прозе – осенняя ночь с ее туманами и сырыми ветрами, плеском волны и запахом моря. Город при этом полон двойственности, здесь рождаются призраки и миражи, здесь происходят необычайные события.

Многие городские легенды, услышанные в Бостоне молодым Эдгаром По, легли в основу его творчества. Не менее удивительные превращения с людьми и предметами происходят и в «Петербургских повестях» Гоголя. Среди самых популярных городских мифов, нашедших отражение в литературе, – легенда об ожившей статуе. Пушкинский «Медный всадник» стоит первым в ряду петербургских мистерий.

Схожее бостонское предание отражено в «Легендах старого дома» Н. Готорна: «По улице, в одежде, развеваемой утренним ветерком, шло деревянное изваяние, то освещаемое солнцем, то скрываемое тенью домов – те же лицо, фигура, одежда…» Темы карточного долга и убийства ростовщика, столь популярные в петербургских сюжетах, слились воедино в бостонской истории о гибели профессора Паркмена.

Книжный образ города как носителя специфической культуры появляется с развитием жанра романа во второй половине XIX столетия. При всем различии Петербурга Достоевского и Бостона Генри Джеймса город выступает не только как фон для развития сюжета, но и в качестве полноправного персонажа романа. Достоевский говорил о «власти города как единого целого над его обитателями».

Откроем первую страницу «Преступления и наказания»: «На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, повсюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу…»

Совсем иными предстают отношения города и его жителей в классическом «бостонском» романе: «Бывают летние дни, когда действительно очень жарко. Приходит порой и серенькая погода с запада, принося с собой дыхание ранней осени, и желтизна в листве на длинном спуске улицы Маунт-Вернон наводит на гуляющего тихую грусть. Когда гусеница, насытясь листьями липы на Честнат-стрит, начнет ткать себе саван где-нибудь на кирпичной стене, это будет половина июля; потом придет тяжко дышащий август, а вот уже и сентябрь надвинулся, прежде чем городской житель успел порассуждать о том, каков бывает город в мертвый сезон» (У. Д. Хоуэллс «Карьера Сайласа Лэфема»).

Бостон и Петербург – тема, рождающая множество ассоциаций. Оба города обнаруживают близость даже в расхожих исторических клише, таких, как «колыбель революции». «Афины Америки» и «Северная Пальмира» во все времена вызывали самые противоречивые оценки. «Город пышный, город бедный…» – таковым было начало русской полемической традиции. Наиболее последовательным в неприятии пуританского духа Бостона оказался его уроженец Эдгар По. Множество насмешек в литературных кругах вызывали «бостонские брамины», называвшие себя «аристократами духа».

…все признаки ученья

В том городе найдешь; нет одного – души!

Там высох человек, погрязнув в барыши,

Улыбка на устах, а на уме коварность:

Святого ничего – одна утилитарность! —

писал о Петербурге Н. А. Некрасов.

Схожим в исторической судьбе двух городов оказалось и то, что в разное время они пережили резкое снижение политико-экономического статуса: Бостон – от положения крупнейшего торгового центра и порта Америки до полупровинциального затишья через сто лет, Петербург – от имперского величия до «города с областной судьбой»… «Духовно этот город все еще столица, – писал о Петербурге Бродский, – он в таком же отношении находится к Москве, как Флоренция к Риму или Бостон к Нью-Йорку».

Вполне может быть сопоставимо соперничество и диалог двух столиц в рамках своей национальной культуры: более раскованный и легкий «московский дух», теснее связанный с истинно русской традицией, и холодноватая рационалистическая петербургская среда; космополитическая энергия Нью-Йорка, ярко воплощающая американский характер, и аристократическая чопорность Бостона.

Чарльз Диккенс.

Рисунок 1842 г.

Различие Бостона и Нью-Йорка проявлялось во всех сферах – от экономического статуса до особенностей психологии горожан, от уклада быта до общей духовной атмосферы. Чарльз Диккенс, посетивший США в 1842 году, запечатлел эти различия на страницах «Американских заметок»: «Жители Бостона отличаются утонченностью интеллекта и на голову выше обитателей других городов, что, несомненно следует отнести за счет незаметного влияния кембриджского университета… Многие из числа бостонской и окрестной аристократии – да, очевидно, и многие из местных представителей свободных профессий – окончили это заведение».

Нью-Йоркскому обществу писатель дает иную оценку. На берегах Гудзона «в большей мере чувствуется меркантильный дух… нравы несколько свободнее, и здесь, пожалуй, сильнее развито соперничество в отношении внешнего вида и умения выставить напоказ богатство и жить на широкую ногу».

Сложная история взаимоотношений «двух столиц» получает своеобразное развитие под пером Диккенса. Европеизированная атмосфера Бостона более привлекательна для английского писателя: «Бостон – красивый город и, по-моему, не может не произвести самого приятного впечатления на приезжего… Бостонское общество отличается безукоризненной учтивостью, вежливостью и воспитанностью». По отношению к Нью-Йорку писатель старается сохранить объективность («…в Нью-Йорке имеются превосходные больницы и школы, литературные объединения и библиотеки…»), однако Диккенс, скорее, увидел здесь лишь американскую «ярмарку тщеславия».

«Байроны конторы и прилавка» – такова безжалостная сатира писателя на общество, кругозор которого ограничивается только материальными интересами. «Никаких развлечений? А что же, по-вашему, делают эти сосатели сигар и поглотители крепких напитков, чьи шляпы и ноги занимают самые разнообразные и неожиданные положения, – разве не развлекаются? А пятьдесят газет, – разве это не развлечение? И не какое-нибудь пресное, водянистое развлечение, – вам преподносится крепкий, добротный материал: здесь не брезгуют ни клеветой, ни оскорблениями, срывают крыши с частных домов… поступки каждого общественного деятеля объясняют самыми низкими и гнусными побуждениями… А вы говорите, что нет развлечений!»

Бостон и Петербург… Тонкая духовная нить протянулась между двумя «северными столицами». Бостон рождает воспоминания. Многие из живших здесь когда-то чувствовали эту неуловимую, почти мимолетную ассоциативную связь.

Вероятно, именно об этой скрытой тайне обаяния города писал Андре Моруа в своем дневнике: «…Я раз и навсегда уверился в том, что Бостон не похож ни на один из городов Америки и целого мира. Я полюбил его таким, каким он предстал передо мной в первый раз: узкие улочки, дома и скверы на английский манер, старинные залы, где зародилась американская свобода, сияющий красотой и золоченым куполом Капитолий…»

Городские хроники

1893. Бостонский терьер официально зарегистрирован Американским обществом собаководов как новая порода, выведенная бостонскими производителями.

1894. Учащиеся городских школ (впервые в США) стали проходить медицинское обследование.

1895. Открылось главное здание Бостонской публичной библиотеки на площади Капли.

1897. Первый бостонский марафон. В забеге приняли участие пятнадцать мужчин (женщины до 1972 года к участию не допускались). По традиции ежегодный марафон проводится в третий понедельник апреля, в День патриотов. Сегодняшний марафон, привлекающий десятки тысяч участников, стартует в Хопкинтоне и финиширует у Бостонской публичной библиотеки.

1897. Открылось бостонское метро, старейшее в США и четвертое в мире (после Лондона, Будапешта и Глазго).

1898. Основан Северо-восточный университет (Northeastern University), крупнейший частный университет в Новой Англии.

Городские грезы

Мне снился сон, что сплю я непробудно

А. А. Фет

Социализм непременно должен был победить в Бостоне к 2000 году. Так всерьез считали тысячи людей и, по большей части образованных. Подобная уверенность возникла благодаря изданной здесь в 1888 году книге «Взгляд назад». Сегодня имя ее автора изрядно подзабыто. А на рубеже XIX и XX столетий «клубы Эдварда Беллами» создавались не только по всей Америке, но и в разных концах мира.

Авторы утопий нередко размещали предмет своих мечтаний в Новом Свете. Лицейский друг Пушкина Вильгельм Кюхельбекер в «Европейских письмах» нарисовал футуристические картины мира от лица «жителя Американских Северных Штатов 25 столетия».

В бостонских архивах хранится изданная в 1844 году брошюра со скучным названием «План по развитию и улучшению города Бостона». Автором ее был шотландский агроном и публицист Роберт Флеминг Гудрей. Либеральные политико-экономические воззрения питомца Эдинбургского университета вынудили его эмигрировать в Канаду, где он оказался в тюрьме как «злонамеренный и опасный агитатор», а затем был выдворен в США.

В Бостоне мятежный Гудрей лечился от бессонницы. Известно, что шотландец спал не более двух часов в сутки. По словам Гудрея, в тяжкие ночные часы его осенила идея строительства нового города на болотистых берегах реки Чарльз.

Роберт Гудрей предлагал грандиозный план осушения топей и возведения на намывной земле «Елисейских полей» с тремя красивыми бульварами в шестьдесят метров шириной и элегантными домами. Бостонские власти посчитали идеи Гудрея сомнамбулическими. Особенно потешались над его предложением построить в парке Коммон шестиярусную пагоду с телескопом на верхней площадке.

На бульваре Коммонвелс

Прошли десятилетия, и Бостон приступил к осуществлению крупнейшего в XIX веке градостроительного проекта в Америке. Как и предлагал забытый к тому времени Роберт Гудрей, построили временную железную дорогу для подвоза гравия, а вместо «Елисейских полей» возник новый фешенебельный район Бэк-Бей. Правда, взамен трех бульваров проложили всего один, Коммонвелс-Авеню (Commonwealth Avenue), но шириной в шестьдесят метров. «Лунатик» Гудрей совершенно точно предсказал пятикратный рост населения Бостона к концу столетия и даже предложил систему «подземного транспорта» с начальной станцией в парке Коммон: именно там в 1897 году открылась первая в США станция метро «Парк-стрит».

Район Бикон-Хилл

Самая известная американская утопия заслуженно родилась в Бостоне. «Взгляд назад» принес его автору всемирную славу. Пасторский сын Эдвард Беллами (Bellamy, 1850–1898) обратился к литературе после того, как окончательно разуверился в выбранной профессии адвоката. Первые его писательские опыты прошли почти незамеченными, несмотря на то, что сочинял он в жанре всегда популярного «готического романа».

«Взгляд назад» («Looking backward») Беллами появился при необычных обстоятельствах. Зимой 1887 года Новая Англия была парализована рекордным количеством выпавшего снега, что нашло отражение на страницах романа: главный герой в одну из бесконечных зимних ночей погружается в летаргический сон.

Надо отметить, что Бостон никогда не испытывал недостатка в эксцентричных сюжетах или персонажах. В тот год его удостоили визитом и два реальных исторических лица. Гавайская королева Капиолани запомнилась бостонцам утверждением, будто в ее жилах течет английская кровь, ибо ее дедушка «съел капитана Кука». А теоретик социализма Фридрих Энгельс отозвался о Бостоне, как о всего лишь «разросшейся вширь деревне».

Итак, на дворе 1887 год, за окнами – снежное безмолвие. Протагонист, от лица которого ведется повествование – молодой состоятельный человек по имени Джулиан Вест, страдавший бессонницей, построил под своим домом подземную спальню, куда не проникали внешние шумы. Приглашенный гипнотизер погрузил Джулиана в счастливый глубокий сон. Зимней ночью случился пожар, приехавшие пожарные машины залили подземелье водой и мистер Вест пролежал там замороженным больше ста лет. Только на закате двадцатого века его обнаружил и разморозил доктор Лит. Вернувшись к жизни, Джулиан Вест некоторое время знакомился, при любезном содействии доктора Лита, с новым Бостоном, а потом и сам нашел свое место среди людей двадцать первого века. Он женился на дочери доктора, оказавшейся внучкой его бывшей невесты, и сделался профессором истории.

Эдуард Беллами

Описанный Беллами новый Бостон вызвал настоящий фурор в читательской среде. «Взгляд назад» нашел множество восхищенных почитателей, типографии не успевали выполнять заказы на новые тиражи. Книга Беллами удостоилась чести попасть в знаменитый энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона: «Роман этот, появившись в январе 1888 г., в течение первых двух лет успел разойтись с лишком в 300 000 экз., выдержав в Америке более 300, а в Англии более 20 изданий, и был переведен на все европейские языки (на русский в 1890 г.)».

Во «Взгляде назад» Бостон образца 2000 года – это «мили широких улиц, осененных тенью деревьев, по сторонам улиц – прекрасные здания, которые не стоят вплотную друг к другу, нет – вокруг каждого из них свободное пространство». Как полный конфуз главного героя выглядят его попытки найти «хотя бы один магазин на улице Вашингтон или банк на Стейт-стрит». На главных улицах социалистического Бостона таковых не оказалось.

Юная бостонка берет Веста в один из «Центров распределения», где горожане приобретают товары. Это «величественное муниципальное здание», которое «ничем не напоминало магазин, каким тот был в XIX веке». Система просторных, наполненных светом и прохладным воздухом внутренних галерей и залов более всего смахивает на нынешний гигантский торговый комплекс «Prudential» в центре города. Только граждане вымышленного Бостона совсем позабыли о существовании долларов.

Книга Беллами на редкость прекраснодушна: расцвет техники привел ко всеобщему равенству и процветанию, исчезла преступность, искусство используется в качестве терапии и для повышения производительности труда. Писатель, в частности, предсказывал, что музыка будет транслироваться в каждый дом через «кабельный телефон», а люди станут уходить на заслуженный отдых в возрасте 45 лет. Совершенная система образования вылепила людей, чьи помыслы направлены не на личное обогащение, а на общественное благо.

Подобно тому, как в российские идеалисты зачитывались снами Веры Павловны в романе Чернышевского, так и бостонский сон Джулиана Веста открыл современникам образ Нового Мира. Идеи Беллами нашли сочувственный отклик у Льва Толстого и Бернарда Шоу. На рубеже XIX и XX столетий увидели свет несколько десятков утопических романов (наиболее известный из них – «Когда Спящий проснется» Герберта Уэллса). И сторонники, и противники Беллами сходились на том, что его сочинение стало «первым учебником социализма» в США. Сначала в Бостоне, а затем и по всему миру возникло множество клубов и ассоциаций, объявивших Беллами своим пророком.

Как и всякий прозорливый писатель-фантаст, Эдвард Беллами обогнал свое поколение, рассказав о «деньгах в карточке», предвосхитив появление качественно новых платежных инструментов. Бостонцы нового столетия использовали в качестве средства платежа вместо обыкновенных денег специальную «кредитную карту» размером с визитную карточку. Фантазия писателя зашла очень далеко: «Американская кредитная карта так же хороша в Европе, как американское золото в прошлом, и по ней можно получить валюту любой страны, где вы путешествуете».

История отплатила Беллами взаимностью. Именно в Бостоне сорок лет спустя появилась на свет первая в мире кредитная карта. Известная далеко за пределами своего города компания «Farrington Manufacturing» выпускала весьма популярные в домашнем быту металлические предметы: футляры для очков, шкатулки для хранения ювелирных изделий. Руководство компании в 1928 году решилось на смелую идею: выпуск первых индивидуальных расчетных карточек для розничной торговли. Они были выполнены в виде пластинок из металла, на которых выдавливался цифровой код. Такие пластинки выдавались кредитоспособным клиентам. Продавец вкладывал кредитку в специальную машинку, называемую импринтером, и данные, выдавленные на карточке, отпечатывались на торговом чеке. Таков оказался первый шаг к «великой кредитной революции» последующих десятилетий.

1928 год оказался весьма примечательным: было выпущено 93 тысячи металлических расчетных карточек, что говорило об успехе коммерческой идеи. Фридрих Энгельс за десять лет до выхода книги Беллами мрачно предрекал: «В торговле наступает застой, рынки переполняются массой не находящих сбыта продуктов, наличные деньги исчезают из обращения, кредит прекращается…» Но в 1928 году Бостон был все так же далек от социализма, как и в наивные времена Беллами. В тот год здесь открылся Северный вокзал (North Station), и уроженец Бостона президент США Кельвин Кулидж кнопкой из Белого дома торжественно включил его освещение. Пассажирская авиация открыла первый американский регулярный маршрут между Бостоном и Нью-Йорком. В 1928 году издателя в Массачусетсе еще могли арестовать за упоминание в печати о противозачаточных средствах, но в бостонском Детском госпитале впервые применили аппарат искусственного дыхания. Фридрих Энгельс в оценке Бостона не стал пророком.

Отметив моральные достоинства «Взгляда назад», словарь Брокгауза отмечал: «Недостатком этого произведения, как и других подобных ему утопических сочинений, является игнорирование тех препятствий, которые лежат в самой природе человека; для достижения идеала Беллами нужно, чтобы и в ней произошли соответственные коренные изменения, или, как сказал Э. де-Лавелэ: «Грезы Беллами навсегда останутся утопией, пока самое сердца человека всецело не изменится».

Городские хроники

1900. Население Бостона – 560 892 жителей; он пятый по численности населения город США (после Нью-Йорка, Чикаго, Филадельфии и Сент-Луиса). Выходцев из России насчитывалось 14 995.

1900. Открылось здание Симфони-холл (Symphony Hall), известное своей великолепной акустикой. Сегодня в лучшем концертном зале города выступает Бостонский симфонический оркестр и самые знаменитые американские и зарубежные исполнители.

1901. Коммивояжер Кинг Жиллет изобрел безопасное бритвенное лезвие. Бритье стало общедоступным, гигиеничным и простым, а изделия компании «Жиллет» завоевали весь мир.

1901. Первая в Массачусетсе казнь на электрическом стуле. До отмены в 1947 году в штате этого вида казни на электрический стул отправили 64 осужденных, самыми известными из которых были итальянские анархисты Сакко и Ванцетти.

1902. Основана еженедельная газета «Jewish Advocate», старейшая англоязычная еврейская газета в США. Издание было основано по инициативе Теодора Герцля.

1902. Появилась первая в Америке автомобильная страховка.

1903. Открылся Музей Изабеллы Стюарт Гарднер.

Вор и герцогиня

Жизнь – большая связка мелких вещиц

Оливер Холмс

Осенью 1894 года Артур Конан Дойл, совершавший литературное турне по Америке, сошел на перрон бостонского вокзала и нанял экипаж. Через четверть часа возница доставил писателя в самую фешенебельную гостиницу на авеню Коммонвелс. К удивлению британца, взять плату за проезд кучер отказался, попросив взамен билет на вечернее выступление знаменитого писателя.

– Но как вы меня узнали? – спросил удивленный Конан Дойл.

Возница напустил на себя важный вид и пояснил вполне в духе Шерлока Холмса:

– Если вы простите меня, сэр, но лацканы вашего пальто загнуты так, как будто вас хватали назойливые нью-йоркские репортеры. Ваша стрижка напоминает квакерский стиль, который любят парикмахеры Филадельфии. Поля вашей шляпы свидетельствуют, что вам приходилось в последнее время часто приподнимать ее в приветствиях. А сигарный аромат говорит о том, что вы прибыли поездом из Чикаго.

Конан Дойл потерял дар речи. А возница громко расхохотался и добавил:

– К тому же, сэр, у вас на трости выгравировано ваше имя.

Из двух знаменитых персонажей сэра Артура Конан Дойла – сыщика Шерлока Холмса и его антипода, гения преступного мира, профессора Мориарти, – первый был вымыслом автора, а второй имел свой реальный прототип.

Река Чарльз

История «Наполеона криминального мира» начиналась в трущобах близ бостонского порта. Адам Уорт (Worth), мальчик из еврейской семьи, эмигрировавшей в 1840-х годах из Германии, входил в американскую жизнь с черного хода. Ему не суждено было прохаживаться среди нарядных джентльменов в парке Коммон или появиться на параде выпускников Гарвардского университета. Сын портного хорошо чувствовал невидимую черту, отделявшую иммигранта от рафинированного бостонского истеблишмента, но в то же время Адам рано усвоил смысл универсального и завораживающего американского понятия, именуемого долларом.

Праведный путь не сулил Уорту ничего, кроме отцовской портняжной стези или черной работы у фабричного станка. В самом удачном случае он мог рассчитывать на должность мелкого клерка в заштатной конторе Южного Бостона. Когда началась Гражданская война, семнадцатилетний юноша записался добровольцем в один из полков Севера. В бою в Вирджинии Уорта серьезно контузило, и его в бессознательном состоянии отправили в вашингтонский лазарет. Здесь выздоравливающий Адам неожиданно узнал, что числится в списках погибших. Так Уорт получил шанс расстаться со своим прошлым. Большую часть своей дальнейшей жизни он скрывался под чужими именами.

В Нью-Йорке, который был в то время самым криминальным городом Америки, Уорт обрел новых друзей. В притоне, носившем красноречивое название «Врата ада», бостонцу повстречался воровской авторитет Чарли Буллард по прозвищу Пианист. Чуткие пальцы медвежатника Чарли не только открывали любой сейф, но в свободное от налетов время услаждали слух публики гармониями Шопена. Два криминальных таланта быстро нашли общий язык.

Адам привез Чарли в город своего детства. На углу улиц Бойлстон и Вашингтон, в самом центре делового Бостона, стояло внушительное здание «Boylston National Bank». В прежнее время «голодранца» Уорта не пустили бы и на порог этого респектабельного заведения. Сняв соседнее с банком помещение, приятели открыли лавку по продаже «живительных восточных эликсиров». Мутноватые настойки в темных бутылках никто не покупал, и большую часть дня в лавке царила тишина. Но в ночное время в подвале кипела работа. Спустя пятнадцать лет Конан Дойл в деталях описал подобную попытку ограбления банка в рассказе «Союз рыжих».

Адам Уорт

Обследовавшим покинутую лавку полицейским и сыщикам из агентства Пинкертона достались только косвенные улики: подкоп, большое количество строительного мусора, вскрытые банковские сейфы и двести бутылок «бодрящего восточного эликсира».

23 ноября 1869 года, спустя три дня после ограбления, газета «Бостон Пост» писала: «Изобретательность, с которой была задумана и исполнена такая операция, наводит на мысль об исключительных способностях этого человека, и представляется весьма вероятным, что ему удастся ускользнуть от полиции».

Артур Конан Дойл узнал о деятельности Адама Уорта во время своего первого визита в США в 1894 году. Писатель в то время пробовал себя в различных литературных жанрах, не подозревая, что судьба готовит ему роль классика детектива. Американская тематика присутствует во многих произведениях Конан Дойла – «Этюд в багровых тонах», «Сообщение Хебекука Джефсона», «Скандал в Богемии» и других. В одной из его пьес доктор Ватсон, партнер великого сыщика, даже имел медицинскую практику в Сан-Франциско.

Российский биограф Дойла Максим Чертанов отмечал: «Когда на свет появился Шерлок Холмс, то почти в каждой вставной новелле, где излагается предыстория преступления, страсти будут разворачиваться именно в Штатах…»

Бостон особенно понравился британскому гостю. Он писал о «милых старых кривых улочках выцветшего кирпича», так напоминавших лондонские. Считается, что фамилию своему главному герою сэр Артур дал в честь профессора Оливера Уэнделла Холмса – писателя, поэта, эссеиста, врача и остроумца, главы бостонской литературной школы и декана Гарвардской медицинской школы.

Доктор Конан Дойл однажды сказал: «Никогда я еще так не понимал и не любил человека, которого никогда не видел. Встретиться с ним стало целью моей жизни, но по иронии судьбы я приехал в его родной город лишь для того, чтобы возложить венок на его свежую могилу».

Нам же не менее интересна другая интрига: на узких мощеных булыжником и красным кирпичом улочках старого Бостона великий мастер детектива обдумывал новый, необычный сюжет о короле преступного мира, интеллектом под стать его Шерлоку Холмсу.

После удачного ограбления бостонского банка Адам Уорт и Чарли Буллард решили не искушать судьбу и отправились на заработки в Старый Свет. В Париже неподалеку от здания Оперы открылся ресторан «American Bar», который содержали радушные господа Уэллс и Реймонд (то есть Буллард и Уорт). Чарли Пианист развлекал гостей фортепьянными этюдами. Респектабельный Адам Уорт во фраке чинно расхаживал по сверкающим залам своего заведения, обменивался любезностями с гостями и заодно заводил полезные знакомства.

Самые пресыщенные из парижан оценили лоск и хороший вкус «Американского бара», где блистал отменный шеф-повар. К тому же в подвале ресторана происходили эксклюзивные и запретные увеселения для посвященных, и здесь уже с американским размахом колдовали специально выписанные из-за океана специалисты по коктейлям и бурлеску. На верхнем этаже располагалось казино. Поскольку рулетка находилась вне закона, игровые столы были построены таким образом, что могли по первому сигналу складываться и убираться внутрь стен и пола.

Однажды среди посетителей ресторана оказались земляки Уорта, члены правления Бойлстонского банка. Они рассыпались в комплиментах хозяину, не подозревая, что столь приятное заведение основано на деньги их собственного банка. Вскоре, впрочем, детективам из американского агентства Пинкертона удалось выйти на след неуловимого бостонца.

Для конторы Пинкертона вопрос о поимке этого «преступника в шелковых перчатках» стал делом чести. Одним из первых удачных дел, принесших славу сыскному агентству, была другая бостонская история: громкое разоблачение врача Генри Хольца, который первым в американской практике организовал торговлю поддельными больничными листами. Теперь же на карту оказалась поставлена репутация одного из крупнейших банков США.

Через сеть своих осведомителей Уорту стало известно, что американские детективы в Париже собирают на него досье. Осторожный Адам без промедления перебрался на берега туманного Альбиона. В британской столице он обосновался надолго. Возможно, ему так же, как и Конан Дойлу, лондонские особняки из выцветшего кирпича и тусклый свет чугунных фонарей напоминали старый Бостон.

Об организаторских способностях Уорта ходили легенды. Некоторые из них использовал классик детектива. В рассказе «Последнее дело Холмса» великий сыщик говорит: «Он – Наполеон преступного мира, Ватсон. Он – организатор половины всех злодеяний и почти всех нераскрытых преступлений в нашем городе… У него первоклассный ум. Он сидит неподвижно, словно паук в центре своей паутины, но у этой паутины тысячи нитей, и он улавливает вибрацию каждой из них. Сам он действует редко. Он только составляет план. Но его агенты многочисленны и великолепно организованы».

Это описание криминальной сети как нельзя лучше соответствует тому, что смог создать на берегах Темзы неуловимый «крестный отец» Адам Уорт: «Если кому-нибудь понадобится выкрасть документ, ограбить дом, убрать с дороги человека – стоит только довести это до сведения профессора, и преступление будет подготовлено, а затем и выполнено. Агент может быть пойман. В таких случаях всегда находятся деньги, чтобы взять его на поруки или пригласить адвоката. Но главный руководитель, тот, кто послал этого агента, никогда не попадется: он вне подозрений».

В том, что Адам Уорт – прототип профессора Мориарти, однажды признался сам Конан Дойл в беседе со старым другом доктором Греем Чандлером Бриггсом. Британские и американские холмсоведы тут же начали ломать копья. Дойлевский злодей Мориарти внешне никак не походил на Уорта. Но оба персонажа достигали желаемого за счет интеллекта и смолоду придерживались принципа: человек с мозгами не имеет права носить огнестрельное оружие. Всегда есть способ, и гораздо лучший, добиться того же самого с помощью ума. За всю жизнь Уорт ни разу не прибегал к физическому насилию и, в отличие от своего литературного конкурента, запрещал делать это другим.

Адам Уорт умел жить двойной жизнью. «Мистер Генри Реймонд» поселился в центре Лондона, на Пикадилли, и слыл очень богатым, благовоспитанным и щедрым джентльменом. Сын бостонского портного стал со временем вхож в самые аристократические клубы викторианского Лондона. Даже супруга Уорта не догадывалась о роде его занятий. При этом по всей Великобритании и далеко за ее пределами происходили загадочные и дерзкие ограбления.

Уильям Пинкертон поставил британскую полицию в известность о том, кем является Уорт на самом деле, но доказать его причастность к преступлениям было решительно невозможно. Инспектор Скотланд-Ярда Джон Шор сделал поимку Уорта-Реймонда делом своей жизни. Сам же Адам Уорт называл инспектора Шора «большим недотепой, способным поймать разве что карманника». Помните незадачливого инспектора Лестрейда из «Записок о Шерлоке Холмсе»?

Майской ночью 1876 года в Лондоне произошла настоящая кража века. За год до того вся британская богема была взбудоражена известием о том, что на аукцион Кристи выставлена картина Томаса Гейнсборо, считавшаяся давно утерянной. Картина была написана в 1787 году и называлась «Джорджиана, герцогиня Девонширская». Предпродажная шумиха была настолько сильной, что о портрете говорили даже немногословные лондонские извозчики. За «Джорджианой» охотились крупнейшие коллекционеры – барон Ротшильд и главный банкир Америки Дж. П. Морган. В итоге холст Гейнсборо достался владельцу лондонской картинной галереи Уильяму Эгнью, который выложил за нее на аукционе десять тысяч гиней. На тот момент «Джорджиана» стала самой дорогой картиной в истории Европы.

Старый Бостон

Герцогиня Девонширская была знаменитой светской красавицей XVIII века, собиравшей вокруг себя литературный и политический бомонд. Она слыла законодательницей мод и поддерживала дружеские отношения с королевой Франции Марией-Антуанеттой. Среди прямых потомков ее семьи – принцесса Диана, герцогиня Уэльская, мать наследника престола принца Уильяма. Многим историкам это дало повод искать параллели в судьбах двух блистательных женщин: не слишком удачный аристократический брак, известный всему миру любовный треугольник, попытки найти успокоение в проявлениях общественной любви и преждевременная смерть.

Той майской ночью 1876 года портрет герцогини Девонширской переехал всего на несколько сот метров – из галереи «Эгнью и сыновья» на Бонд-стрит в апартаменты Адама Уорта на Пикадилли. Шерлок Холмс говорил о Мориарти: «Гениально и непостижимо. Человек опутал своими сетями весь Лондон, и никто даже не слышал о нем. Это-то и поднимает его на недосягаемую высоту в уголовном мире».

Культ исчезнувшей леди Джорджианы в европейском обществе достиг апогея. Модистки не успевали выполнять заказы на туалеты «а-ля Гейнсборо». Артур Конан Дойл, говоря о внешнем облике дамы в рассказе «Установление личности», отметил эффектную шляпку «в стиле герцогини Девонширской».

Между тем старый американский друг Уорта Чарли Буллард попался при попытке ограбления банка и надолго сел в массачусетскую тюрьму. Чтобы организовать побег Пианиста Адам Уорт вернулся в Штаты. Он одевался в лучших американских магазинах и останавливался в самых дорогих отелях. В Бостоне вряд ли кто-то мог узнать в респектабельном мистере Реймонде, говорившим с аристократическим британским акцентом, нищего еврейского иммигранта из местных трущоб. В охотничьем сундуке с двойным дном посетила Бостон и женщина его мечты – Джорджиана, герцогиня Девонширская. По слухам, Уорт не расставался со своей герцогиней и даже спал с ней, ставя портрет в изголовье кровати.

Как считает биограф Уорта Бен Макинтайр, этот сентиментальный вор не просто завладел драгоценным портретом Гейнсборо, но был очарован красотой и грацией молодой аристократки. Он похитил Джорджиану, как похищали любимых из родительского дома, герцогиня Девонширская стала сверкающим украшением его странной, изломанной судьбы. Бен Макинтайр утверждал, что многие годы английская леди провела в потайном хранилище в Бостоне.

Сэр Артур Конан Дойл был в Соединенных Штатах четырежды. И всякий раз увозил из Нового Света необычные сюжеты. Профессор Джеймс Мориарти фигурирует в нескольких его произведениях: «Последнее дело Холмса», «Долина страха», «Пустой дом», «Возвращение Шерлока Холмса». В «Долине страха» великий сыщик говорит, что Мориарти завладел картиной Жана-Батиста Греза «Девушка с ягненком». С изящным викторианским юмором Конан Дойл обыграл название лондонской галереи – в оригинале рассказа картина в доме Мориарти названа по-французски: «La Jeune Fille à l'Agneau», что можно перевести и как «Девушка и Эгнью».

С годами криминальная империя Уорта стала разваливаться. Бывшие подельники старели, ссорились и попадали за решетку. Скотланд-Ярд все ближе подбирался к «королю преступников». Испытывая острую нужду в средствах, Уорт решился на дерзкое банковское ограбление в Бельгии – и впервые в жизни просчитался. Его взяли с поличным – помогли британские полицейские и агенты Пинкертона (не обошлось и без предательства дружка по кличке «Барон»). По единственному доказанному эпизоду Адам Уорт получил семь лет. В бельгийской тюрьме его нещадно избивали уголовники, пытаясь выведать местонахождение похищенного полотна.

Фантазия Конан Дойла свела Шерлока Холмса и профессора Мориарти в смертельной схватке на краю Райхенбахского водопада и похоронила обоих на дне пенящейся пучины. Многие годы поклонники не могли простить писателю гибели своего кумира. В реальности все оказалось гораздо прозаичнее. Уорт вышел на свободу больным, надломленным человеком. Его жена Луиза, узнав, кем был мистер Реймонд на самом деле, пристрастилась к виски и опиуму, пустила все состояние по ветру и закончила жизнь в психиатрической лечебнице. Двоих малолетних детей Уорта отправили в Америку на попечение родственников.

Вновь нищий, Адам Уорт уже не в силах был начинать все заново. Он отправился в Соединенные Штаты – повидать детей и навестить, как он сказал, «двух близких друзей». Уорт имел в виду Уильяма Пинкертона и герцогиню Девонширскую.

Глава прославленного сыскного агентства был немало изумлен, увидев перед собой самого известного вора викторианской эпохи. В 1904 году Пинкертон даже опубликовал записки об этой встрече, которыми затем воспользовался Конан Дойл. Уорт предложил вернуть картину Гейнсборо законному владельцу за вознаграждение. Весной 1901 года Пинкертон организовал возвращение портрета в галерею «Эгнью и сыновья» в обмен на 25 тысяч долларов. Сумма выкупа была весьма умеренной, но Адаму ждать и выбирать не приходилось. «Мистер Реймонд» купил скромный домик на окраине Лондона, в котором умер, не прожив и года. Как утверждали потом его сын и дочь, сердце отца не вынесло потери Джорджианы.

Адам Уорт похоронен на лондонском кладбище Хайгейт на участке для нищих под именем «Henry J. Raymond». Небольшое надгробие было воздвигнуто на его могиле в 1997 году еврейским Американским обществом охраны памятников. По иронии истории сын Уорта, Гарри Реймонд, стал детективом в сыскном агентстве Пинкертона и, говорят, весьма преуспел на этом поприще.

Возвращенный портрет леди Джорджианы долгое время экспонировался в галерее Эгнью, а затем был продан в коллекцию Дж. П. Моргана. Американский банкир надолго упрятал ее от посторонних глаз в своем пятиэтажном лондонском особняке близ Гайд-Парка (позднее этот особняк станет резиденцией еще одного бостонского семейства – американского посла Джозефа П. Кеннеди и его сына Джона, будущего президента США). Затем «Джорджиана» выставлялась в лондонской Национальной галерее и в конце концов обрела покой во дворце Чатсуорт, фамильной резиденции герцогов Девонширских в северной Англии.

Две мировые войны и возникновение новых, еще более могущественных преступных синдикатов совершенно стерли память об Адаме Уорте. Литературный образ профессора Мориарти, благодаря многочисленным экранизациям и сценическим постановкам, приобрел несколько карикатурный вид. Казалось, время «Наполеона преступлений» кануло в лету. Но вновь в Бостоне мартовской ночью 1990 года произошло «ограбление века»: из Музея Изабеллы Гарднер были похищены «Концерт» Вермеера, «Шторм на море Галилейском» Рембрандта и другие работы. И, вероятно, пройдет еще немало лет, прежде чем пропавшие полотна вновь возвратятся в свою бостонскую обитель.

Городские хроники

1903. Первым чемпионом страны по бейсболу стала команда Бостона. В 1908 году ей присвоили название «Boston Red Sox» («Красные носки»).

1903. В городской полиции появился патрульный автомобиль с паровым двигателем. Автомобиль отличался неплохой скоростью, но требовал несколько минут для разогрева котла.

1903. Открылся Джордан-холл (Jordan Hall) – главный концертный зал консерватории Новой Англии.

1903. Массачусетс первым из штатов начал выдавать номерные знаки для машин и водительские удостоверения. Экзамен на вождение автомобиля введут через двадцать лет.

1908. Итальянский иммигрант Джузеппе Парциале открыл в районе Норт Энд первую в городе пиццерию.

1909. Музей изящных искусств (MFA) переехал в новое здание в районе Фэнвей. До 1966 года вход в музей был бесплатным.

Рапсодия для саксофона

Элиза Холл (Hall, 1853–1924), в девичестве Элизабет Бойе, происходила из весьма известного в Массачусетсе семейства Кулиджей. Один из ее дальних родственников даже стал президентом США. Впрочем, как известно, деньги и положение в обществе не составляют рецепт счастья. Элиза была замужем за известным нью-йоркским хирургом, профессором Ричардом Джоном Холлом. Крепким здоровьем супруги не отличались, поэтому во второй половине жизни решили уехать подальше от долгих промозглых зим Восточного побережья.

Санта-Барбара в конце XIX столетия была далека от своей нынешней славы – небольшая деревушка в калифорнийской глуши. После перенесенной инфекционной болезни Элиза стала терять слух. Доктор Холл порекомендовал жене выучиться игре на каком-нибудь духовом инструменте – для профилактики тугоухости. Единственным из духовых инструментов в Санта-Барбаре оказался саксофон, на котором упражнялся на досуге местный рабочий. Сияющий медью инструмент выглядел диковинкой: саксофон изобрели не так давно, и он был, скорее, предметом насмешек профессиональных музыкантов. Тем не менее, богатая дама с энтузиазмом брала уроки у саксофониста-любителя, делая успехи не только в «продувании ушей».

В 1897 году Ричард Холл скончался, и вдова решила вернуться в родные пенаты. Любительница музыки, она организовала и финансировала камерный Оркестровый клуб (Orchestral Club of Boston), самолично составляя программы его выступлений. Вскоре миссис Холл нашла единомышленника: Жорж Лонжи, выпускник Парижской консерватории, который в 1898 году стал первым гобоистом Бостонского симфонического оркестра.

Элиза Холл

Совместное детище Лонжи и Элизы Холл вызвало немало пересудов в свете. Вкусы местной элиты определял Бостонский симфонический оркестр, который в ту пору именовался «форпостом немецкой музыкальной культуры». Не случайно, одна из версий появления исторического прозвища «бостонских браминов» связана с их стойкой приверженностью к творчеству Брамса. Оркестр состоял из немецких и австрийских музыкантов, на репетициях английским языком не пользовались. По словам дирижера оркестра венца Вильгельма Герике, сам Рихард Штраус говорил, что «хотел бы иметь такой оркестр в Европе, чтобы исполнять с ним все симфонии Бетховена».

Оркестровый клуб во главе с Элизой Холл и дирижером Лонжи пропагандировал творчество современных французских композиторов – Дебюсси, Сен-Санса, Равеля. Консервативные «брамины» к подобной музыке оказались не готовы. В довершение ко всему миссис Холл играла в своем оркестре на саксофоне, что было открытым вызовом приличиям. «Женскими» инструментами в те времена оставались фортепиано и арфа, а саксофон считался вульгарной «экзотической трубой».

В 1901 году Элиза Холл приехала в Париж с рекомендательными письмами Жоржа Лонжи. Американка хотела заказать пьесы для саксофона известным композиторам. Первым в ее списке стоял Клод Дебюсси, достигший во Франции известности, сродни скандальной славе Моне и Ренуара. «Он обнаруживает чрезмерное чувство музыкального колорита, которое временами заставляет его забывать о четкости рисунка и формы. Он должен особо остерегаться расплывчатого импрессионизма, столь опасного врага правды в произведениях искусства», – пенял Дебюсси маститый столичный музыковед.

Клод Дебюсси

Композитор не жаловал иностранных меценаток. Еще во время учебы в консерватории молодой парижанин нанялся в качестве учителя музыки для детей к миллионерше из России Надежде Филаретовне фон Мекк (меценатке и покровительнице П. И. Чайковского). Дебюсси работал в этой семье три года подряд. Когда он обратился к мадам фон Мекк за разрешением жениться на ее старшей дочери и наследнице Соне, госпожа фон Мекк указала «французику» на дверь.

Свидетельств разговора Дебюсси с Элизой Холл не сохранилось. Сумма предложенного гонорара хранилась в тайне, но, вероятно, была столь значительной, что всегда отягощенный долгами композитор не устоял. Саксофон, который Дебюсси считал «смешным» инструментом, был всего лишь эпизодической добавкой к оркестровкам и не играл самостоятельной роли. Клод Дебюсси то приступал к работе, то бросал ее. К тому же он переживал очередной бурный роман с замужней женщиной, мадам Бардак, из-за чего его собственная супруга даже пыталась покончить с собой.

Президент бостонского Оркестрового клуба продолжала расширять репертуар за счет пьес для саксофона, заказанных другим французским композиторам. В общей сложности энергичная Элиза Холл заказала не менее двадцати произведений, авторами которых были Флоран Шмитт, Андре Капле, Поль Жильсон. В начале лета 1903 года американка снова приехала в Париж. Дебюсси жаловался в частном письме, что «саксофонная женщина» появилась перед ним, «как статуя командора пред бедным Дон Жуаном». В письме композитору Анре Мессаже он признавался, что рапсодию для саксофона сочинял с невероятным трудом, так как не знал «повадок» этого инструмента. «А если учесть, что эта рапсодия была заказана, оплачена и съедена больше года тому назад, – писал Дебюсси, – то получается, что я в какой-то степени попал в зависимость».

Консерватория Новой Англии

В мае 1904 года Элиза Холл представляла в парижском «Театр Нуво» созданные по ее заказу Венсаном д'Энди «Хоральные вариации». Дебюсси посетил концерт и пришел в неописуемый ужас: для него безвкусицей было ярко-розовое вечернее платье немолодой исполнительницы, сам «нескладный» инструмент и манера исполнения. Биографы композитора деликатно опускают отдельные выражения на этот счет из личной переписки Дебюсси.

Впрочем, история была далека от завершения. Бостонская меценатка умела настоять на своем. Маэстро Дебюсси, никогда не отличавшемуся дипломатическими манерами, оставалось только изощряться в злословии в отношении «настырной до невозможности» американки, «старой моли, расфуфыренной как зонтик».

В 1909 году известный французский композитор и педагог Анри Вуллет написал по заказу Элизы Холл симфоническую поэму для саксофона с оркестром «Сибирь». Согласно авторскому комментарию, она представляла идущих под конвоем по этапу ссыльных с их «воспоминаниями о прежней радостной жизни в Санкт-Петербурге». Вполне возможно, что нечто подобное ощущал и Дебюсси, работая над постылым заказом. Он признался: «В концовке я добавил саксофону шепчущую меланхолическую ноту».

В 1911 году композитор наконец прислал в Бостон начальный вариант «Рапсодии для саксофона». На партитуре красовалось посвящение: «Elisa Hall, presidente de l'Orchestral Club de Boston». Но сразу же после этого Дебюсси вновь забросил работу, переключившись на другие произведения. С той же легкостью музыкант оставил тогда свою вторую жену, которая с тех пор носила пулю в груди после неудачной попытки застрелиться.

Концовка этой истории и грустная, и светлая одновременно. Клод Дебюсси, несмотря на все усилия мадам Холл, так и не окончил рапсодию. После смерти композитора в 1918 году, она была завершена и оркестрована его коллегой и другом Ж. Роже-Дюкассом. Премьера состоялась в парижском Национальном музыкальном обществе 14 мая 1919 года. Сыграть или просто услышать это произведение сама миссис Холл уже не могла, ибо к тому времени почти полностью потеряла слух.

Жорж Лонжи, верный друг Элизы Холл, вместе со своей дочерью-пианисткой Рене организовал в 1915 году в Бостоне Школу музыки Лонжи, в которой преподавал на протяжении десятилетия. Его детище в течение ста лет было одним из самых престижных музыкальных учебных заведений Новой Англии. Когда Жорж Лонжи ушел на покой, его преданная меценатка подарила маэстро небольшую усадьбу на юге Франции.

Партитура Клода Дебюсси и переписка с Элизой Холл хранятся в Бостоне в Консерватории Новой Англии. «Рапсодия для альтового саксофона с оркестром» – таково полное название произведения – сегодня признана образцом жанра и охотно исполняется виртуозами классического саксофона в самых разных интерпретациях.

Городские хроники

1911, 4 июля. Самый жаркий день в бостонской истории. Температура достигла 104 градусов по Фаренгейту (40 градусов по Цельсию).

1912. Опубликована автобиография Мэри Энтин «Земля обетованная», ставшая первым на английском языке бестселлером, созданным эмигрантом из России. Энтин рассказывала о своем детстве в Полоцке и о вхождении в новую бостонскую культуру.

1913. Открылся городской зоопарк (Franklin Park Zoo).

1913. Открылся Детский музей (Children's Museum).

1913. При прокладке метро на улице Бойлстон рабочие обнаружили на десятиметровой глубине многочисленные деревянные сваи и запруды для ловли рыбы. Возраст археологической находки был определен в 2500 лет, что сделало это индейское сооружение древнейшей постройкой в Массачусетсе.

1915. Возведен первый в городе небоскреб. Башня здания таможни (Custom House) достигла высоты 150 метров.

1917. Бостонский симфонический оркестр осуществил свою первую звукозапись. Фонограмма содержала финальную часть Четвертой симфонии Чайковского.

Великий Понци

Основная причина мирского зла заключается в том, что Бог создал недостаточно денег

Г. Гейне

Среди множества историй, которыми так богат итальянский район Бостона Норт Энд (North End), не последнее место занимает жизнеописание самого успешного мошенника за всю историю города. Как известно, Остап Бендер знал четыреста сравнительно честных способов отъема денег у граждан. Его американский коллега использовал меньший набор средств, но достиг гораздо больших высот. Он вошел в историю как изобретатель всемирно известных финансовых пирамид.

Карло Пьетро Джованни Гильермо Тебальдо Понци (Ponzi) родился в Италии в 1877 году в добропорядочной семье. Однако уже в годы учебы в университете он испытывал сильное желание иметь много денег без особого труда. Деятельность молодого Понци вполне можно охарактеризовать словами Остапа Бендера, обращенными к одному из детей лейтенанта Шмидта: «О профессии не спрашиваю, но догадываюсь. Вероятно, что-нибудь интеллектуальное. Судимостей за этот год много?»

Когда в 1903 году молодой эмигрант сошел на берег Нового Света, у него в кармане лежало два с половиной доллара. Но, как вспоминал впоследствии сам Карло Понци, мечта о миллионе никогда не покидала его. Путь «итальянского комбинатора» поначалу лежал в Канаду, где его бурная деятельность вскоре привела к банкротству одну из монреальских финансовых фирм. В 1909 году Понци был осужден за мошенничество на три года, но выпущен через двенадцать месяцев за хорошее поведение. Уже через десять дней досрочно освобожденный нарушил закон, попавшись на перевозке через американскую границу нелегальных иммигрантов. Понци пришлось провести еще два года в тюрьме Атланты. Мечта о миллионе по-прежнему оставалась далека от осуществления.

В 1914 году Понци переселился в Бостон. Здесь, познакомившись в трамвае с дочерью бакалейщика красавицей Розой, он незамедлительно женился и получил в приданое небольшую лавку. Однако бакалейная торговля под руководством Понци приносила одни убытки. Чтобы сводить концы с концами, незадачливый итальянец нанялся на рядовую должность в компанию оптовой торговли Пула. Но и здесь дела не заладились из-за плохих отношений с сотрудниками. Тогда Понци задумал издавать международный коммерческий журнал, однако бостонский банк «Ганновер Траст» отказал ему в кредите. В глазах многих, кто знал его, Чарльз Понци выглядел заурядным неудачником.

И все же страстное желание разбогатеть без праведных трудов не позволяло опускать руки. Надо было только нащупать удачу. Работая в компании Пула, Чарльз Понци однажды обратил внимание на купоны Международного почтового союза. В качестве эквивалента почтовой марки такой купон стоил на несколько центов дешевле в европейских странах, где был высокий уровень инфляции после Первой мировой войны. Покупая купоны в Германии или Италии и перепродавая их в США, можно было получать некую прибыль. Однако Понци не интересовали мелкие спекулятивные операции. Ему, как и всем другим «великим комбинаторам», нужен был миллион. И по возможности сразу, а не частями…

Юлий Цезарь стал во главе Рима в сорок девять лет. Леонардо да Винчи создал Джоконду в пятьдесят один год. Гарибальди добился своих самых громких военных побед в возрасте пятидесяти трех лет. Чарльз Понци приобрел титул «великого итальянца» к сорока двум годам.

Вначале по Бостону разнеслись невероятные слухи, что в небольшой конторе в Норт Энд выдают ваучер, гарантирующий пятидесятипроцентную надбавку к вложенной сумме через девяносто дней. Интересующимся туманно объясняли что-то о конвертируемости марки (почтового купона). Впрочем, приходивших в контору Понци мало волновали тонкие финансовые механизмы. Клиентов влекла туда жажда быстрого умножения капитала.

Чарльз Понци

По своему устройству предприятие Понци мало чем отличалось от конторы «Рога и копыта» или от пресловутых товариществ с ограниченной ответственностью, выраставших как грибы на постсоветском пространстве. Однако деньги по вкладам выплачивались регулярно, что приносило Понци все новую известность и новых клиентов. Когда слава Чарльза Понци вышла за пределы итальянской общины, им заинтересовались бостонские журналисты. Газетные заголовки восторгались: «Кудесник почтовой марки», «Финансовый гений из Норт Энд» – более удачной рекламы для своего предприятия не мог бы желать и сам «великий комбинатор».

Лучшим из авантюристов становится тот, кто тонко чувствует человеческую природу. Понци играл без промаха. Наращивая успех, «бостонский волшебник» сократил срок выплаты по ваучерам до сорока пяти дней. Таким образом, любой вложенный капитал удваивался всего через три месяца. Финансовая Америка не знала ничего подобного. К Понци поспешили самые завзятые скептики.

Лишь узкие специалисты понимали, что разговоры о разнице в курсе почтовых купонов – чистый блеф. Ничтожный процент прибыли с купонов не мог служить источником сказочных пятидесятипроцентных надбавок. «План Понци», ставший впоследствии в Америке нарицательным названием, был прост, как все великое. Дивиденды старым вкладчикам выплачивались за счет вложений новых искателей барышей. Между тем международные почтовые купоны были вне пределов юрисдикции американских служб, что позволило Понци некоторое время успешно развивать свою финансовую пирамиду.

«Компания конвертируемых ценных бумаг» (Securities Exchange Company) переехала в новый офис в деловом центре Бостона. В рекламе уже не было нужды. Но даже сам Понци не ожидал богатства такого размера, внезапно пришедшего к нему. Офис компании был в буквальном смысле завален деньгами. Сотрудники Понци, в основном родственники жены, не успевали считать банкноты. Сам организатор пирамиды вспоминал впоследствии, что, подъезжая к офису в роскошном кремовом лимузине с шофером, он неизменно видел огромную очередь жаждущих вложить деньги в его предприятие.

Чарльз Понци переселился в великолепный особняк в районе миллионеров, где его досуг скрашивали коллекция лучших итальянских вин и собрание декоративно-прикладного искусства. Гардероб «великого комбинатора» состоял из двухсот костюмов от лучших портных, сотни пар обуви и четырех дюжин прогулочных тросточек с золотыми набалдашниками. Уделяя большое внимание внешнему виду, он ежедневно менял алмазные булавки и заказал себе сигаретный мундштук, инкрустированный бриллиантами.

Сколько зарабатывал на гребне своего успеха «Великий Понци», остается загадкой и по сей день. Предполагается, что его ежедневная прибыль составляла около двухсот тысяч долларов, что по тем временам выглядело беспримерным даже на фоне американских миллионеров. Чарльз Понци открыл филиалы компании не только в Массачусетсе, но и по всей Новой Англии, в Нью-Йорке и Нью-Джерси. Однако подлинный триумф не может быть полным без сведения счетов с недругами: в 1919 году Понци выкупил торговую компанию Пула – лишь для того, чтобы уволить всех своих бывших коллег. Затем он явился в «Ганновер Траст» с двумя чемоданами, в которых лежало несколько миллионов долларов и купил контрольный пакет акций банка, когда-то отказавшего ему в жалком кредите. Теперь уже никто не считал Чарльза Понци неудачником.

Лето 1920 года в Бостоне выдалось жарким. Число желающих разбогатеть на «марочном бизнесе» достигло нескольких десятков тысяч. Денежная река превращалась в могучий поток. Но федеральные власти, давно подозревавшие неладное, объявили о начале проверки деятельности «финансового гения». Чарльз Понци встретил надвигающийся кризис с невозмутимым спокойствием. Он даже заявил, что лично отнесет городским властям всю свою бухгалтерскую отчетность.

Башня бостонской таможни

На подступах к бостонской мэрии его встречала толпа почитателей. «Ты самый великий из итальянцев!» – раздался крик из толпы. Понци, не лишенный чувства юмора, ответил, что до него уже были Колумб, открывший Америку, и изобретатель радио Маркони. «Но ты, великий Понци, – выдохнула толпа, – открыл для нас деньги!»

В бухгалтерии «великого комбинатора» не могли разобраться даже самые опытные федеральные аудиторы. Газеты стали сообщать, что власти подозревают его в мошенничестве. Самые бдительные из вкладчиков ринулись забирать свои деньги. В конторе Понци им не только исправно возвращали капиталы с положенными процентами, но и угощали кофе и сэндвичами. Чарльз Понци по-прежнему внушал доверие обывателям. Более того – он заявил, что начинает новое предприятие с начальным капиталом в сто миллионов долларов, что превратит Бостон в крупнейший экспортно-импортный центр в мире. Федеральный аудитор Эдвин Прайд позволил себе усомниться в возможности сбора такой суммы. В ответ Понци предложил Прайду стать главным бухгалтером в его предприятии.

«Великий Понци» был весьма огорчен газетными спекуляциями в отношении его честного имени. В одном из интервью он сообщил, что принадлежит к аристократическому итальянскому роду. На замечание корреспондента о слухах, что Понци – агент большевиков, «великий комбинатор» ответил с присущей ему иронией: «Вовсе нет. Неужто похож?»

Мыльный пузырь лопнул в августе 1920 года, когда газеты сообщили об аресте Чарльза Понци. К тому времени корреспонденты «Бостон Глоб» раскопали материалы об уголовном прошлом «итальянского волшебника». Разъяренным вкладчикам компания Понци успела выплатить около пятнадцати миллионов долларов (уже без процентной надбавки), после чего в офисе закончилась наличность. Хватило, естественно, далеко не всем. Интересно, что при обыске нашлось лишь несколько почтовых купонов, использовавшихся как образцы для наивных клиентов.

В ходе следствия всплывали все новые пикантные подробности. Так, три четверти личного состава бостонской полиции оказались вкладчиками великого афериста. Банк «Ганновер Траст» объявил себя банкротом.

Понци держался на процессе с присущим ему обаянием. Все его имущество было конфисковано, жене пришлось продать бриллианты и переехать в дешевую квартиру. Однако обвиняемый заявил из тюрьмы, что сможет восстановить убытки, если вкладчики дадут ему отсрочку в два месяца. Уже в тюрьме Чарльз Понци получил пять тысяч долларов от полных надежд инвесторов.

Согласившись в конце концов на сделку с правосудием и признав себя виновным, «великий комбинатор» получил тюремный срок в четыре года. Корреспондентам, присутствовавшим на процессе, он передал записку со знаменитым изречением древних «Sic transit gloria mundi» («Так проходит мирская слава»). Однако те, кто думал, что в истории Понци можно, наконец, поставить точку, ошиблись и на этот раз.

В те годы, когда Остап Бендер занимался поисками подпольных миллионеров в Арбатове, Чарльз Понци, вышедший на свободу досрочно, отыскал свою золотую жилу во Флориде. Его изобретательный ум создал новую комбинацию под названием «Роза Мария Тракт» (по имени жены). Так назывались участки земли, которыми он собирался торговать. В основе земельной спекуляции лежала проверенная знаменитая пирамида. Покупателям были обещаны баснословные барыши в течение двух лет. Однако Понци успел заработать всего лишь семь тысяч долларов, после чего был арестован местными властями. Многие из предлагавшихся к продаже земельных участков оказались… флоридским болотом.

Понци, у которого еще не закончился прежний срок, обратился к президенту США Кулиджу с прошением о помиловании. Но вряд ли можно было рассчитывать на снисхождение Кельвина Кулиджа, бывшего губернатором Массачусетса в годы аферы с почтовыми купонами. И Чарльз Понци отправился отбывать длительное тюремное заключение, по окончании которого в 1934 году был депортирован в Италию. Но еще долго полиция по всей Америке периодически арестовывала иммигрантов, внешне походивших на Понци.

Включив в дело связи своих римских родственников, специалист по финансам Понци получил крупный пост в итальянском правительственном аппарате. Более того, сам Бенито Муссолини, наслышанный о деловых способностях синьора Понци, неоднократно прибегал к его советам. Вскоре, однако, в министерстве финансов обнаружили исчезновение больших денежных сумм, уплывших за границу. Не дожидаясь привычной развязки, Карло Понци переселился в город мечты всех «великих комбинаторов», Рио-де-Жанейро. Злопыхатели в Италии острили, что такого финансового удара режим Муссолини не перенес.

В Бразилии постаревший аферист, потрепанный в финансовых битвах с перерывами на тюремные отсидки, жил значительно скромнее. Поговаривали, правда, что он предложил многомиллионную сделку Советскому Союзу: операции с золотом на международных рынках – но СССР не клюнул на заманчивое предложение.

О последних годах жизни Понци сохранились лишь отрывочные сведения. Достоверно известно одно: «бостонский волшебник» провел свои последние дни в больнице на окраине Рио-де-Жанейро, ослепший и частично парализованный. После смерти Понци в 1949 году на его банковском счету оказалось всего семьдесят пять долларов, которых едва хватило на похороны. Судьба похищенных у Муссолини денег неизвестна до сих пор.

И все же рано подводить черту под жизнеописанием великого мошенника. Финансовые пирамиды по-прежнему живут и плодятся по всему свету. Пока существуют золотые прииски человеческой жадности и финансовой наивности, бессмертный дух Чарльза Понци будет пребывать с нами.

Городские хроники

1919. Великий паточный потоп (Great Molasses Flood). В районе Норт Энд из-за аномально теплой погоды 15 января взорвался переполненный гигантский резервуар с патокой. Пятиметровая волна вязкой субстанции прокатилась по улицам района, неся гибель и разрушения. «Сладкая смерть» застигла 21 человека и ранила 150.

1921. На службу в бостонскую полицию впервые приняли шесть женщин.

1923. Открылся Бостонский аэропорт. Первые годы летные службы находились в ведении американской армии. В 1941 году городской аэропорт получил имя генерала Э. Логана.

1923. Мэр Бостона Джеймс Керли запретил гастроли Айседоры Дункан. Танцовщица выступала в «слишком откровенной» тунике, а в финале с мужем Сергеем Есениным пела «Интернационал».

1924. Дирижер Сергей Кусевицкий возглавил Бостонский симфонический оркестр.

1924. Городская пожарная команда торжественно проводила на пенсию свою последнюю лошадь.

Одураченный мир

Весной 1924 года бостонский Музей изящных искусств совершил самую дорогую в своей истории покупку. За сто тысяч долларов в Италии был приобретен мраморный саркофаг работы неизвестного скульптора XV века. Позднее к надгробию присоединились два мраморных ангела эпохи раннего Возрождения. Американский журнал «Новости искусства» поместил снимки ангелов во всю страницу. Специалисты сходились во мнении, что это действительно великолепные приобретения.

В старинном итальянском городе Кремона жил гениальный скульптор. Подлинного имени камнереза никто не знал, однако его работы украшали крупнейшие коллекции мира. Еще в средние века слово «кремонец» было в Италии синонимом искусного мастера. Город славился каменщиками, скульпторами, изготовителями музыкальных инструментов. Мировая известность Кремоны навеки связана с именами Амати, Гварнери, Страдивари. Казалось, сам воздух этого города рождал таланты. Одним из таких самородков был скульптор Альчео Доссена.

Он родился 8 октября 1878 года в семье мастеров декоративно-прикладного искусства. Атмосфера старой Кремоны оказала благотворное влияние на мальчика: уже в шесть лет Альчео блестяще рисовал. В юности он создал скрипку, не уступавшую по звучанию творениям великих мастеров. Но всепоглощающей страстью одаренного итальянца была старая скульптура. Поначалу он реставрировал кремонские храмы, затем стал выполнять заказы по восстановлению мраморных скульптур и архитектурных деталей в Ферраре, Парме, Милане и Болонье. Эта работа требовала от специалиста не только виртуозного владения резцом, но и полного вживания в стиль и технику старых мастеров. На шлифовку таланта ушли почти три десятилетия его жизни.

Все изменилось в судьбе скульптора в канун Рождества 1916 года. Призванный на военную службу (шла Первая мировая война), Альчео Доссена находился в увольнительной в Риме. Пытаясь отвлечься от безрадостной солдатской службы и заработать на стаканчик вина, он тайком делал на заказ небольшие работы из дерева и камня. В тот декабрьский вечер Доссена оказался в антикварном магазине Альфредо Фазоли.

Солдат достал из-под шинели небольшой, завернутый в газету барельеф. Перед антикваром предстала тонкая работа в камне – Мадонна с младенцем. Принесший сказал, что делает иногда подобные вещи на продажу. Однако Фазоли был видавшим виды торговцем. Конечно, солдат врет: Мадонна, несомненно, старинная вещь и, вероятно, украдена им из какой-то церкви. Не подавая виду, Фазоли начал торг, сбив цену до ста лир. В тот рождественский вечер Альчео Доссена был счастлив – у него появились хоть какие-то деньги.

Фазоли вновь и вновь рассматривал купленную антикварную вещь. Мадонна была совершенна. Но опытный глаз искушенного оценщика постепенно подметил что-то неуловимое, вызвавшее подозрения. Если это фальшивка, то несомненно гениальная. Значит, солдат не лгал, когда говорил, что это его работа. Перед сообразительным торговцем открылись заманчивые перспективы.

Фазоли разыскал солдата и заказал ему несколько работ под старину. Доссена охотно согласился. Работая реставратором, он умел «состарить» любой материал. Впервые за долгое время у него появилась постоянная работа. Однако ни Доссена, ни Фазоли тогда еще не предполагали, что их предприятие может приносить миллионные прибыли.

Альчео Доссена начал с небольших работ, которые продавались с необыкновенной легкостью. Подлинность «антиквариата» ни у кого не вызывала сомнений. К этому времени закончилась война, и Доссена перебрался в Рим, где Фазоли снял для него мастерскую. С годами техническое мастерство скульптора достигло совершенства. Доссена работал с самыми разными материалами – мрамором, бронзой, деревом и терракотой. Прожженный делец Фазоли продавал его произведения через сеть подставных лиц, и, таким образом, источник фальшивок долгое время оставался неизвестным.

Вход в бостонский Музей изящных искусств

До сих пор в этой истории многое неясно. Остается, например, загадкой, как Доссена смог обмануть искушенных экспертов искусства, создавая многовековую патину на современных изделиях. Много лет спустя Альчео Доссена рассказал, что ему удавалось «состарить» мрамор с помощью специально приготовленного им кислотного раствора. Для этой цели скульптура погружалась в ванну не менее сорока раз. Состав раствора так никогда и не был установлен.

Как правило, мастера подделок могут виртуозно копировать манеру одного великого художника. Доссена же был способен перевоплощаться, проникая в стиль и технику самых разных мастеров. Он никогда не копировал шедевры, а создавал новые произведения, навеянные творчеством старых итальянских мастеров.

Одна громкая история связана с работой, авторство которой долго приписывали Симоне Мартини. Один из наиболее тонких художников XIV века, Мартини прославился своими фресковыми росписями в храмах Неаполя и Сиены. Его великий современник Петрарка посвятил живописцу несколько сонетов. Доссена, изучив «Благовещение» Мартини, создал свою «Мадонну» в дереве. Работа вызвала сенсацию в научном мире: никогда доселе не были известны скульптурные работы итальянского художника, но это был несомненный и неподражаемый стиль знаменитого проторенессансного мастера. Профессора искусства внесли коррективы в свои лекции. «Мадонна» была немедленно приобретена для коллекции Фрика в Нью-Йорке. Еще один мраморный «Мартини» был продан в Америку за баснословную по тем временам цену в двести двадцать пять тысяч долларов.

Фрагмент саркофага Савелли

Художественный мир терялся в догадках: на итальянском рынке появилось большое количество великолепных работ и – без сомнения – оригиналов. Скорее всего, инкогнито распродавалась уникальная частная коллекция. Наиболее осведомленные даже называли возможный источник – Ватикан. Где же еще могли быть не учтенные в каталогах произведения искусства такого уровня? Между тем Альчео Доссена продолжал трудиться в небольшой мастерской в Риме, получая от Фазоли за свои творения весьма умеренную плату.

Бостонский Музей изящных искусств мог по праву гордиться новым приобретением. Саркофаг белого каррарского мрамора с фигурой навеки уснувшей женщины был в прекрасном состоянии. Лишь золотистая патина и несколько трещин на поверхности выдавали его почтенный возраст. Историки и эксперты установили, что надгробие принадлежало знатному семейству Савелли, игравшему видную роль в средневековой Италии. Двое из римских пап и семь кардиналов принадлежали к этому древнему роду. Фамильный замок Савелли и по сей день служит летней резиденцией понтифика.

Искусствоведы также определили, что авторство мраморного саркофага принадлежит флорентийскому скульптору XV века Мино да Фьезоле. Среди самых известных его работ – скульптура в Сикстинской капелле и в Гротах Ватикана. Любой музей мира почел бы за честь иметь в своей экспозиции творение знаменитого мастера эпохи раннего Возрождения.

Тем временем творчество Альчео Доссена достигло своего расцвета. Из под его резца выходили скульптуры, которыми восторгался мир, приписывая их авторство Николо Пизано, Донателло или Бернини. Он виртуозно имитировал стили античности, средних веков, Ренессанса. Музеи Лондона и Рима, Вены и Берлина соперничали из-за его работ. Нью-Йоркский Метрополитен-музей приобрел уникальную терракотовую скульптуру этрусского воина. Кливлендский музей искусств заплатил сто двадцать тысяч долларов за мраморную статую богини Афины. Впоследствии было подсчитано, что за работы «короля фальшивок» европейские и американские музеи выложили в общей сложности более трех миллионов долларов. В сегодняшнем денежном эквиваленте эту цифру нужно увеличить в тридцать раз!

Сам Альчео Доссена был на редкость непрактичным человеком. Лишь много лет спустя он осознал, что получал за свои работы сущие гроши. Так, за бостонский саркофаг Доссена заработал всего двадцать пять тысяч лир, что составило меньше чем полпроцента от прибыли Фазоли при продаже. Долгое время Альфредо Фазоли, приходя в мастерскую скульптора с новым заказом, жаловался, что «бизнес идет сейчас очень плохо». Бывали случаи, когда хитрый антиквар задерживал оплату за уже выполненную работу.

В 1927 году Альчео Доссена оказался в тяжелом финансовом положении. После долгой болезни умерла его жена Терезина; сам скульптор уже давно пристрастился к алкоголю и вел весьма неумеренный образ жизни. Долги накапливались, и Доссена попросил у Фазоли дополнительную сумму денег, чтобы оплатить похороны жены и покрыть счета. Алчный Альфредо Фазоли, в то время уже очень богатый человек, отказался оплатить долги скульптора. «Принеси мне новые работы, и я их куплю», – отрезал он.

Давно назревавший конфликт произошел. Мастер сделал несколько публичных заявлений, раскрыв авторство многочисленных «шедевров». Реакция художественного мира была единодушной: Доссена – мелкий жулик, ищущий дешевой популярности и приписывающий себе авторство самых разных по стилю и времени работ. Простой кремонский реставратор никак не мог создать такое количество уникальных произведений. В ответ Доссена продемонстрировал фотографии своих распроданных в разные музеи скульптур, а также раскрыл двери мастерской, заполненной множеством незавершенных работ. Самым сенсационным журналистским открытием стали ампутированные, но сохраненные автором конечности его «античных» скульптур.

Крупнейшие из музеев начали самостоятельное расследование аферы. Метрополитен-музей заручился поддержкой экспертов в области археологии: «Эрозия данных греческих работ является результатом естественных процессов, происходивших на протяжении двадцати четырех столетий».

Наибольшую полемику вызывала аутентичность изваяния богини Афины, купленной кливлендским музеем. Одни специалисты отмечали некоторые отличия Афины от «классической» античной скульптуры, другие – не менее авторитетные эксперты – считали, что древняя статуя создана, скорее всего, мастером провинциальной школы в одной из греческих колоний.

Бостонский саркофаг Савелли экспонировался в музее в течение трех лет. В 1928 году его перенесли в специально созданную галерею итальянского искусства XV века. Заканчивались последние приготовления к ее торжественному открытию, когда разразился скандал. 17 декабря 1929 года руководство музея получило секретное письмо от своего венского представителя, причастного к расследованию этого шумного дела в Риме. Уже на следующий день было созвано срочное совещание дирекции. В свое время, при покупке мраморного надгробия, музей получил заключения многих крупных европейских экспертов о подлинности экспоната. Однако теперь подозрительный саркофаг был отправлен на время дебатов в запасники бостонского музея.

Тем временем Альчео Доссена продолжал борьбу за признание своего места в мире искусства. Человек, сумевший одурачить профессиональных дилеров, экспертов, музейных кураторов, теперь был вынужден отбиваться от нападок: «Я никогда не копировал чьих-либо работ, а создавал свои произведения, которые сами специалисты называли «Вероккио», «Мартини» или «Донателло»».

Прошло несколько персональных выставок скульптора и даже состоялся аукцион его работ. Однако ожидаемой прибыли от распродажи Доссена не получил. И тогда он пригласил крупнейших экспертов заснять его за работой в мастерской. Мир нуждался в убедительных доказательствах правоты инициатора скандального разоблачения.

Автором фильма «Творящие руки» (1929) был директор берлинского Института культурных исследований Ганс Кюрлис. Позднее он вспоминал: «Мы были изумлены, увидев скульптора за работой. Без всякой спешки, но всего за несколько минут и без всяких предварительных набросков или моделей он создавал различные барельефы. Все происходило так быстро, что камера едва успевала за его движениями. С той же легкостью Доссена ваял архитектурные фрагменты. Когда он спросил, что ему следует создать, я заказал греческую богиню. Через полчаса мы обозревали античную скульптуру из глины около двух футов высотой. Улыбка играла на лице богини, которой греки поклонялись две с половиной тысячи лет назад. Мы наблюдали скульптора на протяжении нескольких дней. Позднее нам казалось, что мы были свидетелями переселения душ ренессансного мастера или античного скульптора».

В 1937 году, уже после смерти «короля фальшивок», новый директор бостонского Музея изящных искусств Джордж Эдгелл распорядился вернуть саркофаг Савелли из хранилища в экспозицию. Эдгелл, в прошлом профессор истории Гарвардского университета и специалист по раннему итальянскому Ренессансу, так обосновал свое решение: «Подделка это или нет, но надгробие слишком красиво, чтобы пылиться в подвале».

Одновременно была назначена новая экспертиза для проверки аутентичности саркофага. Ее провел Уильям Янг, глава исследовательской лаборатории бостонского музея, один самых крупных специалистов в своей области. Обычно датирование мрамора в ультрафиолетовом свете дает весьма точный результат: древний камень отличает темно-красное свечение, а современный выглядит ярко-фиолетовым. Однако выяснилось, что мрамор саркофага был пропитан воском, что сделало такое исследование невозможным. Результаты многочисленных микроскопических исследований частиц каррарского камня также оказались противоречивыми. В конечном итоге Янг пришел к выводу, что мраморное надгробие относится к флорентийской школе XV века, но позднее было умело реставрировано. Имя возможного автора уже не называлось. Саркофаг находился в экспозиции музея в Бостоне почти двадцать лет, привлекая тысячи любопытных.

История знает немало громких скандалов, связанных с подделками работ старых мастеров. В XVI веке художник и историк искусства Джорджо Вазари писал, что юный Микеланджело изготовил по заказу Лоренцо Медичи фальшивую «древнегреческую» скульптуру. «Спящий купидон» Микеланджело, якобы найденный при раскопках, впоследствии был продан римскому кардиналу.

В XX столетии Доссена мог соперничать лишь с одним мастером. В свое время Лувр заплатил астрономическую сумму за золотую тиару скифского вождя, якобы найденную при раскопках кургана под Керчью. Скифская корона была выставлена на всеобщее обозрение 1 апреля 1896 года. Лучшей первоапрельской шутки художественный мир еще не знал: очень скоро поползли слухи, что подлинным автором украшения является одесский ювелир Израиль Рухомовский. Лувр отбивался от нападок, утверждая, что слухи распространяют завистники, которым не досталась уникальная корона. Музей заручился поддержкой многих экспертов, в том числе главы золотой кладовой Эрмитажа фон Кизерицкого. Руководство Лувра заявило, что со времени Бенвенуто Челлини не было мастера-ювелира такого уровня. Тем временем одесский «Бенвенуто Челлини» успешно работал над заказами в мастерской на Успенской улице.

Творческие судьбы Доссена и Рухомовского во многом схожи. Обоим предстояло выдержать длительную борьбу за признание своего имени в художественном мире. В 1903 году Лувр, уступив давлению, пригласил Рухомовского предстать перед авторитетной комиссией в Париже. Надменные французские академики подвергли допросам одесского ювелира и пришли к выводу, что сия персона не обладает даже минимальными знаниями по археологии и древней истории. Тогда Израиль Рухомовский попросил принести ему пластину золота и на глазах у изумленной комиссии воспроизвел один из сложнейших фрагментов тиары.

Официальный мир искусства немедленно накладывал табу на имя любого «короля фальшивок». Рухомовский впоследствии даже выиграл золотую медаль на Парижском ювелирном салоне, равно как и Доссена победил в престижном конкурсе скульпторов в Италии. Однако обоих мастеров могло ждать только одно – полное забвение.

В 1955 году новый директор бостонского Музея изящных искусств Перри Ретбоун распорядился изъять «саркофаг Савелли» из экспозиции и снова отправить его в запасники музея. У Ретбоуна, в прошлом директора Сент-Луисского художественного музея, были личные счеты с «королем фальшивок». Когда-то музей Сент-Луиса купил терракотовую скульптуру богини Дианы в виде двадцати одного фрагмента. Усилиями реставраторов музея скульптура была почти полностью восстановлена. Ретбоун опубликовал статью, в которой заявил, что «статуя является одним из крупнейших открытий в области античного искусства, сделанных в XX веке». Он сравнивал сент-луисскую Диану со знаменитой терракотовой скульптурой этрусского воина в музее Метрополитен. Время показало, что такое сравнение было правомерным: автором обоих творений оказался Альчео Доссена.

В бостонском музее сегодня не очень любят рассказывать о саркофаге Савелли. Знаменитое мраморное надгробие до сих пор покоится в хранилище. Все попытки журналистов и исследователей получить какую-либо достоверную информацию об этой истории натыкаются на решительный отказ дирекции. Работы Доссена и по сей день остаются запретной темой для многих художественных музеев.

Альчео Доссена умер в 1937 году в нищете и такой безвестности, что ныне невозможно определить даже место его захоронения. В этом он повторил судьбу многих великих мастеров.

Городские хроники

1924. Создан первый в США взаимный инвестиционный фонд (Mutual Fund). Начальный объем капиталовложений фонда Massachusetts Investors Trust составлял 50 тысяч долларов.

1929. Хоккейная команда «Бостон Брюинз» («Boston Bruins») выиграла свой первый Кубок Стэнли. «Брюинз» возникли в 1924 году и стали первой американской профессиональной командой в истории Национальной хоккейной лиги.

1929. Оркестр «Бостон Попс» («Boston Pops») под управлением Артура Фидлера начал ежегодную традицию летних бесплатных концертов на бостонской Эспланаде. На берегу реки Чарльз была выстроена сцена, получившая прозвище «Ракушка».

1930. На углу улиц Стюарт и Тремонт установлен первый светофор.

1934. Открыт тоннель Самнера (Sumner Tunnel), первый в системе дорожных развязок под Бостонским заливом. Тоннель назвали в честь героя войны 1812 года генерала Уильяма Самнера.

1934. Три бостонских врача – Джордж Уипл, Джордж Мино и Уильям Мерфи – получили Нобелевскую премию по медицине за разработку методов лечения злокачественной анемии.

Когда бьют колокола

Каждое воскресенье над Гарвардским университетом слышится голос русских колоколов. На башне Лоуэлл-Хаус, самой высокой в Гарварде, установлен подбор из семнадцати колоколов – точная копия знаменитого звона московского Свято-Данилова монастыря.

Сказания о бедствиях – вражеских нашествиях, разорениях, моровых поветриях – часто заканчивались в русских летописях скорбными словами о том, что «не было позвонения ни в колокола, ни в била». Колокол на Руси – это не просто изделие из бронзы для извлечения звука – у каждого из них история сродни человеческой. Иногда за «бунтарский звон» их били плетью и вырывали языки, отправляли в ссылку и жгли в печи.

На рубеже прошлого и позапрошлого веков в Москве было несколько сот звонниц, в праздничные дни весь город наполнялся колокольным многоголосьем. Как утверждают очевидцы, одним из самых благозвучных в этом торжественном хоре был звон с колокольни Свято-Данилова монастыря.

Древнейшая обитель столицы, основанная князем московским Даниилом, младшим сыном Александра Невского, много раз переживала пожары и опустошения. Но чудовищный разгром, которому она подверглась в советское время, не шел ни в какое сравнение с нашествием польским или французским.

В июне 1930 года Данилов монастырь был закрыт, а все его имущество реквизировано. Была разрушена знаменитая колокольня XVIII века. Бесследно исчезли мощи святого князя Даниила и снесен погост, откуда лишь некоторые останки (в частности, Н. В. Гоголя и основателя Московской консерватории Н. Г. Рубинштейна) перенесли на иные кладбища. Большинство из монашеской братии осудили по сфабрикованному так называемому «Даниловскому делу» и расстреляли. В монастыре затем устроили спецприемник для детей из семей «врагов народа».

По всей стране, согласно секретной директиве властей, снимали церковные колокола для их последующей переплавки. Писатель Михаил Пришвин, оказавшийся свидетелем «избиения» знаменитого звона Троице-Сергиевой лавры, писал в дневнике: «…Сбрасывались величественнейшие в мире колокола годуновской эпохи – это было похоже на зрелище публичной казни».

Лишь по счастливому стечению обстоятельств не менее уникальные колокола «первого на Москве» Свято-Данилова монастыря большевикам казнить не удалось. В роли неожиданного спасителя выступил американец, профессор Томас Уиттемор, находившийся тогда в Москве.

Уроженец Массачусетса Томас Уиттемор был собирателем древностей и организатором археологических экспедиций по всему миру (Уиттемору принадлежит слава открытия мозаик Юстиниана в храме Св. Софии в Константинополе). Профессор много занимался гуманитарной деятельностью, в частности устраивал дела русских беженцев во время Первой мировой войны и после революции. Узнав о готовящейся акции в отношении даниловских колоколов, Томас Уиттемор решил спасти частицу русской истории. Но для осуществления такой трудоемкой операции, связанной с переправкой колоколов за океан, нужны были деньги и немалые.

Уиттемор нашел единомышленника в лице предпринимателя и филантропа Чарльза Ричарда Крейна (Crane). Последний был совладельцем крупнейшей в мире компании по производству сантехники (в частности, она поставляла оборудование в Петербург для Зимнего и Царскосельского дворцов). Большевистская власть, нуждавшаяся в валюте, охотно пошла на сделку; сразу же после закрытия монастыря заключается договор о продаже колоколов между мелким чиновником Наркомторга и магнатом Крейном. Такова оказалась горькая ирония истории: американский «король унитазов» спас русские святыни от гибели в плавильной печи. Из документов известно, что советское правительство продало уникальный даниловский звон… по цене медного лома.

Башня Лоуэлл-Хаус

Осенью 1930 г. Чарльз Крейн предложил подбор московских колоколов в дар Гарварду (с оплатой их установки). Президент Э. Л. Лоуэлл был в восторге: щедрый подарок придал бы университету первоначальный новоанглийский колорит, помог бы воссоздать особую атмосферу старейшего колледжа Америки (согласно документам, колокола использовались в Гарварде, начиная с XVII века). Но проблемы с реализацией проекта возникли буквально с первого дня.

Для поднятия колоколов на башню Лоуэлл-Хаус возвели деревянные леса высотой тридцать семь метров, способные выдержать вес самого большого колокола. Вопрос о том, применить ли бензиновый мотор или паровую машину для выполнения задачи был разрешен в пользу ручных лебедок, так как только ручная сила могла гарантировать подъем без рывков, от которых тяжелые бронзовые колокола могли бы оборваться.

В те дни в Кембридже появился необычного вида человек по имени Константин Сараджев, которого Советы по просьбе Уиттемора отпустили для помощи в завершении гарвардского проекта. Университетский профессор латыни М. Хэммонд вспоминал о первой встрече с русским: «В офис секретаря президента Лоуэлла прибыла странная персона, претендовавшая на то, что является звонарем. Сараджева спросили, где его багаж. Он ответил: «Где колокола?» Он, очевидно, прибыл из России просто в одежде, которая была на нем. Более того, Сараджев был предупрежден советским правительством не иметь никаких дел с белоэмигрантами из России, и он имел такое чувство, что семья его осталась в качестве заложников».

Константин Сараджев – фигура полулегендарная. По немногим сохранившимся воспоминаниям, его отец был известным специалистом в области колоколоведения, а мать происходила из семьи звонаря. Рассеянного нрава, с искаженным контузией и частыми эпилептическими припадками лицом, с сильно затрудненной речью, Сараджев не всегда был понятен окружающим, которые так и не сумели оценить его талант. Из полувекового забвения его вывела Анастасия Цветаева в 1977 году, написав документальную повесть «Сказ о звонаре московском».

Не получивший никакого музыкального образования, Константин Сараджев обладал сверхъестественным слухом и различал по тону каждый из четырех тысяч колоколов в Москве. Более того: музыканты с абсолютным слухом различают в колокольном звуке три основных тона – Сараджев слышал более восемнадцати, а в октаве, по его словам, четко различал одну тысячу семьсот один тон. Теперь звонарю предстояло на американском берегу вернуть к жизни благовест даниловской обители.

Гарвардские колокола

Монастырский ансамбль составляли восемнадцать колоколов, которые Сараджев разделил на три группы. В первую вошли три больших колокола, создававшие один аккорд. Самый крупный из них звался «Благовестник» и весил 722 пуда (почти 12 тонн). Он был отлит из старого трехсотпудового с добавлением высококачественной меди в 1890 году московским литейщиком Ксенофонтом Веревкиным. Этот известный мастер отливал в те же годы главные колокола для храма Христа Спасителя в Москве.

«Благовестник» отличался гармоничным сочетанием ярких высоких обертонов с бархатистыми низкими – редким достоинством колоколов столь большого веса. Диаметром же колокол был около трех метров, поэтому сначала его даже не решались водрузить на старую даниловскую звонницу. Первые семнадцать лет после отливки он провисел на специально устроенной деревянной колокольне недалеко от монастырских Святых Врат.

Два других больших колокола – «Полиелейный» и «Будничный» – весили соответственно 6 и 2,3 тонны. Последний (в него звонили по будням) был самым старым в подборе тяжелых колоколов и находился в обители с XVIII века.

Ознакомившись с колоколами, Сараджев заявил: «Один из них не принадлежит к комплекту», чем вызвал недоумение гарвардской администрации. Звонарь забраковал один из больших колоколов, «Постовой», весом более двух тонн, как не подходящий по тону. Его голос отличался всего на четверть тона от другого, подобного ему колокола, создавая слышный только Сараджеву диссонанс. Выяснилось, что «Постовой» колокол, хоть и принадлежал Данилову монастырю, но находился не на главной звоннице и использовался самостоятельно в дни Великого поста. В Гарварде его также решили разместить отдельно – в башне факультета экономики на другом берегу реки Чарльз.

Следующим в даниловском ансамбле был ряд из десяти подзвонных колоколов среднего размера. Первые два из них были самыми старыми в подборе. Отлитые в 1682 году, они являлись именным вкладом в московскую обитель царя Федора Алексеевича. Свидетельством тому служат надписи церковно-славянской вязью: «лета 7190 вылит сей колокол Великаго Государя Царя и Великаго Князя Феодора Алексеевича, всея Великия и Малыя России Самодержца, пожаловал сей колокол Великий Государь в Дом Святых отец Седьми Соборов и Благовернаго Князя Даниила при игумене Тимофее с братиею».

Оба «царских» колокола (весом 1065 и 530 кг) были изготовлены на Пушечном дворе Федором Моториным, лучшим на Руси литейщиком. После большевистских «избиений» сохранилось лишь несколько произведений Моторина (в том числе на колокольне Ивана Великого в Кремле).

Все вместе подзвонные колокола представляли собой хроматическую последовательность тонов, позволявшую выводить сложные мелодии церковных песнопений. По словам Сараджева, в Даниловом монастыре исполнялись сорок три звона. Подзвонные и малые зазвонные колокола хорошо гармонировали с основными обертонами и тембром «Большого» колокола. В этом смысле весь набор, создававшийся на протяжении двухсот лет, был вершиной мастерства русских литейщиков.

Тем временем у Константина Сараджева начались неприятности. Человек странный и эксцентричный, не говоривший по-английски, без формального музыкального образования, он не вызывал доверия у гарвардского президента Лоуэлла и его окружения. Вероятно, он казался неким диковатым «русским шаманом».

Лоуэлл-Хаус

Полное непонимание вызывала традиционно русская техника управления колокольными языками, предложенная Сараджевым. Высоколобые гарвардцы не могли понять, почему он не хотел играть на колоколах модернизированным методом: с помощью управляемых кнопками электрических ударников, из теплого помещения этажом ниже. Ответ Сараджева, что звонарь должен «чувствовать» колокола, находясь среди них на открытой колокольне при любой погоде, вызывал только недоумение. Не могли они понять также, почему русский мастер требует, чтобы языки оттягивались цепями, а не новейшими по тому времени аэропланными тросами.

Самые серьезные возражения вызвал применяемый Сараджевым метод настройки звучания. Чтобы подстроить к тону «Благовестника» меньшие колокола, он подпиливал, надрезал или подрубал зубилом их внутреннюю поверхность. Такой способ был распространен на Руси, где колокола исстари дарились поодиночке и затем подстраивались на месте. Но беспрерывное постукивание и вызванивание большого и подтачиваемых колоколов стали вызывать резкие возражения соседей-студентов, потерявших сон и покой. А когда президент Лоуэлл проведал, как действует звонарь, то неожиданно нагрянул к нему вместе с директором музыкального факультета Дэвидсоном. Застав Сараджева его занятием, Лоуэлл категорически запретил русскому «портить» старинные колокола.

Эти неприятности и жестокая простуда в придачу (в ноябрьские холода Сараджев ходил по Кембриджу в своей легкой одежде), оказались большими трудностями, чем могла вынести его нервная натура. С ним случился один эпилептический припадок, затем другой. Русского звонаря поместили в университетскую больницу, где он попытался покончить жизнь самоубийством. Расстроенный таким оборотом событий, Лоуэлл, заручившись согласием Уиттемора, уговорил Сараджева вернуться домой к семье.

В Советском Союзе сталинский террор набирал силу, церковный звон был вне закона как «антисоветский». Сараджеву запретили даже упоминать о даниловских колоколах. Он умер в Москве спустя несколько лет, по слухам, в доме для душевнобольных.

После отъезда Сараджева работы по подъему колоколов были приостановлены для проверки схемы их расположения и подвязки языков. Профессор М. Хэммонд, в то время куратор Лоуэлл-Хаус, вспоминал: «Холодной зимней ночью при свете единственной электрической лампочки в темном помещении башни, обтянутом парусиной и похожем на пещеру, была проведена конференция, на которой присутствовали президент Лоуэлл, м. Паркхерст – управляющий, м. Горохин – учитель пения, и русский звонарь по имени Андронов, прибывший из Нью-Йорка. Было очень жутко обсуждать дела в помещении, где с потолка над головами нависали всей своей огромной массой колокола».

В итоге после многочисленных консультаций с экспертами была признана правильность плана Сараджева по установке и расположению колоколов в башне Лоуэлл-Хаус. На Пасху 1931 года звонарь Андронов с помощью двух обученных им студентов музыкального факультета впервые огласил Кембридж русским благовестом.

Два создателя уникального гарвардского проекта – Томас Уиттемор и Чарльз Крейн – еще не раз доказывали свою преданность русской культуре. Профессор Уиттемор стал основателем и директором Комитета по образованию русской молодежи в изгнании. Комитет действовал в Париже, Берлине и Белграде. Чарльз Крейн до самой смерти в 1939 году содержал мужской хор Свято-Николаевского собора в Нью-Йорке и заботился о снабжении хлебом русских монахинь в Палестине. В его массачусетском имении находилось великолепное собрание русского искусства: полотна Поленова, Верещагина, Коровина, Малявина, Рериха.

«Гарвардский звон» оказался одним из всего пяти сохранившихся тяжеловесных дореволюционных колокольных подборов. Спасенные колокола прожили в американском доме срок, сравнимый по продолжительности с человеческой жизнью. В годы, когда Россия переживала мрачные времена государственного атеизма, они продолжали звучать: в дни торжественных гарвардских мероприятий, в новогоднюю ночь, 11 сентября – в память о погибших в терактах.

Летом 2008 года университет возвратил исторические святыни возрожденному Свято-Данилову монастырю, нынешней резиденции патриарха Русской православной церкви. Взамен специально для Гарварда на воронежском литейном заводе «Вера» по старинной технологии были отлиты точные по внешнему облику и звучанию копии даниловских колоколов. Патриарх Московский и всея Руси Алексий II совершил освящение нового звона на Соборной площади Данилова монастыря. Затем колокола отправились в Америку тем же историческим путем, который довелось проделать их знаменитым предшественникам: Петербург, Балтика, Атлантический океан, Бостон.

Над самым старым университетом Соединенных Штатов по-прежнему звучит величественная и грустная русская нота.

Городские хроники

1934, 9 февраля. Зафиксирована рекордно низкая температура в Бостоне: минус 18 градусов по Фаренгейту (минус 28 по Цельсию).

1935. В Бостоне насчитывалось 55 театров. В предыдущем году в двух из них, «Тремонт» и «Маджестик», взорвались бомбы – владелец театров Ф. Либерман обвинил во взрывах своих конкурентов.

1936. Создан Институт современного искусства (Institute of Contemporary Art). Современное выставочное здание Института современного искусства расположено на берегу залива в Южном Бостоне.

1936. Бостонский симфонический оркестр провел первый летний Беркширский музыкальный фестиваль.

1940. Департамент полиции запретил композитору Игорю Стравинскому исполнять в Бостоне собственную аранжировку гимна США. Согласно законам Массачусетса, аранжировка приравнивалась к «надругательству над национальным гимном».

1940. Население Бостона превысило 770 тысяч жителей. Еврейское население насчитывало 85 тысяч человек. Выходцев из России – более 28 тысяч.

1941. Историк Оскар Хендлин опубликовал книгу «Бостонские иммигранты». Впоследствии он говорил: «Когда-то я задумал написать историю иммигрантов в Америке. Но позже я открыл, что иммигранты и есть история Америки».

Эра Кусевицкого

Тэнглвуд (Tanglewood) в переводе с английского означает «чаща». Лесное захолустье на западе штата Массачусетс обрело мировую славу благодаря музыканту и дирижеру Сергею Кусевицкому. Четверть века он возглавлял Бостонский симфонический оркестр – рекордный для той поры срок назовут впоследствии «русской эрой», а основанный Кусевицким в Тэнглвуде музыкальный центр станет культурной Меккой Америки.

Отец Сергея Александровича Кусевицкого, музыкант армейского духового оркестра, выйдя в отставку, женился на дочери священника и увез ее в Тверскую губернию, в Вышний Волочок. Родившийся 14 июля 1874 года Сергей был четвертым ребенком в семье. Мать вскоре умерла от туберкулеза, отец с горя запил, жили бедно. Зимой дети выступали на свадьбах и в трактирах, летом – в городском саду и на ярмарках. Сергей с шести лет играл на альте и трубе в семейном «оркестре Кусевицких».

Осенью 1891 года четырнадцатилетний «свадебный музыкант» самовольно, с тремя рублями в кармане, уехал в Москву в надежде поступить в консерваторию. Но прием уже завершился, и Сергей решил идти в школу московского Филармонического общества по классу контрабаса – там учеников брали на казенный кошт.

За несколько лет Кусевицкий в совершенстве освоил инструмент и еще студентом был принят вне конкурса в оркестр Большого театра. Известный русский критик В. Коломийцев писал: «Кто никогда не слыхал его игры на контрабасе, тот не может себе и представить, какие нежные и легкокрылые звуки извлекает он из столь мало, казалось бы, благодарного инструмента, обыкновенно служащего лишь массивным фундаментом оркестрового ансамбля. Только очень немногие виолончелисты и скрипачи обладают такой красотой тона и так мастерски владеют своими четырьмя струнами».

Сергей Кусевицкий

Бурный восторг вызвало выступление Кусевицкого в Санкт-Петербурге весной 1902 года на концерте Л. В. Собинова. Огромный контрабас, инструмент «второго ряда», никогда не привлекал особого внимания публики. Но равнодушие быстро сменилось восхищением. К концу выступления музыкант-виртуоз даже затмил знаменитого уже к тому времени тенора и удостоился «венка и единодушных многократных вызовов».

Оглушительный успех ждал Кусевицкого в феврале 1905 года на концерте московского Филармонического общества, где он впервые исполнил собственный «Концерт для контрабаса с оркестром». Техника исполнения представлялась слушателям сверхъестественной, «стоящей как бы по ту сторону достижимого». Критики писали о «музыкальном чуде», «волшебстве», «колдовском наваждении».

Женитьба в 1905 году на дочери чайного фабриканта Наталье Ушковой принесла музыканту материальную независимость. Он оставил работу в Большом театре и уехал в Берлин, чтобы осуществить давнюю мечту – стать дирижером. Русский музыкант самостоятельно изучал манеру дирижирования знаменитых современников – Карла Мука, Артура Никиша, Густава Малера, приходя на их репетиции с партитурами симфонических произведений и отмечая в них «свои замыслы потактно». А дома, стоя перед зеркалом, он дирижировал переложениями оркестровых произведений, которые играл на рояле нанятый им пианист.

В 1908 году, наконец, состоялся дирижерский дебют. Кусевицкий, наняв на деньги тестя Берлинский филармонический оркестр, ошеломил публику и критиков нетрадиционной трактовкой Бетховена и своеобразной дирижерской техникой. Прослушав его выступление, А. Никиш сказал: «Я изумлен! Как можно достичь таких высот в дирижировании за столь короткое время? Вы прирожденный дирижер».

Большевистский переворот 1917 года застал Кусевицкого в роли руководителя Государственного (бывшего Придворного) симфонического оркестра в Петрограде. Миллионное имущество семьи Ушковых-Кусевицких было национализировано. В их московском особняке разместилось общежитие работников III Интернационала.

Желание выехать за границу в 1920 году дирижер мотивировал необходимостью наладить работу созданного им музыкального издательства. Но Сергей и Наталья Кусевицкие оставляли родину навсегда (известно было открытое письмо музыканта о нежелании сотрудничать с большевистской властью).

В Париже он вновь создал оркестр, с которым проводил популярные «Симфонические концерты Кусевицкого»; в «Гранд-Опера» проходили ежегодные весенние циклы его выступлений. Звучала русская классическая музыка и произведения современных композиторов России и Франции. Впервые в «Концертах Кусевицкого» прозвучали в оркестровке М. Равеля «Картинки с выставки» М. Мусоргского. Маэстро принял участие в постановке опер «Борис Годунов» и «Хованщина» на парижской сцене.

В 1924 году Кусевицкий получил приглашение занять пост главного дирижера Бостонского симфонического оркестра. Основанный в 1881 году, Бостонский симфонический был одним из старейших оркестров в Новом Свете. Но с уходом великого маэстро А. Никиша коллектив переживал период упадка. Уже через две недели после приезда в Бостон Сергей Александрович заявил попечительскому совету оркестра, что возьмет на себя руководство, только если ему дадут полную свободу реорганизовать ансамбль по собственному усмотрению. Нужно было восстановить дисциплину, уволить неспособных, омолодить состав.

Поначалу Кусевицкий жаловался: «Они не хотят меня слушаться. И вы знаете почему? У меня в оркестре по меньшей мере две дюжины потенциальных дирижеров». И все же, с приходом русского маэстро исполнительское мастерство музыкантов стало быстро расти, и вскоре Бостонский симфонический превратился в ведущий коллектив сначала Америки, а затем и всего мира. Только за первых два «бостонских» года маэстро подготовил пятьдесят две концертные программы – и ни разу не повторился. Для Кусевицкого было нормой готовить двадцать четыре программы за сезон, давать сто концертов, включая гастроли. При этом он не только исполнял традиционную классическую музыку, к которой привыкла бостонская публика, но и смело вводил в программы произведения современных композиторов: Шенберга, Равеля, Дебюсси, Сибелиуса, Бартока.

Выдающиеся художественные достижения оркестра в «эру Кусевицкого» объяснялись необычайной требовательностью русского дирижера к себе и окружающим, его профессиональным мастерством и особым организаторским талантом. Несмотря на свой ломаный английский – предмет постоянных шуток за его спиной – Кусевицкий на репетициях был «и творцом, и диктатором, и товарищем оркестрантов». Известен совет маэстро молодым дирижерам: перед первым взмахом палочки посмотреть в глаза одному за другим ведущим музыкантам. «Не забудьте при этом тромбонистов, – добавлял он, – они – самые большие проказники в оркестре».

«Великим художником колорита» называли Кусевицкого; его интерпретации известных партитур живописны, покоряют блеском звучания, тембровым чутьем, тончайшей отделкой деталей. Сам маэстро так говорил о своей работе: «Музыка исходит от дирижера к оркестру и потом возвращается от оркестра к дирижеру… Для меня оркестр – один сложный инструмент, и я играю на оркестре, как пианист играет на рояле. Не должно быть деления на музыку, оркестр и дирижера. Это – одно целое, сконцентрированное в воле и чувствах одного человека».

По заказу Сергея Кусевицкого к пятидесятилетию Бостонского симфонического оркестра в 1931 году И. Ф. Стравинский написал «Симфонию псалмов», одно из самых значительных произведений великого русского композитора. Специально к юбилею этого музыкального коллектива С. С. Прокофьев создал Четвертую симфонию.

Американский виолончелист русского происхождения Григорий Пятигорский оставил яркие воспоминания о совместных годах работы с Кусевицким: «Там, где пребывал Сергей Александрович, законов не существовало. Все, что препятствовало выполнению его замыслов, сметалось с дороги и становилось бессильным перед его сокрушительной волей к созданию музыкальных моментов… Его видели в яростном и в нежном настроении, в порыве энтузиазма, счастливым, в слезах, но никто не видел его равнодушным. Все вокруг него казалось возвышенным и значительным, каждый его день превращался в праздник… Даже самая мысль о музыке приводила его в возбуждение и нетерпение; это было ему свойственно до самых последних дней. Он обладал магическим даром преображать даже пустяк в настоятельную необходимость, потому что в вопросах искусства для него пустяков не существовало».

В середине тридцатых годов Сергей Кусевицкий был всемирно признанным музыкальным мэтром. Лучшие университеты Америки – Гарвард, Браун, Йель и Принстон – присвоили ему почетные докторские степени, французское правительство наградило его орденом Почетного легиона. Сам маэстро в эти годы был занят идеей организации летнего фестиваля симфонической музыки, своего рода «американского Зальцбурга». Специально для этой цели в 1936 году было куплено поместье Тэнглвуд в западном Массачусетсе.

Симфони-Холл, главная сцена бостонского оркестра

Место очень понравилось Кусевицкому: расположенный среди живописных Беркширских гор, Тэнглвуд был овеян романтическими легендами, связанными с творчеством живших здесь в XIX веке американских литераторов Р. Эмерсона, Н. Готорна, Г. Мелвилла. Беркширский летний фестиваль сразу же привлек внимание прессы, его концерты транслировались по национальному радио, список почетных патронов Тэнглвуда все более напоминал американский справочник «Кто есть кто».

По проекту финского архитектора Э. Сааринена был выстроен деревянный концертный зал на пять тысяч мест с великолепной акустикой. Еще больше слушателей собиралось снаружи, на зеленых лужайках Тэнглвуда. В теплые летние вечера тысячи людей, сидя на траве, под звездным небом, наслаждались симфоническими концертами.

Ведущие музыкальные критики сходились в том, что в Америке есть две звезды первой величины – дирижер «Бостон Симфони» и Артуро Тосканини, руководивший в то время Нью-Йоркским филармоническим оркестром. На протяжении длительного времени шло заочное соперничество двух маэстро в расширении горизонтов симфонической музыки. Ежегодные выступления оркестра Кусевицкого в Карнеги-Холл становились событием в музыкальной жизни Нью-Йорка.

Во время одного из концертов в Карнеги-Холл в зале начал ощущаться запах дыма. Публика заволновалась, а самые нервные побежали к выходу. Кусевицкий одним движением остановил оркестр, развернулся к публике, гипнотическим взмахом дирижерской палочки усадил людей на места и продолжил симфонию с прерванного места. Один из музыкантов, поздравив маэстро с успешно проведенным концертом, сказал, что тот «взял нужный темп». «Да, темп есть темп, – рассеянно ответил Кусевицкий, – а тишина есть тишина».

Зал Симфони-Холл

Весной 1931 года Сергей Кусевицкий был приглашен дирижировать на фестивале симфонической музыки в Ла Скала. Для него это был сильный раздражитель: знаменитый театр считался «домашней сценой» Тосканини, который должен был дирижировать на том же фестивале. Но встречи двух корифеев не получилось. Тосканини, будучи в Болонье, отказался играть в начале концерта гимн итальянских фашистов, за что был посажен под домашний арест. Узнав об этом, Кусевицкий телеграфировал руководству миланской оперы, что не приедет на фестиваль. «История с Тосканини напоминает определенный феномен в Советской России», – сказал он репортерам.

С нападением Гитлера на Советский Союз в репертуаре Бостонского симфонического оркестра все более преобладает русская музыка, в первую очередь Прокофьев и Шостакович. Кусевицкий возглавил массачусетский Комитет помощи России. Новость о победе под Москвой в декабре 1941 года его оркестр отметил исполнением увертюры Чайковского «1812 год».

14 августа 1942 года, в заключительный день фестиваля в Тэнглвуде, Бостонский симфонический оркестр под управлением Сергея Кусевицкого давал концерт в фонд помощи солдатам Советской Армии. Впервые в США исполнялась Седьмая («Ленинградская») симфония Д. Д. Шостаковича. Обращаясь к публике перед началом концерта, дирижер сказал: «Я заявляю о моей вере в человечество, потому что надеюсь на победу России… Симфония Шостаковича является посланием веры и победы человеческого духа над смертью».

После войны Сергей Александрович Кусевицкий возглавил Американо-советское музыкальное общество – это было его детище. Маэстро хлопотал о гастролях своего оркестра в СССР. Сталинское партийное руководство воспротивилось: в бостонском оркестре много русских исполнителей-эмигрантов, среди которых наверняка будут «разведчики и другие враждебные элементы».

Зимой 1942 года дирижера постигло горе – умерла жена Наталья Кусевицкая. Видевшие маэстро в то время говорили, что он сразу стал выглядеть на десять лет старше. Но спустя месяц он снова стоял за дирижерским пультом. В память Натальи Кусевицкой Стравинский создал «Оду» (элегическую песнь в трех частях для малого оркестра), которая впервые была исполнена в Бостоне в октябре 1943 года.

Волею маэстро возникли музыкальное издательство и Фонд Натальи и Сергея Кусевицких, одним из направлений которого была поддержка творчества современных композиторов. Благодаря Фонду увидели свет новые произведения Бартока, Бернстайна, Бриттена, Пуленка, Шенберга и многих других.

В Тэнглвуде, среди зеленых Беркширских гор, была создана своего рода музыкальная академия, где проходили стажировку молодые таланты. Сам маэстро вел дирижерский класс; к работе в Тэнглвудской школе удалось привлечь таких корифеев музыки, как А. Копленд, П. Хиндемит, А. Онеггер, О. Мессиан. Лучшим учеником и другом С. А. Кусевицкого стал молодой композитор Леонард Бернстайн.

Энергия и трудолюбие бостонского дирижера поражали окружающих. «Это какая-то исключительная жизнеспособность, – писал в 1945 году композитор А. Т. Гречанинов, – подумайте, он, например, недавно на протяжении десяти дней дал девять концертов! Кто из молодых мог бы сделать это! А ему 70 лет!»

Мозес Смит, один из директоров студии звукозаписи «Коламбия», был свидетелем следующей сцены в Тэнглвуде. После концерта к маэстро подошла одна из возбужденных поклонниц и произнесла: «Я знаю теперь, кто вы. Вы Бог!» «Я помню о своих обязанностях», – серьезно ответил Кусевицкий.

Передав художественное руководство Бостонским оркестром Ш. Мюншу в 1949 году, семидесятипятилетний С. А. Кусевицкий совершил большую гастрольную поездку в Рио-де-Жанейро и по городам Европы. Последний его концерт, за три месяца до смерти, состоялся в Сан-Франциско 26 февраля 1951 года. Исполнялись Четвертая симфония П. И. Чайковского и Пятая С. С. Прокофьева.

Городские хроники

1941–1945. Вторая мировая война с участием Соединенных Штатов. Акватория бостонского порта заминирована, золоченый купол Капитолия в целях маскировки закрашен серой краской, введена карточная система на бензин, многие товары и продукты питания. Бостонский порт сыграл важную роль в поставках по ленд-лизу в СССР и другие воюющие страны. На военно-морской базе в Чарльзтауне за годы войны построили 141 боевой корабль и около пяти тысяч отремонтировали.

1943. Учительница Грейс Лорч предстала перед городской комиссией по образованию. В Бостоне действует закон, по которому женщина, вышедшая замуж, должна покинуть школу. В связи с нехваткой мужчин-учителей, ушедших на войну, Грейс разрешили остаться в школе в качестве ассистента с пониженной зарплатой. Закон отменили в 1956 году.

1944. В гарвардской лаборатории создали первый в мире компьютер Mark I. «Вычислительная машина» длиной в 15 метров насчитывала десятки тысяч деталей и весила около полутонны.

1948. На средства еврейских филантропических организаций основан университет Брэндайз (Brandeis University). Название университет получил в честь бостонского юриста Луиса Д. Брэндайза, первого еврея – члена Верховного суда США.

1949. Три врача из городского Детского госпиталя – Джон Эндерс, Томас Веллер и Фредерик Роббинс – открыли возможность получения вакцины против полиомиелита. В 1954 году они стали лауреатами Нобелевской премии по медицине.

Адреса Набокова

На нем заканчивается русский Серебряный век

З. Шаховская

Владимиру Набокову было 40 лет, когда в Европе началась война. Писатель с женой и шестилетним сыном покинул Францию за три недели до того, как немецкие танки вошли в Париж.

Денег на переезд в Америку у семьи не было. Каюта на пароходе с беженцами, зафрахтованном еврейской благотворительной организацией, была предоставлена им в память об отце писателя В. Д. Набокове – известном русском либеральном деятеле, убитом черносотенными монархистами.

В дни отъезда в Америку у сына Набоковых Дмитрия была высокая температура, и врачи даже советовали подождать до следующего рейса, но Набоковы решили не откладывать… В тот, следующий раз пароход с беженцами был потоплен немецкой подводной лодкой.

Позади остались двадцать лет берлинской и парижской эмиграции, когда занятия литературой сопровождались постоянным безденежьем. Писатель зарабатывал на жизнь частными уроками английского и французского, преподаванием бокса и тенниса, составлением шахматных задач. Автор романов «Защита Лужина», «Камера обскура», «Приглашение на казнь», «Дар», блестящий поэт и эссеист, был в то время известен (под псевдонимом В. Сирин) лишь узкому кругу русской эмигрантской интеллигенции.

Впереди ждала неизвестность. Очевидным было лишь одно: писателя В. Сирина больше нет. В США литература на русском языке успехом не пользовалась. Оставалась надежда лишь на преподавание в каком-нибудь колледже и литературный труд на английском языке.

Первые знакомства Владимира и Веры Набоковых были, естественно, в кругу эмигрантской общины. В Нью-Йорке возобновились их контакты с Рахманиновым, Керенским, Алдановым, Добужинским. Особенно теплые взаимоотношения установились у Набоковых с семьей Карповичей. В 1917 году профессор Санкт-Петербургского университета Михаил Михайлович Карпович был послан в США в качестве представителя Временного правительства. После большевистского переворота он остался в Америке и преподавал историю в Гарвардском университете.

В эмигрантских хлопотах прошло около года, когда Набоков получил приглашение прочесть курс русской литературы в Уэлсли, частном женском колледже неподалеку от Бостона. После шумного Нью-Йорка для Набокова была притягательна тишина и уединение Массачусетса. Живописный кампус

Wellesley College напомнил ему собственные студенческие годы в Англии.

Семья поселилась по адресу 19 Appleby Road, рядом с колледжем. Именно здесь, в зеленой тиши Уэлсли, рождались тонкие набоковские наблюдения американской провинциальной жизни. Не случайно завязка сюжета его знаменитой «Лолиты» начинается словами главного героя: «…Я решил приискать себе деревушку в Новой Англии или какой-нибудь сонный городок (вязы, белая церковь), где я бы смог провести литературное лето, пробавляясь коробом накопившихся у меня заметок и купаясь в ближнем озере».

В Уэлсли имелось шесть кафедр европейских языков, но не было русского отделения. Таким образом, Набоков стал внештатным преподавателем одного из филологических отделений и каждый год был вынужден беспокоиться о продлении контракта. К тому же его преподавательской зарплаты явно не хватало для наполнения семейного бюджета.

Энтомолог В. Набоков

На выручку пришло одно из увлечений разносторонне одаренного писателя. Через всю жизнь Набоков пронес страстный интерес к лепидоптерологии – разделу энтомологии, изучающему бабочек. С осени 1942 года Владимир Набоков стал работать ассистентом в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета. Энтомология, в отсутствие постоянной преподавательской должности, служила существенным источником семейного дохода.

Чтобы жить поближе к Музею, той же осенью Набоковы сняли квартиру в Кембридже, по адресу 8 Cragie Circle. В предисловии к американскому изданию романа «Bend Sinister» Набоков так описывал свою тогдашнюю жизнь: «Здоровье мое было отменным. Ежедневное потребление сигарет достигло отметки четырех пачек. Я спал по меньшей мере четыре-пять часов, а остаток ночи расхаживал с карандашом в руке по тусклой квартирке на Крейги-серкл, Кембридж, Массачусетс, где я обитал пониже старой дамы с каменными ногами и повыше дамы молодой, обладательницы сверхчувствительного слуха. Ежедневно, включая и воскресенья, я до десяти часов проводил за изучением строения некоторых бабочек в лабораторном раю Гарвардского музея сравнительной зоологии, но три раза в неделю я оставался там лишь до полудня, а после отрывался от микроскопа и от камеры-люцида, чтобы отправиться (трамваем и автобусом или подземкой и железной дорогой) в Уэлсли, где я преподавал девушкам из колледжа русскую грамматику и литературу».

Кембриджская квартира Набоковых состояла из двух крошечных спален и гостиной. За сто долларов купили подержанную мебель. Одна из преподавательниц колледжа Уэлсли и друг семьи писателя Вилма Керби Миллер вспоминала: «Я никогда не знала семьи, так мало заботящейся о пожитках, еде, чем-либо. Их единственной роскошью был Дмитрий».

Сын Набоковых ходил в престижную частную «Декстер-скул» (за пятнадцать лет до него эту школу закончил Джон Ф. Кеннеди), и значительная часть семейных средств уходила на оплату школьного обучения Дмитрия.

Музей сравнительной зоологии Гарвардского университета

Писатель полюбил Кембридж. Неспешные прогулки в редкие свободные часы по тихим улочкам старого университетского города становились источником вдохновения для него. Здесь родились завораживающие набоковские строки: «Ноябрьские деревья – тополи, я полагаю, – два из них растут, пробивая асфальт: все они в ярком холодном солнце, в яркой роскошно мохнатой коре, в путаных перегибах бесчисленных глянцевых веток, старое золото, – потому что там, вверху, им достанется больше притворно сочного солнца… Листья немного мерцают, легкий приглушенный тон, солнце доводит их до того же иконного лоска, что и спутанные триллионы ветвей. Бледные облачные клочья пересекают обморочную небесную синеву».

Наверное, сам Владимир Набоков посмеялся бы над всеми попытками бесчисленных исследователей воссоздать реалии его жизни. «Ни один биограф никогда не заглянет в мою собственную жизнь», – произнес как-то писатель. Между тем в каждом его романе есть автобиографический элемент, зашифрованный и полный особых набоковских символов. В одном из многочисленных интервью, данном уже в 1960-е годы, Набоков так скажет о своей судьбе: «Я американский писатель, родившийся в России и получивший образование в Англии, где я изучал французскую литературу…»

Крейги-серкл

В своей научной работе Набоков специализировался на Lycaeides, одном из одиннадцати североамериканских семейств бабочек, точнее – одном из четырех подсемейств, так называемых голубянках. «С тех пор, как я посвящал до 6 часов ежедневно этим исследованиям, мое зрение испортилось навсегда, но с другой стороны, годы в Гарвардском музее остаются самыми пленительными во всей моей взрослой жизни», – признавался позднее писатель. Хрупкие образы бабочек и связанная с ними символика постоянно присутствуют в набоковском творчестве. Да и само развитие замысла романа мастер часто сравнивал с превращением личинки в бабочку.

За время жизни в Америке Набоковы сменили десятки адресов. Однако в «тусклой квартирке» на Крейги-серкл писатель прожил дольше всего – почти шесть лет. Именно здесь, в Массачусетсе, определился стиль его жизни на дальнейшие годы. Набоков (как и Бунин в эмиграции) не завел своего угла. Он не купил дома или квартиры, предпочитая платить ренту за жилище профессоров, находящихся в академическом отпуске. Последним пристанищем в его жизни стала швейцарская гостиница. Даже после грандиозного успеха «Лолиты» и пришедшего спустя много лет материального достатка, Набоков не сел за руль автомобиля. Роль водителя взяла на себя жена Вера.

Писателя часто видели на даче друзей на мысе Кейп-Код, где он появлялся с томиком Пушкина, сеткой для бабочек и недописанной статьей о мимикрии в природе. В мире, созданном им самим, находилось место напряженным энтомологическим исследованиям (восемнадцать научных работ) и преподаванию в колледже, литературному труду на английском языке и переводам из русской классики. Несмотря на все испытания, посылаемые ему судьбой, он умел радоваться жизни, и лишь изредка в письмах самым близким писатель мог посетовать на скудный заработок, мучительный переход в творчестве на второй язык и безвестность.

И все же годы, проведенные в Массачусетсе, Владимир Набоков назовет «особенно безоблачной и полной ощущения силы порой жизни». В эти годы Набоков создал на английском языке книгу «Николай Гоголь», сборник «Три русских поэта» (стихотворные переводы Пушкина, Лермонтова и Тютчева), роман «Bend Sinister» (в русском переводе «Под знаком незаконнорожденных»), книгу «Девять рассказов», несколько литературных эссе. Только стихи он позволял себе писать по-русски. Тогда же Набоков начал работать над автобиографией «Убедительное доказательство» и сделал наброски ко многим своим будущим романам.

Образы Новой Англии отныне будут присутствовать в целом ряде его произведений. Изысканно-сложный набоковский пейзаж станет важным художественным приемом, оттеняя душевный мир героев его романов. «Печально, будто в степи, свистнул далекий поезд. Тощий бельчонок метнулся через облитый солнцем снежный лоскут, где тень ствола, оливково-зеленая на мураве, становилась ненадолго серовато-голубой, а само дерево с живым царапающим скрипом возносило свои голые сучья в небо…»

Литературная критика часто представляла Набокова эстетствующим стилистом, интеллектуальным снобом, чуждым повседневной жизни. Действительно, и в Европе, и в Америке писатель был далек от эмигрантских литературных и политических группировок. С брезгливостью он относился и к любым проявлениям антисемитизма в среде русских эмигрантов. Но все эти годы Набоков с отвращением наблюдал, как два тирана – Гитлер и Сталин – перекраивают Европу. Рожденный в Кембридже роман «Bend Sinister», показав некое обобщенное полицейское государство, не только защищал свободу индивидуума, но и раскрывал единую природу всех диктаторских режимов.

Сам Набоков не раз подчеркивал, что не делает различия между политическими системами гитлеровской Германии и сталинской России. В одном из писем к известному американскому литературному критику Э. Уилсону он сказал: «Уникальный парадокс ленинизма состоит в том, что эти материалисты нашли возможным потратить жизни миллионов реальных людей для блага гипотетических миллионов, которые когда-нибудь будут счастливы».

В Бостоне и его окрестностях осело много русских эмигрантов первой и второй волны. Была большая русская колония в Челси, многих привлекал университетский Кембридж. В те годы в Гарварде преподавал целый ряд выдающихся ученых из России – историк М. Карпович, социолог и философ Питирим Сорокин, лингвист Роман Якобсон.

Владимиру Набокову, работавшему в гарвардском музее и имевшему уже некоторое литературное признание, было обидно, что знаменитый университет не приглашает его преподавать русскую литературу. Одной из причин тому были натянутые отношения Набокова с главой отделения славистики Романом Якобсоном.

Известный литературовед и языковед, почетный член многих национальных академий, научных обществ и университетов, Роман Якобсон считался создателем современной структурной лингвистики. Несколько раз Набоков и Якобсон обменивались резкими суждениями в профессиональных дискуссиях, что переросло в личную неприязнь. Признавая писательское мастерство Набокова, Якобсон не замечал его способностей к преподаванию.

Из Европы приходили очень тяжелые новости. В нацистской тюрьме погиб брат писателя Сергей; погибли и многие из близких друзей семьи. Выкраивая деньги из своего жалования, Набоков посылал их сестре в Европу, неоднократно пытался вытащить своего племянника из оккупированной Чехии. (В 1948 году там пришли к власти коммунисты, и планам Набокова не суждено было осуществиться).

В эту «безоблачную», по определению самого писателя, пору его жизни произошли два события, которым Набоков придавал большое значение: в 1945 году он получил американское гражданство, а также стал членом Кембриджского энтомологического общества.

В самом конце своего «массачусетского» творческого периода, в апреле 1947 года, Набоков сообщил Уилсону, что начал писать небольшой роман, который именоваться будет «Королевство у моря». Название было заимствовано у Эдгара По; впоследствии писатель заменит его на «Лолиту».

Владимир Набоков покинул Массачусетс летом 1948 года, когда писатель получил приглашение преподавать в Корнельском университете. Он не хотел уезжать из Новой Англии. Но все попытки переговоров с руководством Уэлсли-колледжа лишь убедили его в том, что постоянную работу здесь получить не удастся.

Однако в 1951–1952 годах Набоковы вновь вернулись в Кембридж. Дмитрий поступил в Гарвардский университет, а сам писатель был приглашен прочесть здесь курс лекций о русской и европейской литературе (впоследствии его лекции будут изданы в 4 томах). На этот раз пристанищем Набоковых в Кембридже стал дом по адресу 9 Maynard Street.

Академическая жизнь Уэлсли, Гарварда и Корнельского университета была показана Набоковым в романе «Пнин». Трагикомический образ – Тимофей Пнин – русский преподаватель в американском университете, содержит много как автобиографических ассоциаций, так и широких обобщений. Столкновение двух разных культур в романе выявляет внутренние творческие истоки русскоязычного писателя В. Сирина и англоязычного В. Набокова.

Литературная слава пришла к мастеру спустя шестнадцать лет после переезда в США. «Лолита», воспринятая поначалу лишь как скандальный эротический бестселлер, явила миру калейдоскопическую картину американской жизни, культуры и нравов. Образ Лолиты превратился в символ Америки, какой ее воспринял Набоков: юной и раскованной, соблазняющей и вульгарной. За океаном его роман был оценен критикой как книга об открытии Америки европейской интеллигенцией, как «современный миф» о Европе, влюбленной в Новый Свет, и об Америке, разрушающей свой романтический ореол.

Все последующие произведения, созданные Набоковым, теперь печатались и принимались безоговорочно; писатель стал литературным мэтром, классиком при жизни. Огромными тиражами были переизданы его прежние произведения, переведенные на множество языков. В американском литературоведении прочное место – сотни солидных монографий, диссертаций, научных исследований – заняло набоковедение. «…Россия будет прямо изнывать по тебе, – когда слишком поздно спохватится…» (из романа Набокова «Дар»).

На вопрос, заданный однажды писателю о том, что из сделанного им в жизни он считает наиболее значительным, Набоков ответил – открытый им новый вид бабочки, названный впоследствии его именем: Eupithecia nabokovi.

«Он был странным созданием, но гений всегда странен; только здоровая посредственность кажется благородному читателю мудрым, старым другом, любезно обогащающим его, читателя, представления о жизни. Великая литература идет по краю иррационального» – из книги Набокова «Николай Гоголь».

Городские хроники

1950. Женщины в Массачусетсе получили право заседать в жюри присяжных.

1951. Открылся бостонский Музей науки (Museum of Science).

1954. Хирург Джозеф Муррей провел в Brigham Hospital первую в историю успешную операцию по пересадке человеческого органа (пересадка почки от одного брата другому).

1958. Проложена «Тропа Свободы» (Freedom Trail), четырехкилометровый туристический маршрут, объединивший 16 старинных зданий и мест, где происходили важнейшие в истории города и страны события.

1965. Открылась скоростная платная автострада Масспайк (Massachusetts Turnpike), соединившая Бостон с западным Массачусетсом.

1965. Введены цветные обозначения четырех линий бостонского метро: зеленая, синяя, красная и оранжевая.

1966. Бостонский балет отметил свое рождение постановкой Дж. Баланчина «Аполлон Мусагет».

1971. Компьютерный инженер Рэй Томлисон послал первое в мире электронное почтовое сообщение (e-mail).

1974. Президент США Джеральд Форд подписал закон о придании центральной части Бостона статуса исторического заповедника (Boston National History Park).

Райское местечко

Сначала они избили старого еврея, возвращавшегося с вечерней молитвы. Когда старик потерял способность сопротивляться, стянули с него брюки и завязали их крепким узлом вокруг его щиколоток. Такой была «классовая месть» угнетенного меньшинства своим «белым эксплуататорам».

Традиционным местом жительства евреев в Бостоне в течение нескольких десятилетий были городские кварталы Роксбери, Дорчестер и Маттапан. В начале 1960-х годов здесь, на площади в три квадратных мили, проживало более девяноста тысяч евреев. Умеренные цены на жилье и удобное сообщение с городским центром сделали этот район весьма привлекательным для нескольких поколений иммигрантов. Выходцы из Варшавы и Витебска, Киева и Одессы устроили здесь жизнь на свой манер. Идиш был языком улицы. Вдоль главной магистрали района Блу-Хилл Авеню располагались небольшие магазинчики кошерных продуктов и домашней выпечки, всевозможные мастерские и книжные лавки. В прилегающих улочках находились школы и синагоги. Еще в 1914 году Сидней Рабинович с братьями создал здесь сеть небольших продовольственных магазинов, которая впоследствии выросла в мощную систему супермаркетов «Stop & Shop» – гордость еврейского Бостона. В 1921 году в Роксбери был основан уважаемый в Бостоне Хибру-колледж. Еврейский Мемориал-госпиталь считался одной из лучших городских больниц.

Это был один из самых безопасных бостонских районов, где уровень преподавания в местных школах значительно превышал среднегородской. Украшением района считался старинный Франклин-парк, куда бабушки приводили гулять внуков, где чинно прохаживались девушки на выданье, а отцы семейств традиционно рассуждали о политике. Обитатели района создали здесь свое новое еврейское местечко. Некоторые считали его райским местечком.

3 июня 1967 года Бостон пополнил печальный список американских городов, где происходили восстания негритянского населения. Начав с лозунгов справедливости и равенства, протестующие перешли к поджогам и грабежам магазинов в Роксбери и избиению белых прохожих. Материальный ущерб городу превысил полмиллиона долларов. Для десятков тысяч бостонских евреев-иммигрантов, многие из которых знали о погромах не понаслышке, это был первый тревожный сигнал.

В мае 1968 года мэр Бостона Кэвин Уайт огласил новую программу городского развития. Более двадцати местных банков и страховых компаний предоставили пятидесятимиллионный заем для субсидирования программы помощи малоимущим в покупке домов. Время для осуществления задуманного выбрали не случайно. Всего за месяц до этого в Мемфисе был убит Мартин Лютер Кинг. Во многих американских городах шли бои полиции и национальной гвардии с восставшим негритянским населением. Назревшая и во многом трагическая проблема прав чернокожих Америки требовала своего решения.

Бостонская «программа городского развития» предоставляла ссуды на льготных условиях малоимущим афроамериканским семьям для приобретения недвижимости. Место для осуществления столь благородной идеи было также выбрано не случайно. Вряд ли подобная программа могла бы реализоваться в ирландских или итальянских кварталах, обитатели которых враждебно встречали угрозу «вторжения». Любой чернокожий знал, что можно ожидать от встречи с ирландскими портовыми рабочими в их районе. Зажиточные белые пригороды англосаксов так же мало подходили для подобных социальных экспериментов. Выбор пал на еврейские кварталы Дорчестера и Маттапана. Все знали, что еврейская община не окажет серьезного сопротивления. Более того, ее либеральные руководители исповедовали в то время идеи «расовой гармонии» и рассматривали афроамериканское сообщество в качестве естественного союзника в борьбе за гражданские права.

«В сознании многих поколений американцев негры были скорее абстрактным понятием, чем человеческими существами, – они были предметом для спора, достойным осуждения или сочувствия, они должны были либо «знать свое место» и «не высовываться», либо нужно было помочь им «встать на ноги», они были чем-то пугающим или вызывающим сострадание, объектом травли или покровительства, пугалом для общества или общественным бременем» – так описывал роль и место чернокожих Ален Лерой Локк, один из первых афроамериканских профессоров философии. Две крупные бостонские общины – негритянская и еврейская – неожиданно стали полем для социальных экспериментов. Историю, где в проигрыше оказались обе стороны, впоследствии назовут «трагедией добрых намерений».

Бостонская мэрия

Одна из бывших синагог Дорчестера

Первоначально район «городского обновления» был небольшим, однако хрупкий и болезненный социальный и расовый баланс разрушили совсем иные силы. Приговором еврейской общине стал спекулятивный ажиотаж, обозначаемый хлестким словечком «блокбастинг». На брокерском жаргоне «blockbusting» (или «минирование квартала») означал принуждение белых домовладельцев к продаже своих домов. Методы для осуществления этого применялись различные, но главным стало запугивание.

Еврейская община Бостона прекратила свое существование в течение всего трех лет – с 1968 по 1970 год. Поток почтовых открыток и писем, непрерывные телефонные звонки и визиты назойливых брокеров ворвались в некогда спокойную, размеренную жизнь района. «Платим наличными. Продавай, пока еще не поздно». «У вас подрастает дочь. Что если ее изнасилуют черные хулиганы? Ты хочешь цветных внуков?». «Ваш дом теряет в стоимости тысячу долларов каждый месяц. Торопитесь, мы хотим вам помочь». «Если ты все еще хочешь оставаться здесь, поезжай в Коламбия-Пойнт (район проживания негритянской бедноты – Л. С.), потом вернись и скажи, что ты хочешь так жить». «Переезжай в пригород, и ты избавишься от всех этих проблем».

В книге «Смерть американской еврейской общины», написанной профессором социологии Бостонского университета Хиллелем Левиным, приводится отрывок из воспоминаний анонимного брокера, использовавшего «блокбастинг» в Маттапане и Дорчестере. «Это был настоящий бум, и мы делали бешеные деньги на этом. Нет ничего проще – зарабатывать доллары, пугая до смерти домовладельцев… Я даже получал удовольствие от этого. Я шел по улице с черным покупателем и спрашивал его, какой дом он хочет купить. Он выбирал, я звонил в дверь и говорил: эти люди хотят купить ваш дом. Если владельцы говорили «нет», я уточнял, что причиной такого интереса клиента является то, что его двоюродные братья, тетки, мать – кто угодно, семья из двенадцати человек, уже переезжают в дом совсем неподалеку. Они хотят быть все вместе. В большинстве случаев такой метод срабатывал. В противном случае я добавлял, что его дети только что вышли из тюрьмы за кражи со взломом, изнасилование или что-то в таком роде, что обязательно работало».

В основе «блокбастинга» лежал сложный спекулятивный механизм. Сбивая цены на жилье, спекулянты недвижимостью затем перепродавали дома по завышенной стоимости чернокожим клиентам, которым государство гарантировало получение ссуды под низкий процент (и часто даже без начального взноса). В свою очередь и банки были весьма заинтересованы в риэлтерской активности в этом районе. Долгое время «еврейский город» считался невыгодным для банковских операций: основная часть населения проживала в собственных домах, ссуду на покупку которых хозяева уже давно выплатили, состав населения был стабильным. В условиях спекулятивного ажиотажа банки легко предоставляли займы, так как страхование кредитов взяло на себя федеральное жилищное агентство.

Тысячи негритянских семей начали вселяться в дома, выплачивать взносы за которые, равно как и поддерживать их в должном состоянии оказались просто не способны. Многие семьи, где были безработные и получатели пособий, не могли даже оплатить налог на недвижимость или оформление сделки. Осознание того, что негритянская община также попала в ловушку, пришло уже через несколько лет. Более половины домов из первоначальной «зоны развития» оказались заброшенными или пришли в негодность. Бостонские банки же, оставшись владельцами недвижимости, вернули свои деньги по страховке ипотечных ссуд.

Городские политики и деловая верхушка мало интересовались происходившим в районе. Реакция же лидеров еврейской общины соответствовала духу времени: никакой общественной истерии или прямой конфронтации; мы должны быть выше расовых предрассудков. Либерально настроенные руководители общины исповедовали идеи «интегрированного добрососедства». Однако же для простых обитателей Дорчестера уменьшение числа целых фонарей на улицах и появление чернокожих хулиганов и торговцев наркотиками говорило само за себя. Стала весьма популярной грустная шутка: «Консерватор – это либерал, которого вчера ограбили».

Район, где начинало свою жизнь не одно поколение бостонских евреев, агонизировал. Жильцы покидали дом за домом, квартал за кварталом. Вывески «Продается» стали верным признаком воцарившейся паники. Вдоль Блу-Хилл Авеню открывались десятки новых агентств по сделкам с недвижимостью. Это был единственный процветавший вид бизнеса в районе, где уже начиналось запустение.

В общей вакханалии смешались расовые предрассудки и банковские ставки, деятельность нахрапистых брокеров и коррумпированных государственных чиновников, надежды и трагедии простых людей. Проведенное в 1971 году расследование юридического комитета Сената США вскрыло чудовищные факты спекуляции с недвижимостью. К примеру, только семья Кенили заработала на бостонских сделках триста пятьдесят тысяч долларов (при средней цене дома в ту пору пятнадцать-двадцать тысяч долларов). В считанные месяцы «район городского развития» изменил свое лицо. Разрушенный семейный бизнес, заброшенные дома, свалки и грязь на улицах стали его новым обликом. Евреи покинули административные границы Бостона, переселившись в ближние и дальние пригороды – Бруклайн, Ньютон, Шэрон.

То переселение во многом напоминало эвакуацию. Они спасали детей от избиений в школах и на улицах, вывозили имущество синагог, подвергшихся угрозам и нападениям черных расистов. Самым тяжелым стало положение одиноких стариков. Пожилые евреи оказались запертыми в своих домах, опасаясь даже днем выходить на улицу. Случаи оскорблений, насилия и грабежей становились рядовым явлением. Еврейская община ограничилась лишь развозкой горячих обедов для оказавшихся в западне жителей. Недаром многие современники сравнивали ее лидеров с юденратом – трусливой и беспомощной еврейской администрацией, сотрудничавшей с нацистами.

В сложившейся трагической ситуации два крупных еврейских бизнесмена – Норман Левенталь и Бенджамин Юлин – взяли на себя организацию строительства домов для престарелых евреев. В рекордно короткие сроки был возведен комплекс домов для пожилых в Брайтоне, который носит ныне имя его создателей – Юлин-Хаус и Левенталь-Хаус. Так закончился исход бостонских евреев из своего дома. Еще один исход в еврейской истории.

Обнищание некогда процветавшей части Бостона стало следствием упадка социального. Ныне этот район служит лишь напоминанием, что «городское обновление» не может быть порождением исключительно энтузиазма и бумажных проектов. Попытки обустройства афроамериканцев не сопровождались эффективными социальными мерами – обеспечением школами, коммунальным хозяйством, центрами общинной жизни, местным административным управлением. Все это привело лишь к появлению нового расового гетто с его трущобами и неизжитыми социальными проблемами.

Сегодня в районах Роксбери, Дорчестер и Маттапан проживает около ста пятидесяти тысяч афроамериканцев. Около 80 % городских преступлений совершается именно здесь, в «бостонском Гарлеме». Социолог Макс Лернер отмечал в 1960-х годах: «Никто из пишущих о больших городах не может закрыть глаза на нищету, в которой живут те, у кого нет денег, на мелочную и подлую борьбу, которую приходится вести ради крох со стола изобилия, на конченых людей, которых постоянно выбрасывают приливы безжалостной борьбы за существование, на дикие извращения и преступность, на торговлю женщинами, на то, что детей приучают к пороку. К побежденным американский город оборачивается другим лицом… Как тут не вспомнить Библию, где говорится, что нужда ведет к разбою».

«Трагедия добрых намерений» усилила отчуждение двух бостонских общин, вызвав на протяжении десятилетий взаимные упреки и нападки. Еврейская община рассеялась в пригородах и лишь ностальгические воспоминания и старые фотографии могут вызвать вздох о «добром старом Дорчестере», где прошло детство многих известных бостонских врачей, юристов, учителей, музыкантов. После долгих лет поисков места и споров в 1983 году был открыт Еврейский общинный центр в Ньютоне, ныне крупнейший в Массачусетсе.

Всем, кто бывал здесь, нравится зажиточный Ньютон. Иногда называемый «городом садов», он заслуженно гордится одной из лучших в штате школьной системой и престижными колледжами. Красивый, ухоженный и безопасный бостонский пригород. Почти райское место.

Три портрета Изабеллы Гарднер

Музей Изабеллы Стюарт Гарднер

Я была слишком молода…»

В тот февральский день 1859 года Бостон засыпал обильный снег – такой, каким он бывает только в Новой Англии – тяжелый, густой и сразу покрывающийся толстой глянцевой коркой. Город в эти дни менял привычный ритм жизни: деловая активность заметно снижалась, с улиц исчезали новомодные лондонские экипажи, прислуга посыпала старые кирпичные тротуары каминной золой.

Среди наступившего зимнего оцепенения лишь дом Гарднеров в числе немногих выделялся своей активностью. Здесь давали бал. Джон, Джулия и Джозеф, дети одной из самых респектабельных семей Новой Англии, созвали много друзей.

Джулия Гарднер пригласила свою школьную подругу из Нью-Йорка Изабеллу Стюарт. Белль, как звали друзья Изабеллу, оказалась в Бостоне впервые. К подъезду дома подали популярную у молодых бостонцев «Ладью Клеопатры» – огромные, отороченные мехом сани, вмещавшие дюжину пассажиров. Для юной Белль прогулка была особенным удовольствием: рассекая зимний воздух, «Ладья» скользила по Брайтонской дороге, соединявшей город с живописным сельским Бруклайном – лучшим местом для любителей дальних прогулок.

Сидевший в санях рядом с Белль брат Джулии, Джон Гарднер-младший считался завидным женихом. Его отец был в числе столпов Стейт-стрит, бостонской улицы банков, в середине XIX века соперничавшей с нью-йоркской Уолл-стрит. Мать Джона носила фамилию Пибоди, которую в Новой Англии называли «королевской». Пибоди были крупнейшей династией судовладельцев; их знаменитые клиперы заходили в порты Вест-Индии, России, Китая. Они торговали со всем миром. Двадцатилетний Джон Гарднер с успехом вел семейный бизнес, чем заслужил похвалы отца.

Архитектура района Бэк-Бей

Изабелла Стюарт была невыразительной внешности – худая, рыжеволосая и совсем лишенная столь почитаемых в бостонском обществе отточенных светских манер. Джон Гарднер не сразу заметил ее в тот вечер на балу. Но в ней было нечто такое, что заставило его продолжить беседу после нескольких обязательных вежливых фраз. Когда другие девушки, согласно этикету, скромно опускали взор в разговоре с молодыми мужчинами, Белль смотрела ему в глаза спокойно и прямо, и совсем естественно смеялась, если ей нравилась острота. В чопорном и замкнутом на себе бостонском свете она была каким-то необычным явлением.

Нарушая общепринятые темы, возможные в беседе с молодой леди, Джон неожиданно заговорил о семейном бизнесе и увидел, что она с интересом слушает и понимает. Разговор молодых людей прервали обязательные танцы. Оказалось также, что хрупкая Белль прекрасно вальсирует. Джон Гарднер сделал партнерше комплимент: «Вы танцуете так, словно учились у лучших учителей Франции». – «Да, это так», – просто ответила девушка.

Изабелла была дочерью нью-йоркского торговца тканями Дэвида Стюарта, к концу жизни разбогатевшего на вложениях в угольные копи. Особо гордились в семье шотландскими корнями. Согласно семейному преданию, их дальним предком был легендарный шотландский король Роберт Брюс. Потомки его рассеялись по многим материкам и странам (среди них был даже российский генерал-фельдмаршал, один из сподвижников Петра I). Но более романтичным для юной Изабеллы было семейное предание о том, что в ее жилах течет кровь самой Марии Стюарт.

Изабелла получила в Нью-Йорке необходимое для девушек из хороших семей образование, после чего провела более года в частном пансионе в Париже. Это было лучшее, что мог сделать для дочери Дэвид Стюарт – он привил Белль европейский вкус, который впоследствии редко изменял ей.

Джон Гарднер ко времени окончания бостонского бала попросил у Изабеллы разрешения совершить «променад тет-а-тет» на следующий день. Юная леди с видимым удовольствием согласилась взглянуть на незнакомый ей город.

Прогулка оказалась необычной. Молодые люди спустились с холма Бикон-Хилл, самой высокой точки города, которую венчал старинный Капитолий с массивным куполом. Они прошли вдоль элегантных георгианских особняков и вековых вязов бостонского парка и остановились у речной дамбы. Здесь городская застройка обрывалась. Дальше, вдоль реки Чарльз, шла заболоченная низина, неприглядный вид которой не мог скрыть даже выпавший накануне обильный снег. Район Бэк-Бей (в русском переводе «Дальний залив») представлял собой зловонную топь, где в летние месяцы промышляли нищие в поисках выброшенного зонта или старого кринолинового платья.

Джон Гарднер увлеченно рассказывал о гигантском – самом большом в Америке – проекте осушения Бэк-Бея и будущей застройке огромного пространства. В отличие от узких извилистых улочек старого Бостона здесь будет фешенебельный район, спланированный по типу парижских бульваров. Сделав паузу, молодой бизнесмен спросил Белль, нравится ли ей город. Вопрос не был простой данью вежливости, ибо вслед за ним последовал новый: «Как Вы думаете, мисс Стюарт, смогли бы ли Вы оказать мне честь, став моей женой?»

Злые языки в Бостоне впоследствии говорили, что Изабелла Гарднер «выпрыгнула из школы, чтобы выскочить замуж». Она нарушила устоявшиеся правила с первого же своего появления в городе, который поклонялся традициям. Здесь еще были живы пуританские устои, и никому не дозволялось пренебрегать ими. Социальная элита, именовавшая себя «бостонскими браминами», была нетитулованной знатью Америки, состоявшей из старейших и богатейших семейных кланов страны.

Что представляет из себя бостонский свет с его нравами и влиянием, Белль увидела осенью 1860 года, когда здесь принимали принца Уэльского Альберта Эдуарда (впоследствии короля Англии Эдуарда VII). Самый престижный в городе мужской клуб «Сомерсет» давал званый обед для принца, куда были допущены лишь «избранные из избранных». Как писала бостонская газета «Транскрипт», выдержанный в лучших традициях банкет из тридцати восьми блюд «начинался черепаховым супом и заканчивался мускатным желе». Затем следовал грандиозный бал в здании Бостонского театра, куда пригласили три тысячи персон.

Дебютантка Белль, столь любившая танцы, специально для этого вечера заказала зеленый муар. Но молодой супруге богатого и успешного представителя клана Гарднеров-Пибоди пришлось наблюдать «священнодействие» со стороны. Все партнерши в танцах Его высочества были расписаны на много туров вперед в строгом соответствии с иерархией «лучших семей». Как высший секрет передавали слух, что жена губернатора Массачусетса осталась разочарованной тем, что первая кадриль досталась супруге мэра Бостона.

В отличие от других американских городов середины XIX века, рафинированная элита Бостона не благоволила к нуворишам. Белль Гарднер, несмотря на все ее деньги и удачный брак, была всего лишь дочерью «нью-йоркского торговца». Ее могли пригласить на официальный прием, но никогда на столь значимый в высшем свете обед. «Качества человека проверяются в Бостоне столь же досконально, как некогда в Афинах или Флоренции, – утверждал один самых известных бытописателей Бостона XIX века Уильям Дин Хоуэллс, – Когда посторонний человек слышит, как группа бостонских дам называет друг друга и всех упоминаемых ими знакомых джентльменов уменьшительными именами, он остро чувствует свою отчужденность… в обществе, где Мидлсексы в течение двухсот пятидесяти лет женились на Эссексах и производили на свет Саффолков, все эти скрытые родственные связи на каждом шагу ставят ему ловушки».

Живая, общительная Белль ощущала эту образовавшуюся вокруг нее пустоту. Основное время приходилось проводить дома. Среди наносивших ей визиты были лишь новые родственники мужа. Джек, как называли друзья Джона Гарднера, находился большую часть дня на Стейт-стрит или в закрытом для женщин клубе «Сомерсет». Старая традиция оставляла немного возможностей для социальной активности замужней дамы. К лету следующего года двадцатилетняя Изабелла и вовсе стала отшельницей.

В апреле 1861 года началась Гражданская война. Клан Гарднеров имел традиционные деловые связи с южанами. К тому же старший брат Джона женился на дочери одного из «хлопковых королей», а Джулия Гарднер вышла замуж за Джозефа Р. Кулиджа, внука президента Томаса Джефферсона и одного из ведущих политиков мятежного Юга. В Бостоне семейство Гарднеров за глаза звали «медянками» (род гадюки, жалящей исподтишка) – такой кличкой награждались на Севере сторонники примирения с Югом. Белль Гарднер даже было отказано в посещении «патриотических» женских кружков, где шили бинты для раненых.

Миссис Гарднер не любила вспоминать первые годы жизни в Бостоне. На позднейшие расспросы она неизменно отвечала: «Я была слишком молода, чтобы запомнить то время».

Осенью 1862 года профессор Бигелоу, самый уважаемый в бостонском обществе «женский доктор», подтвердил, что миссис Гарднер ожидает ребенка. Беременность в те времена стыдливо именовали «недомоганием», и женщина в положении обычно скрывала одеждой свои «кондиции» или же вовсе исчезала из светской жизни.

В ожидании первенца супруги перебрались в новый дом на улице Бикон. Элегантный двухэтажный особняк из бурого песчаника – свадебный подарок тестя – находился в самом центре строящегося района Бэк-Бей, неподалеку от роскошного городского сада. В этом доме 18 июня 1863 года Изабелла благополучно разрешилась от бремени.

Мальчика назвали Джон Лоуэлл, в честь главы клана Гарднеров. Счастливая мать звала его Джеки. Ребенок стал смыслом ее существования. Улыбка сына, его еще бессвязный лепет и первые шаги были центром мироздания в доме на Бикон-стрит. Сюда не проникали грозные сводки с полей Гражданской войны или тревожные биржевые новости. Здесь царил светлый и счастливый мир матери и ее ребенка.

Ранняя весна 1865 года обещала быть теплой и сулила жаркое лето. Окончательная победа Севера над мятежным Югом считалась вопросом нескольких недель. Для клана Гарднеров-Пибоди это означало возобновление прерванной войной морской коммерции. Изабелла начала обсуждать переезд семейства на лето в Бруклайн, в родовое имение Грин-хилл.

Сегодняшний Бруклайн, окончательно слившийся с бостонской городской застройкой и ставший одним из любимых мест проживания русскоязычной эмиграции, мало напоминает сельскую идиллию XIX века, привлекавшую сюда бостонскую аристократию. Гринхилл, как и многие другие поместья, раскинувшиеся среди живописных бруклайнских холмов, не сохранился до наших дней. От тех времен в городской топонимии остались лишь отдельные наименования, вроде района Лонгвуд – бывшего поместья экстравагантного полковника, назвавшего его в честь усадьбы Наполеона на острове Святой Елены.

Светлый и счастливый мир Изабеллы Гарднер рухнул 15 марта 1865 года. Двухлетний Джеки подхватил простуду, столь стремительно перешедшую в двустороннюю пневмонию, что врачи оказались бессильны. Белль, не отходившая от кровати ребенка, не позволила никому прикоснуться к телу сына. Она сама в последний раз обмыла и одела его.

Несколько месяцев спустя, осмотрев свою пациентку после неожиданного выкидыша, профессор Бигелоу поставил окончательную точку в этой трагедии: «Миссис Гарднер, вы никогда более не сможете иметь детей».

Портрет Изабеллы кисти Дж. Сарджента

Лишь самый близкий круг родственников был посвящен в «недомогания» супруги Джона Гарднера. Она больше не появлялась в свете или на прогулках в экипаже. Она все реже вставала с кровати и не выходила к гостям. Семейный совет с участием доктора Бигелоу принял решение отправить супругов в длительное путешествие по Европе. Это было последнее, что могло бы вернуть Белль к жизни.

Весной 1867 года к особняку на Бикон-стрит подъехала санитарная карета. Из дома на руках вынесли хрупкое полупарализованное тело – все, что осталось от некогда общительной, вальсирующей Изабеллы. Карета доставила супругов в порт, к сходням корабля, направлявшегося в Гамбург.

Королева Бэк-Бея

Старый мудрец доктор Бигелоу оказался прав: с каждой неделей и с каждой новой страной Белль возвращалась к жизни. Европа, с которой были связаны самые безоблачные девичьи годы, словно вливала в нее прежние силы. Супруги провели около месяца в Скандинавии и две недели в Москве и Санкт-Петербурге. Венцом путешествия стало двухмесячное пребывание в Париже. Здесь она вновь была юной и беззаботной Изабеллой Стюарт.

Столица Франции в то лето переживала увлечение модами Туманного Альбиона, и парижские ателье и салоны поддерживали высокий градус англомании. Столичные хроникеры сообщали, что «некоторые районы Парижа так англизировались, что там даже встречаются лондонские нищие». Хорошим тоном у французских модниц считалось одеваться у британца Чарльза Уорта, эксклюзивного модельера супруги императора Наполеона III. Позднее он стал еще более известен как первый парижский кутюрье, устраивавший показы высокой моды с живыми манекенщицами.

В один из дней Чарльз Уорт с интересом разглядывал у себя в салоне стройную фигуру рыжеволосой американки. Опытный маэстро моды отметил: клиентка отнюдь не красавица, но в ее пластике скрыта особая индивидуальность. Бостонский бизнесмен, супруг мадам Гарднер, дал понять Уорту, что деньги не входят в круг обсуждаемых тем. Мастер мог творить свободно.

Гарднеры вернулись в Америку осенью 1868 года. Из нескольких экипажей выгрузили новейшую коллекцию модного кутюрье – ярды бархата, шелка и много гигантских круглых коробок, в которых покоились роскошные парижские шляпы. На Бикон-стрит увидели другую Изабеллу – темпераментную, азартную и острую на язык светскую леди.

Первый удар по чопорным пуританским устоям Белль нанесла спустя месяц. На одном из балов «миссис Джек Гарднер» появилась не в привычном пышном кринолине, а в платье из лионского шелка, откровенно облегавшим талию и бедра. В годы расцвета кринолиновых юбок, не позволявших мужчине даже в танце сблизиться с дамой, не было ничего вульгарнее, чем демонстрировать бедра. Женщина в ту пору как бы не имела ног. Даже через много лет после «падения» кринолина, бостонские леди жаловались, что в новых нарядах чувствуют себя обнаженными.

История Изабеллы Гарднер родилась в тот октябрьский вечер 1868 года, когда она поднималась по лестнице в бальную залу. Попавшийся навстречу старый приятель шутливо воскликнул: «Господи, кто же тебя так раздел!» Белль в ответ сверкнула зелеными глазами: «Уорт! И кажется он сделал это неплохо».

Вся жизнь ее была непрекращающимся скандалом. Изабелла пила пиво вместо традиционного для леди викторианского пятичасового чая. Она появлялась в свете в шокирующих туалетах и гуляла по городу со львом, ошейник которого был украшен бриллиантами. «Светская львица с ручным львом», – язвили в бостонском обществе, намекая на покладистый характер ее мужа. Имя Изабеллы всегда было окружено слухами – завистливыми женскими и восхищенными мужскими. Она сама творила легенду о себе. Легенду, которая живет уже полтора столетия.

Другой стороной истории Изабеллы был ее внутренний мир, ее трагедия, что было скрыто от посторонних глаз общительным нравом Белль и всегдашней готовностью вновь и вновь эпатировать бостонский бомонд. Будучи бездетной, она взяла на себя заботу о трех осиротевших племянниках, сыновьях скоропостижно скончавшегося старшего брата Джона Гарднера (его жена умерла во время третьих родов). Воспитание мальчиков под руководством тетки оказалось весьма строгим: частная школа с зубрежкой греческого и латыни, непременное домашнее чтение Диккенса, регулярные посещения концертов классической музыки, куда трое племянников приходили аккуратно причесанными и одетыми в строгие костюмы, летом – конная выездка.

Весной 1879 года супруги Гарднер вновь отправились в Европу, на сей раз с племянниками. Сначала была Англия, где юные представители семейства посещали картинные галереи и знаменитые средневековые соборы и аббатства. Затем следовал тур по Франции, обязательный, по мнению Белль, для окончательной «шлифовки» образования юношей.

С этой поездкой связано начало знаменитой художественной коллекции Изабеллы Стюарт Гарднер. В Лондоне она посетила мастерскую американского художника-экспатрианта Джеймса М. Уистлера. Близкий к импрессионистам Уистлер в то время подвергался нападкам ведущих художественных критиков и был еще весьма далек от своей будущей славы.

Уистлер родился в Массачусетсе, но детство провел в России, где отец будущего живописца, известный железнодорожный инженер, руководил прокладкой железной дороги из Петербурга в Москву (Уистлер-старший также руководил строительством кронштадтских фортов). Мальчик получил начальное художественное образование в стенах петербургской Академии художеств. После смерти отца во время эпидемии холеры семейство перебралось из России в Лондон. В Америке художник бывал лишь наездами.

Тонкий колорист, часто называвший свои картины «ноктюрнами» и «симфониями», Джеймс Уистлер выполнил по заказу Изабеллы ее небольшой портрет, названный «Этюдом в желтом». Белль купила также «Этюд в лиловом» с изображением одной из натурщиц Уистлера. Картины были одного размера, и долгое время в обществе ходили скандальные слухи, что мадам Гарднер позировала художнику обнаженной. Никогда не опровергавшая досужие сплетни Изабелла нарочно повесила два этюда рядом в своем бостонском доме.

Особняк Гарднеров со временем стал лучшим салоном города. Маститые и подающие надежды литераторы, художники и музыканты с удовольствием посещали открытый и гостеприимный дом Изабеллы Бостонской. Чашка чая в гостиной на Бикон-стрит могла создать репутацию.

Среди множества молодых дарований, которым покровительствовала «королева Бэк-Бея», выделялся блестящий гарвардский студент Бернард Беренсон. Выходец из бедной семьи литовских евреев-иммигрантов, он сумел поступить в Гарвардский университет, в то время цитадель массачусетской аристократии, и стать лучшим на отделении итальянской культуры.

Социальная иерархия в Гарварде заметно напоминала бостонскую: элиту составляли юноши из престижных частных школ, с большими средствами, вхожие в высшее общество и имевшие членские билеты светских клубов для избранных. По традиции лучшему выпускнику полагалась годичная оплачиваемая поездка в Италию для продолжения образования. Но в Гарварде решили по-своему, и в Европу отправился другой стипендиат, представитель «голубокрового» Бостона. Остро чувствовавшая несправедливость Изабелла Гарднер с участием друзей оплатила поездку Беренсона в Италию. Бернард Беренсон со временем стал ученым с мировым именем, автором самых авторитетных трудов по искусству итальянского Возрождения.

У «королевы Бэк-Бея» имелся свой «двор»: среди особо близких к ней были писатели Генри Адамс и Генри Джеймс, считавшиеся литературными мэтрами по обе стороны Атлантики, художники Джеймс Уистлер и Джон Сарджент. Дружба Изабеллы с Сарджентом продолжалась более тридцати лет. Он был в то время единственным американцем, которого признал художественный Париж. Роден даже называл его «Ван Дейком нашего времени».

Бостонский Арт-клуб, где выставлялись работы Уистлера, Сарджента, Цорна и других художников.

Джон Сингер Сарджент обладал репутацией блестящего, но скандального портретиста. Его приятельница Виолетта Паже, издававшая романы и эссе под псевдонимом Вернон Ли, писала своей матери, что, с тех пор как Сарджент выставил в парижском Салоне эпатирующий «Портрет мадам Икс» со спадающей с плеча бретелькой (портрет ныне находится в нью-йоркском музее «Метрополитен»), «женщины боятся, как бы он не представил их в подобном виде».

«Миссис Джек Гарднер» не боялась ничего. Тем не менее, она забраковала восемь вариантов своего портрета (однажды Сарджент сказал: «Каждый раз, когда я пишу портрет, я теряю друга»). Художник уже готов был вернуть гонорар, но Изабелла уговорила его сделать еще одну попытку. Девятый вариант пришелся заказчице по вкусу.

Портрет Изабеллы Гарднер в 1888 году был выставлен в бостонском Арт-клубе, и немедленно вызвал очередную волну злословия. Изображенная в полный рост женщина была одета в облегающее фигуру и «скандально декольтированное» черное платье. Ее обнаженные руки застыли в некоем жреческом жесте. Взгляд женщины, смелый и ироничный, излучал ее «оскорбительное» интеллектуальное превосходство над зрителем. В качестве фона для портрета Сарджент выбрал итальянскую портьеру в доме Гарднеров, и узор на ткани создавал над головой изображенной женщины подобие нимба. Образ «королевы эпатажа» довершали ее украшения – кровавые рубины на бархатных туфлях и две нити жемчуга на талии.

Эти огромные жемчужины были предметом особых пересуд. До изобретения техники искусственной культивации жемчуг оставался редкостью и представлял невероятную ценность. Примером тому может служить история с наследником одного железнодорожного магната, который в 1917 году продал свой нью-йоркский особняк ювелиру Картье и в качестве платы принял ожерелье из двух нитей отборного азиатского жемчуга. Перламутр был лучшим украшением женщины; Изабелла это хорошо понимала и вызывающе носила свои нити молочного жемчуга не только на шее, но и на талии.

Светские дамы Бэк-Бея вовсю сплетничали о скандальном портрете: здесь не фривольный Париж, здесь чтут мораль и традиции. Миссис Джек отвечала язвительным городским матронам тем же: «Бостонские женщины окутывают себя своими добродетелями – поэтому они так плохо одеты». Но Джек Гарднер не устоял под давлением общественного мнения и снял работу Сарджента с экспозиции. При жизни мужа Изабелла никогда более не выставляла портрет на публичное обозрение.

Сладостное вино забвения

В мае 1884 года Джек и Изабелла прибыли в Венецию, чтобы провести там лето. Они остановились в одной из лучших гостиниц, Палаццо Барбаро, с видом на Большой канал. Дворец сохранил роскошные интерьеры времен расцвета венецианской республики. Белль нравилось, что в ее покоях был мраморный пол, шторы из тяжелого атласа, позолоченные стулья, лепнина и потолок, расписанный Тинторетто, и что сама гостиница была когда-то дворцом Барбаро, из рода которых происходили несколько дожей.

Синьора Изабелла всерьез занялась историей итальянской живописи, и романтические прогулки в гондоле при свете луны перемежались со скрупулезным изучением старинных фресок. Ни Париж, который возвращал ее в юность, никакой иной европейский город не стал для Белль тем, чем оказалась для нее Венеция. «Местом мечты» назвала она этот город в одном из своих писем.

«Есть две Венеции. Одна – эта та, которая до сих пор что-то празднует, до сих пор шумит, улыбается и лениво тратит досуг на площади Марка… С этой Венецией соединены голуби, приливы иностранцев, столики перед кафе Флориана, лавки с изделиями из блестящего стекла… Стоит немного отойти вглубь от Сан Марко, чтобы почувствовать наплыв иных чувств, чем там, на площади. Узкие переулки вдруг поражают своим глубоким, немым выражением. Черная гондола и черный платок на плечах венецианки выступает здесь в строгом, торжественном значении векового обряда. А вода! Вода странно приковывает и поглощает все мысли, так же, как она поглощает здесь все звуки, и глубочайшая тишина ложится на сердце», – писал современник Изабеллы Гарднер, русский историк и искусствовед Павел Муратов.

Венеция питала Изабеллу прозрачным и трепетным воздухом Ренессанса. И не случайно ядром ее обширного художественного собрания оказалась итальянская живопись – Джотто, Рафаэль, Боттичелли. Венцом же «венецианской» коллекции Гарднер в Бостоне стало полотно Тициана «Похищение Европы». Изабелла приобрела его в 1896 году по совету Бернарда Беренсона, ставшего к тому времени одним из самых авторитетных знатоков итальянского Возрождения. Беренсон занимался не только атрибуцией произведений искусства, но и периодически выискивал по просьбе Гарднеров исключительные работы у художественных дилеров.

Тициан. «Похищение Европы»

Тициан создал «Похищение Европы» в 1562 году по заказу испанского короля Филиппа II. Легенда о Зевсе, в образе белого быка похитившего дочь финикийского царя Европу, художник позаимствовал из «Метаморфоз» Овидия. Первоначально картина находилась в королевском дворце в Мадриде. В 1623 году ее сняли со стены и тщательно упаковали: полотно предназначалось в качестве свадебного подарка испанской инфанты принцу Уэльскому (будущему английскому королю Карлу I). Но брак неожиданно расстроился, принц отбыл в Лондон, а картина долгое время лежала нераспакованной в подвале дворца, благодаря чему прекрасно сохранилась. Через некоторое время «Похищение Европы» перешло в собственность герцога Филиппа Орлеанского, регента малолетнего Людовика XV. Правнук герцога продал полотно одному из английских лордов.

Цена за предлагаемую картину – сто тысяч долларов – была баснословной для того времени. Изабелла некоторое время колебалась. Беренсон писал своей заказчице: «Ни одно из полотен в мире не имеет такой замечательной истории, и было бы поэтически справедливо, если картина, предназначавшаяся однажды для Стюарта, обрела бы в итоге покой в руках одной из Стюартов».

Приезд тициановской «Европы» в Бостон был отмечен торжественным приемом с шампанским у «королевы Бэк-Бея». Луиза Холл Тарп, биограф Изабеллы Стюарт Гарднер, заметила: «Некоторые бостонские леди изо всех сил старались не глазеть на пышнотелую Европу, едва прикрытую кисеей, и миссис Гарднер получала удовольствие, глядя на их лица».

Марк Твен, еще один знаменитый американец, совершивший в те же годы паломничество в Европу, вспоминал: «… Венеция, покоящаяся на недвижных водах – безмолвная, покинутая, горделивая даже в своем унижении, погруженная в воспоминания об исчезнувших флотилиях, битвах и победах, о великолепии отгремевшей славы».

Изабелла Гарднер вела в городе каналов особую жизнь: среди фресок и книг по истории искусства, среди антикварных лавок и аукционов, где она выискивала новые жемчужины для своей художественной коллекции, среди мерцающих витрин тончайшего венецианского стекла и тяжелой парчи, вытканной золотом и пурпуром, вечерних прогулок с музыкантами в лагуне (в гондолу иногда загружали даже рояль). Здесь она обретала гармонию среди волшебных венецианских сумерек, где так иллюзорна грань, отделяющая воздух от воды, свет – от загадочных теней каналов, а о бренности всего сущего лишь негромко напоминали ветшающая штукатурка дворцов и едва ощутимый запах тлена, всегда сопровождающий этот медленно погружающийся в воду город. Сама жизнь здесь представлялась всего лишь какой-то трагической и необъяснимой пьесой с невидимым, но властным режиссером.

Одна из легенд утверждает, что название города возникло из игры латинских слов «venus etian», «приходи еще», передающей очарование, оказываемое этими местами на путешественников. Супруги Гарднер, как правило, приезжали в Венецию раз в два года. Сюда же они приглашали друзей и людей искусства, создав в Палаццо Барбаро свой «двор», подобный бостонскому.

Венецианский портрет Изабеллы кисти А. Цорна

Среди частых гостей Гарднеров был и Андерс Леонард Цорн, шведский живописец, добившийся громкой славы в Париже (французское правительство даже отметило его орденом Почетного легиона). Ему охотно позировали европейские аристократы и члены королевских семейств.

По странному совпадению Цорну, как некогда Сардженту, никак не удавался образ Изабеллы Гарднер. Они провели вместе долгое время, художник сделал множество набросков, но так и не смог найти нужное настроение.

В один из вечеров 1894 года, когда с Большого канала доносились звуки венецианского карнавала, Изабелла распахнула стеклянную балконную дверь и обернулась к гостям. «Не двигайтесь!», – воскликнул Цорн, немедленно приступив к очередному наброску. Портрет был готов в течение этого длинного вечера, перешедшего в ночь.

Освещенная мягким, несколько театральным желтоватым светом гостиной Изабелла Гарднер в балконном проеме, с широким взмахом рук, словно возносящих ее над призрачным миром, созданном из мерцающих бликов колыхающейся аспидной воды, ускользающей музыки карнавала и россыпей ночного фейерверка над невидимой рампой дворцов. Цорн создал не просто «венецианский» облик героини: «парящая» Изабелла сама рождала мимолетный и яркий образ среди меняющихся и тающих в воде каналов отражений, образ, живущий не дольше россыпи фейерверка, как скоротечная иллюзия гармонии человека и города, как зыбкий мираж счастья.

Возможно, и сам супруг Изабеллы Гарднер затруднился бы ответить на вопрос, какую из двух Венеций любила она более всего – легкую, по-детски праздную жизнь венецианского карнавала или же покой и просветленную печаль ее каналов и старинных церквей с фресками мадонн?

Павел Муратов писал в «Образах Италии»: «В часы, проведенные у старых картин, украшающих венецианские церкви, или в скользящей гондоле, или в блужданиях по немым переулкам, или даже среди приливов и отливов говорливой толпы на площади Марка, мы пьем легкое сладостное вино забвения. Все, что осталось позади, вся прежняя жизнь становится легкой ношей. Все пережитое обращается в дым, и остается лишь немного пепла, так немного, что он умещается в ладанку, спрятанную на груди у странника».

Страсти по полотнам

Бостон не зря именовали «Афинами Америки». В последней четверти XIX столетия в городе настал «серебряный век». Сохранив, в отличие от Нью-Йорка, дух эпохи Просвещения и столь редкую для Америки архитектурную старину, Бостон основывал престижные колледжи и университеты, музыкальные и исторические общества, музеи и литературные издания. Приехавший с американского Запада писатель Ф. Брет Гарт сказал, что в этом городе «нельзя разрядить пистолет, не попав в автора какого-нибудь двухтомника».

Томас Эдисон установил здесь первую частную динамо-машину, и роскошный отель «Вандом» засветился ярко и непривычно. Электричество тогда еще было малопонятной диковинкой. Надежными источниками света по-прежнему считались газовые лампы и свечи. Эстеты предпочитали свечи, жалуясь, что от газа темнеют бриллианты.

Телефон, самое известное из бостонских изобретений, тоже прижился не сразу. В высшем обществе телефонный звонок долгое время считался дурным тоном, и общение, как и раньше, происходило посредством личной переписки. По телефону главным образом разговаривала прислуга или велись деловые переговоры через доверенных лиц. В доме Гарднеров был установлен аппарат без звонка, так что все новости по-прежнему поступали по телеграфу.

В 1897 году в Бостоне пустили метро, первое в Соединенных Штатах. Начальная станция «Парк-стрит» открылась у подножия Капитолия, при входе в старейший американский парк Коммон. Бостонское метро было подземным лишь в центральной части; затем издающий веселый звон вагон продолжал свой путь по улицам как городской трамвай.

Последняя четверть XIX столетия принесла в Бостон европейский архитектурный шик. Новомодный Бэк-Бей украсился площадью Капли с церковью Троицы, шедевром «отца американской архитектуры» Генри Ричардсона. Храм построили на тысячах дубовых свай, погруженных в воду – единственное возможное в то время инженерное решение на намывной земле.

На той же площади Капли в конце столетия появилось ренессансное здание Публичной библиотеки, созданное тремя учениками Ричардсона. Напоминавшая по форме старую парижскую Национальную библиотеку, с интерьерами желтого сиенского мрамора и аллегорическими росписями Джона Сарджента, здание более походило на храм искусств. В ее флорентийском дворе с фонтаном предполагалось установить бронзовую скульптуру, специально заказанную во Франции.

«Вакханка с младенцем-фавном» была выполнена в двух экземплярах – один украсил Люксембургский сад в Париже, другой предназначался для бостонской библиотеки. Последовавший вскоре скандал не стал неожиданностью для пуританской столицы Новой Англии. Обнаженная танцующая вакханка была объявлена «неприличной, аморальной и не соответствующей духу просветительского учреждения». Бронзовую бесстыдницу в конечном итоге убрали со двора, и последующие сто лет она простояла в темном углу на третьем этаже библиотеки.

Совпадение это или нет, но в том же году Изабелла Гарднер приобрела в Риме большой мраморный барельеф вакханки третьего века до нашей эры… «Миссис Джек» продолжала собирать произведения искусства, но делала это все более обдуманно и серьезно. В те годы многие коллекционеры в Штатах опасались покупать творения старых мастеров, считая это рискованным вложением денег. Даже авторитетные европейские специалисты (до «эпохи Беренсона») затруднялись в выработке строгих стандартов атрибуции произведений искусства, отличающих оригинал от «мастерской», «школы», копии или просто подделки.

По обе стороны Атлантики процветала мода на академическую жанровую живопись. В фаворе были салонные мастера вроде Вильгельма фон Каульбаха, прославившегося крупными псевдоисторическими полотнами. Когда Каульбах создал гигантскую идеализированную картину «Разрушение Иерусалима», баварский король построил специально для нее «Новую пинакотеку» в Мюнхене.

Соединенные Штаты, по образному выражению критика Роберта Хьюза, «дышали разреженным эстетическим воздухом»; здесь не существовало ни многовековых фамильных собраний, ни больших государственных музеев. О художественных пристрастиях того времени говорит тот факт, что единственная небольшая частная коллекция итальянской живописи раннего Ренессанса, будучи выставленной в Нью-Йорке, подверглась нападкам критики, а бостонский Атенеум (старейшая публичная библиотека страны) отклонил предложение о ее покупке. В 1871 году коллекцию за четверть запрашиваемой суммы приобрел Йельский университет. Студент-выпускник Йеля написал по этому поводу в местной газете, что «один час изучения «Долины Йосемити» Бирштадта (американского пейзажиста-романтика – Л.С.) для меня важнее, чем осмотр всей этой коллекции».

Новым типом американского коллекционера стал банкир Джон Пирпонт Морган, с именем которого связывалось могущество Уолл-Стрит и знаменитый «позолоченный век» Америки. Нью-Йоркский финансовый магнат, от любого движения которого лихорадило мировые фондовые биржи, скупал на корню коллекции разорившихся европейских аристократов. Приобретая все подряд, Морган не сильно расстраивался, если ему попадались фальшивки. Такое коллекционирование привело к резкому взлету цен на европейских художественных рынках и появлению большого количества подделок старых мастеров.

Биограф Моргана Джин Строус приводит историю о переезде в Америку директора известного лондонского музея «Саут-Кенсингтон» сэра Каспара Пардона Кларка: «Говорили, что секретарь «Саут-Кенсингтон», вернувшись зимой из отпуска, поинтересовался, пришли ли заказанные музеем предметы из фарфора. «Нет, сэр, – ответил служащий музея, – их купил Дж. П. Морган». «А как насчет гобеленов, которые предлагали тогда же?» «Они у мистера Моргана», – был ответ. «О господи, – воскликнул секретарь, – нужно переговорить с сэром Пардоном». «Простите, сэр, но мистер Морган купил и его тоже», – ответил служащий».

Миссис Гарднер была в числе немногих американских коллекционеров обладавших тонким вкусом. Нередко в ее поисках неоценимую услугу оказывал Бернард Беренсон (с его помощью она приобрела более пятидесяти произведений искусства). Изабелла Бостонская первой из американских собирателей приобрела картины Рафаэля Санти. Весной 1898 года она купила рафаэлевский портрет Томмазо Инжирами, хранителя библиотеки Ватикана, а двумя годами позже добавила к нему «Пьету» – выполненный молодым Рафаэлем фрагмент росписи алтарного придела для монастыря в Перудже.

У этой небольшой картины оказалась богатейшая история. Предположительным временем ее создания считается 1503 или 1505 год. Бернард Беренсон писал Изабелле: «Картина была продана из монастыря Св. Антония 7 июня 1663 года в коллекцию непостоянной и великолепной королевы Швеции Кристины, у которой был лучший вкус своего времени. После распродажи ее собрания она («Пьета» – Л.С.) перешла в знаменитую Орлеанскую галерею, а в 1798 году была продана в Лондон».

Некоторое время «Пьета» была собственностью шевалье де Бонмезона, директора отдела реставрации Лувра, затем – придворного английского художника сэра Томаса Лоуренса. В том же письме Беренсон сказал о «Пьете»: «Вряд ли подобная сцена может быть передана в манере более нежной и трогательной, с таким глубоким чувством… Маленькая картина приведет вас в такое возвышенное расположение духа, как будто ангелы вдруг заиграют на своих струнах».

К началу XX века в Соединенных Штатах ни один из мастеров уже не ценился так высоко, как Рафаэль. За его картинами шла настоящая охота, цены на произведения «короля художников» стали астрономическими, недоступными подчас даже крупнейшим коллекционерам и музеям. И все же «лишившаяся сна», как признавалась она Беренсону, Изабелла Гарднер не оставляла надежды заполучить одну из «божественных мадонн Рафаэля». В течение некоторого времени она даже вовсе перестала покупать произведения искусства, настаивая на том, что ее «последние деньги должны пойти на величайшие творения Рафаэля… И ни на что менее значимое».

Увы, несмотря на длительную и дорогостоящую охоту, Изабелле так и не удалось приобрести рафаэлевскую «Мадонну» – на ее пути встал вездесущий Морган. Его агенты в Париже опередили Беренсона и заключили самую крупную для того времени сделку на покупку алтарной росписи, известной как «Мадонна Колонна», выполненной юным Рафаэлем для монастыря Святого Антония в Перудже. Маленькая «Пьета» миссис Гарднер была фрагментом этой росписи.

«Она слишком интеллигентна и недостаточно богата для Нью-Йорка», – написала однажды про Изабеллу нью-йоркская газета «Таун Топикс» («Городские темы»). В 1896 году, во время переговоров о покупке тициановской «Европы», Беренсон прислал в Бостон фотографию «Автопортрета» Рембрандта. Картина была выставлена на продажу в одной из лондонских галерей.

Белль ответила: «У меня нет ни цента, и мистер Гарднер (у которого новоанглийский склад ума) не даст мне занять ни одного больше. Я слишком залезла в долги. Он говорит, что это некрасиво. Я полагаю, что коллекционирование – такое же пристрастие, как морфий или виски – и стоит так же дорого. Так что сегодня утром я просто всхлипывала, когда смотрела на фотографию Рембрандта».

В итоге муж-бизнесмен вновь уступил, и самый ранний из датированных автопортретов великого голландца обрел новых владельцев. Вольно или невольно, Изабелла Стюарт Гарднер возвращала в Бостон историю. «Автопортрет» был написан в Лейдене, где родился Рембрандт, и молодой художник ходил по тем же улицам в те же годы, что и будущие американские «отцы-пилигримы», собиравшиеся плыть к берегам Массачусетса.

Многолетняя переписка Изабеллы Гарднер с Бернардом Беренсоном занимает увесистый том в шестьсот пятьдесят страниц. Среди писем есть сухая, деловая корреспонденция, есть и азартная перепалка по поводу покупки картин. Но встречаются и удивительные, поэтические признания. Из летней усадьбы Гринхилл, своего «места отдохновения», Изабелла писала: «Я буду хранить безмолвие, подобно цветущим азалиям. Знаешь ли, какими тихими бывают они? Приди и сядь на моей маленькой террасе, где пребывают они в прохладном дрожащем сумраке под японскими тентами, которые пропускают лишь слабые блики солнца. Ни одно растение в мире не бывает усыпано цветками столь плотно, и каждый цветок таит в себе безмолвие».

Бостонский пригород Бруклайн, где находилось имение Гринхилл, все еще представлял собой холмистые луга маргариток и лесистые просторы, где устраивались охоты на лис. В популярном здесь Кантри-клубе осваивали диковинную шотландскую игру, именуемую гольфом (в моде пока господствовал крикет).

Изабелла прославила Гринхилл своими цветочными коллекциями. О культивируемых ею редких сортах жасмина и петуний, настурций и тюльпанов писали в журналах, однажды она даже выиграла приз американского общества садоводов. Как-то Белль вздумалось привезти под небо Новой Англии экзотические японские ирисы. Специалисты авторитетно заявляли, что эти растения не приживутся в столь холодном климате. Спустя несколько месяцев мисси Гарднер демонстрировала великолепный цветущий японский сад (она приказала подогревать землю, где высадили ирисы).

Изабелла Бостонская была верна себе в поступках, о которых говорил затем весь город. Один из ее племянников решил жениться на простой девушке, дочери портного. Надменные бостонские брамины не допустили простолюдинку в свой круг. В известном смысле это было повторение истории с самой Белль. Как отмечала ее биограф Луиза Холл Тарп, Изабелла «устроила для невесты такие балы, о которых любая девушка могла только мечтать».

По-прежнему азартная «миссис Джек» обожала скачки и ее любимым изречением на бегах было: «Выигрывай так, словно ты привык к этому и проигрывай так, будто тебе это нравится». Как-то супруги Гарднер опоздали на поезд, которым бостонское общество отправилось на ипподром. Джек тут же нанял паровоз с машинистом, словно это был прогулочный экипаж. Белль досталось место помощника машиниста с обязанностью давать свисток и звонить в паровозный колокол на полустанках. Ее белый парижский костюм от Уорта в конце путешествия был «украшен» пятнами паровозной сажи, но излучающая успех «королева Бэк-Бея» заняла свое место на трибуне ипподрома.

Однажды, в ответ на новую порцию скандальных слухов, Изабелла Бостонская загадочно улыбнулась: «Не портите хорошую историю, рассказывая правду».

Монплезир

10 декабря 1898 года шестидесятилетний Джек Гарднер упал на пол в одном из бостонских клубов, пораженный апоплексическим ударом. Перенесенный в свой дом на Бикон-стрит, он той же ночью скончался. Всего за несколько дней до смерти Джек преподнес Изабелле очередной «венецианский» подарок – картину «Христос, несущий крест», приписываемую Джованни Беллини. До конца своих дней Белль будет ставить фиалки в серебряной вазе перед этим полотном – во время их итальянских путешествий Джек покупал ей каждое утро фиалки.

Спустя две недели после похорон Изабелла пригласила на Бикон-стрит архитектора Уилларда Т. Сирса. Она решила построить венецианский дворец, светлый мемориал ушедшей семьи и вместилище своей художественной коллекции, с высокими стрельчатыми окнами, слегка потускневшей штукатуркой цвета вечернего неба над венецианской лагуной, где так призрачна грань, отделяющая реальность от грез, суетное от вечного.

Фэнвейский двор

В срочном порядке был куплен обширный участок в районе Фэнвей (Fenway), в то время заболоченной бостонской окраине, на берегу речки Мадди (в переводе – «Грязной»). Выезд за пределы аристократического Бэк-Бея отнюдь не смущал Изабеллу. Инстинкт ее не подвел: спустя десять лет Фэнвей превратился в фешенебельный район с обширным пейзажным парком, престижными учебными заведениями и переехавшим сюда бостонским Музеем изящных искусств.

«Миссис Джек» начала строительство с приказа забивать сваи в болотистую почву Фэнвея, чтобы дворец был «венецианским от самого основания». Она вновь отправилась в длительную поездку в Европу, чтобы приобрести архитектурные фрагменты и предметы искусства для своего дома.

Известная оперная певица Нелли Мельба вспоминала о встрече с Изабеллой: «Впервые я увидела ее в Италии в самый разгар гигантского предприятия. Каждый камень для ее дворца тщательно проверялся и пронумеровывался, каждый фрагмент художественной отделки бережно упаковывался. Даже растения должны были пересечь Атлантику в собственных кадках, наполненных итальянской землей, чтобы продолжать цвести под чужим небом».

К великому неудовольствию архитектора У. Сирса, миссис Гарднер отказалась от современных металлических конструкций – дворец возводился в соответствии со строительными принципами Ренессанса. Доставленные в Бостон восемь венецианских балконов XV века открывали вид на античную мозаику в центре двора; мозаика была обнаружена при раскопках виллы Ливии Друзиллы, супруги римского императора Октавиана Августа. Фэнвейский двор – так называла свой дворец леди Изабелла.

Лишенные украшений серые стены строившегося палаццо не позволяли увидеть происходящего внутри. Об этой бостонской тайне ходило множество пересудов, но каждый работавший в доме давал клятву хранить молчание. Дворец был как бы вывернут наизнанку – его роскошный венецианский фасад по воле заказчицы оказался обращенным внутрь; снаружи кроме серого кирпича можно было лицезреть только герб Изабеллы Бостонской с птицей-феникс и французской надписью «Монплезир» («Мое удовольствие»).

Таинственный Фэнвейский двор бурлил изнутри. «Венецианская принцесса» перебирала каменщиков и плотников, никак не поспевавших за ее меняющимися идеями. В итоге выбор остановился на мастере Теобальдо Больджи, который нашел квалифицированных итальянских рабочих-иммигрантов. Но заказчица по-прежнему участвовала в укладке буквально каждого кирпича.

Предметом ожесточенных споров стал даже цвет штукатурки в зимнем саду. Ни один из оттенков терракотово-розового или бледно-желтого не устраивал донну Изабеллу – она пыталась добиться эффекта старой венецианской штукатурки под небом Италии. Не сумев объяснить свой замысел по-английски и по-итальянски, синьора сама взялась смешивать краски в ведре. Рабочие остолбенели: шестидесятилетняя дама викторианской эпохи лазила с кистью по строительным лесам.

Дворец Гарднер открылся 1 января 1903 года. Около ста пятидесяти приглашенных подъезжали к дому к девяти часам вечера. Л. Х. Тарп писала: «Миссис Джек встречала гостей наверху парадной лестницы. Среди поднимавшихся по ступеням были многие из тех, кто во времена, когда приехала она в Бостон в качестве невесты, дали ей понять, что они находятся на той высоте, которой ей никогда не достичь».

Изабелла не могла не слышать вздох восхищения, не раз вырывавшийся у пришедших при виде дворца и ее коллекции. Это был, несомненно, ее высочайший триумф, и пятьдесят музыкантов Бостонского симфонического оркестра с особым чувством исполняли для гостей Баха, Моцарта и Шумана. И было в тот снежный бостонский вечер чудо, которое могло случиться только в новогоднюю ночь: в сказочном венецианском дворе, отделенном от зимнего неба высокой стеклянной крышей, в изобилии цвели диковинные южные растения.

В том же 1903 году дворец-музей открыл свои двери для посетителей. Билеты можно было купить в театральной кассе на площади Капли, разрешалось не более двухсот человек в день и, естественно, никаких билетов прессе.

Кто-то из современников сказал: «Пока миссис Гарднер жила в Бостоне, он был столицей». Именно Изабелла Бостонская первой привезла в Америку живопись Матисса, в ее музыкальной гостиной звучала «авангардная» музыка Дебюсси и Шенберга, а в числе друзей были знаменитые модернисты Джордж Сантаяна и Томас Элиот.

В 1913 году она приобрела на выставке в бостонском Арт-клубе две акварели русского художника Леона Бакста. Это были эскизы к костюмам, выполненные художником для Иды Рубинштейн к балету «Святой Себастьян» и Анны Павловой – в «Шахерезаде», знаменитым спектаклям Дягилева, которые Изабелла видела в Париже.

Два самых известных в художественном мире американца, Беренсон и Сарджент, родившиеся и прожившие большую часть жизни в Европе, ощущали притяжение Бостона. Сарджент с удовольствием приезжал сюда для работы над частными заказами и оформления интерьеров общественных зданий. И каждый его визит оставлял след в коллекции Гарднер.

Для одного из лучших полотен Сарджента «Эль Халео» («Андалузский танец») Изабелла специально создала в своем дворце Испанский дворик, где картина обрела особое, сценическое звучание. Художник также подарил Белль альбом карандашных рисунков – его трехлетние подготовительные наброски к картине.

Барельеф над входом в музей Изабеллы Гарднер

«Вчера я видел сон, что был вновь «дома», каковым для меня всегда остается Бостон», – признался Беренсон Изабелле в марте 1922 года. В конце жизни он записал в дневнике: «Вчера весь день шел снег. Мало – помалу пушинки укрыли всю округу легким покрывалом и, словно заботливой женской рукой, укутали каждую ветвь деревьев… Мне, американцу, прожившему в Италии более пятидесяти лет, вспоминается более всего Новая Англия зимой, походы в школу через узкие проходы в снегу, катания в санях и вообще восприятие снега всерьез как материала, от которого бывает польза и удовольствие».

Одна из пословиц утверждает, что у Бостона есть два кумира – симфонический оркестр и бейсбольная команда «Ред Сокс». К последней, любой истинный бостонец всегда относился особенно чувствительно и страстно. Изабеллу Гарднер с завидным постоянством можно было увидеть как на концертах «Бостон Симфони» (она была одним из патронов оркестра), так и на трибунах стадиона. За двадцатый век «Красные носки», будучи сильной командой, выиграли чемпионат лишь однажды. Нестабильная игра «Ред Сокс» и по сей день такая же тема для разговоров, как и жалобы на переменчивую бостонскую погоду.

Даже будучи в летах, «миссис Джек» по-прежнему предпочитала быструю езду и обладала парой отличных рысаков. Однажды кучер по просьбе хозяйки развил на ночной дороге вдоль Чарльз-ривер слишком большую скорость и, подлетев к дому, обнаружил сани пустыми. Кинувшись назад, он нашел леди Изабеллу на одном из крутых поворотов сидящей в сугробе и произносящей, по свидетельствам очевидцев, «незабываемые выражения на нескольких языках».

Новый век между тем властно вступал в свои права. Европа и вместе с ней весь мир раскололся летом 1914 года с орудийными залпами Первой мировой войны. В Соединенных Штатах быстро набирали силу ура-патриотические настроения. Все немецкое вызывало страх или подозрение. Sauerkraut (кислая капуста) называлась теперь liberty cabbage («капустой свободы»). Исчезли pretzels (традиционные немецкие крендели в форме узла любви), которые раньше выставлялись на стойках баров.

Одним из объектов для нападок стал дирижер Бостонского симфонического оркестра Карл Мук, бывший директор Берлинской оперы, находившейся под патронажем кайзера Вильгельма II. На фоне разросшейся повсюду шпиономании газеты писали о нелояльности самого Мука и его музыкантов, многие из которых были по происхождению немцами или австрийцами. Оркестр заставляли перед началом каждого представления играть американский гимн. Самые бдительные указывали на то, что в классическом репертуаре коллектива явно преобладает «немецкая пропаганда».

25 апреля 1918 года Карл Мук был арестован за несколько часов до премьеры «Страстей по Матфею» Баха в бостонском Симфони-холле. Изабелла Гарднер оказалась едва ли не единственной, кто публично высказался в поддержку маэстро. В течение полутора лет, пока Мук был интернирован в одном из фортов Джорджии, верная своим принципам «королева скандала» состояла с ним в переписке и поддерживала его семью.

Двадцатый век принес и другие изменения в жизнь Изабеллы. Фэнвейский двор, главное дело жизни, и новая американская налоговая политика истощили ее финансы. Всезнающая «Нью-Йорк Таймс» сообщала читателям: «Федеральное казначейство подтвердило, что миссис Джек Гарднер уплатила недостающие 200 тысяч долларов под угрозой суда в связи с нарушением таможенного законодательства об импорте произведений искусства».

Эта грандиозная сумма оказалась для Изабеллы далеко не последней в новом налоговом бремени для коллекционеров (зачастую размер налога в два раза превышал стоимость картины). Несколько раз массачусетские таможенные власти угрожали ей конфискацией части коллекции в счет уплаты пошлин.

С каждым годом владелица роскошного бостонского особняка оказывалась во все более стесненных материальных условиях. В 1919 году Изабелла решила продать загородное имение Гринхилл. Теперь она жила на верхнем, четвертом этаже наполненного раритетами фэнвейского дворца, экономя на еде, отоплении и прочих тратах. Навещавшие ее дамы «тактично» подмечали две небольшие жилые комнаты леди Изабеллы, ее скудный стол и заштопанные шелковые чулки. Но владелица богатейшего частного собрания не продала ни одного из своих сокровищ, завещанных, как оказалось, городу Бостону.

В ночь на Рождество 1919 года Изабелла Гарднер почувствовала сильную головную боль. Утром следующего дня общее дурное состояние перешло в правосторонний паралич. В течение нескольких месяцев Белль удавалось сохранить «недомогание» в тайне. Даже самому близкому другу Джону Сардженту, приехавшему в Бостон для росписи интерьеров Музея изящных искусств, было отказано в посещении «в связи с эпидемией испанки».

Она начала раздавать памятные вещи своим родственникам и друзьям – ее знаменитый жемчуг и украшения из драгоценных камней – Изабелла постепенно прощалась с тем миром, который сама во многом создала. Тогда же она написала первый вариант завещания и руководство для будущего музея.

На закате своих дней, прикованная к креслу, «миссис Джек» помогла обедневшему русскому аристократу барону Розену. Потомок старинного дворянского рода, ведущего происхождение от рыцарей Тевтонского ордена, Р. Р. Розен был дипломатическим посланником России в Мексике, Сербии, Греции, Баварии, Японии. В качестве посла России в США барон Розен принял участие в выработке Портсмутского мирного договора. После революции 1917 года дипломат и бывший член Государственного совета эмигрировал в Америку, где жил в весьма стесненных материальных условиях. Изабелла Гарднер приложила значительные усилия для финансирования издания его книги «Сорок лет дипломатической службы».

Последний портрет Изабеллы кисти Дж. Сарджента

В сентябре 1922 года Джон Сарджент наконец встретился с Изабеллой и попросил разрешения написать ее новый портрет. Художник к этому времени уже не принимал такого рода заказы и лишь иногда писал портреты близких друзей. Сарджент боялся, что полупарализованная Белле откажет в просьбе. Но «фэнвейская затворница» одарила его своим знаменитым насмешливым взглядом: «Существует ли женщина, отвергнувшая ваше предложение позировать?»

Сарджент создал акварельный портрет. Сидящая на диване Изабелла, обложенная подушками, закутана в белую ткань с головой, словно бледный кокон, укрывший хрупкое больное тело. И только ее глаза, живые и умные, выдают силу духа восьмидесятилетней женщины. Она до конца осталась верна себе – белый цвет носили обычно молодые девушки; дамы в возрасте предпочитали темные тона. Сарджент подарил портрет хозяйке и всегда считал его одним из лучших в своем творчестве.

Менее чем через два года Изабелла Гарднер тихо скончалась в своем удивительном доме-музее. «Нести гроб высоко, на плечах несущих», – написала она в завещании. Изабелла Бостонская предусмотрела мельчайшие подробности своих похорон – отпевание в ее Испанской часовне, алую ткань гроба, белые розы. Гроб несли высоко – ее хоронили со всем полагающимся церемониалом. Как королеву.

Жестокий век

Коллекции Изабеллы Стюарт Гарднер не суждена была тихая жизнь частного мемориала. В ночь на 18 марта 1990 года музей был ограблен. Двое молодых мужчин спортивного сложения, одетые в форму бостонской полиции, чуть позже часа ночи позвонили в боковую, служебную дверь особняка. Один из них, с включенной полицейской рацией на плече, показал в камеру наблюдения удостоверение и сообщил двум находящимся внутри охранникам, что поступил сигнал о подозрительном шуме в подвале музея. Пропущенные внутрь, грабители быстро связали обоих сторожей, не дав им воспользоваться кнопкой тревожной сигнализации. Затем преступники отнесли связанных охранников в подвал и приковали их наручниками к батарее.

Грабители отправились в темные покои дворца. Они хорошо знали расположение комнат и картин в них, и провели здесь немногим более часа. Впоследствии сотни публикаций были посвящены расследованию этого ограбления, и главный вопрос в них был, почему музейные воры выбрали определенные работы. Они не тронули всемирно известных Тициана, Рафаэля или Боттичелли, но сразу направились к двум картинам, висевшим в Голландской комнате на втором этаже.

Преступники вырезали из рамы «Шторм на море Галилейском», единственный известный искусствоведам морской пейзаж Рембрандта. Второй кражей в той же комнате стал холст Яна Вермеера Дельфтского «Концерт». На сегодняшний день в мире известно чуть более тридцати работ Вермеера, и самые опытные специалисты затрудняются в определении аукционной стоимости его картин. В качестве самого известного примера можно упомянуть тот факт, что агенты Гитлера вели настоящую охоту за холстами Вермеера по всей оккупированной Европе.

Украденное полотно Рембрандта

Преступники вынесли из музея тринадцать произведений искусства, но в дальнейшем бессистемном грабеже уже не прослеживался направленный заказ – не знакомые с рыночной стоимостью полотен, воры по всей видимости прихватили уже для собственной выгоды попавшие им под руку работы. Бандиты нигде не оставили своих отпечатков и забрали кассету видеокамеры наружного наблюдения, зафиксировавшей их приход. Музей, к несчастью, экономил на более совершенной системе сигнализации.

Конец XX столетия, как и начало следующего, были отмечены интенсивными, но безуспешными поисками исчезнувших бостонских сокровищ. Самая крупная в истории США музейная кража, несмотря на все усилия полиции, ФБР, Интерпола, частных детективов, работавших по всему миру – от Ирландии до Японии – так и осталась нераскрытой.

В конце апреля 1994 года музей Изабеллы Гарднер получил письмо, которое посчитали слабой ниточкой к «краже века». Неизвестный, отправивший сообщение из Нью-Йорка, выказал неплохую осведомленность в деталях преступления, и утверждал, что картины находятся в хорошем состоянии и еще не проданы за рубеж. Автор письма просил вознаграждение в два с половиной миллиона долларов и юридическую неприкосновенность для себя и посредников после возвращения полотен. Если музей заинтересован в начале переговоров, то должен ответить условным сигналом: опубликовать в ближайшем воскресном номере газеты «Бостон Глоб» в разделе курса валют цифру «1» напротив обменного курса итальянской лиры.

По договору с редакцией газеты цифра «1» появилась в означенном месте. Спустя неделю музей получил письмо, в котором тот же автор сообщил, что увидел условный знак в газете, но обеспокоен активностью ФБР в связи со своим первым письмом. Аноним писал, что пока воздержится от переговоров.

Две золоченые пустые рамы по-прежнему висят в немом ожидании в Голландской комнате дворца. На сегодняшний день администрация музея увеличила сумму вознаграждения за помощь в возврате картин до пяти миллионов долларов.

Рассказ о драматической истории коллекции Изабеллы Стюарт Гарднер был бы неполным без упоминания о судьбах двух ее друзей, игравших важную роль в создании легендарного бостонского собрания.

На долю художника Джона С. Сарджента еще при жизни выпали многочисленные почести. Любопытно однако, что он отказался от поста президента Королевской академии художеств в Лондоне и от британского рыцарского титула. В годы Первой мировой войны художник был на передовой в качестве английского военного корреспондента, и многие его поздние работы граничат с документальными свидетельствами «жестокого века». Его племянница и любимая модель погибла во время немецкой бомбардировки Парижа. Джон Сарджент умер в Лондоне в 1925 году, за день до отплытия в Бостон, где он собирался продолжить работу над фресками в библиотеке Гарвардского университета. Смерть наступила во сне, 14 апреля – в день рождения Изабеллы Гарднер.

Бернард Беренсон, которого называли крупнейшим искусствоведом двадцатого века, жил в своем имении «И Татти», близ Флоренции, где собрал уникальную коллекцию итальянского искусства и библиотеку в десятки тысяч томов (завещанную Гарварду). Его особняк стал центром европейской культуры, со своими учениками и поклонниками. Беренсону оказывали почести известные литераторы, государственные мужи и члены королевских семейств.

Джон Сарджент

С приходом к власти Муссолини Бернард Беренсон, как представитель «американо-еврейской плутократии», оказался изолированным в собственном доме. В 1943 году, когда немецкие войска вошли в Италию и началась депортация евреев, над семидесятивосьмилетним историком искусства нависла смертельная опасность. Местный полицейский по секрету предупредил его: «Дотторе, немцы желают приехать на вашу виллу, а мы не знаем точно, где вы находитесь. Не могли бы вы рассказать, как вас найти завтра утром?»

Беренсон пережил Холокост, скрываясь в доме своих друзей-дипломатов (в отличие от вымышленного персонажа Аарона Ястрова, которого Герман Вук в своих романах «Ветры войны» и «Война и память» «срисовал» с Беренсона и уничтожил в печи Освенцима). Отрезанный от внешнего мира, он писал в те годы книгу-дневник «Домыслы и мысли». В 1944 году убежище Беренсона оказалось на линии огня. Одна из бомб пробила крышу дома, застряла между перекрытий первого этажа, но не взорвалась. В его дневнике появилась фраза: «Чудеса случаются с теми, кто в них верит».

По окончании Второй мировой войны в Кембридже, на берегу Чарльз-ривер завершилось строительство монастыря Святого Иоанна. Он расположен на участке земли, выкупленном и подаренном когда-то монашескому братству леди Изабеллой. Строгий монастырь, глядящийся в тихую гладь реки, как и музей Гарднер, можно считать не только памятником благотворительности, но и вторым мемориалом «королевы Бостона».

Знаменитое имение Гринхилл в Бруклайне исчезло в 1995 году, когда обширное поместье было распродано по частям, пятью земельными лотами с уничтожением старых построек.

Бернард Беренсон

В фэнвейском музее Изабеллы Стюарт Гарднер, согласно ее завещанию, все должно находиться на своих местах. Ничего в экспозиции не может быть передвинуто или изменено. Впрочем, одно дополнение все же было сделано спустя двенадцать лет после смерти владелицы. Мраморная скульптура римлянки, купленная Изабеллой, но вынужденная столь долго ожидать отправки в Бостон из-за бюрократических проволочек, заняла наконец свое место во внутреннем саду музея (как и скандальная «Вакханка с младенцем», которая в конце столетия вернулась во двор Публичной библиотеки).

Фэнвейский особняк не выглядит сегодня застывшей во времени художественной инсталляцией. В 2013 году по проекту известного итальянского архитектора Ренцо Пиано было выстроено новое здание, примыкающее к музею. Как и при жизни Белль Гарднер, в новом здании проходят выставки молодых художников и концерты камерной музыки. Посетительницы по имени Изабелла, согласно воле хозяйки, могут посещать дворец бесплатно.

«Мне потребовались годы, чтобы понять, что же находится во внутреннем дворе», – написала Энн Хоули, директор музея Гарднер. Она отметила, что римский трон, где обычно сидела во дворе Изабелла, окружен тремя символами женского начала, расположенными по сторонам света. К северу – статуя Дианы, воинственной и непобедимой богини, к востоку – детский мраморный саркофаг, горький образ оборвавшегося материнства, на западе – скульптура вакханки как напоминание о полубезумных и скандальных балах и поступках. «Когда вы идете по музею», – отметила Энн Хоули, – эти три символа повторяются и «вы чувствуете реальную силу биографии».

В итальянском патио Изабеллы Стюарт Гарднер, ставшем сердцем ее дворца, круглый год в изобилии живые цветы из собственных теплиц. Растения обновляют утром, до прихода посетителей, поэтому цветение здесь кажется бессмертным, как и само искусство в музейных покоях, окружающих старый венецианский двор.

Summary

Leonid Y. Spivak was born in Saint Petersburg, Russia; graduated from New York University. In 1993, L. Spivak moved to Boston, Massachusetts. Since then he has published a large number of articles covering various aspects of the Russian-American political and cultural relations.

The new book by Leonid Spivak is a set of historical essays focusing on the history and life of one of the oldest and famous American city.

The first part of the book, called «Tales of the old Boston», covers several knottiest episodes that largely shaped the historical image and cultural context of Boston in the XVII–XX centuries.

The second part, entitled «Three portraits of Isabella Stewart Gardner», is devoted to the long and eventful life of a Bostonian socialite, who was among the most prominent American collectors of art and who eventually became the founder of the world-famous Isabella Gardner Museum, the pride of Boston.

Content

Леонид Спивак
Истории города Бостона

Истории города Бостона

О единстве и борьбе противоположностей

Дело о свинье

Монета в восемь реалов

Единорог и лев

Газеты и прививки

Победители и побежденные

Оружие для Америки

Неудавшийся роман в письмах

Зубы революции

Аэронавт

«Никогда не видел ничего подобного прежде…»

Игра в бостон

Библия для моряков

Легенда об Эдгаре Перри

Эмигрант-счастливчик и король-неудачник

Апология Хлестакова

Вальс-бостон

Лица Ваттемара

Резиновая драма

Капризы цензуры

Злой рок Тюильри

«Попрошайки»

Памятник проигравшему

Первый концерт

Телефонная война

В борьбе с наукой

Ангелы над городом

Заметки о двух столицах

Городские грезы

Вор и герцогиня

Рапсодия для саксофона

Великий Понци

Одураченный мир

Когда бьют колокола

Эра Кусевицкого

Адреса Набокова

Райское местечко

Три портрета Изабеллы Гарднер

Я была слишком молода…»

Королева Бэк-Бея

Сладостное вино забвения

Страсти по полотнам

Монплезир

Жестокий век

Summary