Август Мюллер

История ислама. С основания до новейших времен

© «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2018

Том 3

Книга первая

Новая жизнь на Востоке

Глава 1

Персидская нация

Много удивительных вещей повествует старик Геродот про чужие страны и народы, а в числе этих вещей чуть ли не самой удивительной является его утверждение о персах, будто бы они своих сыновей с 5 до 20 лет обучали лишь ездить верхом, стрелять из лука и говорить правду[1]. Хотя чересчур мудрствующие старинные и, к сожалению, новые критики упрекают отца истории в легковерии или даже в неправдивости, но в большинстве случаев течением времени блистательно выяснилась полнейшая неосновательность подобного обвинения. Однако, приписывая персам правдивость, Геродот действительно, если можно так выразиться, попал впросак. Так и вижу перед собой хитрую физиономию того иранца, который, обращаясь к много странствовавшему ионийскому гостю с ласковой любезностью, среди других, более или менее верных сообщений, подсунул ему этот рассказ о правдивости персов. Очевидно, что добрый наш Геродот не проник в иронический смысл сообщения, переданного ему восточным человеком, но еще труднее объяснить, как мог рассудительный Страбон, более чем 400 лет спустя, почти дословно списать у Геродота эту его фразу о персах[2], так как в указанный 400-летний промежуток времени римляне имели достаточно случаев убедиться, насколько персам присуща «любовь к правде». Вряд ли следует относиться серьезно к частым жалобам римлян на лживость парфян[3], а также к тому добродетельному возмущению, с которым они умеют рассказывать о вероломстве греков и пунийцев. С их стороны это просто-напросто та самая высочайшая степень лицемерия, которая составляет наиболее непривлекательную основную черту этих сыновей волчицы[4]. Впрочем, в данном случае мнение римлян оказывается верным. Персы, или, точнее, различные ветви иранского племени, все без исключения слишком остроумные люди, чтобы решиться говорить неприкрашенную, голую истину. «Кто привык говорить правду, если однажды согрешит – позволительно; но кто уже известен по своим лживым речам, то, если скажет и правду, ему не поверят»[5]. Отсюда до изречения Мирзы Шаффи «Кто лжет, того нужно бить» расстояние, очевидно, значительное. Но, как известно, Мирза этот не перс, а турок из Генджи или, еще вернее, немец из Ганновера.

Остальные сообщения Геродота по поводу персов заслуживают гораздо более доверия. Персы были искони превосходные всадники, да и в настоящее время остались таковыми. Перед иностранцами, посещающими Персию, жители этой страны могут блеснуть разными рыцарскими упражнениями. Не имея ни малейшей склонности к мореплаванию и морю[6], персы с удвоенной горячностью посвящают себя искусству верховой езды и коннозаводству с мирными и военными целями. Впрочем, на войне успех дела редко соответствует тому усердию, с которым они им занимаются. Персидский народ вовсе не представляет из себя трусов, нет, – хотя, впрочем, и в Персии, как и во многих других странах, сильно изнеженное городское население лучше сражается языком, чем мечом, – но даже и современный нам персидский солдат способен на геройскую храбрость и презрение к смерти лишь только тогда, когда его вдохновит пример полководцев. Те же самые обитатели восточных провинций Персии, которые со времени битвы при Нихавенде подчинялись обыкновенно почти безо всякого сопротивления всякому набегу арабов, после столетнего рабства, при Абу Муслиме, в два года неодолимым натиском отбросили за Тигр своих, правда находящихся в распрях между собой, властителей. Подобный народ, всегда обладавший подвижностью и предприимчивостью, соединенный при благоприятных обстоятельствах воедино могучим владыкой, – как бы он ни назывался: Кир, Ардешир или Аббас Великий – всегда способен во всякое время быстро и победоносно завоевать себе преобладающее положение среди остальных народов. Но гораздо менее способен он отвратить от себя напор врагов, как только этим последним благоприятствует первая удача.

Мы уже видели, как великие сатрапы, вследствие полнейшего отсутствия патриотического духа, сами содействовали покорению Персии арабами. Это отсутствие патриотизма должно было вдвойне тяжко ощущаться после того, как иноземцы захватили в свои руки всю страну. Живо чувствуемое всюду отвращение к чужому племени и его новой религии, ярая ненависть к алчности угнетателей все же не были в состоянии, даже после пробуждения от первого ошеломляющего удара, вызвать в Персии действия сообща, пока, наконец, отдельные части населения не связала одна могущественная соединительная нить, последствие тех государственных мер Омара, по которым большинству населения оказалось весьма выгодным хоть внешним образом принять ислам. Эта мера отделила сначала вновь обращенных персов от их оставшихся при старой вере соотечественников такой преградой, которая должна была значительно усилить последствия прежнего их партикуляризма. Но после того, как персы приняли магометанство, они наконец поняли, что обещанная им равноправность с арабами в действительности существовала только на бумаге. И только когда это обстоятельство заставило их еще ярче и живее почувствовать и без того достаточно заметное для них приниженное их положение сравнительно с положением чужестранцев, – могла снова зайти речь об общности чувства всех отдельных членов нации. Но отсюда до совместного действия было еще достаточно далеко. За исключением некоторых элементов особенно энергичных, или же провинций, огражденных в деле сопротивления более благоприятным естественным местоположением, никому решительно не пришло в голову, после того как удача так явно встала на сторону арабов-врагов, переть против рожна. Хитрый народ бессознательно избрал наиболее, по тогдашним обстоятельствам, пригодный выход для сохранения в неприкосновенности в главных чертах хотя бы внутренней своей самостоятельности, изменив новую веру по своим потребностям. Средства к этому были им даны самими арабами – во всемирной истории встречается подчас комизм. С тех пор как Омар признал поклонников Зороастра «владетелями письмен» и этим самым уделил старой вере ту же терпимость, которой пользовались христиане и евреи, персам не представлялось уже необходимости, по крайней мере в форме прямого принуждения, переменить религию. Впрочем, позже магометане стали все более и более считать вероисповедание огнепоклонников идолопоклонством и все чаще стали вовсе запрещать совершение их богослужений. Однако мы знаем, что во многих провинциях, особенно в Азербайджане, в неприступном Табаристане, в Хорасане и в мидо-персидских горах, – еще целые столетия огонь хранился неугасимым в храмах Зороастра.

Борьба из-за халифата и смерть Али и Хусейна представили персам желанный ими случай. Даже более, дали им возможность пользоваться именем властителя, который когда-то избрал себе столицей город Куфу, расположенный наполовину на персидской земле, как военным кличем, соединяющим всех недовольных, знаменем, одновременно носящим на себе и магометанские краски и, вместе с тем, враждебным правительству. Ничего не могло быть удобнее для персов, даже если бы это знамя было бы нарочно выдумано для них. Насколько это совпадение должно было оказаться впоследствии роковым для арабов и для ислама, мы уже не раз имели случай подчеркнуть. Здесь же, не иначе, конечно, как только самым беглым образом, можем напомнить о начавшейся с момента восстания Мухтара длинной нити внутренних неурядиц, в заключение приведшей к тому, что соединенные усилия арабских и персидских мечей одолели сирийских арабов и власть из рук Омейядов перешла в руки Аббасидов.

Во все время, пока длилась примирительная политика Мансура и Бармекидов, умеренные среди персов держали сторону той династии, которая не только выказывала им терпимость, но давала им даже участие в управлении государством. Нам известно также, что благодаря этому обстоятельству умеренные персы попали во враждебный лагерь по отношению к своим соотечественникам, принадлежавшим к партии крайних шиитов, – нам известны постоянно продолжавшиеся восстания этих последних, разрушение политики примирения вследствие братоубийственной войны между Амином и Мамуном и фактическое отпадение восточных провинций от государства, вызванное Мамуном, который передал генерал-губернаторство этих провинций Тахиру, перешедшее затем к его потомкам.

В конце II и в начале III столетия существовали на Востоке рядом с теми группами крайних шиитов, которые едва еще прикрывали некоторыми формальными выражениями свои коммунистические и пантеистические воззрения, и еще три другие религиозные партии, именно умеренные шииты, мутазилиты и правоверные. Умеренные шииты не только отрицали права павшего халифата Омейядов, – это же делали и мутазилиты и правоверные, но стали уже смотреть косо на первых трех халифов – Абу Бекра, Омара и Османа, и стали более или менее ясно высказывать, что и эти халифы несправедливо отстранили Али от имамата, принадлежащего ему по праву после смерти пророка. Во всяком случае, всем этим шиитам, даже самым миролюбивым, казалось, что, раз Али был халифом хотя бы короткое время, законными наследниками халифата непременно должны были быть только его потомки. Тем не менее умеренная партия не встала сначала в явную оппозицию к правлению Аббасидов и удовольствовалась тем, что почитала втайне тех из потомков Али, притязания которых на имамат оказывались в данное время наиболее законными. Эти потомки Али удивительно быстро размножались, и достоверные письменные изображения их родословного древа, при разбросанности отдельных лиц по всему государству, оказывались немыслимыми. И тогда, и позже в шиитских кружках должны были держаться различных мнений относительно вопроса, кто из этих потомков имел как раз в данный момент наибольшее право быть имамом.

Следствием такого разногласия было распадение умеренной шиитской партии на множество маленьких подразделений, причем различие их взглядов нигде не было принципиальным и не исключало возможности прийти при надобности и к общему соглашению, и к соединению под знаменем победоносного вождя. Приверженцы этого направления могли казаться безвредными охранителями легитимистской фантазии; тем более что они не выказывали особенной охоты вступать в борьбу с правоверными[7]. А что касается придворных богословов – мутазилитов, то с ними они имели даже точки соприкосновения. Для того чтобы оправдать богословскими доводами возвышение Али над другими товарищами пророка, шиитам приходилось подыскивать подходящие цитаты в Коране и в преданиях. Первое оказывалось возможным благодаря несколько свободному, с течением времени все более и более переходившему в аллегорию толкованию Писания, толкованию, которое, по крайней мере вначале, близко сходилось с рационалистическими толкованиями мутазилитов. Опираться же на предание можно было, только отрицая правильность многих признанных правоверными отдельных преданий и изобретая взамен их новые, в которых для восхваления Али был бы выведен сам Мухаммед, как лицо, признававшее право Али на имамат. Нам уже известно, как с первых же времен ислама наивно производились переделка и изобретение преданий. Систематичная критика и кодификация этих преданий в смысле ортодоксальности началась, правда, уже в начале II (VIII) столетия, но, разумеется, не могла считаться руководством для шиитов и свободомыслящих. Как бы то ни было, во время владычества первых Аббасидов все три партии жили довольно мирно друг подле друга, правоверные имели перевес в арабских местностях государства, шииты – в персидских, а мутазилиты преобладали в Ираке, но все эти три направления имели в то же время многочисленных приверженцев и во владениях, где преобладали другие две партии. Особенно же в Ираке народная толпа держалась правоверия, воззрения же мутазилитов разделялись преимущественно образованными классами, в то время как среди них же насчитывалось также достаточно шиитов. Все лица арабского происхождения, проживавшие в персидских местностях государства, то есть в особенности большая часть городского населения, склонялись тоже к правоверию. Нигде, однако, не было заметно наружного разлада; дело шло тут, по-видимому, о богословских направлениях, которым соответствовало настроение умов народных масс.

Но именно в этом-то настроении умов и крылась опасность для арабов. И с того времени, как старое противостояние между персами и арабами в политике снова проявилось, стало выясняться, что за легитимистическими фантазиями кроются совсем иные вещи, а именно: национальное отвращение персов к чуждому племени завоевателей и такое понимание ислама, благодаря которому, под прикрытием внешним образом усвоенной арабской религии, самую эту религию начали извращать и обратили в средство борьбы против всего арабства. Это извращение ислама продолжалось еще быстрее с того времени, как Мутеваккиль, из преданности и угождения к правоверию, объявил войну как свободомыслящим, так и шиитам. Цель этого постепенного извращения была наконец достигнута только через несколько столетий: она заключалась в том, чтобы почитание Али и его сыновей, Хасана и Хусейна, и отвращение к первым халифам, как к представителям арабства, обратить в настоящую персидскую религию и низвести одновременно религиозные догматы и обряды ислама до пустых формул. Как быстро все это шло, мы усматриваем хотя бы из того, что, например, уже у Фирдоуси (411 = 1020 г.) Али и Мухаммед наделены одинаковыми правами[8], и что еще раньше (351 = 962 г.) по приказанию шиитского султана из семьи Бундов, к величайшему негодованию суннитских жителей Багдада, на дверях мечетей была прописана торжественная формула проклятия Абу Бекра, Омара и Османа, правда, пока еще не называя прямо имен, но ясно указывая лица[9].

Около того же времени произошла перемена во взглядах умеренных шиитов, которая превратила их из полуполитической в чисто религиозную партию. Где следует было упомянуто, что после 260 (873) г. сильно разрослась среди шиитов секта «Почитателей двенадцатого», то есть тех почитателей Али, которые двенадцатого его потомка, Мухаммеда ибн Хасана, считали за Махди или ожидаемого восстановителя законного престолонаследия. Что побудило их отказаться от этой надежды, так и осталось невыясненным; быть может, новый блеск и сила, пролитые около этого же времени на халифат Аббасидов халифом Муваффаком. Как бы то ни было, позже, когда секта «Двенадцати» стала выступать на передний план, одним из догматов ее было верование, что уже в ранней юности Махди исчез в пещере близ Самарры. Впоследствии же он будто бы часто являлся своим почитателям в образе тех или других верующих, имена которых приводятся. Последний раз он явился в Багдаде в 328 (940) г., а теперь Махди вернется только лишь в последние дни перед концом мира. В переводе с шиитского языка предание это означает, по-видимому, что до указанного года некоторые лица из секты «Двенадцати» желали взять на себя роль Махди, но что в это самое время в Багдаде случились такие обстоятельства, вследствие которых оказывалось более благоразумным отказаться от мечты фактически овладеть властью для действительных или же вымышленных потомков Али и ограничиться одним религиозным почитанием их предков, особенно же самого Али и его сыновей. Обстоятельства эти должны были, в сущности, заключаться в том, что Ираком овладела династия, благосклонно относившаяся к шиитству, но не имевшая ни малейшего расположения отказаться от халифата в пользу какого-либо потомка Али. И как раз в 334 (945) г. Буид – Муызз ад-Даула – завоевал Багдад, вырвал власть из рук Аббасидов и тотчас же взял под свое покровительство шиизм.

Этим не только объясняется, почему учение «Двенадцати» приняло указанный оборот. А также почему это учение, весьма сподручное для светской власти, вытеснило мало-помалу все остальные формы умеренного шиизма, пока наконец в 908 (1502) г., после побед первого из Сефевидов, Измаила, упомянутое учение было возведено в господствующую религию названным шахом, основателем персидского государства. Мы знаем точно все подробности учения «Двенадцати» во время династии Сефевидов, и оно в главных чертах сохранилось неизменным и в настоящее время.

Считаю уместным во главе этих страниц, посвященных персидскому народу, дать очерк классической формы шиизма, подобно тому как истории арабских времен ислама я предпослал изложение суннитских догматов. По важному замечанию одного из знатоков страны[10] и как вытекает из указанного нами постепенного развития его, суть этого учения составляет собственно одно только прямое, точное и молчаливое отрицание. Главный догмат учения – отрицание законности первых трех халифов – Абу Бекра, Омара и Османа, а также отрицание исходящих от них и окружающих их суннитских преданий и замещение авторитета этих преданий преданиями (хадисами), приписываемыми Али его приверженцами. В той страстности, с которой еще и до сих пор шииты ненавидят Омара, завоевателя Персии[11], слышен отзвук старой злобы великого народа против чужеземного владычества. И одновременно весь тот восторг, которым подобный народ может воспылать к своему национальному покровителю и герою, нашел себе выражение в том мечтательном поклонении Али и его сыновьям, Хасану и Хусейну, которым проникнут всякий перс. К магометанскому символу веры – «нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед его пророк» – шииты добавляют: «и Али наместник Бога»[12]. Отношение верующей католички к Мадонне, например, вряд ли теплее и сердечнее, чем отношение перса к своему Али. Правда, что прямо воплощением Божественного существа считают Али только члены особой секты, именуемой Али-Илахи – то есть боготворители Али[13], – но, в сущности, для всех остальных не Аллах и его пророк, а Али – настоящий предмет религиозного поклонения[14]. Как видно, к явному отрицанию первых халифов здесь присоединяется и молчаливое устранение самого арабского пророка. Та же черта, отнимающая у лиц и предметов их истинное арабско-исламское значение, ясно заметна и в других частях религиозного учения шиитов. Правда, за Кораном признается значение Божьего слова, но его прямой смысл извращен аллегорическим толкованием, которое в сути своей сводится к подсовыванию разных преданий и сказаний об Али, о которых ни Аллах, ни его пророк, коему приписывают их, никогда не могли иметь и помышления. Наконец, еще до конца IV (X) столетия шииты не отступили даже перед прямым своевольным изменением буквы Писания, текст Корана дополнили подложным текстом, чтобы этим путем получить свидетельство в пользу уравнения Али с пророком Аллаха. Нетрудно представить себе, что при подобных данных являют собой предания, которыми шииты заменили Сунну: «Я – город, а Али – врата к этому городу», – гласит это предание устами пророка; и даже Мухаммед договорился будто бы до следующей фразы, сильно отдающей учением о божественном воплощении: «Али составляет часть меня, а я – часть его»[15]. Рука об руку с этим вместе идет и стремление вообще сузить всякое значение Корана. Заодно с мутазилитами и шииты исповедуют учение о божественном происхождении Писания. Но если и не ясно выраженными словами, то по сути вещей у них получается такой вывод, что вообще не следует слишком точно придерживаться буквы Писания. Неуважению богословов к тексту соответствует то, что в народе больше интересуются жизненными правилами Саади и песнями Хафиза, чем содержанием божественного откровения.

Тем же самым стремлением по возможности дальше отстранить все арабское был вызван и шиитский догмат об «имамате». Правда, сунниты верят, что первые преемники Мухаммеда, Абу Бекр, Омар и Осман, были отмечены особенными Божьими дарами и милостью, но им и в мысль не приходит отказывать Али в тех же свойствах. Кроме того, одновременно с названными четырьмя лицами они признают выдающуюся степень святости еще за целым рядом других товарищей пророка. Исторические факты настолько уважаются ими, что они уже не оспаривают больше ни у Омейядов, ни у Аббасидов законности их бывшего владычества. С тех пор как Сунна заместила собой прямой авторитет халифа, как главы общины (имама), все это не имеет уже больше существенного религиозного значения. Совершенно иначе у шиитов. Они вместо первых халифов, Омейядов и Аббасидов, считают имамами Али и одиннадцать его потомков и признают этих имамов. То есть отрицание арабского владычества стало у них религиозным догматом, и догматом существенной важности. Само собой разумеется, что первым имамом считается Али, которому будто бы сам Мухаммед – снова явная ложь – передал право наследовать ему. За Али следуют его сыновья 2) Хасан и 3) Хусейн, и затем по прямой линия потомки Хусейна 4) Али II[16], прозванный Зейн аль-Абидин («Украшение благочестивых»), 5) Мухаммед аль-Бакир («Искатель правды»), 6) Джафар ас-Садик («Правдивый»), 7) Муса аль-Казим («Владеющий собой»), 8) Али III ар-Рида (по персидскому произношению «Риза» – «любимец Аллаха»), 9) Мухаммед II аль-Джевад («Великодушный»), 10) Али IV аль-Аскери («Воин»), 11) Хасан II аль-Хамт («Горький плод»[17]), 12) Мухаммед III аль-Махди, скрывшийся имам, появление которого ожидается для восстановления царства Божьего на земле в последние дни мира перед светопреставлением. Из всех этих потомков Али, кроме последнего и самого Али с его сыновьями, мы знакомы также уже и с восьмым имамом Ридой: он жил во времена Мамуна и благодаря влиянию своих персидских приверженцев играл видную роль в то время, когда Мамун желал устроить примирение между Аббасидами и Алидами. Он сделался зятем Мамуна, хотя за эту честь ему вскоре пришлось расплатиться жизнью.

Мечеть в Мешхеде[18] близ Туса, где похоронен имам Рида, наравне со святынями Неджефа и Кербела, где погибли Али и Хусейн, и часовней над гробницами седьмого имама, Мусы, и дочери его Фатимы[19] в мидийском местечке Кумме – свидетельствуют о высочайшем почитании, с которым шииты относятся ко всему, имевшему какое-либо касательство к их двенадцати имамам, – почитании, основанном только на том, что эти имамы считаются ими жертвами суннитской преступной несправедливости.

Об остальных догматах и религиозных заповедях, предписываемых исламом, можно сказать в общем, что шиизм менее всего извратил те из них, которые не интересовали персов. Относительно понятия о Боге персидские богословы держались различных взглядов по вопросу, следует ли или не следует вести речь о божественных свойствах, но это у них не считается существенным вопросом. Также и на предопределение они смотрят довольно широко, и свободной человеческой воле у них все еще оставлен достаточный простор. Значит, и в том и в другом вопросе они опять-таки стоят близко к мутазилитам. Учение о последних событиях даже в день воскресения мертвых уделяет Али наряду с Мухаммедом первое место; в качестве заступника он присуждает к мучениям ада в числе других неверующих и всех противников двенадцати имамов. Своеобразно, что из числа религиозных обязанностей придается несоразмерное значение очищению: оно считается среди всех религиозных обрядов самым существенным. Молитва разнится лишь в незначительных чертах от формул, употребляемых суннитами; более всего замечательна эта разница в призыве к молитве, особенно вследствие добавления слов: «собирайтесь для лучшего из дел», то есть таких слов, которые часто изображают собой настоящий шибболет[20] шиитского вероисповедания. Молитва по пятницам в мечетях вообще не обязательна и произносится благочестивыми людьми всегда в одиночку, так как, со времени исчезновения двенадцатого имама, нет того, который имел быть заступником и молельщиком всего прихода. Пост в месяце рамадане по виду исполняется еще строже шиитами, чем суннитами; на деле же с обычной персидской хитростью он нарушается втайне гораздо чаще, чем то дерзнули бы сделать сунниты. Паломничество к святым местам – излюбленная мечта персов, но путь в Мекку открылся для них лишь недавно, да и теперь персы направляются туда очень редко. Вследствие наследственной их вражды к туркам, последние закрывали шиитам в течение целых столетий проезд в Аравию. Только с царствования султана Абдул-Меджида (1839–1861) им разрешено вступать на турецкую территорию в облике паломников в Мекку. Но лишь немногие пользуются этим разрешением, большинство же довольствуется возможно частым посещением священных гробниц своих имамов, в особенности же гробниц Али и Хусейна в Неджефе и Кербеле и имам Рида в Мешхеде. Посещение этих местностей кажется им настолько желанным, что уже с древнейших времен[21] благочестивые персы, владевшие нужными для того средствами, завещали перевезти свой прах и похоронить его в подобных священных местностях. Такое предсмертное желание исполнялось всегда добросовестно. Еще и в настоящее время из величайшей дали, даже из Индии, тянутся длинные караваны, везущие на верблюдах гробы умерших в мечети с гробницами почивших имамов, чтобы здесь опустить мертвецов в последнее место их упокоения. Горе путешественнику, которому встретится подобный караван, везущий мертвецов: запах разлагающихся трупов просто невыносим, – и если несчастный не один, то он в довершение всего будет еще вынужден выражать удовольствие, потому что бренные остатки столь благочестивых людей должны, конечно, издавать приятное благоухание.

При самом сильном желании нельзя было изъять из Корана запрещение пить вино. Поэтому благочестивый перс предоставляет евреям приготовлять презренный напиток, но пьет его сам, хотя в большинстве случаев тайно. Особенно славятся в этом отношении жители Шираза, в окрестностях которого растет лучший виноград.

Так и быть, о виночерпий,

Пусть всех обойдет круговая чаша.

Подавай ее сюда!

Такими словами начинается книга песен величайшего поэта Шираза – Хафиза, в доказательство того, что и в XIV столетии дело обстояло там точно так же, как и в настоящее время. Но ввиду того, что и религии следует отвести надлежащее место, эти строки официально толкуются так: круговая чаша с вином, которой виночерпий Хафиза обносит всех присутствующих, означает вино божественного милосердня, опьяняющее человека божественною любовью. И когда перс, вдоволь насладившись жизнью и ее удовольствиями, которыми он по временам пользуется даже до безобразия, достигает 50-летнего возраста, он обыкновенно делает «таубэ», то есть приносит покаяние, имея в виду с этих пор серьезно подумать о жизни и достойно подготовиться к загробному существованию. Подобный нравственный переворот случается иногда и в других местах кроме Персии, но нигде как здесь он не представляет собой, так сказать, официального характера.

Наш обзор религиозных обычаев персов был бы неполон, если бы мы не бросили хоть мельком взгляда еще на своеобразный облик, данный ими своему праздничному календарю. Прежде, по крайней мере, он, сравнительно с суннитской краткостью, был весьма пространен. «У него столько праздников, как у перса», – говорили обыкновенно остальные магометане о лентяях. Эта страсть к праздникам основана опять-таки на внутренних свойствах народа, любящего всевозможный внешний шум и блеск. «Если вы желаете, чтобы мои соотечественники поняли вас, – говорил в начале нынешнего столетия персидский посланник англо-индийскому государственному деятелю, – то говорите для глаз их, а не для ушей».

Многие национальные черты шиизма лишь с течением времени и, в особенности, с возведения Сефевидами шиизма на степень господствующей религии персидского государства развились в полной своей яркости и силе. Заметная склонность развивать более и более эти национальный черты была уже налицо у всех персидских муслимов в конце II (VIII) столетия и ждала лишь случая выразиться с полной энергией; но пока этому препятствовали внешние обстоятельства, на которые мы теперь и обратим внимание.

Глава 2

Возникновение персидских государств

Когда в 205 (821) г. халиф Мамун передал управление восточными областями персу Тахиру, новый наместник застал здесь смешанное население. Исключение составляли лишь сельские жители, которые, в большей или меньшей степени, остались чистокровными иранцами. Обясняется это тем, что, находясь вдали от городов и больших проезжих дорог, сельчане не должны были принимать у себя арабских постоев, сборщиков податей и т. п. При всем этом им и вообще-то грозила меньшая вероятность подвергнуться другим случайным примесям чуждого элемента. Именно эта основная часть населения и сохранила с древних времен и до наших дней свою самобытность. Они не переставали открыто или тайно во время арабского владычества хранить во многих местностях старинную веру и поддерживать неугасимый священный огонь Зороастра. Эти же сельские жители передавали из уст в уста, от отца к сыну народные сказания об исчезнувшем величии Древнего Ирана и легенды о своих героях и царях[22]. За этим исключением всюду, особенно же в западных областях, национальный персидский элемент был сильно затронут арабами, большей частью смешанного происхождения. Численность этих арабов никак нельзя недооценивать; пусть вначале их было всего лишь несколько десятков тысяч, рассыпанных по стране в виде постоянных гарнизонов, юношеская сила арабской национальности и последствия многоженства должны были увеличить их число неимоверно быстро. Эти арабы составляли, вместе с персами, живущими в городах и принявшими ислам, высший класс населения. Только с той разницей, что новообращенным в мусульманство персам уделялись вначале одни лишь гражданские должности, например по торговле, ремеслам, учености и т. д., в то время как военное дело и надзор за религией побежденных победители оставили себе. Фактическое неравенство при формальной равноправности, господствовавшее между этими двумя элементами, стало с течением времени мало-помалу исчезать – особенно с той поры, как после воцарения Аббасидов персидское влияние стало проявляться более заметным образом в правительственных кругах. Так как в официальных кругах считалось более аристократическим разыгрывать из себя арабов, богатые или занимавшие высокое административное положение персы поручали какому-нибудь ученому генеалогу сочинить для себя арабскую родословную. Если они при этом и не меняли с той же легкостью свои мысли и чувства, а также и не забывали старинные традиции своей национальности, то по наружности не было уже почти никакого различия между настоящими арабами и переодетыми персами. Неудивительно поэтому, что при живом обмене ежедневных сношений сначала разговорный язык, а затем, во многих случаях, и понятия, и воззрения персов и арабов начали делаться однородными. Арабские слова перешли тысячами в персидский обиходный язык[23], правда, не всегда так, чтобы значение их соответствовало вполне персидскому понятию. Смотря по природе и духовной склонности, тут араб воспринимал нечто персидское в воззрениях и нравах, а там перс – нечто арабское. Но матери большинства лиц арабского происхождения были персиянки: таким образом, национальность победителей мало-помалу подчинилась национальности побежденных, как это обыкновенно и бывает в подобных случаях. И поэтому неудивительно, что требовалось только появление благоприятных внешних обстоятельств, чтобы из-за арабского покрова, скрывавшего персидское лицо, внезапно выглянуло это последнее. Отступления от подобного положения дел – не говоря уже о каспийских областях, навряд ли когда-либо покоренных даже внешним образом, – случались и на востоке Персии, по ту сторону великой соляной пустыни, отделяющей Мидию от Хорасана и обеспечивающей восточным провинциям известное привилегированное положение. Здесь, за исключением больших городов, – да и тут в самой слабой степени, – арабский элемент был очень незначителен. Вместо него замечается ближе к востоку все более и более густая масса турок, а к юго-востоку – но менее густо – индогерманцы неперсидского происхождения.

Вся широкая полоса, охватывающая земли между Оксусом и Яксартом, старинную Бактрию и теперешний Афганистан, была уже с древних времен предметом спора для индийских, иранских и разных северных племен. Последние имели, по-видимому, этнографическую связь с турецкими, татарскими и монгольскими народностями. Но о родственных их отношениях, опираясь на дошедшие до нас известия греко-римских и китайских историков, нельзя сказать ничего более точного. Они, подобно вышеназванным народностям, в разные периоды существования староперсидского, македонского и среднеперсидского государства вторгались из степей и гор, средоточие которых составляли алтайские вершины, в Иран и производили в нем опустошения. Во времена Арзакидов они проникли через Кабульскую долину до Индии, а с другой стороны – до границы Кирмана. Возможно, что в какой-нибудь связи с ними находятся владетели Кабула, наделавшие столько хлопот магометанским полководцам и которых мусульмане называют турками. Во всяком случае, справедливо именуются «турками» те отряды всадников, которые в 560 г. отняли Трансоксанию у бывшего до них господствующим на Оксусе тоже северного племени гефталитов и основали там могучее государство под управлением Хакана («великого царя»). Оно охватывало значительное пространство древнеиранской территории, так как царство Ахеменидов в лучшие времена простиралось до Хорезма (Хивы) вблизи Аральского моря, и можно предполагать, что по крайней мере оседлые жители Бактрии, Трансоксании и оазиса Хорезма были иранцы. Даже в настоящее время городские жители Трансоксании большей частью еще персидского происхождения, несмотря на то что за этот долгий период монголы и татары сильно похозяйничали в центральной провинции, а турки-узбеки уже целыми столетиями владели страной. Приходится предположить, что турецкий Хакан, подобно тому как позже поступали мусульмане, представлял отдельным округам до известной степени собственное самоуправление[24]. Тем не менее во времена мусульманских завоеваний многочисленные турецкие толпы были внедрены среди персидского коренного населения, потому что главным образом турки были переведены из тех местностей в Багдад, сначала целой массой, а позже в виде гвардейских отрядов[25]. На юг от этих северо-восточных турок и рядом с так называемыми кабульскими турками поселились и другие неперсидские племена; особенно у индийской границы потомки пактиеров, которые позже называли себя пушту, и дикие жители Гура, гористой страны на юго-восток от Герата. Из смеси этих двух племен (с добавкой позже переселившихся сюда монголов) возник воинственный народ афганцев. На юго-востоке было, кроме того, немало индусов, которые когда-то владычествовали в Кабуле, вследствие чего доставили одно время в Восточной Персии исповедуемой ими буддийской религии сильное, чувствуемое еще при исламе, влияние. Все эти чуждые элементы, там, где сталкивались с персидской нацией, задерживали ее развитие, как в политическом, так и в религиозном отношении. Туркам, с их несложной, часто даже несколько узкой мыслью с самого уже начала, лишь только они вообще стали думать о религии, казался более симпатичным положительный, запрещающий всякое излишнее мудрствование правоверный догмат, по сравнению с аллегорическими тонкостями шиитов. Они перешли к суннитам, – как затем поступили и афганцы, которые, правда, в конце II (VIII) столетия были еще язычниками или буддистами.

Таким образом, очевидно, что, сколько бы под арабским владычеством ни сохранилась персидская национальность, тем не менее и на западе и на востоке страны было трудно устранить хотя уже постепенно склоняющийся к упадку, но все еще владеющий довольно почтенной суммой сил халифат Аббасидов. К тому же все различие, весь антагонизм между суннитами и шиитами, между национальностями арабской и персидской, почти всюду скрывались под наружным миром; хотя тот, кто бросает взор на дальнейшее развитие истории Персии, довольно легко может разобраться в этом антагонизме и проследить его под кажущимся миром и согласием. Нас не удивит поэтому, если первые проблески стремлений персов к самостоятельности принимают сначала только облик личного честолюбия. И еще менее удивимся мы, если именно главнейшая опора всего тогдашнего положения дел – различие религиозных взглядов – остается вначале совершенно нетронутой.

Нам известна попытка, на которую отважился Тахир, задумав добиться независимости от Мамуна и сделаться самостоятельным повелителем восточных областей. Несмотря на неудачу, которой кончилась попытка, сделанная Тахиром, вследствие его внезапной смерти, халиф не решился отнять у сыновей Тахира управление их родной страной. Фактическая самостоятельность, которой Тахириды пользовались по отношению к халифам, долго еще не приводила к положительному разрыву. Дух открытого мятежа, вдохновлявший Тахира и внушивший ему эту смелую попытку, не перешел к его сыновьям Тальхе и Абдулле. В то время как последний сражался за Мамуна в Месопотамии и Египте, брат его управлял (207–213 = 822–828) от имени халифа восточными областями, блюдя в них порядок и не принимая прямых приказаний из Багдада. Столицей Тальхи был Нишапур, откуда он правил Хорасаном и соседними странами. Одновременно с этим он считался верховным повелителем Трансоксании и Табаристана, пользовавшегося, правда, значительной долей свободы под правлением своих испехбедов. Отдельные округи Трансоксании находились в руках сыновей Асада, сына Самана. Утверждают, что и они тоже были по происхождению персы из старинного и благородного рода. По имени своего деда и они, и их потомки носят наименование Саманидов. Они принадлежали к свите Мамуна, который, переселяясь с востока в Багдад, пожелал утверждения их младшими наместниками, что и произошло в 204 (819–820) г. При Тахиридах они сохранили свои наместничества, в числе которых наиболее значительным следует считать наместничество Самарканда. Сначала это последнее попало в руки Нуху[26] ибн Асаду; затем, когда он умер, оно перешло к брату его Ахмеду I, а еще позже к сыну Ахмеда Насеру I. Таким образом, оно стало таким же наследственным, как и главное наместничество над восточными областями в доме Тахиридов. Обе эти династии оказались крайне благодетельными для управляемых ими провинций: наконец-то эти земли перестали быть жертвой алчности и грабежа со стороны арабских наместников. Но Саманидов, так же как и Тахиридов, всегда гораздо менее увлекала военная слава, чем внутреннее преуспеяние страны, развитие в ней ремесел и умственных и духовных интересов. Владения этих двух династий были достаточно обширны, чтобы успешно защищаться против внешних врагов, и все же не настолько значительны, чтобы из центра их властитель не мог во всякое время удобно окинуть взором положение всех своих областей.

Будучи в качестве доблестного полководца и в качестве умного, одаренного поэтическим талантом человека достойным сыном своего отца, Абдулла ибн Тахир не имел все-таки отваги вести по примеру отца борьбу с халифом. В 213 (828/29) г. из Хорасана прибыло известие, что Тальха умер, а временно заместивший отца в его должности сын Тальхи, Али, убит возмутившимся народом, и вследствие того Мамун назначил наместником Абдуллу, который как раз в это время был занят сбором войска против Бабека. Абдулла быстро восстановил в Хорасане порядок и до самой своей смерти, последовавшей в 230 (844) г., добросовестно и точно исполнял все свои обязательства по отношению к Мамуну, а затем и к его преемнику, Мутасиму. Когда в 219 (834) г. в соседней с Хорасаном местности Талекан потомок Али, Мухаммед ибн Касим, отважился на мятеж и при этом попал в плен, Тахирид тотчас же отослал его в Багдад. Впоследствии, в эпоху происков Афшина, Абдулла встал на сторону халифа, что было весьма естественно, так как возмутившийся, подстрекаемый Афшином, испехбед Табаристана был подвластен наместнику Хорасана, и поэтому мятеж его касался настолько же самого Тахирида, насколько центрального правления. Само по себе это стремление действовать заодно с сюзереном было, конечно, вполне разумно до тех пор, пока власть халифа одновременно и внушала уважение, и обещала поддержку в нужный момент. Но когда после смерти Мутасима стали проявляться явные признаки начинающегося падения Аббасидов и усиливающейся распущенности турецких преторианцев, было бы умнее ограничиться охраной спокойствия в восточных областях, а халифат, с которым Тахириды, по крайней мере как властители Восточной Персии, не имели никаких общих интересов, предоставить собственной его судьбе. Но такое ограничение себя и своей деятельности шло вразрез с природой гордого и честолюбивого рода Тахиридов. Подобно предку своему, Тахиру, этому поставщику царей, который убил одного халифа, а другому доставил халифский престол, потомки его желали и впредь распоряжаться судьбами мировой империи и рассчитывали, что сумеют одновременно и удержать за собой восток, и ввести порядок в Ираке. Но для этого им недоставало уже ни силы, ни средств. Они приучились с тех пор жить расточительно и по-княжески. «Полный кошелек и посмертная слава не обретаются в одном и том же месте», – говорил обыкновенно Абдулла и поступал согласно с этими словами. Великолепное здание, которое он велел выстроить в Багдаде для временного пребывания своего и своих сыновей и которое, со всеми принадлежащими ему пристройками, походило на маленький городок, далеко перещеголяло все дворцы первых сановников халифата. Щедрость Абдуллы, особенно по отношению к поэтам и ученым, казалась даже в те времена совершенно необычайной. Но зато, по-видимому, его заботы о военных силах подвластных ему областей отступали на задний план. Правда, лично он выказал себя великим, талантливым полководцем, а позже, там, где оказалось нужно, он проявил подходящую энергию, – но тем не менее время выяснило, что все же он слишком полагался на силу и значение своего дома, при нем именно и достигнувшего вершины могущества. Умирая (230 = 844 г.), он владел, вследствие многих новых земельных пожалований, кроме собственно восточных областей, еще и Кирманом, Мидией, именовался также властителем Ирака, жестоко обираемого халифами и турками, и носил титул главнокомандующего войсками государства и губернатора Багдада. Во всех этих званиях наследовал ему сын его, Тахир II (230–248 = 844–862). Утверждение ближайшего наследника получалось из Багдада всегда без малейшего затруднения. При Тахире II политические ошибки этой династии стали впервые заметны по некоторым их последствиям. Невозможность одновременно управлять в Нишапуре и находиться в Багдаде для исполнения приказания халифов должна была наконец стать понятной обеим сторонам. Вот почему было шагом вперед, что халиф Мутеваккиль в 237 (851) г. передал должности наместника Ирака и губернатора Багдада, только номинально принадлежавшие Тальхе, его брату Мухаммеду ибн Абдулле и вместе с тем предложил ему переехать на постоянное жительство в столицу[27]. Подобное разрешение задачи, как бы ни казалось разумным, оставалось все-таки половинной мерой, которая не могла привести ни к какому существенному результату в наиболее важном вопросе.

Тахиридам следовало бы освободиться совершенно от всякого участия в незавидном положении дел в Ираке, в этом они легко могли бы убедиться еще в том же 237 (851) г., если бы не были теми самоуверенными, гордыми людьми, какими они всегда были. Еще до того времени, когда Мухаммед переселился в Багдад, в Седжестане[28] стал сильно выдвигаться некий уроженец Боста по имени Салих ибн ан-Надр[29]. Во время волнений, вызванных хариджитами, ему удалось собрать значительные военные силы. Нужно думать, что силы эти состояли из воинственных обитателей соседних гор. Это было первое появление диких племен этих местностей, вмешательство которых должно было позже оказаться решающим в судьбах всего восточного ислама. Жители Седжестана приняли мусульманство, но во всем остальном они, по-видимому, остались такими же со времени принятия их в состав империи халифов, какими были и до того. По крайней мере, теперь, как и раньше, во время случайных мятежей они выказывали такую дикость и такое упорство, с которыми Тахириды еще менее могли справиться, потому что они упустили надлежащий момент для принятия нужных мер. Под маской добровольцев, сражающихся против хариджитов, Салих и его приверженцы скоро подчинили себе всю область. Тахир двинулся против них во главе войска, и ему удалось на время восстановить спокойствие. Но едва он возвратился в свою столицу, как снова разгорелась борьба между хариджитами и добровольцами. В числе добровольцев находился один из сыновей простолюдина Лейса. Нам известны трое его сыновей: Якуб, Амр и Али. О молодости Али у нас нет никаких сведений; Амр зарабатывал пропитание, отдавая внаймы ослов, а Якуб занимался одно время ремеслом саффара, то есть медника. Он был скупой на слова человек, и никто не видел, чтобы он когда-либо улыбнулся. Вечно погруженный в глубокое раздумье, он всегда опускал глаза вниз и отличался большой набожностью. Когда начались стычки добровольцев и хариджитов, Саффар бросил молоток и взялся за меч. Он скоро прославился, сделался первым лицом среди добровольцев, благодаря своей силе и храбрости. Всегда он сражался там, где битва была жарче, и с тех пор, как удар меча одного из хариджитов рассек ему половину лица, у него образовался рубец, идущий через нос вкось по всей щеке и придававший ему действительно лютое выражение. В 247 (861) г. его товарищи по оружию, недовольные своим тогдашним полководцем, поставили во главе своей по общему избранию Якуба ибн Лейса, или, как его обыкновенно звали, Саффара. Честолюбивый и дикий, но одаренный блестящими качествами полководца, Саффар сумел в скором времени ввести среди своих подчиненных порядок и дисциплину. Их влечение к войне и алчность к добыче стали все более и более разгораться благодаря постоянно увеличивавшейся удаче их оружия, вследствие чего отряды эти становятся вскоре бичом всех соседних стран.

А за этот период времени Тахириды продолжают оставаться в бездействии. С 248 (862) г. в Нишапуре после смерти Тахира жил сын его Мухаммед, в то время как одноименный с ним дядя его, Мухаммед ибн Абдулла, тщетно тратил свои силы среди арабов и турок в Багдаде. Из числа качеств, присущих его роду, Мухаммед ибн Тахир наследовал великодушие, благородство, щедрость, любовь к блеску и роскоши и склонность к наукам и искусствам. Но гордая беспечность предков выродилась у него в невоздержанно-беспутную лень и ничегонеделание. Он вовсе не унаследовал от первого Тахира его искусства править государством, а крайняя молодость еще более содействовала тому, что все его слабости выступали как можно ярче. Управление страны он предоставил своим дядьям и двоюродным братьям, так что в Табаристане ведал государственными делами Сулейман ибн Абдулла, брат же Сулеймана, Тальха, правил в самом Нишапуре, между тем как в столичном дворце Мухаммеда царедворцы и поэты кадили ему фимиам, а он сам поклонялся Бахусу. Этот беспечный, любящий роскошь сибарит был, конечно, далеко не равным противником того сурового полководца со страшным рубцом во всю щеку, который едва ли знал другое жилище, кроме полевой палатки, большей частью ел один лишь сухой хлеб, спал не снимая сапог и во всю свою жизнь находил удовольствие только в шуме и грохоте битвы, в довершение всего не имел равного себе соперника также и в дипломатических уловках и лукавстве, основанных на превосходном знании человеческого сердца. «Если ты с кем-нибудь прожил сорок дней и не узнал доподлинно его характера, то не вникнешь в него и через сорок лет», – была одна из любимых его поговорок. Сам он действительно хорошо знал всех, от халифа до последнего солдата и простолюдина, из среды которых он сам вышел. Все его слова – позже он был так же скуп на разговоры, как и сначала, – носили печать лаконической краткости и так превосходно попадали в точку, что всегда производили сильное впечатление на народ.

Перед самой смертью Саффара посланец халифа Мутамида явился от имени своего повелителя для мирных переговоров в главную квартиру ко все еще непобежденному и наводящему страх полководцу даже после поражения его при Дейр-аль-Акуле. Тот велел впустить к себе посланца, несмотря на то что был болен. Подле Саффара лежали меч, ломоть грубого с отрубями хлеба и две или три луковицы. Когда посол передал миролюбивое свое поручение, больной ответил ему: «Вот какие слова скажи от меня халифу: я болен, и если мне придется умереть, то тогда оба мы найдем покой, я от тебя, а ты от меня. Но если я выздоровею, между нами может быть разговор только с этим мечом в руках, пока я не получу полного удовлетворения или же пока ты не победишь и не столкнешь меня снова в ту темную безвестность, где я, как прежде, должен буду довольствоваться вот этим хлебом и луком». Был ли Мухаммед ибн Тахир вообще в состоянии есть грубый хлеб и лук – сомнительно, да и меч в его руках, если бы он выступил даже во главе всего своего войска, навряд ли напугал бы нового Рустема. В то время как Саффар в столице своей родины, Зерендже, устроился совершенно по-домашнему и в 248 (862) г. мог уже предпринять набег на Герат, злосчастное сплетение интересов Тахиридов с интересами приходящего в упадок халифата доставило ему вскоре такую удачную диверсию на Каспийском море, которая должна была быть решающей для дальнейших его успехов. Лица, находящиеся на службе у Мухаммеда ибн Абдуллы, продолжавшего жить и действовать в Багдаде, но имевшего в Табаристане разные имущественные дела, возбудили неудовольствие в населении своими незаконными поступками. Брат Мухаммеда, Сулейман, бывший в то время младшим наместником области, тоже со своей стороны втянулся во все эти дрязги и поддержал интересы Мухаммеда. Тогда негодование и без того всегда трудно обуздываемого горного племени обратилось против самих Тахиридов. Население призвало Алида Хасана ибн Зейда и изгнало Сулеймана и его приверженцев из страны (250 = 864 г.). Восстание распространилось быстро и на соседнюю область дейлемитов и дошло даже до Казвина, так что войска из Багдада, соединившись с войсками из Нишапура под предводительством Сулеймана, должны были совместно действовать, чтобы окружить возмутившихся. Борьба продолжалась с меняющимся успехом в течение года (251 = 865/66 г.), пока наконец хоть временно Хасан был оттеснен в неприступные горы Дейлема. Однако уже в 255 (869) г. мы вновь видим его сражающимся с одним из турецких полководцев из Ирака, а в 256 (870) г. он опять овладел Табаристаном. В то время как эти события отвлекали большую часть сил Тахиридов, Саффар в 253 (867) г. ворвался в область Герата, разбил наголову тамошнего вице-наместника и овладел как самим Гератом, так и соседним Бушенджем. В том же году умер в Багдаде Тахирид Мухаммед ибн Абдулла: мы в свое время видели, как его двух сыновей натравил друг на друга халиф Мутазза, и вследствие того влияние их дома потерпело крушение в Ираке. Сулейман пытался снова восстановить это потерянное влияние, отправившись с войском в Багдад в 255 (869) г. на призыв интригующего на все лады Мутаззы, как раз в то время, когда Алид Хасан снова угрожал Табаристану, а Саффар готовился продолжать еще в более широких размерах свои разбойничьи набеги. Изречение, что боги сначала отнимают разум у того, кого намерены погубить, никогда, кажется, не оправдывалось так блистательно, как именно тут, при гибели рода Тахиридов, которые в последние годы своего существования точно были поражены слепотой. Правда, этой гибели их содействовала отчасти и неимоверно лукавая политика Мутаззы. Так, например, когда Али ибн Хусейн, наместник Фарса, желая воспользоваться явным падением дома Тахиридов, задумал отнять у них Кирман, халиф, по бессилию своему не имевший возможности непосредственно вмешаться в это дело, не отказал Ибн Хусейну в дозволении заручиться Кирманом, но одновременно даровал и Саффару наместничество в той же стране. Халиф надеялся, что оба соперника будут держать друг друга на почтительном расстоянии. Но он жестоко ошибся в оценке военной ловкости и силы бывшего медника. Саффар сделал сначала вид, будто он отступает перед полководцем Али, Тауком ибн Мугалиссом. Но когда этот последний удачно занял Кирман и стал после победы легкомысленно и беззаботно пировать, его хитрый противник нежданно-негаданно как молния бросился на него, взял его в плен и, не вынимая почти меча из ножен, овладел всей областью (255 = 869 г.). Али понял, что ему приходится напрячь теперь все свои силы: Саффар шел на него спешным маршем, всюду громко объявляя о преданности своей халифу, который будто бы – он лгал, конечно, – даровал ему наместничество не только в Кирмане, но и в Фарсе, и также усиленно выражая негодование на теперешнего бессовестного наместника, который держит на службе курдов-язычников и позволяет им оскорблять и производить насилие над подданными-магометанами. Что курды Али обращались с народом так же мило, как и турецкая гвардия халифа, – весьма вероятно, но нельзя предположить, чтобы сыны горного Седжестана, проявлявшие себя чистыми волками в битвах, держали бы себя ягнятами в мирных сношениях с населением. Что грабеж шел со всех сторон – вещь доказанная. Однажды великий разбойничий повелитель Саффар сам весьма хладнокровно выразился так: «Мои солдаты – люди свободные, которых я держу и с которыми не могу расстаться прежде, чем будут исполнены все их желания». Но это, конечно, не мешало Саффару выдавать свое войско за бойцов и защитников веры; и они, и в особенности их предводитель, всегда были «набожными добровольцами». Как бы то ни было, Саффар блестяще провел свою кампанию. Когда Али с 15 тысячами солдат запер ему узкий проход, ведущий между высокими горами и рекой Кур в долину Шираза, Саффар велел своим всадникам снять доспехи и вместе с войском бросился прямо в реку. Переплыв через нее, враги неожиданно очутились у фланга войска Али и, разрушив весь его боевой строй, разбили наголову оторопелых солдат, раньше, чем те смогли проделать нужную перемену фронта. Сам Али попался в плен, и с него, так же как и с Таука, были взяты в виде выкупа неслыханные суммы денег, все же остальное страшно разграблено. Тогда желания «свободных людей» были удовлетворены, и Саффар послал халифу в подарок, в качестве верноподданного наместника Кирмана и Седжестана, каким он теперь числился, мускуса, несколько верховых коней, охотничьих соколов и роскошных одежд. Затем он удалился со своей добычей, отказавшись на время от обладания Фарсом, хотя с милым намерением вернуться весьма скоро. Выполнить это намерение он решил в 257 (871) г., а так как в это время халиф Мутамид, правивший с 256 (870) г. – или, вернее, дававший за себя править своему брату Муваффаку, – находился как раз в самой сильной борьбе с зинджами, то выбранный момент был действительно наиболее благоприятным для возобновления старой игры. Муваффак не имел ни малейшего желания видеть на собственной шее «наместника Седжестана» с его неразлучными спутниками солдатами и отделался от угрожавшего ему посещения дарованием Саффару другого наместничества, подальше. В ущерб Тахиридам, которые уже не могли быть опорой для центрального правительства, Саффару предоставили Балх, Тохаристан и всю местность дальше до океана и до индийской границы. Эти области были населены разными интересными народностями, так, например, кабульскими турками и их соседями, горными племенами гур и пушту.

Пусть, думал Муваффак, неудобный вассал съест о них себе зубы. Но могучий полководец удачно справился и с этой трудной задачей. Отняв Балх у Тахиридов и довольно умеренно опустошив его, он ворвался через проходы Гиндукуша в долину Кабула. В течение почти целого столетия ни одному наместнику не дерзала прийти в голову мысль коснуться самостоятельности турецких владык Кабула, и жители страны могли спокойно совершать свое индийское идолопоклонство. Теперь этому был положен конец. Чего не достигли первые великие мусульманские завоеватели, то было совершено Якубом-медником. Он увел в плен кабульского владыку со всеми его сокровищами и всеми его идолами, – и только с этих пор Кабул стал действительно магометанской областью. Мы не ошибемся, если предположим, что все воинственные жители соседних местностей по личной охоте усиливали собой войска столь славного завоевателя, халифу же достались идолы побежденных, которые Саффар, вместе с другими подарками, как всегда, очень любезно послал в Багдад. Быть может, что они послужили назиданием Мухаммеду ибн Тахиру, но правитель государства Муваффак, наверное, взглянул на них с несколько смешанным чувством.

Пока эмир Седжестана был занят организацией обширных областей, которые он присоединил к своим владениям и которые, по достоверным сведениям, захватывали даже некоторые части Пенджаба, дела Мухаммеда ибн Тахира очень быстро портились. Алид Хасан, бывший теперь неоспоримым властителем Табаристана, ворвался в 258 (872) г. в Джурджань, чтобы овладеть этой местностью. А так как Нишапур отстоит от границы этого восточного прибрежья Каспийского моря всего лишь на какие-нибудь 40 миль, Мухаммед ибн Тахир наконец-то собрался теперь с духом для защиты своей родной страны; но, как оказалось, слишком поздно.

Победы храбрых его врагов, противодействовать которым он до тех пор почти что и не думал, наполнили души преданных его династии подданных негодованием и страхом, а дурно расположенных к ней – склонностью к возмущению. В то время как войско его спасалось бегством перед отрядами Хасана (258 = 872 г.), в разных местностях Хорасана, особенно в горном Кухистане, разгорелись мятежи. Эти новые затруднения, совместно с разными другими, должны были наконец привести к катастрофе. За это время в Седжестане, в отсутствие Саффара, некий Абдулла ас-Седжези (Седжестанец) поднялся против Саффара. Хотя устрашавший всех и победоносный полководец мог безусловно и смело довериться своему войску, но во врагах не могло быть недостатка у такого беспощадного забияки, как Саффар. Когда он вернулся на родину, мятежный Абдулла со своими приверженцами должен был быстро спасаться бегством и бросился в соседний Кухистан, где в заключение нишапурский властитель и Абдулла пришли к обоюдному соглашению, по которому беглец принял на себя охранение порядка на юге, на границе Седжестана. И повелителю, одаренному большей долей терпимости, чем Саффар, не могло бы понравиться такое непосредственное соседство мятежника. А так как Мухаммед ибн Тахир, высокомерный и гордый как всегда, наотрез отказался выдать Абдуллу, Саффар без дальнейших переговоров нагрянул с войском прямо в Хорасан. Когда гонец прибыл с этим известием во дворец Тахирида, Мухаммед только что удалился в свои покои для послеобеденного отдыха и, как всегда, заботясь исключительно о своих удобствах, строго запретил будить себя. «Ну, – объявил тогда гонец, принесший злополучную весть, – теперь уже скоро прибудет сюда тот, кто не побоится разбудить его».

Благодарность и верность – такого рода качества, которые, по-видимому, и в настоящее время еще реже встречаются в Персии, чем где-либо в других странах. Но и тогда самые знатные сановники государства поспешно отвернулись от слабого своего повелителя, войско его потеряло еще раньше свою энергию и бодрость благодаря предшествовавшим событиям, и таким образом всякое сопротивление оказывалось бесполезным. Беззаботный Мухаммед сумел придумать для своей защиты одну только достаточно безобидную выходку: он послал навстречу Саффару гонца с вопросом, может ли он предъявить назначение его халифом наместником Хорасана.

«Вот мое назначение», – ответил Саффар, ударив рукой по мечу. А так как противник его не имел возможности спорить против столь веского довода, то решил подчиниться необходимости. Если судить по обычным приемам Саффара, победитель отнесся к побежденному на этот раз еще довольно-таки милостиво: он удовольствовался тем, что держал Тахирида у себя в лагере в не особенно тяжелом плену. Правда, избалованный князь должен был сопровождать отныне полководца во всех его странствованиях, причем ему, вероятно, не раз суждено было лишаться послеобеденного сна, пока наконец в 262 (876) г. ему после поражения Саффара не посчастливилось вновь приобрести свою свободу. Но он воспользовался ею только для того, чтобы опять отдаться прежней роскошной и праздной жизни в великолепном своем дворце в Багдаде.

Саффар достиг теперь вершины своего могущества. Он был признанный, неоспоримый властитель всех стран между Оксусом, Индусом и океаном вплоть до великой персидской пустыни, включая сюда и Кирман, то есть он владел, в общем, почти половиной всего халифского государства.

Счастье – необходимое условие даже для самого могучего военного героя: со взятием Нишапура настал для Саффара тот момент, когда непостоянная богиня удачи повернулась к нему спиной. При осаде Хорасана Абдулла ас-Седжези снова спасся бегством, но Саффар решил во что бы то ни стало овладеть им не только из одного упрямства, но также и для того, чтобы напугать всех тех, которым пример мятежника показался бы достойным подражания. Преследуемый Абдулла искал убежища у Алида Хасана, владения которого, охватившие в ту пору уже весь Джурджань, Табаристан, Дейлем, Казвин и Рей, и без того грозили ему опасным столкновением с довольно-таки бесцеремонным пограничным соседом. На требование, предъявленное Саффаром, Хасан отказался выдать ему Абдуллу, что, конечно, оказалось достаточно веской причиной для могучего полководца, чтобы тотчас же нагрянуть на Джурджань и Табаристан. Но этим двум местностям, которые и по настоящее время доставляют немало хлопот всем владыкам Персии, суждено было положить предел удачам Саффара, подобно тому как они же были причиной гибели Тахиридов. Сначала и тут Саффар сломил всякое сопротивление, но в непроходимых ущельях Дейлема, в которые он дерзнул идти вслед за врагами, он потерял 40 тысяч человек. Наконец в 260 (874) г. он добился хоть того, что бежавший между тем в Рей Абдулла попался ему в руки. Саффар казнил его, но ему не удалось помешать изгнанному Хасану в 261 (875) г. снова укрепиться в Табаристане. Разные обстоятельства были причиной того, что в это время Саффар сделал нападение на Фарс, где Мухаммед ибн Василь стал более сильным, чем то казалось дозволительным бывшему меднику. К тому же, судя по прежним опытам, эмир мог рассчитывать здесь на более продолжительный успех, чем тот, который выпал на его долю среди скал каспийских горных ущелий. Мы помним, что он в самом деле завоевал Фарс и часть Хузистана, но затем, после тщетных переговоров при Дейр-аль-Акуле, близ Тигра, впервые оказался побежденным войсками правителя государства Муваффака в открытой битве (262 = 876 г.).

Непреклонный, пока возле хлеба и лука лежал еще и его победный меч, Саффар продолжал борьбу; но дальновидная политика правителя недаром всюду за его спиной восстанавливала против него врагов. Еще в 261 (875) г. в Хорасане вспыхнуло восстание, вызванное сторонниками павших Тахиридов, и Хусейн, более мужественный брат Мухаммеда ибн Тахира, сумел успешно разжечь это восстание. Одновременно Саманид Насер ибн Ахмед был непосредственно из Багдада утвержден в звании наместника Самарканда, чем для будущих времен на северо-восточной границе владений Саффаридов была создана могучая, соперничавшая с ними область. Правда, понадобилось более десяти лет на то, чтобы Насер уладил различные внутренние затруднения, в особенности же достаточно неприязненные отношения к одному из своих братьев, живших в Бухаре. Но дружественный союз Саманидов с мятежниками в Хорасане, вследствие которого Саманиды заручились прикрытиями и защитой с тыла, был заключен уже Насером давно и имел величайшее значение в борьбе с Саффаром. Также и в Хорасане борьба эта велась из разных мест. Каждый военачальник, имевший под командой тысячу-другую солдат, мог воспользоваться удобным случаем и, прикрываясь именем Тахирида или халифа, провозгласить себя повелителем какой-нибудь местности и затем вести оттуда войну против других своих конкурентов. К этим подражателям старого Саффара, которых постоянно набиралось трое или четверо, воевавших друг с другом, – приходится еще причислить и повелителя Табаристана – Алида Хасана, а позже, после смерти его (270 = 884 г.), его брата Мухаммеда, которые, и тот и другой, имели дело то с одним, то с другим в облике друзей или врагов.

Мы отказываемся передавать во всех подробностях эту войну всех против всех. Когда бывший медник, честолюбие которого перевернуло все вверх дном в столь счастливой до него стране, все еще занятый новыми планами против халифата, наконец, вследствие болезни, окончил беспокойную свою жизнь в 265 (875) г. в Джундишапуре, общее смятение достигло высшей степени, так что и тогда уже казалось почти немыслимым вообще положить ему конец. Несмотря на это, Амр ибн аль-Лейс, брат и наследник Саффара, не потерял мужества. По дошедшим до нас сведениям, этот человек обладал выдающимся дарованием государственного деятеля и умением ловко обращаться с людьми. Когда брат его возвысился до звания полководца, Амр отказался от своего ремесла – отдачи внаем ослов, – чтобы вместе с другим своим братом Али, третьим сыном Лейса, принять участие в неожиданном величии, выпавшем на долю их рода. Быть может, чувство ревности старшего брата к младшему помешало Амру еще при жизни Саффара играть более выдающуюся роль, подобно тому как позже сам он тоже не поддерживал хороших отношений с третьим братом – Али. Во всяком случае, нужно отдать ему справедливость, что он при самых трудных условиях мужественно продержался двадцать три года и несколько раз восстанавливал, по крайней мере временно, бывшее государство своего брата. После того как войско признало его повелителем, он выкинул прежде всего очень умную штуку: торжественно подчинившись правителю государства Муваффаку, он этим обеспечил за собой назначение на должность наместника в Хорасане, Синде, Седжестане, Кирмане, Исфахане и Фарсе. По крайней мере в первое время он не имел большого значения в Фарсе, но с восточной стороны, после битв с переменной удачей, он все же укрепился, сумев ловко восстановить друг против друга разных мятежников. Даже более – одного из них он успел склонить на свою сторону. Таким образом, у него были совсем не дурные карты в руках, в особенности когда он в 268 (881/82) г. подчинил себе еще и Фарс и часть Хузистана. Но в 270 (883) г. у Муваффака после уничтожения зинджей развязались руки, и теперь медаль повернулась своей обратной стороной.

Амру поставили требование очистить Фарс, а также отказаться и от Хорасана в пользу Мухаммеда ибн Тахира. Когда же он не согласился выполнить эти требования, войска халифа двинулись против него (271 = 884 г.), и в 274 (887) г. он окончательно был вытеснен из Фарса самим Муваффаком. За это время, тоже в 271 (884) г., один из эмиров, сражавшихся в Хорасане, Рафи ибн Харсама, фактически овладел страной, и Мухаммед ибн Тахир был назначен наместником Хорасана только номинально, так как в действительности он и теперь, как с самого дня своего освобождения из плена у Саффара, постоянно жил и наслаждался жизнью в Багдаде, предоставив Рафи управлять страной. Таким образом, у Амра оставался один лишь Седжестан и Кирман, пока в 279 (892) г. Рафи, отнявший в 277 (890) г. у Алида Мухаммеда ибн Зейда Табаристан, не возмечтал о себе слишком много и не задумал присоединить к своим владениям еще и Мидию.

Энергичный Мутадид, только что вошедший на халифский престол, объявил алчного своего вассала смещенным с его наместничества и снова передал Хорасан Амру. После разных событий Алид Мухаммед, разумеется, снова вмешался в дело. Рафи был убит в 283 (896) г., и кроме Хорасана Саффарид приобрел снова Табаристан. Но честолюбие его все еще не было удовлетворено, и ему пришла в голову несчастная мысль приняться теперь за Трансоксанию. Там умер в 279 г. (892/93) г. Саманид Насер; брат его Измаил, который ему наследовал, был воинственный властитель; он отбросил назад войско Амра, проникшее уже до Бухары, и в то время, как Амр приготовлялся лично переправиться через Оксус, Измаил предупредил его и, разбив при Балхе, взял в плен (287 = 900 г.). Энергично пользуясь победой, он не только занял теперь страну между Балхом и Нишапуром, но пошел войной еще в том же году на Алида Мухаммеда, убил его и завоевал Джурджань и Табаристан. Таким образом, бывшие владения Саффарида большей частью отошли в руки Саманида. Один только Седжестан оставил Мутадид Тахиру, внуку Амра. Сам же Амр был в 288 (901) г. отправлен в Багдад и вскоре после смерти халифа 289 (902) г. умерщвлен здесь в тюрьме. Ни Тахир, ни дядя его Лейс ибн Али, пытавшийся оспаривать у Тахира его наместничество, не были вылеплены из того теста, из которого были сделаны их отцы. В конце концов им пришлось уступить свою власть узурпатору, и, когда вслед за тем в Седжестане начались бесконечные мятежи, вызванные другими Саффаридами, Саманид Ахмед ибн Измаил, который в 295 (907) г. наследовал своему умершему отцу, занял в 298 (910/11) г. Седжестан.

Два года спустя еще раз один из племянников Тахира Амр ибн Якуб сделал неудачную попытку восстания. В конце 300 г. (в середине 913 г.) его отправили пленным в Бухару. С ним прекратилась эта столь краткая династия; мнимые потомки ее играли позже некоторую роль среди газневидов, однако без выдающегося значения.

Глава 3

Саманиды и буиды

Как бы ни было велико несчастье, причиненное разбойничьей войной Якуба Саффара большей половине персидских владений, могучий эмир все-таки провел одну меру, которая способствовала прогрессу нации, – полнейшее отделение от халифата всех провинций, лежащих к востоку от большой пустыни, чего Тахириды, благодаря богатой последствиями ошибке, не сумели сделать вовремя. Может быть, после падения Саффарида Амра было бы возможно возобновить аббасидское влияние в этих областях, но расцвет халифов после Мухтади закончился с преждевременной смертью Муктефи (295 = 908 г.), и когда во время несчастного царствования Муктедира эмир Мунис время от времени пытался удержать Борман, Фарс и Мидию в прямом подчинении багдадскому двору, то он не мог выполнить даже этой задачи, не говоря уже о том, чтобы простереть свою власть за пределы Бирмана[30], до такой степени ослабело раздираемое карматами, Саджидами и Хамданидами центральное управление. Таким образом, весь восток был открыт для владычества Саманидов. Они никогда не переставали формально признавать верховенство багдадских халифов и ставить имена последних на своих монетах, но фактически их династия, со времени храброго Измаила ибн Ахмеда, истинного основателя их государства (царствовал в 279–295 = 892–907 гг.), и в особенности со времени пленения Саффарида Амра (287 = 900 г.), была совершенно независима, и им никогда не приходило в голову посылать дань в Багдад или чем-нибудь помочь лежащей при последнем издыхании светской власти халифата. Когда же их владения, кроме Трансоксании, захватывали еще и области Балха и Герата[31], Седжестана, Хорасана, Джурджана, Табаристана и Рея (Северной Мидии), когда, с другой стороны, наместники Исфахана, Кирмана и Фарса сохраняли стремление освободиться от падающей власти халифов, то может показаться, как будто персидские провинции имели уже тогда полную возможность соединиться в одно большое национальное государство. Но об этом тогда еще и речи не возникало; напротив, история последующего столетия сводится к тому, что персы доказали свою полную неспособность основать, на почве отношений, созданных исламом, самостоятельный и сколько-нибудь прочный государственный строй, который объединил бы все составные части народа от Бухары до Шираза.

Причиной этого был недостаток постоянства и единомыслия и отсутствие связующего элемента, которым со временем должно было послужить только начинавшее развиваться шиитство. В некоторых местностях, преимущественно в прикаспийских провинциях, свободолюбивое население, которое давно уже отложилось от Аббасидов, присоединилось к воинственному зову Алидов; в других местах правоверие и шиитство еще уравновешивались, а местами между ними не существовало еще резкого распадения. Так что о шиитстве, которое во всех округах Персии заменяло бы отсутствующий патриотизм, как это было впоследствии при Сефевидах[32], тогда не могло быть и речи. При таких условиях объединение всего народа могло быть только насильственным, под рукою гениального правителя или великого завоевателя; но такого деятеля судьба не дала тогда стране; а когда он явился, и опять во главе чужеплеменного нашествия, Персия была самым злополучным образом раздроблена; это было бедствием, от которого и Саманиды не могли ее предохранить.

Династию, правившую между 287 (900) и 389 (999) гг. Трансоксанией и подчиненными ей областями, нельзя причислить к слабым и неспособным. Недаром подданные Саманидов, незадолго до конца их правления, дали им следующее определение: «Глина[33], из которой возведен дом Самана, пропитана водой из источника щедрости и великодушия; прощение и забвение ошибок и проступков слуг своих – старый обычай и известное обыкновение членов этой семьи». В самом деле, основною чертой политики Саманидов является стремление с широкой терпимостью согласовать интересы населения различных местностей и различных классов народа в одной и той же местности. Едва ли где-либо на Востоке в Средние века мы можем встретиться с такой широкой религиозной веротерпимостью: при этом дворе могло случиться, что один поэт, аль-Кисаи из Мерва, воспевал хвалу Али и двенадцати имамам, а другой, Дакики из Туса, даже открыто заявлял себя последователем учения Зороастра. Точно так же мало соответствовала обыкновенным нравам исламских властелинов та легкость, с какою мятежные наместники получали помилование, как только они приносили покаяние в своем самоуправстве; причем прощение применялось не затем, чтобы при первой возможности коварно избавиться от помилованного, а было вполне искренно. Взаимное отношение между членами царствовавшего дома было гораздо дружественнее, чем среди семейств Омейядов и Аббасидов: при неопределенности закона о престолонаследии и вследствие чрезмерного влияния высших сановников государства на занятие престола тем или другим лицом часто возникала борьба партий; однако можно указать только на один случай, где, при крайне затруднительных условиях, один из Саманидов решился приказать выколоть глаза двум своим мятежным братьям. Такого рода внутренней политике, которая была возможна только благодаря известной умеренности со стороны некоторых влиятельных знатных родов, вполне соответствовало не менее ясно выраженное миролюбие и во внешней политике. Замечательное совпадение представляет то обстоятельство, что воинственный дух встречается только у первого действительно самостоятельного эмира Измаила ибн Ахмеда и у последнего представителя своего рода, Измаила, прозванного Мунтасиром, сделавшего тщетную попытку восстановить владычество своих предков. Другие же члены этого дома, проживая в Бухаре, которую Измаил избрал своей резиденцией, наряду с придворной жизнью внимательно следили за образом действий своих наместников и ленников. Первые признаки мятежа усмирялись немедленно, причем эмиры редко становились лично во главе войска, в большинстве же случаев предоставляли это своим полководцам. Ни один из них, кроме Измаила, не переходил за северные границы для поисков славы и добычи в областях турецкого хана; враждебность проявлялась только тогда, когда приходилось отражать вторжения, которые случались весьма редко. Население Кабула и прилегающих к нему округов, кроме долины Газны, доступной со стороны Седжестана, предоставлено было самому себе, подобно Гуру. Только с одной стороны невозможно было удержать мирную политику: на западе узкая полоса, которую образовали Джурджань и Табаристан, между саманидским Хорасаном и индийскими округами, представляла мост для постоянных вторжений неудобных соседей. В продолжение целого столетия здесь почти беспрерывно нарушался мир, и, чтобы по возможности защитить Хорасан, бухарские эмиры принуждены были вмешиваться в дела тех провинций, которые они, надо полагать, при других условиях предоставили бы самим себе. Саманидское государство, по всему своему строю, нисколько не было расположено делать серьезные попытки поглощения западноперсидских областей; для этого потребовалось бы слишком большое напряжение всех их сил. Вследствие того, что халифат не в состоянии был удержать за собой Кирман, Фарс и Мидию, а злополучный партикуляризм не допускал объединения, их беспрерывные столкновения и беспорядки здесь – явления вторичные. Все это, при бессильном раздроблении указанных областей, было бы для Саманидов безразлично, если бы не беспокойное население гор и ущелий Прикаспийского побережья, которое, при общем упадке, несмотря на свою малочисленность, представляло силу первостепенной важности. И в лучшие свои времена халифат не вполне мог с ними справиться, поэтому они пользовались первой возможностью для набегов в богатые местности Мидии и Хорасана.

Кажущейся побудительной причиной их набегов была преданность дейлемитов и табаристанцев Алидам, которые со своей стороны нашли здесь впервые действительную почву для борьбы с аббасидским халифатом. Они не были уничтожены одновременно с Саффаридами, хотя их представитель, Мухаммед ибн Зейд, и погиб во время последней войны. Для обеспечения мира Хорасану Саманид Измаил принужден был, кроме Джурджани, также занять Табаристан: согласно распоряжению халифа Муктефи, он одновременно завладел и Реем, куда он назначил наместником своего племянника, Мансура ибн Исхака. В продолжение царствования Измаила и в начале царствования сына его, Ахмеда II (295–301 = 907–913), все, по-видимому, шло хорошо, но другой представитель Алидов, Хасан ибн Али, прозванный аль-Утруш («немой»), сеял смуту между дейлемитами. В 301 (913/14) г. он организовал восстание среди табаристанцев, недовольных своим саманидским наместником, и низкой хитростью овладел всей страной. Затем он направился на Джурджань и Хорасан в 315 (927) г., завладел Реем, и с тех пор эти провинции вместе с Прикаспийским побережьем ушли из-под непосредственного владычества Саманидов.

Последние придерживались самой разумной с их стороны политики, заключавшейся в возможно меньшей трате своих сил для борьбы в этих отдаленных провинциях и предоставлении их милому населению быть вполне самим собой до тех пор, пока трудно угасимый огонь этот не давал себя чувствовать и в Хорасане. Последнее случалось довольно часто, и саманидские наместники в Нишапуре, принадлежали ли они семье царствующего дома или были, как впоследствии, представителями других знатных родов, редко могли противостоять искушению воспользоваться этой беспрерывной борьбой для занятия независимого от Бухары положения. При сыне Ахмеда, Насере II (301–331 = 914–943 гг.), который вступил на престол еще ребенком, такого рода события не представляли еще прямой опасности для царствующего дома; едва достигнув 20-летнего возраста, он сам в 313 (925) г. во главе войска направился в Рей; а потом ему пришлось подавить мятеж, вызванный за его спиной двумя его братьями. Но правитель этот, который проявлял, как нам передают, кроме энергии, много приветливости и великодушия и покровительство которого дало сильный толчок развитию персидской поэзии, скончался на 38-м году жизни.

Царствование его сына Нуха II (331–344 = 943–954), вследствие возраставшего неподчинения ближайших его родственников, других эмиров, и войска, становилось уже довольно неспокойным. Но за этим умным правителем надо признать ту заслугу, что он не только, подобно своим предкам, явился покровителем науки и искусства, но и сумел ловкой политикой удачно бороться со своими внутренними и внешними врагами. Деятельность его была настолько успешна, что кратковременное царствование сына его Абдальмелика I (343–350 = 954–961), который убился при падении с лошади, прошло почти спокойно. Но его преемник, брат его Мансур I (350–365 = 961–976)[34], в числе своих противников до вступления на престол имел влиятельного турецкого эмира Алитегина, тогдашнего наместника Хорасана. Когда вскоре после вступления на престол Мансур пригласил наместника ко двору, турок увидел в этом для себя опасность. Так как большинство его подчиненных отказались изменить Мансуру, он в сопровождении нескольких тысяч[35] приверженцев бросился в Балх, откуда через Кабульские проходы перешел в Газну, где укрепился и разбил войска, высланные против него Мансуром. После его смерти несколько его товарищей были последовательно предводителями все усиливающихся новым приливом отрядов, и наконец власть перешла к другому представителю турецкого племени – Себук-тегину (366 = 977 г.). Будучи выдающимся полководцем, он для расширения своих владений предпринимал походы в Седжестан, в Афганистан (здесь мы встречаемся в первый раз с этим названием, которое равнозначно Пушту), простирая свои набеги до богатых индийских владений; позднее, по приглашению сына Мансура, Нуха II (366–387 = 977–997), он со своими войсками усмирял опасные мятежи в провинциях, которые составляли сердце Саманидского царства.

У каспийских народов, особенно у жителей Дейлема, менее чем где-либо в Персии, предпочтение, оказываемое ими Али и его роду, имело побудительной причиной вопросы религии. Независимый дух этих племен, бывший источником такого предпочтения, тотчас же направлялся против самих Алидов, коль скоро те после победы мечтали серьезно приняться за управление предполагаемых своих почитателей. Главари, которым выпадала первая роль при таких условиях, были люди вроде Саффара, бесцеремонные предводители шаек, которые, по миновании надобности, не признавали над собой ничьей посторонней власти, хотя бы даже самого Али, и нисколько не стеснялись переходить на службу даже к врагам своих имамов, если только они предвидели вознаграждение или добычу. Многие из них были еще последователями Зороастра, из таких элементов не могло образоваться объединенное алидское государство.

Поэтому прошло немного времени после побед Утруша и вскоре затем последовавшей его смерти (304 = 917 г.), когда подданные стали выражать свое недовольство его преемниками. Начались бесконечные войны между Алидами, саманидскими наместниками и несколькими предводителями местного ополчения; между последними выдвинулся своими победами некто по имени Мердавидж ибн Зияр[36], родом из Гилана, причисленного к Дейлему. К 320 (932) г. он изменническим образом составил себе довольно значительное государство, которое, кроме большей части[37] Джурджана, Табаристана и Дейлема, заключало в себе всю Мидию до Хамадана, Хульван и Исфахан, и отсюда полчища его предпринимали свои хищнические набеги на Хузистан. Но его могущество было не очень-то продолжительно.

В числе его военачальников находились три сына Абу-Шуджа, Буя из Дейлема, который раньше сражался под знаменами Саманидов и их потомков. Это были: Али, Хасан и Ахмед, Бунды, как их обыкновенно называют по имени их родоначальника. Это были суровые, жестокие люди, которые едва ли признавали какую-либо религию, кроме своего меча, хотя по привычке они выдавали себя за шиитов. Старший из них, Али, повелевал всем войском, которое находилось под их знаменами; он отнял Исфахан у наместника халифа Кахира. Эта победа особенно обеспокоила Мердавиджа, который и без того относился с недоверием к Бундам; он предчувствовал в них неудобных конкурентов и предпочел вернуть Исфахан бессильным халифам, чем оставлять его в руках таких опасных друзей. Но этим он превратил их в открытых врагов: хотя сначала они отступили на юг к Арраджану, лежащему в Фарсе (320 = 932 г.), но теперь стали воевать совершенно самостоятельно. Счастье покровительствовало Бундам, и они несколько раз разбили наместника халифа, покорили Шираз (322 = 934 г.) и завладели целой провинцией; после смерти Мердавиджа (323 = 935 г.) они отняли у его брата и преемника Вашмегира Мидию от Исфахана до Рея и Казвина. Борьбу из-за индийских городов, не прекращавшуюся до смерти Вашмегира, вел Хасан; Али оставался в Фарсе. Третий Буид, Ахмед, занял Кирман и затем направился к Хузистану, правителями которого именем халифа были тогда сыновья Баридия.

Борьба между ними и различными эмир аль-умара облегчила Ахмеду его наступательное движение на запад; если бы ему не приходилось так часто уклоняться, чтобы поддержать брата своего Хасана против Вашмегира, он бы мог еще гораздо раньше добраться до Багдада (334 = 945 г.). Одновременно с тем, как халиф вынужден был дать ему почетный титул Муызз ад-Даула («укрепитель государства»), братья его, Али и Хасан, названы были Имад ад-Даула («опора государства») и Рукн ад-Даула («столп государства»): и подобные же прозвища наряду с собственным именем, а иногда и вместо собственного имени получали их преемники.

Таким образом, к 340 (951/52) г. в Персии было три государства: на востоке – Саманид с Трансоксанией, с полунезависимым, с собственным шахом, Хорезмом (Хивой), Балхом, Мервом, Гератом и Хорасаном; на западе – Бунд с Кирманом, Фарсом, Хузистаном и Ираном, а между ними Вашмегир с Джурджаном и Табаристаном; Мидия же, и особенно Рей, является яблоком раздора для всех трех. Маленькое государство Вашмегира, заключенное между крепко сидящими на своих местах Саманидами и быстро возрастающей силой Бундов, которые владели половиной Персии, должно было скоро почувствовать себя точно в тисках. И действительно, в 331 (943) г. Рукн ад-Даула завладел Реем, и хотя один из полководцев Саманида Нуха II отнял у него Рей, но Вашмегир уже не был в состоянии одновременно бороться с обоими врагами, тем более что отряды мятежников и бухарские войска в самом Табаристане и Джурджани доставляли ему значительные затруднения. Все это заставило его (332 = 944 г.) броситься в объятия Саманидов, для которых союз с таким выдающимся полководцем был весьма желателен; он, как и наследовавшие ему сыновья, Бисутун (356–366 = 967–976/77) и Бабус (366–403 = 976/77—1012/13), невзирая ни на какие перемены обстоятельств, верно служили бухарским эмирам, особенно же с тех пор, как Бунды окончательно захватили у них их владения и им пришлось разделить со своими союзниками печальную участь быть вытесненными сильнейшими. Бунды овладели всей Мидией, включая Рей с округами, с постепенно все более выходящими из повиновения саманидскими наместниками в Хорасане и различными предводителями шаек, вечно зияющая рана на этой окраине саманидского государства должна была довести его до окончательного истощения. Победы, доставшиеся на долю Бундов, принесли им мало счастья. Обладая таким обширным государством, они могли бы многое сделать, если бы их династия в короткий промежуток времени не распалась бы на бесконечное множество владений князьков; междоусобные распри привели их к гибели почти настолько же быстро, насколько блестяще было их возвеличение.

Отсутствие твердых законов престолонаследия, висевшее как проклятие над всеми восточными народами, – и избавиться от которого удалось только Османам практичной и столь же ужасной мерой – скорее, чем кому бы то ни было, дало себя чувствовать Бундам. Достойно удивления то согласие, которое до конца царило между тремя братьями, родоначальниками, и умение, с которым один из них, переживший других, сдерживал молодых подрастающих родственников. Но с его смертью (366 = 977 г.) распались последние узы, связывающие многочисленных членов этого дома.

Государство халифов распалось вследствие невозможности управлять из Багдада, как из центра, непокорными наместниками, и та же причина извела династии государств, которые выросли на месте его распадения: только Бундов, соответственно происхождению их могущества, постигла другая участь. По происхождению своему они не отличались кротостью, и последствия продолжавшегося деления их государства отягчались еще беспрерывными семейными войнами. Причина, побуждавшая их к делению, понятна. Как шиитам, им и в голову не могла прийти мысль считать себя только наместниками аббасидских халифов. Правда, за этими последними, ввиду суннитских слоев народа, было сохранено право сохранять свое имя на монетах и поминаться в молитвах, и у них же они продолжали брать свою инвеституру, но войско, состоявшее из дейлемитов и игравшее главенствующую роль, было не восприимчиво к подобному наименованию: наместников. Войско признавало только сыновей Буи, которые предводительствовали им к победам, славе и добыче, поэтому требовалось, чтобы им продолжали предводительствовать те же сыновья Буи. От этих воззрений не решались отучить войско; поэтому все важные военные посты замещались по возможности членами семьи, то есть все провинции распределялись между членами этого рода. Но так как все эти члены были между собой равноправны, как первые три брата между собой, то верховный авторитет существовал лишь до тех пор, пока находился в живых один из трех братьев – основателей государства. Как только последний из них умер, двоюродные братья немедленно сцепились друг с другом не только из-за вопроса, кому быть теперь эмиром эль-умара, сколько из-за разделения могущества по существу, а оно зависело от величины владений каждого.

После округления буидских владений Кирманом, Фарсом, Мидией, Хузистаном и Ираком самый спокойный и непритязательный из всех братьев, Имад ад-Даула, удовлетворился завоеванным им Фарсом и признанием его главой рода. Мидия досталась Рукн ад-Дауле, а Хузистан и Ирак Муызз ад-Дауле. После смерти Имада[38] главенство в роде перешло к следующему за ним брату Рукну, а Фарс, за отсутствием прямых мужских наследников, достался старшему сыну Рукна, Адуд ад-Дауле («рука государства»). Он был очень честолюбив; после смерти дяди его Муызза (356 = 967 г.) Багдад и Ирак перешли к его сыну, Бахтияру, по прозвищу Изз[39] ад-Даула; при его слабом правлении начались столкновения и междоусобия дейлемитов и наемных турецких войск. Адуд явился по его зову на помощь своему двоюродному брату, но после восстановления порядка взял с собой в плен слабого правителя и захватил себе его государство. Руки ад-Даула, который очень дорожил согласием между членами своего рода, сильно возмутился самоуправным поступком Адуда, и ярость его была так велика, что Адуду, боявшемуся, что ему самому придется пострадать вследствие гнева высокочтимого всеми дейлемитами главы рода Бундов, пришлось уступить.

Примирение состоялось, и Бахтияру были возвращены его владения. Незадолго перед своей смертью Руки ад-Даула (366 = 976 г.) призвал своих трех сыновей в Исфахан и напомнил им о необходимости единения и согласия, которым дом Бундов обязан своим возвышением; после чего он назначил Адуд ад-Даулу своим преемником и владетелем всего государства, выделив из него лишь Исфахан с прилегающими землями для Муайид ад-Даулы и остальную часть Мидии для Фахр ад-Даулы, однако же все это под сюзеренством Адуда. Когда же Рукн ад-Даула умер в том же году (366 = 976), в Рее начался раздор между братьями, вследствие которого Муайид с согласия Адуда захватил владения Фахра; только после смерти бездетного Муайида (373 = конец 983 или начало 984 г.) знатные люди государства вызвали обратно бежавшего перед тем в Нишапур Фахра, который теперь стал управлять Мидией, Табаристаном и Джурджаном, до тех пор, пока они не были отобраны у Кабуса. И позже области эти остались за его потомством, хотя и не без междоусобия; эту династию мы будем называть Буидской династией Фахр ад-Даулы. Вероятно, Адуд постарался бы воспрепятствовать образованию этой династии, если б он не умер раньше Муайида.

Тотчас же после смерти отца своего Рукн ад-Даулы жестокий и упрямый Адуд снова вытеснил своего двоюродного брата Бахтияра из Багдада, а затем, когда Бахтияр нашел поддержку у Хамданита Абу-Таглиба, он разбил его при Текрите, взял в плен и убил. Таким образом было устранено и потомство Муызза, так как попытка, предпринятая сыновьями Бахтияра еще в 383 (993) г. в Фарсе, кончилась для них неудачей.

Последний из этих сыновей, о котором до нас дошли сведения, нашел после жизни, полной приключений, в 383 г., насильственную смерть в Кирмане. Адуд ад-Даула считается на Востоке самым значительным из всех Бундов, и действительно у него ни в каком случае нельзя отнять большую энергию и предприимчивость. Приняв во внимание совершенно зависимое от него положение Муайида, он является единственным, который еще раз соединил под своим скипетром все буидские владения. К тому же он непосредственно подчинил себе еще и Мосул и обуздал курдов, которые долгое время среди Мосула и Хамадана вели себя крайне независимо. Наконец, даже властитель хамданитский, халебский и северосирийский Сад ад-Даула подчинился ему, что, впрочем, не имело практического значения. Ему нечего было опасаться византийцев, которые во времена Муызз ад-Даулы не раз проникали в Месопотамию, теперь же все их внимание было отвлечено вторжением Фатимидов в Сирию, и так же мало должен был бояться арабских карматов, которым скорее приходилось заискивать дружбы Бундов. С Фатимидами в Египте и Сирии он мог держаться вежливого, хотя и недоверчивого нейтралитета; словом, западные границы его государства были вполне обеспечены, точно так же, как и в персидских провинциях никто не осмелился бы сопротивляться его авторитету. Его царствование представляет вообще собой высшую точку буидского могущества; но нельзя умолчать о том, что и сам он после долгого промежутка времени был первым государем, сделавшим со своей стороны нечто для исцеления ужасных ран, нанесенных Ираку во время междоусобных войн последних столетий. Разрушенные мечети и другие общественные здания в Багдаде были им вновь восстановлены; он построил больницы, вырыл засыпанные каналы и колодцы, раздавал из государственных средств помощь обедневшему люду и старался назначением пенсии поэтам, ученым, врачам и т. д. содействовать народному развитию. Само собой разумеется, что его заботливость простиралась также и на священные местности шиитов в Неджефе и Кербеле, где он вновь возвел разрушенные Мутеваккилем гробницы Алидов. Но недолго пользовались его подданные таким благоприятным для них положением дел. В 372 (983) г. эмир умер в припадке эпилепсии, государство он разделил между тремя своими сыновьями, вследствие чего эти последние, Самсам ад-Даула, Беха ад-Даула и Шереф ад-Даула, повели между собой новую братоубийственную войну, из которой лишь в 380 (990) г., после смерти обоих своих братьев, вышел победителем Беха ад-Даула.

У него было четыре сына, и во время их правления (с 403 = 1012 г.), а еще более во время правления их потомства раздробление государства и враждебные отношения правителей между собой увеличивались все более и более и одновременно с этим и неподчинение им турецких и дейлемитских второстепенных предводителей войск. Поэтому буидская династия Бехи ад-Даулы, владычество которой было, конечно, ненавистно курдским и арабским бедуинам Месопотамии и Южного Ирака, не могла уже удержать за собой эти области. После того как предводители различных племен в этих несчастных округах передрались досыта, с 380 (990) г. Дияр-Бекр остался в руках курдских Мерванидов, Мосул попал под владычество арабских Укейлидов; к этому прибавились позже еще дальнейшие арабские племена: нумейриты около Эдессы, мазьядиты у Евфрата, на запад от Багдада, и дубейситы в Южном Ираке; Халеб в V (XI) столетии тоже принадлежал арабским Мирдасидам.

После фактического конца арабского владычества этот столетний период доказывает полную неспособность персов в тогдашнее время основать объединенное национальное государство. Но именно в этот промежуток наиболее значительные успехи сделало самостоятельное развитие персидского ума. Во время владычества Саманидов расцвела впервые персидская поэзия; в числе поэтов, писавших уже с своеобразной прелестью, остроумно, тонко, прочувствованно, порой, правда, только слишком изысканно и высокопарно, – назовем Рудаги, жившего при Насере II. После Рудаги, отчасти в виде его современника, последовал при Нухе III Дакики. Задачей его было превратить в обширный эпос героическую книгу иранского народа, которая уже во времена Саффара была переведена с древнеперсидского языка. Но едва успел он написать тысячу стихов своего эпоса, как погиб еще молодым от кинжала юного турка, бывшего его рабом и, по отвратительному персидскому пороку, любовником. Начатый им эпос было суждено окончить более великому таланту, чем он. Не менее чем о поэзии, заботились Саманиды и о преуспеянии наук. Когда в 387 (997[40]) г. известный Авиценна получил позволение воспользоваться частной библиотекой эмира Нуха III, она состояла из целого ряда залов, переполненных самыми различными научными книгами, аккуратно внесенными в каталог, среди которых имелось особое отделение для греческой философии и естественной истории. Что библиотека была древнего происхождения, доказывается многими признаками. Уже наместник Рея, известный нам Мансур ибн Исхак, дозволил самому знаменитому врачу средневекового Востока, Разию, посвятить ему написанную Разием на арабском языке медицинскую книгу, а тезка эмира, Мансур I, поручил Муваффаку ибн Али, родом из Герата, составить медицинский учебник, это – самая древняя научная книга, которая имеется у нас на персидском языке. То же самое стремление национализировать данные ученых исследований вызвало перевод или, вернее, обработку замечательной арабской хроники Табари визирем Мансура I, Беами, тоже дошедшую до нас, в то время как передача великого комментария Корана того же автора, переведенная соединенными усилиями нескольких ученых богословов, затерялась. Уже один тот факт, что оба названных гигантских сочинения, заключающих в себе около 60 томов, совершили в 50-летний период далекий путь из Багдада в Бухару, доказывает живой научный интерес, царивший в то время в Трансоксании, и объясняет, каким образом с этого времени столь дальний передовой пост ислама, находящийся на самой границе теперешнего Китая, был одним из самых твердых его опор. Но, как обыкновенно случается, семя, рассыпанное щедрыми руками на плодотворную почву, дало жатву, попавшую в житницы только тогда, когда уже новая тяжкая зима надвинулась для персидского народа, ожившего было на солнце свободы.

Глава 4

Султан Махмуд из Газны

История не может проявить более горькой иронии, чем когда она губит род умных и деятельных людей, служивших идеальным стремлениям, и губит для того, чтобы нежданно-негаданно их место занял какой-нибудь баловень слепого счастья, выскочка, завоевавший себе силой оружия их владения и в то же время ненасытно прихвативший себе также и их духовные богатства. Таким выскочкой был тот, который выхватил из рук у Саманидов вместе с их государством и лучший перл этого государства, величайшего поэта Востока, Фирдоуси, и в глазах по крайней мере большинства людей считался полноправным собственником всего этого: сын турка Себуктегина, султан Махмуд из Газны.

Этот человек, почти полстолетия правивший судьбами восточного ислама, несомненно, отличался выдающимся умом. Он был военным героем, как редко кто в мире, и вполне заслуживал счастья, которое никогда почти не покидало его знамени, не только вследствие отважной храбрости и неутомимой деятельности. Но и вследствие столь же последовательной, направленной к одной известной цели, тонкой и лукавой политики, благодаря которой он всегда умел подойти с видом дружелюбной предупредительности к намеченной им жертве своего властолюбия, пока не наступал момент обеспечить себе добычу – путем ли мирных переговоров или же быстрым ударом меча, всегда бывшего у него наготове. Таков был образ действия его по отношению к государствам или государям, исповедующим ислам; с немагометанами же он вообще не церемонился, а именно над ними одержал он наиболее блистательные свои победы.

В первую минуту сказанное нами могло бы показаться странным ввиду состояния того полного разложения, в котором в конце IV в. находился мусульманский Восток, и того раздробления как персидских, так и арабских составных частей государства халифов, продолжавших тогда существовать лишь номинально. Но Махмуд одновременно и заканчивает тот период, который занимает нас в данный момент, потому что наносит смертельный удар национальному государственному строю в персидских землях, и вместе с тем открывает собой другую эпоху: ту, когда в Западной Азии появляются новые народности. Как когда-то история этих местностей была установлена на целых три века вторжением арабов с юго-запада, так, благодаря Махмуду и через него, подготовляется теперь обратное переселение народов с северо-востока, переселение, при котором сперва туркам и затем монголам предстояло наводнить все области от Гиндукуша до Средиземного моря.

Этому переселению подчинено также вмешательство в судьбы восточных провинций маленького, но воинственного народа афганцев, вследствие чего впервые были приобретены для ислама более значительные индийские области и здесь подготовилось столь же богатое последствиями, как и самостоятельное развитие.

Далеко не в первый раз турки играют роль в истории мусульманских народов: их губительное, в качестве преторианцев, влияние на упадок халифата нам даже слишком хорошо известно. Мы припомним, что прежние эмиры выступали не раз в качестве самостоятельных князей отделившихся от халифата провинций, особенно, например, в Египте. Но до сих пор речь шла лишь об определенном, хотя и довольно значительном числе лиц, которые в виде ли рабов или же по найму вступали на службу исламских повелителей. В последующие времена это уже скорее целые племена, даже нации, переброшенные сюда вследствие давления начинающихся народных переселений во внутренней Азии, племена, требующие себе земель, отказать им в которых слабеющее могущество персов и арабов уже не в силах. Султан Махмуд стоит в средоточии этих двух периодов: он сам был одним из тех турецких эмиров, которых в то время было множество почти во всех владениях ислама, – эмиров, находившихся здесь на службе по найму или же возвысившихся до положения военачальников отдельных частей войска. И сам же он под конец своего царствования был вынужден противопоставить, правда недолго продержавшийся, оплот против первых волн начавшегося переселения народов, хотя, с другой стороны, принимая в свои войска турецкие и афганские племена, он же и указал путь завоевательным наклонностям этих народов, как на западе, так и на востоке. Вот почему, собственно, сомнительно, куда, к какому периоду следует причислить его лично и недолго продержавшуюся его династию.

Мы оставили отца Махмуда, Себуктегина, повелителем Газны и ее окрестностей. Все это он фактически крепко держал в руках, с 366 по 377 г., находясь в главе турецкой конницы, которая, впрочем, за этот промежуток времени очень усилилась представителями воинственных племен тура и пушту, а также соседнего Седжестана. По имени колыбели их могущества – города Газны – новую династию принято называть Газневидами. Себуктегин простер отсюда власть свою и на Воет, на юго-западе, и делал победоносные набеги в Ламгане[41], не переставая при этом прикрываться именем Саманидов, имена которых он продолжал чеканить на денежных знаках и поминать в мечетях. Но кроме этой чисто обрядовой стороны он нимало не заботился о сюзерене в Бухаре. Подобно своим предшественникам, и Нух был человек образованный, доступный для всех духовных интересов, непохожий, однако, на предков тем, что часто пренебрегал государственными делами, и особенно тем, что потерял действительную власть над подчиненными ему эмирами.

Под конец его царствование представляет явные признаки глубоко проникшего разложения. Наместники, правившие его именем в Хорасане и в соседних областях, стремились при всяком удобном случае сделаться самостоятельными; если же им это не удавалось, то причиной тому было только то обстоятельство, что и они зависели от своих вице-эмиров, правивших отдельными округами или городами и, смотря по капризу, державших сторону либо двора в Бухаре, либо какого-нибудь мятежника. Все эти лица интриговали друг против друга и поддерживали отношения с двором в Бухаре, так же как и с Бундами в Рее. Всякий мало-мальски значительный эмир был окружен толпой личных приверженцев, с которыми он, при благоприятных обстоятельствах, нападал на конкурента и завоевывал земли, – при неудаче же бежал к Бундам или же к властителям Ирака, Седжестана или Хорезма, пока, в конце концов, все до того уже перепуталось и переплелось, что здесь и разобраться не было возможности. Везде было трудно ладить с войсками, особенно же когда денег оказывалось мало. Среди солдат было много турок и дейлемитов; также и хорасанцы были непостоянны и капризны. Рядом с регулярными войсками и в то время, как и теперь еще в Персии, особенно в Туркмении и Трансоксании, встречалось множество кочевников; некоторые из них арабского, большинство же турецкого происхождения. Из числа их наиболее опасным считалось турецкое племя тузов, которое населяло степи вокруг Бухары и Самарканда и которое, вследствие упадка правительственной энергии, стало уже проявлять угрожающие признаки беспокойства. Вместе с тем по ту сторону северной границы уже довольно давно образовалось могучее турецкое государство, простиравшееся с той стороны Кашгара до Аральского озера. Ханы[42] этого государства, хотя отношения их к Саманидам были пока вполне миролюбивы, все-таки начали бросать алчные взгляды через Яксарт. Двое из этих неподчиненных эмиров и дали толчок всем последующим событиям.

Абу Али из рода Симджур, издревле игравшего в истории правления Саманидов значительную роль, жил в 383 (993) г. в Нишапуре в качестве наместника Хорасана как раз в то время, когда в Герате, который считался зависевшим от него, самостоятельно правил Фаик. Оба эти вассала казались слишком могущественными Нуху; ему удалось посеять между ними раздор, но в конце концов он достиг этим лишь того, что каждый из них стал опасаться за себя, и один вслед за другим оба начали вести переговоры с князем Туркестана, Богра-ханом. Богра-хан с удовольствием воспользовался представившимся случаем осуществить давно задуманный им план нападения на Бухару. Он разбил высланное против него Нухом войско; напрасно обманутый государь обращался то к одному, то к другому из двух изменивших ему вассалов – оба предали его турку. Нуху пришлось покинуть свою столицу, и Богра-хан мог уже считать себя властителем Трансоксании, как вдруг он заболел и был вынужден пуститься в обратный путь. Здесь на него напали тузы; когда же он, вырвавшись с трудом из их рук, вскоре затем умер, Нух вернулся в Бухару и был здесь восторженно встречен народом. Теперь Абу Али считал более удобным для себя разыграть на короткий миг роль раскаявшегося вассала, после того как нападение Фаика на столицу не удалось последнему. Но когда вслед за тем оба они соединили свои военные силы, Нух потерял голову, и ему пришла мысль вытребовать себе на помощь турецкого вождя из Газны, который считал его своим сюзереном. Себуктегин не заставил повторить себе этого зова; лишь только он сумел покончить собственные свои предприятия, как поспешил перейти Оксус с войском в 20 тысяч человек. Уже на Трансокеанской земле, в Кеше, он встретился с эмиром (384 = 994 г.). Себуктегин прислал ему сказать, что он стар и потому ему было бы приятнее, если б его избавили от придворного этикета, требовавшего от него, чтобы при встрече с государем он слез с коня и, уже пеший, выразил ему обычные знаки почета. Нух не осмелился отказать своему вассалу в этом желании, весьма характеризующем их обоюдные отношения, и хотя турок, «побежденный видом королевского величия», как выразился летописец, добровольно отдал все знаки почтения, которые от него уже более не требовались, но все ж по отношению к эмиру он занял тотчас же положение настоящего мажордома, или, чтобы выразиться ближе к восточному, эмира аль-умара. Правда, поддерживаемый своим юным сыном, храбрым Махмудом, он разбил мятежников близ Герата, отнял у них Нишапур и, когда они воспользовались кратковременной разлукой отца с сыном, чтобы победоносно напасть на Махмуда, снова решительно разбил их вблизи Туса. Когда же Фаик, после того как товарищ его был вскоре заманен в Бухару и там посажен в тюрьму, бежал к Илек-хану, преемнику Богры, тот сделал вид, что намеревается вторгнуться в Трансоксанию. Себуктегин, считавший, что за этот промежуток времени он имеет причины быть недовольным Нухом, удовлетворился таким миром, по которому именно Фаику, первому зачинщику всей путаницы и всех распрей, было передано наместничество Самарканда. Уже здесь сквозит намерение вассала войти помимо Саманидов в сношения с сильным турецким ханом. Но осуществление этих намерений пришлось на время отложить: в 387 (997) г. перемерли один за другим Себуктегин, Нух и Буид Фахр ад-Даула из Рея, который сперва вмешивался достаточно часто в распри саманидских наместников, но тотчас же сократился перед явной силой воинственного повелителя Газны. Место зрелых мужей заняли теперь молодые люди: бурный по природе Махмуд и легкомысленный Саманид Мансур II.

Но пока у Махмуда было достаточно дела вдали от Оксуса. Неизвестно, почему Себуктегин назначил своим наследником не могущественного, геройского Махмуда, но более незначительного сына Измаила. Махмуд не оспаривал у брата престола, а желал лишь одного – во всяком случае, оставаться во главе войска; когда же Измаил отказал ему в этом, Махмуд поспешил в Газну, осадил город и принудил Измаила сдаться. Последний слишком преждевременно раздарил сокровища отца приближенным и теперь получил от них весьма незначительную помощь. Принимая во внимание нравы того времени, нужно сознаться, что Махмуду делает честь его отношение к побежденному брату, которому он оставил княжеские почести, и, даже когда было доказано, что Измаил подослал убийц к Махмуду, он не только оставил ему жизнь, но и не сделал ни малейшего зла. Однако теперь он твердо взял правление в собственные руки, и в скором времени весь мусульманский мир наполнился славой султана Газны Махмуда.

В числе выдающихся качеств этого государя наиболее поразительным кажется мне его неутомимость. Едва вернувшись из похода в далекие индийские страны, он тотчас же спешит на север или восток для подавления какого-нибудь восстания, или для сражения с вторгнувшимися турецкими отрядами, или для расширения своего государства на счет Бундов. И едва цель его достигнута здесь, он уже снова в Индии, обширные области которой он так основательно покорил исламу, что мусульманство никогда уже не было вытеснено с северо-запада страны. В то время как прежде князья Пенджаба, находя себе поддержку в распрях и несогласиях горных племен, рассеянных в гористых местностях Кабула, Гора и вблизи них, могли подчас распространять свою власть даже на эти области, теперь все владения индусов становятся добычей именно этих подчиненных могучим воином и отчасти включенных им в состав своего войска горных племен, дикой силе которых не могли уж сопротивляться индусы, ослабленные влиянием старой цивилизации.

При разносторонности предприятий Махмуда, он нуждался в поддержке даровитых военачальников. Но ввиду прирожденного военного таланта его турецких соотечественников в этом у него никогда не могло быть недостатка, и на таких полководцев, как брат его Насер, предводители Алтунташ и прежде всего Арслан Джазиб, он мог положиться почти так же, как на самого себя. Но львиная доля как в трудах, так и в удачах походов его всегда принадлежала ему самому, особенно же в Индии, приобретение которой для ислама он принимал близко к сердцу. После истечения целых веков теперь опять впервые в Махмуде и в турках вообще, вместе с завоевательными стремлениями и желанием добычи, соединяется снова ужасный, непреодолимый религиозный фанатизм. Та же самая притягательная сила, которую имело в свое время религиозное знамя для завоевательных целей арабов, должна была оказаться еще более действенной для турок. Последние имели, однако, одно преимущество перед арабами: они приняли ислам потому, что он был им по душе – ясен и понятен, – а не потому, что они были вынуждены к тому или же надеялись получить через него выгоду. Они с самого уже начала все поголовно стали и всегда оставались суннитами.

Когда султан, 27 лет от роду, вступил на престол (387 = 997 г.), прежде всего требовало быстрого вмешательства положение дел в государстве Саманидов. Мансур II, молодой и неопытный человек, не имел представления о незначительном размере своих сил. Вместо того чтобы, как этого настоятельно требовало положение дел, сделать выбор между турецким ханом и властителем Газны или же, по крайней мере, хоть настолько выиграть время, пока бы он мог заручиться новыми и верными опорами, он тотчас же дерзнул – быть может, легкомысленно увлекаясь возникшей между Измаилом и Махмудом распрей – назначить на место последнего наместником Хорасана и главным военачальником всех войск, то есть первым вассалом государства, другого турка по имени Бегтузуна, и это в ту минуту, когда, по почину Илек-хана, наместник Самарканда Фанк уже был на пути в Бухару, под предлогом присягнуть в верности новому эмиру, в действительности же чтоб овладеть его особой. Вскоре Махмуд, возмущенный прямым отказом Мансура отменить сделанное им назначение, двинулся с войском в Хорасан. Бегтузун спешно бросил Нишапур, чтобы соединиться с эмиром и Фанком, которые вышли из Бухары с незначительными отрядами войска. Встреча произошла в Серахсе; здесь оба наместника, убедившись, что в их сюзерене еще слишком много для их целей королевского духа и силы воли, схватили его, велели выколоть ему глаза и провозгласили эмиром его брата, Абд аль-Мелика II, полудитя, оказавшееся в их руках беспомощной куклой (389 = 999 г.). Все это время Махмуд занимал выжидательное положение; ему совсем не казалось интересным разыгрывать роль мятежника против своего сюзерена, если другие брались устраивать его дела. Поэтому он стал вести мирные переговоры с Фанком и Бегтузуном до тех пор, пока их войска не бросились предательски на его арьергард. Тут и он взялся серьезно за дело. Он разбил изменников наголову при Мерве, так что они искали спасения в бегстве. Фанк с Абд аль-Меликом бросились в Бухару, Бегтузун – в Нишапур. Но повелитель Газны не намеревался вовсе заняться уничтожением турецкого осиного гнезда по ту сторону Оксуса; взор его был направлен на Индию. Пока он подготовлял в Балхе новый поход на юго-восток, он предоставил полководцу своему Арслану навести порядок в Хорасане. Это было сделано еще в том же году; после нескольких сражений Бегтузун должен был бежать в Бухару, а остальные эмиры на левом берегу реки тоже были вынуждены отказаться от сопротивления.

Между тем Илек-хан со своей стороны приготовился пожать плоды победы Махмуда. Он двинулся с разными миролюбивыми уверениями на Бухару, где за этот промежуток времени умер Фаик. Бегтузун дал себя провести Илек-хану, как часто случается с предателями. Во время дружеской встречи он и много его высших военных чинов были изменнически схвачены, и вскоре такая же судьба постигла Абд аль-Мелика, который спешно бежал, как только узнал о судьбе Бегтузуна. Илек-хан послал его вместе с остальными Саманидами в Туркестан, где последние члены этого княжеского дома так и пропали без вести все, за исключением, впрочем, одного: было бы уж слишком обидно, если бы царский род, имевший такое громкое прошлое, погиб бы так позорно. Измаил, по прозвищу аль-Мунтасир, третий брат Мансура и Абд аль-Мелика, сумел вырваться из турецкого плена; и в то время как Илек-хан к концу[43] 389 (999) г. въехал победителем в Бухару, недолго спустя и ему, и Махмуду в лице последнего Саманида вырос неутомимый противник, который почти шесть лет держал в возбуждении всю Трансоксанию и весь Хорасан. Во главе преданных его дому лиц – турок, тузов, и тут и там собранного войска, он не раз наносил чувствительный урон самому хану, так же как и брату его Насеру, который теперь находился в Нишапуре в качестве наместника. Это настоящая одиссея столь же отважного, как и храброго, не терявшего мужества ни в каких неудачах, князя, – одиссея, бросавшая его из Хорезма в Бухару, Абиверд, Нишапур, Джурджан, Рей, снова в Нишапур и Джурджан, оттуда в Серахс, затем, когда он был здесь разбит Насером и войско его рассеяно, к тузам Трансоксании, в Самарканд, через Оксус назад в Мерв и Несу, в Исфараин, снова к тузам, после того опять через Оксус в Балх, в Кухистан и, наконец, в окрестности Бухары, древней столицы его династии. Но прежде чем он до нее добрался, его застигла смерть: покинутый всеми своими приверженцами, потерявшими под конец всякое мужество, он попал в гнездо арабских бедуинов, которые накинулись на него в ночной тьме и убили его раби I 395 г. (декабрь 1004 – январь 1005 г.). Только теперь Махмуд и Илек-хан могли быть окончательно спокойными по отношению к Саманидам. Кабус, князь Джурджана, который, помня прежний свой дружеский союз с повелителями Бухары, много раз поддерживал Мунтасира деньгами и людьми, тем паче не дерзнул теперь сопротивляться могучему Газневиду. Он охотно принял торговый договор, по которому признавал себя вассалом Махмуда, утвердившего его за то во всех остальных его владениях, сверх Джурджана и Табаристана и некоторых соседних с ним округов. Когда же в 403 (1012/13) г. недовольные подданные убили его, Махмуд обеспечил наследство его престола сыну его, Минучехру (403–424 = 1012–1033 гг.). Позже маленькая эта династия в войнах Газневидов, а затем сельджуков отступает на задний план. Примера Кабуса держался по отношению к могучему султану из Газны некоторое время и властитель Хорезма. В последние годы упадка власти Саманидов Хорезм приобрел полную самостоятельность под властью местных князей. Стиснутая между большими государствами ханов и Махмуда, область эта наконец нашла опору у последнего. Впоследствии явились разные дипломатические распри, одновременно и внутренние дела пошатнулись, и, когда хорезмский шах Мамун был убит мятежниками в 407 (1017) г., Газневид двинулся туда со своим войском, завоевал всю страну и назначил Алтунташа наместником ее (407 = 1017). Со своей стороны и Илек-хан не желал удовольствоваться владением Трансоксании; несколько раз Махмуд должен был самолично или же, по его распоряжению, полководец его Арслан сражаться с все приливавшими через Оксус толпами турок, и только когда в 401 (1010/11) г. между Илеком и его братом Тоганом начались распри и оба они обратились к посредничеству Махмуда, последовал сносный, редко и лишь мимоходом (например, 408 = 1017 г.) прерываемый, довольно продолжительный мир. Но начиная с 420 (1029) г. снова нечем было занять орды тузов по ту сторону Оксуса и Махмуд, так же как после него сын его Масуд, должен был, после упорных битв, оставить их у себя внутри государства, что и было началом турецких переселений, которыми мы займемся в ближайшей книге этого сборника.

Хотя Махмуд, занятый продолжением своих индийских завоеваний, не имел собственно желания расширить власть свою дальше на запад, но принципиально он бы не отказался от этого, если бы оно могло быть достигнуто без большого труда или показалось бы необходимым для обеспечения остальных его владений. Буидская династия Фахра ад-Даулы после смерти своего основателя, вследствие войн и земельного дележа, ослабевала все более и более. В Рее управляла страной после смерти Фахра (387 = 997 г.) вместо совсем непригодного для этого дела сына его Меджа ад-Даулы («слава государства») мать последнего, известная под именем ас-Сейида («госпожа»), умная и энергичная женщина, которая сумела внушить почтение даже не очень-то чувствительному Махмуду поразительно дельным ответом на несколько неприличное с его стороны посольство к ней. Она умерла в 419 (1028) г. Медж не пользовался уважением войска, и разгорелось восстание, для усмирения которого трусливый повелитель был настолько наивен, что призвал Махмуда. Последний сделал вид, будто готов оказать просимое у него одолжение; но когда в 420 (1029) г. он явился в Рей, то призвал к себе слабоумного Бунда и грозно спросил его: «Читал ты «Шахнаме» и хронику Табария?»[44] – «Да». – «Не очень-то похоже! Ты играл когда нибудь в шахматы?» – «Играл». – «Случалось тебе встречать на шахматном поле на одной стороне одновременно двух королей?» – «Нет». – «Как же могла прийти тебе нелепая мысль в голову отдать себя в руки того, кто сильнее тебя?» Сказал и велел отправить «славу государства» в Хорасан, а крохотные его владения, главными из которых были Рей и Казвин, присвоил себе. Также Хамадан и Исфахан, до тех пор собственность Бунда Ала ад-Даулы ибн Какуи, были тоже теперь заняты Махмудом; но больше труда пришлось ему потратить на взятие Седжестана, который вследствие мятежного и упрямого населения его не мог быть терпим в виде самостоятельного государства у границы владений султана. Самостоятельным стал Седжестан со времени начала упадка власти Саманидов, при их наместнике Халафе ибн Ахмеде[45], и сумел, благодаря разным столкновениям, вызвать к себе уважение у соседних Бундов Кирмана, по отношению же к Газневидам держался до тех пор независимо. Потребовалось несколько походов в 390–392 (1000–1002) гг., пока, наконец, справились сначала с Халафом, затем с его недовольными новою властью подданными.

Более богатыми последствиями оказались предпринятые затем походы для подчинения племен гора и пушту. Долины Газны, Кабула и Ламгана, также как и проход через Сулейманову горную цепь на юго-восток, служившие с самого возникновения исторических времен воротами в Индию, осаждались этими дикими и воинственными горными народцами, и последние становились уже чересчур неприятны своими хищническими набегами и нападениями на военные отряды, проходившие здесь. Таким образом, в 401 (1010–1011) г. оказалось необходимым покорить область Гура. Недоступная эта страна, вся усеянная скалами и пропастями, при умелой защите и сопротивлении была почти непреодолима и остановила победоносное движение войска, предводительствуемого Алтунташем и Арсланом; самому Махмуду пришлось поспешить к ним на помощь с подкреплениями. Но и ему удалось одержать решительную победу только благодаря одной любимой его военной хитрости – мнимого обращения в бегство, которым он увлек алчных до добычи врагов к беспорядочному преследованию и тогда обрушился на них. Столица Гура была взята штурмом. Царь этой области, Ибн Сури[46], «потерял земное и вечное блаженство», кончив жизнь самоубийством – он принял яд, – а население было вынуждено платить дань султану и принять ислам. Махмуд повел такую же борьбу против властителя Кусдара, сохранившего до тех пор независимое положение в теперешнем Белуджистане. А когда в 409 (1019) г. на возвратном пути Махмуда из Индии афганцы снова напали на войско султана, они были чувствительно наказаны им. Все названные народы доставляли с той поры в усиленных размерах – случалось это временами ведь и раньше – отборных солдат для дальнейших походов Газневида и таким образом подготовились к самостоятельному вмешательству в судьбы Востока.

Пришлые в Индии магометане были по отношению к индусам слишком незначительны числом и постепенно должны были быть поглощены ими, особенно с тех пор, как области эти, со времени возрастающего упадка могущества халифов, окончательно стряхнули с себя влияние багдадского правительства. В тех немногих городах, где магометане составляли правящую касту, они либо переходили к индийскому язычеству, как, например, в Мансуре, старинной тверди магометанства в Индии, или же они приспособлялись в высшей степени к среде, окружающей их, как, например, в Мультане, царь которого, современник Махмуда, хотя и носил арабское имя Абул-Футух, но считался страшнейшим еретиком[47]. Таким образом, на отдельные области, на которые распалась тогда Северо-Западная Индия от Гуджарата до Кашмира, следует смотреть как на области вполне отчужденные от ислама. Пятнадцать, а по более поздним историкам, даже семнадцать походов потребовалось вести Махмуду, чтобы вернуть эти области к истинной вере и завоевать их исламу, а кстати и своему государству.

Как ни были обширны завоевания Махмуда, но далеко и половины той части Индии, которую попирали копыта его коней, не было суждено быть прочно включенной в государство Газневидов. Ввиду раздробления тогдашней Индии на большое число маленьких государств, союз которых в дни общей опасности бывал обыкновенно и запоздалым и бессильным, какой-нибудь отважный предводитель войска, если бы судьба дала ему на то время, мог безнаказанно во главе своих отрядов посетить одну вслед за другой все эти индусские провинции. Но фактически и прочно приобрести больше, чем близлежащие пограничные местечки, и вместе с тем пропитать их религией и обычаями ислама, не удалось бы даже и подобному энергичному и воинственному предводителю. Вот почему при преемниках Махмуда власть султанов простирается на восток и юг не очень далеко за Пенджаб[48]; правда, с той поры эта обширная и богатая страна оставалась всегда верной магометанству и служила исламу точкой опоры, из которой, медленно двигаясь вперед, он постепенно мог подчинить себе, хотя бы на короткое время, большую часть Передней Азии. Поэтому неудивительно, что султан Махмуд восхваляется всеми мусульманскими историками как герой ислама и считается ими образцом во всех отношениях мудрого и справедливого государя. Мнение народа об этом вопросе сказалось в известной легенде более поздних времен[49], в которой передается, будто бы визирь султана пожелал как-нибудь укротить не имеющую границ воинственность своего государя. Для того чтобы преподнести великим господам неприятную им истину, на Востоке обращаются обыкновенно к притчам, сказкам. Вот однажды вечером визирь в присутствии всего двора рассказал о том, как он, отдыхая в дневную жару в тени заброшенного дома, в котором свили себе гнезда филины, подслушал их разговор, – а по милости Аллаха он понимает птичий язык. Тут рассказчик, внезапно смущенный, останавливается. Махмуд, у которого уже задето любопытство, настаивает на продолжении рассказа, наконец, приказывает окончить его, согласно с истиной, и сообщить то, что говорили филины. «Это были два старика, – приступает наконец визирь к прерванному рассказу. – У одного из них был сын, у другого – дочь, и именно об их браке шла речь. Отец невесты требовал, чтобы дочь получила в свадебный подарок пять опустошенных деревень. «Пять? – посмеялся в ответ второй филин. – Я могу подарить ей не пять, а целых пятьсот деревень. До тех пор, пока Аллах сохранит жизнь султану, никогда не будет недостатка в опустошенных деревнях». Насколько горькое слово это должно заключать в себе правды, видно из сообщений тех же самых историков, которые так восхищаются Махмудом: ценность сокровищ, похищенных из храма в Сомнате, показывается ими в два миллиона золотых динариев, а при взятии одного этого города были будто бы умерщвлены 50 тысяч индусов; весьма возможно, даже вероятно, что цифры эти сильно преувеличены, но даже четвертая доля была бы просто ужасна. Не подлежит, однако, ни малейшему сомнению, что тысячи и тысячи жизней мирных обывателей пали жертвой тупого фанатизма Махмуда и дикой жестокости его турецких и афганских отрядов. Даже там, где меч султана положил предел кровавым неурядицам, продолжавшимся десятки лет в Хорасане, в Персии короткий промежуток спокойствия и порядка был куплен достаточно высокой ценой. Шло ли дело об индийских язычниках или о шиитах и вольнодумцах, ревностный суннит, султан одинаково не знал ни для кого пощады. Неустанное преследование апостолов измаилитской пропаганды, которая появилась везде в Персии во второй половине III столетия, может быть рассмотрено как защитительная мера против этой пропаганды. Султан назначил своего верховного инквизитора, конечно прославившегося в качестве светила веры, богослова, для выслеживания этих еретиков. Мы ведь только что видели, что уже в царствование Махмуда имелись в Индии «карматы», точно так же достоверно и то, что незадолго до конца правления Саманидов не менее далекая Трансоксания была уже пропитана измаилитскими элементами[50]. Честолюбию фатимидских халифов в Египте, которые именно теперь и достигли вершины своей власти, только что совершенное Бундами раздробление Персии придало до того крылья, что самые дерзкие надежды стали им казаться исполнимыми: в 403 (1012/13) г. был схвачен в Герате человек из Тагерта (самой глуби Западной Африки), который выдавал себя за посла Фатимида Хакима к Махмуду, но вернее всего был просто шпионом; его казнили, как еретика. Великим несчастьем для только что приобретенной свободы духовной жизни в Персии было гонение, воздвигнутое как на умеренный шиизм, допускавшийся Саманидами, поощрявшийся Бундами, так и на еще более невинные воззрения мутазилитов. Когда Махмуд в 420 (1029) г. осадил Рей, он велел распять множество шиитских товарищей[51] Меджа ад-Даулы и изгнал мутазилитов в Хорасан, сочинения по философии, по мутазилитскому богословию и астрологии велел сжечь, а другого рода книги увез на ста верблюдах с собой. Вечным обвинением, которое царедворцы Махмуда возводили друг на друга перед ним, было обвинение в шиизме. Благодаря тому же приему и знаменитому поэту Фирдоуси пришлось претерпеть массу неприятностей, несмотря на то что славолюбивый султан весьма дорожил пребыванием у него такого выдающегося человека. Также и то обстоятельство, что Махмуд в более поздние года своего царствования снова ввел вместо персидского языка арабский в административные сферы, не могло не отразиться дурно на вновь начавшемся было развитии в Персии. Конечно, даровитый персидский народ в только что истекшие полтора века, со времени вступления в правление Тахиридов, слишком узнал себе цену, чтобы теперь было бы возможно, как прежде, язык его, снова поднявшийся на степень литературного, вовсе отстранить от употребления в поэзии и науке. Но все же столь радостно зазеленевший росток до того заглох теперь, что впоследствии, когда при Сефевидах наступила окончательная победа шиизма, довольно много ветвей науки оказались заглохшими и после того уж никогда больше не оживали в Персии. Причиной тому были, конечно, ужасные времена сельджуков и монголов.

Но поворот ко всему этому случился именно при Махмуде; характеристично то, что его секретарь аль-Утби, которому мы обязаны историческим сочинением о последних годах правления Саманидов и о начале правления Газневидов, считал более соответственным писать сочинение это хотя и поистине персидским блестящим слогом, но на арабском языке, при этом, однако, во всем остальном тон его для придворного историографа вполне независим; так, например, он говорит с уважением и участием о Мунтасире, который, как известно, наделал массу хлопот Махмуду. При Саманидах переводили арабского Табари на персидский язык, теперь персидские историки снова пишут по-арабски. Какими путями добивался Махмуд – а он был достаточно умен для этого – присоединения к прочим своим правам на удивление потомства еще и имени покровителя искусства и науки, ясно видно из его поступков при осаде Рея. Все, что в этой области можно было считать за ересь, было уничтожено, остальное же по возможности увезено в Газну для украшения блестящего султанского двора. Не отнимая у Махмуда ни заслуги его – он этим способом открыл дорогу многим выдающимся людям, – ни присущей ему способности верно оценивать достоинства поэтических произведений и судить о них со вкусом, мы в то же время должны сильно подчеркнуть, что побудительной причиной во всем этом вовсе не было сознательное желание поощрить умственную, духовную жизнь страны; нет, великому завоевателю просто хотелось собрать вокруг себя как можно больше знаменитостей, которые должны были изображать собой хор звезд, окружающий солнце султанской славы.

Махмуд в завоеванных, разграбленных им местностях забирал ученых и поэтов и посылал в свою столицу, где талант их развивался на удивление миру. Конечно, мы этим вовсе не хотим сказать, чтобы яркий блеск его двора и хорошо рассчитанная им щедрость не привлекли бы без всякого принуждения многих выдающихся людей, но, раз мы имеем достоверные сведения о том, что при завоевании Хорезма Махмуд велел перевезти оттуда в Газну нескольких знаменитых ученых, можно, конечно, подобное же обращение предположить в других случаях, о которых мы не имеем более точных сведений. А что покровительство Махмуда искусству и науке, при всем шумном хвастовстве его, не было лишено мелких, низких черт, видно из его поведения относительно Фирдоуси, величайшего поэта Персии и одного из величайших поэтов мира[52]. Абул Касим Мансур, по прозванию аль-Фирдоуси[53], родился в 328 (940) г. в Шебезе, маленьком местечке близ Туса, в Хорасане. Он был чисто персидского происхождения; отец его, имя которого не вполне точно известно[54], был одним из тех дехкан, то есть маленьких землевладельцев, с которыми мы уже познакомились, как с истинными носителями старинных национальных преданий. Понятно, что в такой среде мысли и склонности даровитого юноши влекли его именно к тем преданиям старины, которые наряду с запретной религией Зороастра составляли настоящее зерно духовного наследия персов: тем более что стремление вновь приобрести это наследие, чтобы пользоваться им, уже в течение целого столетия побуждало к ревностному выслеживанию старых преданий о царях и героях, с целью полного восстановления «Царской книги» («Шахнаме») в виде сборника иранской истории от древнейших времен до вторжения арабов.

И остальные поэты, более или менее добровольные товарищи Фирдоуси при дворе Махмуда, в свою очередь, оставили немало изящных стихотворений. Также и наука стояла в ту эпоху на высоком уровне. Один из известнейших выдающихся ученых – аль-Бируни, который при завоевании Хорезма был взят Махмудом в Газну, особенно прославился сочинением на арабском языке о хронологии древних народов, основанной на удачных астрономических и исторических исследованиях, – сочинение, имеющее и в настоящее время еще цену. Бируни был в душе настоящий перс, и, по-видимому, ему доставило мало удовольствия то обстоятельство, что он был вынужден променять свое пребывание на родине на пребывание при далеком султанском дворе, но он воспользовался представившимся ему случаем, чтобы первый из муслимов лично познакомиться с Индией и ее историей. Все это он изложил в своей «Истории Индии», ценность которой еще более увеличивается полным отсутствием исторической литературы у самих индусов.

Из того же Хорезма был вывезен Махмудоск аль-Хасан ибн Зувар, знаменитый врач, искусством которого Махмуд пользовался и лично для себя. Хасан был очень большой оригинал, который, отправляясь лечить бедняков, одевался донельзя просто; ко двору же он являлся не иначе как в пышном и великолепном облачении. Следует упомянуть еще об одной выдающейся личности, которая одновременно с двумя только что названными учеными жила и действовала в Хорасане, об Абу Али аль-Хусейне, известном под именем Ибн Сина, превратившимся на Западе в Авиценну.

Книга вторая

Кочевание турок

Глава 1

Сельджуки

Все великие народные переселения идут по двум главным направлениям. Нация, поднявшаяся постепенно до значительной высоты культуры, может в момент наивысшего развития своих умственных и политических сил натолкнуться на нецивилизованную расу. В таком случае эта нация обыкновенно или ассимилирует ее, или даже вовсе уничтожает.

На несчастье восточного мира, натворивших немало зла, но зато все же политически даровитых и стремившихся к знанию арабов сменили сначала турки, сорвавшие цвет, а потом монголы, снявшие и листву с дерева восточной цивилизации.

Сделали они все это до того основательно, что впоследствии едва кое-где могли пробиваться новые ростки, и то большей частью очень скудные. Как известно, всякое развитие встречает обыкновенно на своем пути разные препятствия; так случилось и тут. Благожелательные попытки некоторых турецких султанов воспрепятствовать упадку развития в старых халифских владениях, так же как и основание сильного, а в умственном отношении не бездарного монгольского государства в Индии, напоминают собой одинокие оазисы среди печальной песчаной пустыни, которым тоже грозит опасность быть вскоре засыпанными песком.

Точное этнографическое определение турецких народов довольно затруднительно. Доказательства, основанные на языке, устанавливают, что многие из бесчисленных кочевых племен, населяющих юг Сибири и России, находятся в более или менее близком родстве с турками, в тесном смысле слова, с теми турками, которых мы в настоящее время встречаем в европейской Турции и Малой Азии, встречаем также на юге Кавказа, среди персидских кочевников.

Изо всей толпы народов, которые, под конец правления Махмуда Газневида, готовились приняться за кочевку и войну, мы знакомы пока еще только единственно с одними западными турками Трансоксании. К ним принадлежат те тузы, которых в последнее время царствования Саманидов мы застали около Бухары и Самарканда, и, с другой стороны, вероятно, также и большая часть племен, подчиненных Илек-хану и его брату Тогану, имевших еще свой политический центр тяжести в Кашгаре, – но, после смерти обоих вышеназванных ханов[55], раздробленных многочисленными внутренними раздорами. И тузы распадались также на несколько ветвей, из которых наиболее значительной являются в 420 (1029) г. сельджуки. Они получили свое имя от предводителя орды Сельджука, поселившегося будто бы в 345 (955) г. в Джевде, местности на Яксарте к востоку от Хорезма. У него было, по преданию, пять или шесть сыновей, под предводительством которых сельджуки, так же как и другие тузы, проникли в государство Саманидов и впоследствии участвовали многократно в войнах, веденных Илек-ханом, его преемниками и Махмудом, при чем известная часть сельджуков была увлечена в Хорасан[56] в 420 (1029) г. и стала там опустошать страну. Теснимые Махмудом и его храбрым генералом Арслан-Джазибом, сельджуки расселились то туда, то сюда, причем в виде отдельных отрядов они проникли далеко на запад, вплоть до Хамадана, даже до Азербайджана и Мосула, везде безнаказанно грабя и убивая, так как ничтожные мелкие князья Персии и Ирака не умели дать им настоящего отпора. Понятно, что с течением времени к сельджукам по эту и по ту сторону Оксуса приливали все новые и новые толпы тузов и туркменов, так что около 435 (1043) г. Северная Мидия, Азербайджан и части Месопотамии были переполнены турками. Можно легко представить себе, какие они производили опустошения в злополучных местностях, уже и так большей частью сильно пострадавших от внутренних войн Бундов со своими вассалами. Но великого военного героя – султана Махмуда из Газны, который, быть может, один только еще мог бы воспрепятствовать все возрастающему кругом горю и бедствию, не было уже в живых. Вследствие чрезмерного непрерывного напряжения сил в последние годы он утратил здоровье; советами и увещеваниями врачей поберечь себя он пренебрегал и до последней минуты точно и добросовестно исполнял все свои тяжелые обязанности правителя. Он так и умер, как сообщает летописец, на ногах, окруженный высшими сановниками своего государства, творя суд. Его государство, не имеющее национальной основы, со своим смешанным населением из суннитов, шиитов и индусов, лишенное также и единства веры, сколоченное мечом афганцев из персов, турок и индийцев, без связи с отдельными его частями, составляло одно целое лишь благодаря постоянному личному вмешательству султана в дела каждой отдельной провинции, и только молниеподобная быстрота, с которой Махмуд появлялся то здесь, то там, чтобы подавить мятежные вспышки и обеспечить от вторжения неприятелей пограничные местности, давала ему возможность сохранить в обширном государстве своем целость и некоторую прочность.

Зная традиции дома Газневидов, нельзя было и сомневаться, на что падет их выбор. В Индию повел Себуктегин свое войско прежде всего, раньше, чем он нашел повод вмешаться в положение дел государства Саманидов. Самым великим, самым славным подвигом Махмуда считалось завоевание им Индии для ислама. Поэтому весьма естественно, что преемники Махмуда предпочли удалиться в Индию, как только им не оказалось по силам сохранить свое государство в полном его объеме. С самого начала сын Махмуда Масуд (422–432 = 1030–1040), который вступил на престол после довольно-таки бесцеремонного устранения своего младшего брата, назначенного Махмудом наследником престола, едва ли мог предвидеть всю величину опасности, которая теперь нам кажется столь ясной. Как бы ни были неприятны сами по себе разбойничьи набеги сельджуков, в то время в 421 (1030) г. им придавалось не столь важное, лишь чисто местное значение. Поэтому нам незачем удивляться, что Масуд, который по энергии и деятельности далеко уступал отцу, удовлетворился временным вытеснением находившихся тогда в Хорасане отрядов тузов, тем более что его войска в 421–423 (1030–1032) гг. должны были сражаться и против Бунда Ала ад-Даулы в Исфахане, который все снова и снова упорно возмущался против турецкого государства в Бухаре, а в 424 (1033) г. потребовался прилив больших сил на восток для подавления опасного восстания наместника в Индии, Ахмеда Яннальтегина. Пока здесь шло все вверх дном, в 425 (1034) г. в Хорасане началась снова борьба с тузами, так что в заключение всего жители северной части этой области возмутились против правительства, бросавшего их без помощи и защиты на произвол врагов.

Когда, наконец, в конце 425 (1035) г. индийское восстание было подавлено и Ахмед Яннальтегин убит, Масуд собрался с силами, чтобы вмешаться в дела в Хорасане; в 426 (1035) г. он вытеснил гузов из областей Туса и Нишапура и вскоре после того принудил князя Джурджана и Табаристана, сына Минучехра Ануширвана, желавшего воспользоваться случаем для приобретения самостоятельности, снова подчиниться верховной власти султана. Но за это время по ту сторону Оксуса произошли события, которые должны были сразу уничтожить все эти военные удачи Масуда. Алтунташ, верный наместник дома Газневидов в Хорезме, умер в 423 (1032) г. вследствие раны, полученной им в битве против бухарцев. Сын его, Харун, воспользовался увеличивающимися затруднениями в делах Масуда, чтобы объявить себя независимым (425 = 1034 г.). Правда, это объявление повлекло за собой взрыв лишь беспорядков и убийство Харуна (426 = 1035 г.), но узурпатор, правивший после него в Хорезме, окончательно забыл думать о существовании Масуда. Последний, быть может, и утешился бы и забыл о потере этой отдаленной области, но это происшествие изображало собой тот порыв ветра, который сдвигает с места лавину, катящуюся после того без удержу дальше. В союзе с Харуном были два внука Сельджука, братья Тогриль-бек и Чакыр-бек, которые после разных передряг и распрей с остальными турками Трансоксании, заручившись согласием властителя Хорезма, поселились в его владениях. Им не понравилось теперь новое положение дел, и они решили, по примеру своих одноплеменников, перебраться через Оксус в Хорасан. Сначала поселившись совершенно мирно вблизи Несы и Мерва, они предложили султану Масуду, который как раз в то время находился в Джурджане, свою помощь против остальных гузов, но султан не доверял им, и после продолжительных и бесплодных переговоров дело разошлось.

Положение вещей в Индии принудило Масуда снова отправиться в Газну; его казначей, посланный им с войском в Хорасан, был разбит Чакыр-беком при Мерве в 427 (1036) г., и теперь могущество Сельджуков стало расти неудержимо. В 428 (1037) г. Мерв перешел в руки Чакыра, а в 429 (1038) г. Тогриль взял Нишапур. И хотя в следующих сражениях султана против появлявшейся то тут, то там неприятельской конницы эта последняя не раз терпела урон и могла овладеть Гератом лишь на самое короткое время, а Балха и совсем не могла взять, все же поход в Мерв под личным предводительством Масуда кончился решительным поражением его в 431 (1040) г. Тем не менее он не отказался окончательно от надежды снова вернуть себе Хорасан. Сына своего Маудуда он оставил в Балхе, а сам отправился в Газну, а оттуда, захватив с собой большие сокровища, в Индию, чтобы собрать там новое войско против сельджуков. Но частые поражения султанских войск посеяли недовольство и недоверие среди его турецких эмиров. Едва перешагнув границу Индии, часть войска султана возмутилась, освободила от оков брата его Мухаммеда, которого Масуд всюду водил за собой, и объявила освобожденного пленника султаном. Между мятежниками и оставшейся верной султану частью войска произошло сражение, в котором первые победили и даже взяли в плен самого Масуда (432 = 1041 г.). Его засадили в крепость, где в следующем году и умертвили. Сыну его Маудуду, который, получив известие о несчастье, постигшем отца, поспешил в Газну, удалось там утвердиться. В 434 (1042/43) г. он, близ индийской границы, разбил своего дядю и взял его в плен. В течение своего семилетнего правления 434–441 (1042–1049) гг. Маудуд делал много раз попытки положить конец дальнейшим успехам Сельджуков, но между тем ему не удалось даже хотя бы отнять у Чакыр-бека Седжестан, который тот занял за это время. Наконец враждебным действиям между Газневидами и Сельджуками был положен предел заключением мира между Чакыр-беком и Ибрахимом, братом Маудуда, который, после долгих распрей по вопросу престолонаследия, вступил в 451 (1059) г. на султанский престол, отказавшись бесповоротно и раз навсегда от потерянных для него областей. С тех пор южный склон Гиндукуша и Гура составляли западную границу государства Газневидов, центр тяжести которого лежит с этого времени уже в Индии; Хорасан же, со включением Балха и Герата, а также и Седжестана, окончательно остались за Сельджуками.

Если великое государство могучего Махмуда не имело силы справиться с турецкими разбойниками, то мелкие государства Персии и Ирака, половина которых уже сделалась легкой добычей Махмуда, вовсе не были в состоянии сопротивляться набегам дикой турецкой конницы. Настолько велико было разложение Ирака и Персии Бундов, что даже в виду такой неминуемой опасности не было сделано попытки сплотить воедино силы этих областей для совместной защиты. Напротив того, с тех пор как Бунды Персии, так же как и в Багдаде и Басре, вследствие их никогда не кончающихся семейных раздоров и войн с домом Газневидов все более и более ослабевали, беспрерывный разлад царил не только между султанами и эмирами, но даже можно сказать, что враждовали друг с другом все военачальники, владевшие какой-нибудь крепостью, вожди курдов или шейхи бедуинов. А чтобы дорисовать и без того ужасную картину, по всей Мидии и по ту сторону Тигра толпы тузов неслись без удержу, разбойничая и убивая, причем они часто не щадили даже ни детей, ни женщин. Кроме разрывающих сердце повествование историков, имеется еще описание областей ислама того времени, принадлежащее перу известного поэта и путешественника Насери Хосрау, который побывал в 437–444 (1045–1052) гг. в большей части Средней Азии. Путь его лежал из Мерва через Серахс, Нишапур, Рей, Хамадан, Казвин, Тебриз, Эрзерум; Мейяфарикин, Амид (Диярбекир), Харран, Халеб, Хаму, Триполи в Сирии, Бейрут, Тир, Акку, Цезарею и Рамлу в Иерусалим, оттуда через Аскалон в Каир, потом через Суэц в Медину и Мекку для доведения до конца предпринятого паломничества. Когда поэт исполнил эту религиозную обязанность – побывал в Мекке, – он снова отправился в Каир. Затем, после годового пребывания здесь, поднялся вверх по Нилу в Ассуан, оттуда направился через пустыню в Айзаб, на берег Красного моря, и морем в Джедду и еще раз в Мекку, и потом, по весьма опасной дороге через Таиф и ненадежную, вследствие рыскающих по ней бедуинов, пустыню к карматам в Лахсу. После того вторично через пустыню в Басру, а оттуда через Казерун, Исфахан и всю персидскую соляную степь в Табес, Серахс и Балх, где, наконец, наш путешественник, после семилетнего странствования и всяких лишений, впервые опять отдохнул. И вот на всем этом пути Насери Хосрау, по собственным его словам, видел только в четырех местах порядок и исправное правосудие: в Деште[57], при управлении Лешкер-хана, в Дейлеме, при эмире аль-умара Джестан ибн Ибрахиме, в Египте при Мустансире и в Табесе при эмире Абуль Хасане Киликии. Что Египет, несмотря на раздоры, происходившие перед тем при Хакиме, пользовался до 450 (1058) г. спокойствием и благосостоянием, имеются, кроме сведений, сообщаемых Насери, и другие еще сообщения. Остальные же названные три местности представляют собой, как мы видим, крохотные области в горных странах или же в пустыне, и вследствие этого своего благоприятного местоположения они были избавлены от нашествия Бундов, тузов и сельджуков. Но тот же Насери Хосрау в 444 (1052) г., когда Тогриль и Чакыр-бек более десяти лет уже владели беспрекословно Хорасаном, жалуется на ненадежность и небезопасность дорог в этой области[58]. Город Басра, так же как и другие города, путешественник наш нашел по большей части в развалинах, хотя бесподобное местоположение этого первого порта Востока и тогда уже упрочивало ему оживленную торговлю. И Мекка, уже вследствие войны с карматами бывшая тоже в довольно плачевном состоянии, к тому же как раз еще вынесшая голод, не имела в 442 (1050) г. более 2500 человек мужского населения, и здания ее носили также следы явного разрушения. Если здесь, в заколдованном кругу, карматами и бедуинами почти неприступно отделенной от остального мира Аравии – в дела которой даже и египетские халифы едва еще дерзали вмешиваться – не могло быть пока и речи об улучшении вещей, то тем более в Ираке и в Персии предстояла истинно геркулесова работа тому, кто вздумал бы положить конец тамошней злосчастной путанице. Нельзя отнять у братьев Тогриль и Чакыр-беков ту их заслугу, что они, эти пять лет тому назад лишь неизвестные предводители небольшой горсточки кочующих, не имеющих родины турок, сумели сделать столь разумное употребление из неслыханного счастья и из удач, выпавших им на долю с 431 (1040) г., чего нельзя было ожидать от людей их происхождения и их прошлого. Они удивительно скоро поняли, что суть дела теперь не в том, чтобы жечь, грабить и убивать, а в том, чтобы из всех этих ужасов опустошения создать нечто новое. Уже очень рано оба брата, постольку, поскольку это не противоречило личным их интересам, старались не только строго сдерживать разнузданность собственных солдат, но и надевать узду и на предшественников своих – тузов. Правда, вначале в большинстве областей всего этого не делалось, так как еще не считалось нужным, ввиду того, что в особенности Тогриль-бек не был одержим сентиментальными наклонностями; походы сельджуков, охватившие теперь с величайшей быстротой всю переднюю часть Азии, в течение ближайших 20 лет даже еще увеличили значительные страдания несчастного населения. Когда же наконец был введен в некотором роде порядок и под управлением двух могучих султанов исламские владения от Хорезма и до Малой Азии вздохнули свободнее, семейные распри, проявившие свое гибельное влияние в этой новой династии, привели к раздроблению на мелкие государства только что сплоченное воедино могучее исламское царство. Прежние беды и горе возобновились, пока вторая волна великого переселения народов не довершила окончательно и навсегда разгром ислама Передней Азии.

После того как Тогриль и Чакыр-бек взяли верх над единственным государством, представлявшим в то время между Оксусом и Евфратом настоящую силу, является вполне естественным, что дальнейшие удачи их зависели исключительно от собственной энергии. Средств расширить свои завоевания в ту или другую сторону, почти по желанию, было у них вдоволь; надежда на войну и добычу должна была, чуть ли не ежедневно, привлекать к ним новые толпы турецких племен, которые переправлялись через Оксус, и без того уже направляясь на запад. Мы не ошибемся, если скажем, что несколько тысяч человек, во главе которых братья Тогриль и Чакыр-бек вступили в 426 (1035) г. в Хорасан, увеличились в 431 (1040) г. более чем в десять раз.

Во всяком случае, обширные их завоевания в ближайшие 20 лет заставляют предположить у них весьма значительные военные силы, и масса турок, которую мы встречаем вскоре затем в Азербайджане, в Месопотамии и в Малой Азии, оправдывает, даже если допустить необычайно быстрое размножение, высказанное нами еще раньше мнение, что тут мы имеем дело уже с настоящим переселением народов. Сделаем вкратце перечень всем удачам и победам двух братьев, которым столь сильно благоприятствовали обстоятельства. Уже в 433 (1041) г. у Зиярида Ануширвана, повелителя Джурджана и Табаристана, была отнята ими часть его владений, и сам он, для сохранения остатка своих земель, вынужден признать над собой сюзеренство Тогриль-бека, между тем как одновременно Чакыр-бек овладел городом и округом Балха. В 437 (1045) г. оба брата вместе отняли у незаконного владетеля Хорезм, и Тогриль осадил еще в том же году Рей, откуда он и его брат Ибрахим Яннал проникли далее в Хамадан и Исфахан. Последние Бунды, для дейлемитов, для которых теперь, по отношению к туркам, речь шла уже чисто о существовании, дрались храбро; в 439 (1047) г. был заключен мирный договор с властителем Бирмана под условием признания им сюзеренства сельджуков, и только в начале 443 (1051) г. после храброй защиты, наконец вынужденный к тому голодом, сдался и Исфахан.

В названных областях действовали исключительно Тогриль и Яннал, а Чакыр-бек остался в Хорасане, в завоевании которого и укреплении в нем; ему помогал сын его Альп Арслан. Оба они выполнили свою задачу более миролюбиво и согласно, чем два брата Чакыра на западе. Ибрахим Яннал, который предшествовал всюду Тогриль-беку, пробивая ему путь, предпринял уже в 440 (1048) г. победный набег в византийскую Армению. Опьяненный своею удачею, он стал прямо сопротивляться брату, когда последний хотел было взять себе некоторые части занятой его войсками Мидии. Дело дошло до открытого боя, в котором Ибрахим был разбит (441 = 1049/50 г.) и должен был сдаться, после чего между братьями произошло официальное примирение. Но эти события были все же дурным предзнаменованием для дальнейшего развития отношений между различными членами этой семьи, мир и согласие которых могли бы одни надолго упрочить сделанные завоевания. Затем, в течение ближайших годов, сражались большей частью в Фарсе и Хузистане, где Буид, багдадский эмир аль-умара Хосрау Фируз, прозванный аль-Мелик ар-Рахим («сострадательный король»), защищался с величайшим упорством и, много раз изгнанный, возвращался до 447 (1055) г. все с новыми силами. Тогриль-бек, которому это наконец надоело, решил иным образом окончить дело. В 446 (1054) г. он отправился в Азербайджан, подчинил себе местных мелких князей, проник глубоко в византийскую область и, обезопасив себе таким образом фланг, в 447 (1055) г. направился прямо на Багдад, чтобы отнять у Мелика Рахима главную его опору, после падения которой Хузистан и Персия, конечно, не могли бы уже продержаться. Благоприятствующим обстоятельством для достижения его цели явилось следующее: вражда, существовавшая между министром халифа Кайма и предводителем войск Мелика Рахима аль-Басасирием, постоянные распри суннитов с шиитами в Багдаде и, наконец, нескончаемые набеги арабских бедуинских князей Ирака, доходившие чуть ли не до самых ворот столицы, для отпора которых ежеминутно требовались имевшиеся в распоряжении Басасирия военные силы.

На халифа падает подозрение, что он сам призвал правоверного турецкого султана, чтобы, по крайней мере, избавиться от еретика Бунда; верно это подозрение или нет, но нам уже известно, что в указанном году Тогриль-бек действительно положил конец царствованию Мелик-Рахима. Сам Мелик был вскоре, вопреки данному ему обещанию, лишен свободы и так и умер в 450 (1058) г. в плену. Еще за десять лет до того, в 440 (1048) г. умер государь Кирмана и после смерти его принадлежавшие ему области были, само собой разумеется, тоже захвачены сельджуками. После того несколько младших членов из дома Бундов снова пытаются играть роль, что им, однако, не удается. Последний из них, о котором сохранились сведения, некий Кей-Хосрау жил в 487 (1094) г. в небольшом персидском местечке, которое султаны отдали ему в собственность. Таким образом угасла династия Бундов, искупив в некотором роде значительные свои ошибки и недостатки храбрым сопротивлением против восставшего на нее с разных сторон враждебного превосходства сил.

От сельджуков, принявших наследство Бундов без предшествующего исторического опыта, нельзя было и ожидать, чтобы судьба дейлемитских их противников послужила им уроком. Напротив того, они сразу устроили семейные свои отношения по образцу Бундов: в то время когда в конце 448 и в начале 449 (1056) г. Тогриль-бек подчинил себе Месопотамию, особенно Мосул, и частию сам, частик) через своих военачальников дал необходимую для них встрепку арабским мелким князьям и Басасирию, искавшему у них убежища, Ибрахиму Янналу показалось, что его снова обошли. Передают, будто бы измаильтянское влияние и тайные послы Басасирия много способствовали усилению его недовольства Тогриль-беком и подкрепили его в его мечте о возможности вступить ему самому на султанский престол. Так или иначе, но он внезапно, со своими приверженцами, в 450 (1058) г., в то время, когда еще шла битва в Месопотамии, бросил без позволения брата войско его и отправился в Мидию, где находились лично ему преданные военные отряды, и вместе с этим переманил к себе также и большую часть войска Тогриля.

В опустошенном и разграбленном уже десятками лет Ираке не оставалось теперь ничего для поживы солдат, к тому же сражения с бедуинами оказывались утомительны и трудны, поэтому, когда прошел слух, что Яннал обещал прекратить войну в Иракской области, тысячи и тысячи солдат примкнули к нему. Положение дел было весьма критическое: Яннал располагал теперь неизмеримо большими военными силами, чем Тогриль, и отрезывал еще этого последнего в его и без того довольно затруднительной позиции среди арабов от восточных провинций. Но у Тогриля не было недостатка в энергии и решительности: моментально бросив Ирак и предоставив его на усмотрение халифу, арабам и Басасирию, он, с оставшимся у него небольшим количеством войска, прошел быстрым фланговым маршем мимо Яннала, прямо в Рей, а оттуда спешно послал за подкреплением в Хорасан. Хотя там Чакыр-бек и лежал как раз на смертном одре (451 = 1059 г.), но сын его Альп Арслан («храбрый лев») имел такие же правильные понятия о вещах, как и отец, и стоял за мир и согласие в семье. Он тотчас же поспешил с братьями своими Кавурдом и Якутием на помощь к Тогрилю, и Яннал, который неизвестно почему промедлил и, наконец, только теперь двинулся на Рей, был разбит и взят в плен. Тогриль присудил неисправимого Яннала к задушению тетивой от собственного его лука. Но близкое будущее должно было показать, как мало этот пример принес пользы в будущем.

С гибелью Яннала кончилась и власть Басасирия в Багдаде; этот беспокойный человек, после годового пребывания в столице, был вынужден снова убраться оттуда. Когда его покинула удача, одновременно с этим его бросили также и предводители бедуинов, которые до тех пор держали его сторону. Теперь же они считали более выгодным для себя войти в соглашение с сельджуками. Басасирий был убит в последней отчаянной битве с преследовавшим его отрядом войска султана при Куфе в конце 451 г. (начало 1060) г. Тогриль удовольствовался этой развязкой и последовавшим затем, более или менее добровольным, подчинением арабских князей южной части Ирака и до конца жизни не делал уже дальнейших попыток увеличить свои владения. Даже Укейлиды Мосула, воспользовавшиеся восстанием Яннала для того, чтобы снова приобрести независимость, точно так же, как и курдские Мерваниды в Дияр-Бекре, и платившие дань с 422 (1031) г. византийцам[59] и Бену-Нумейр около Эдессы, все остались, в сущности, нетронутыми и в покое[60]. О причинах столь необычного бездействия энергичного воина и героя ничего не известно. Можно предположить, что годы стали брать свое, и полководец, почти целых тридцать лет не перестававший беспрерывно сражаться, несколько утомился, а быть может, вместе с тем и события 450 (1058) г. доказали ему, что следовало бы, раньше чем задумывать новые предприятия, обеспечить подходящими мерами уже сделанные приобретения. К тому же мир, заключенный Чакыром на востоке с представителями рода Газневидов, и окончательное овладение Багдадом на западе давали новому обширнейшему государству одновременно с обеих сторон твердую опору. Такой момент, совпадавший к тому же со смертью одного из двоих основателей государства, побудил другого к временному покою и созерцанию, а также и к заботе о дальнейшей судьбе своего рода.

Прежде всего, Тогриль отослал Альпа Арслана в Мерв, управлять вместо отца восточными провинциями: это было очень разумное распоряжение, так как Альп Арслан давно уже был близко знаком, почти сросся с положением дел в тех областях. Затем понадобился довольно долгий период времени на восстановление в войске дисциплины, разрушенной в основании мятежом Яннала, а также и на умиротворение индийских и персидских областей (452 = 1060 г.). Наконец, с 453 (1061) г. мы видим султана занятым щекотливым делом, с удивительной выдержкой доведенным им до благоприятного конца. Несмотря на свои пожилые уже года, он забрал себе в голову мысль жениться на дочери халифа Кайма. Его опытный визирь аль-Кундурий, обыкновенно называемый почетным титулом Амид аль-Мульк («опора государства»), ревностно добивался согласия властителя правоверных на этот брак.

Но халиф упорно сопротивлялся. Конечно, личная его выгода бесспорно требовала бы сохранить доброе расположение могучего турецкого султана, освободившего его от рабства Бундов и окружавшего его особу в Багдаде почетом, уважением и, впервые после долгого промежутка времени, также и блеском внешнего представительства. С другой стороны, этот же самый султан одним мановением руки мог бы свергнуть его с престола. Тем не менее в предполагаемом браке было много такого, что заставляло Аббасида считать этот союз нежелательным и неприятным. Выскочка Тогриль-бек навряд ли искал и нашел случай в непрерывной лагерной своей жизни научиться изящным манерам, и халиф во время этого сватовства чувствовал, вероятно, то же, что почувствовал бы гордый аристократ из старинного и благородного, хотя несколько захудалого рода, если б у него 69-летний промышленник, вышедший из простого рабочего класса и сделавшийся миллионером, просил руки его дочери, предъявляя одновременно несколько срочных векселей. Возможно также, что замедление его дать свое согласие на брак дочери с султаном истекало также из желания получить по возможности более дорогую плату за это. Передают, что он будто бы поставил условием присоединение к Багдаду и его окрестностям еще и Васита под непосредственную его власть, вероятно, как начало имеющего быть вновь восстановленным могущества дома Аббасидов. Но Амид аль-Мульк, хитрый персиянин из окрестности Туса, оказался сильнее властителя правоверных. В конце концов, в 454 (1062) г. халиф должен был дать свое согласие, и в 455 (1063) г. Тогриль совершил торжественный въезд в Багдад, в качестве жениха дочери халифа. Но и последняя, по-видимому, была не особенно польщена мыслью о будущем своем супруге. Она обошлась с ним так холодно и пренебрежительно, что добилась своего: брак их был пока лишь браком для вида.

Нетрудно понять, почему султан, несмотря на все поставленные ему на пути затруднения, представлявшие для него столько же унижений, так упорно стремился дойти до задуманной им цели. Его династия находилась в том же самом положении, в каком находились Бунды, когда они достигли могущества и почета: для удержания приобретенного ими престола и власти Сельджуки могли рассчитывать только на свою личную храбрость и энергию и еще более на привязанность к ним их эмиров и солдат. Чтобы упрочить эту привязанность, тесный союз с халифом представлял величайшую ценность ввиду того, что турки, в качестве добрых суннитов, чтили халифа, как духовного своего главу. Поэтому сын султана и дочери халифа имел бы уже вдвойне право на повиновение турецких подданных. Однако судьба отказала прежнему своему любимцу в исполнении этой заветной его мечты. Тогриль-бек умер 8 рамадана 455 г.[61] (4 сентября 1063 г.) от болезни в Рее, куда он вскоре после своего брака отправился из Багдада. Суннитские писатели, которым мы обязаны самыми древними известиями о первых султанах из рода Сельджуков, необыкновенно расхваливают его за благочестие, ум и мягкость. Последнее подразумевает, вероятно, cum grano salis, хотя можно допустить, что уже из одной мудрости Тогриль-бек старался положить предел ужасным опустошениям, которые турки его творили в завоеванных землях. Рассказы византийцев о том, как тузы, сельджуки и туркмены хозяйничали в греческо-армянских областях[62], так ужасны, что и в нем и в его преемниках мы навряд ли можем предположить большую склонность к ангельским добродетелям, чем в турецких султанах из дома Османов, именем которых в более поздние времена немецкие матери имели обыкновение пугать своих детей. Все же для Сельджука Тогриль-бек был достаточно человеколюбив, что явствует из снисходительности, с которой он отнесся к брату Ибрахиму после первой его попытки мятежа. Во всяком случае, он был могучий воин по образцу Махмуда из дома Газневидов, хотя ему не пришлось бороться с такими значительными затруднениями и препятствиями, как Махмуду. Поэтому вопрос остается нерешенным, который из них двоих был одарен более выдающимся военным талантом. Во всяком случае, Махмуд превосходил Тогриль-бека восприимчивостью к духовным интересам; зато несколько прочнее оказалось политическое единство государства, основанного Тогриль-беком при помощи брата его Чакыра. Их сыновья показали себя достойными своих отцов.

Или, вернее, отца, так как у Тогриль-бека не было другого потомства, кроме совершенных им славных дел. Чакыр-бек имел несколько сыновей; из них мы уже знакомы с Альп Арсланом, Якутием и Кавурдом (см. выше). Кроме этих сыновей у Чакыра был еще от другой жены сын Сулейман, который вместе с матерью, после смерти отца, нашел себе приют у Тогриль-бека и находился при нем в Рее, когда последний там умер. Тогриль был женат на вдове брата, и визирь Амид аль-Мульк, получив известие о смерти своего господина, спешно бросился в Рей и объявил тут, что Тогриль назначил своим преемником племянника и пасынка своего Сулеймана. Было ли это действительно так или нет, теперь, конечно, трудно решить; но, во всяком случае, подобное распоряжение могло быть лишь вынуждено у больного человека, или же Тогриль-бек так ослабел умом в последние дни перед смертью, что пожелал увенчать славную жизнь свою великою глупостью. К счастью, дело устроилось иначе: когда Амид аль-Мульк, дав полную волю своему честолюбию, – по-видимому, он ждал для себя невесть каких благ от вступления на престол молодого и неопытного султана, – тотчас же велел внести имя Сулеймана в хутбу, он этим доказал, что иногда самый хитрый дипломат оказывается весьма плохим государственным деятелем. Нужно было быть крайне близоруким, чтобы вообразить себе, что Альп Арслан, державший в крепкой руке своей весь восток и представлявший собой мужественного, энергичного кумира солдат, наподобие Тогриль-бека, даст себя провести человеку пера. Но до братоубийственной войны, которая непременно бы вспыхнула, дело, однако, не дошло: полководцы Тогриля просто-напросто объявили, что о подобном, как Сулейман, султане они и слышать не хотят, и все перешли к Арслану. Тут и Амид спохватился и поспешно велел поминать в общественных молитвах сначала старшего брата. Но уже было поздно. Когда вскоре затем Арслан, в качестве всеми признанного султана, совершил въезд свой в Рей, он велел схватить визиря и отвезти его в Хорасан, где в конце 456 (1064) г. два раба султана объявили ему его смертный приговор; они хотели его задушить, но старый поверенный Тогриль-бека не был лишен ни чувства собственного достоинства, ни мужества. «Я не грабитель и не разбойник!» – воскликнул он, оторвал кусок материи от широкого рукава своей хламиды, сам завязал им себе глаза и спокойно принял смертельный удар. Для народа было все-таки счастьем, что старому визирю пришлось сойти со сцены: хотя и уроженец Хорасана, он был фанатик-суннит, считавший даже приверженцев Ашари недостаточно правоверными, а шиитов – отвратительными еретиками, и постоянно побуждал Тогриль-бека к принятию притеснительных мер против ненавистного его визирю религиозного направления. Этого-то не было больше после вступления на престол нового султана. Альп Арслан (455–465 = 1063–1072 гг.) был великим воином перед лицом Аллаха, какими были до него отец и дядя, и так же как и сын и преемник его Мелик-шах (465–485 = 1072–1092). Он предоставил почти неограниченное внутреннее управление государством своему визирю Хасану ибн Али, прозванному Низам аль-Мульк («поддержка государства»). Этот последний был тоже перс, родом из Хорасана, но более мудрый государственный деятель, чем несчастный его предшественник. Сын дехканина, он родился в 408 (1018) г. в Тусе. В очень молодых годах, еще при Газневидах, даровитый юноша выступил на административное поприще; затем получил место секретаря сельджукского наместника в Балхе, а в заключение, когда, после смерти Чакыр-бека, Альп Арслан вступил в управление восточными провинциями, он сделался его визирем; хотя для турецкого администратора, занимающего к тому же высокий пост, Хасан ибн Али исповедовал правоверие и выказывал величайшее благочестие, все же недаром текла в его жилах кровь персидских дехкан: он отлично понимал, насколько разумная веротерпимость в интересах страны и ее повелителя. Поэтому он тотчас же уговорил Альпа Арслана отменить меры, направленные против шиитов и ашаритов, и даже более того, почетом, оказанным могилам алидских имамов[63], выразил некоторую предупредительность персидскому национальному самолюбию.

Такое ведение дела, с которым шло рядом официальное, хотя и не всегда сердечное, единогласие с халифами – главами суннитского правоверия, – должно было производить наилучшее впечатление на все мало-мальски цивилизованные слои населения государства. Но еще большее значение имело то обстоятельство, что во время тридцатилетнего пребывания Хасана в должности визиря, которую он занимал при обоих султанах, Низам аль-Мульк выказывал поистине неутомимую деятельность как по восстановлению порядка внутри государства, так и для развития всех его материальных и духовных интересов, – деятельность, создавшую в последний раз в магометанской Азии период нового расцвета, правда продолжавшегося недолго. На долю султанов выпадает при этом не меньшая заслуга, чем на долю их умного и благомыслящего визиря. Им, которые в полнейшей мере унаследовали воинственные наклонности своих предков, нельзя зачесть в достаточно высокую заслугу то обстоятельство, что они поставили на один уровень прирожденную им мужественную и доблестную военную деятельность с разумной заботой о благе и преуспеянии своих подданных. Правда, лично для них оставались всегда на первом плане военные занятия, и чем более были они уверены, что управление обширным их государством преуспевает в руках визиря, Низам аль-Мулька, тем ревностнее сражались они на западе и на востоке со своими единоверцами и с неверными для расширения границ своих владений. Подобно тому как Махмуд на востоке, так теперь впервые, по прошествии нескольких столетий, сельджукские его соплеменники открыли для ислама новые области на западе. Здесь можно было отлично пустить в ход диких тузов и туркменов и – неоценимая выгода, – пользуясь этим случаем, избавиться от них внутри государства.

Подобно тому как до взятия Багдада турецкие орды наводнили Персию и Месопотамию, так они наводнили теперь Сирию, Армению и Малую Азию, отчасти подчиняясь султанам, отчасти сохраняя самостоятельность. Сельджукские повелители руководствовались весьма умной политикой, предоставляя эти, в сущности, трудно поддающиеся дисциплине, но отлично справляющиеся с внешними врагами иррегулярные войска, стоявшие в Византийской области и в магометанских пограничных странах Месопотамии и Сирии, власти собственных их вождей и не всегда тотчас же вмешиваясь в дело, когда по временам эти последние восставали друг против друга. Правительство избавлялось таким образом от целой массы бедствий, в ущерб, правда, тем местностям, которым было суждено изображать собой арену для личных интересов отдельных эмиров. Конечно, тут являлась та загвоздка, что на запад от реки Тигр каждый полководец, хотя он и уверял при этом, что ревностно занят службой султану, подразумевал под этим полнейшую свободу действий неотъемлемым своим правом. Таким образом, в этих областях значение султанов, выбиравших себе столицами попеременно то Рей, то Нишапур, то Исфахан, всегда было лишь условное; и если Альп Арслан, а также Мелик-шах не пренебрегли лично явиться сюда в 463 (1071) и 479 (1086) гг. и установить здесь в некоторой мере порядок, все же можно было в будущем опасаться, чтобы при менее сильных правителях или при могущих наступить во время престолонаследия разногласиях и распрях эти местности тотчас же отпадут от султанского государства. То, что во главе войск, сражавшихся на западе, стояли отчасти также члены сельджукского владетельного дома, не означало еще собой ничего. Семейные отношения Сельджуков с той минуты, как Тогриль велел умертвить своего брата тетивой от собственного его лука, становились с каждым годом все более и более турецкими и вскоре оставили за собой худший проявления подобных же отношений Бундов. Уже Альп Арслан должен был в 455 (1064) г. сражаться с восставшим против него Кутульмишем, одним из двоюродных братьев Тогриль-бека, а в 459 (1067) г. – против родного своего брата Кавурда, наместника Кирмана. Когда же, после смерти Альп Арслана, султанский престол наследовал Мелик-шах, Кавурд снова поднял знамя восстания, так как сам желал сделаться султаном. В 466 г. (начало 1074 г.), после трехдневного сражения при Хамадане, он был разбит, взят в плен и в следующую же ночь задушен. Но пример этот не удержал одного из братьев Мелик-шаха, Такаша, сначала в 473 (1081) г., затем вторично в 477 (1084) г. произвести восстание в Хорасане. После погашения второго из них ему, по приказанию брата, выкололи глаза. Хотя с этих пор нежные родственники оставили Мелик-шаха в покое, все же уже не трудно было предсказать, что должно случиться, если бы последующие султаны оказались менее твердыми или менее счастливыми, чем он. Блеск тридцатилетнего периода времени, пока длилось царствование Альп Арслана и его сына Мелик-шаха, не был уже затемнен подобными дальнейшими событиями. Бросим теперь краткий взор на завоевания, которые отчасти под личным их предводительством, отчасти их именем были совершены на границах государства.

Завоевания эти делались большей частью насчет византийцев и Фатимидов. Власть потомков Василия II в Константинополе была в таком же явном упадке[64], как и власть халифата Фатимидов в Каире; оба не были в состоянии отразить с достаточной силой обрушившиеся на них жестокие удары. Как только Альп Арслан, после того как он взял в руки бразды правления, утвердил свою власть подавлением мятежей, вызванных Кутульмишем в Рее и некоторыми другими в Герате и его окрестностях, он отправился в Армению для продолжения военных экспедиций Тогриль-бека[65]. Кроме многих других городов, он овладел крепостью Ани; вся страна была опустошена, церкви обращены в мечети, жители убиты или уведены в рабство, и, что хуже всего, дорога в Малую Азию открыта для полчищ дикой конницы, которая теперь, в 459–462 (1067–1070) гг., наводнила весь цветущий полуостров до Каппадокии и Понта, даже до самой Фригии, и по своему обычаю всюду грабила и разбойничала. Правда, в дело вмешался в 1068 г. (конец 460 или начало 461 г.)[66] император Роман IV, который под конец проник в Сирию и отнял у мусульман Мембидж (Гиерополис). Но 1071 (463) г. доставил турецкому султану такую славу, которая до него еще никогда не выпадала на долю ни одному исламскому владыке, – он взял в плен самого римского императора. Роман IV явился в Армению с большим войском, отнял у врагов взятый ими в предшествующем году Меласгерд и пошел дальше, но тут против него двинулся сам Альп Арслан. Битва велась с великим ожесточением, пока наконец ненадежность одного из второстепенных предводителей войска римского императора не повлекла за собой отступления византийцев. Тщетно храбрый император прилагал все усилия, чтобы избежать поражения; он был взят в плен в рукопашном бою, и его армия обратилась в дикое бегство[67].

Альп Арслан сумел в качестве победителя проявить мудрую сдержанность: в общем, он обошелся с пленным императором весьма прилично и согласился дать ему свободу взамен заключения мирного договора, по условиям которого будто бы, кроме отсылки из Византии безо всякого выкупа всех пленных мусульман, входила еще уплата громадной денежной суммы[68]. Императору Роману предстояла печальная участь убедиться, насколько был великодушен турок-победитель по сравнению с низостью собственных его подданных: милые друзья воспользовались его пленом, чтобы в это время устроить в Византии против него восстание, следствием которого была возмутительная гибель его по возвращении. Мирный договор был уничтожен теми же, которые свергли несчастного императора, но лишь во вред византийскому государству. Хотя Альп Арслан, занятый теперь по ту сторону Оксуса, уже более и не являлся самолично в Армению, и Мелик-шах, в свою очередь, тоже забыл думать об Армении и Малой Азии, но турецкие орды были тотчас же снова спущены на измученные эти области, и предводитель их, Сулейман, сын Кутульмиша, был тем неутомимее в своих предприятиях, что им руководила надежда основать себе здесь, хоть и не явно, зато фактически, собственное, независимое государство. Сперва это ему отлично удалось. До появления Алексея Комнина (1081 = 473 г.) положение дел в Византии становилось все невозможнее и невозможнее, так что наконец в 1074 (466/67) г. император Михаил был даже вынужден обратиться к Сулейману с просьбой о помощи против одного победоносного мятежника. Турок не упустил случая воспользоваться беспримерной для него выгодой подобных обстоятельств, около 1081 (473) г. Малая Азия, включая Никею и далее, была у него в руках, и этот самый город, где происходил когда-то столь важный для христианства вселенский собор, мусульманский эмир избрал теперь своим местожительством. То, что христиане получат за это полное удовлетворение завоеванием через каких-нибудь 18 лет Иерусалима, во время Первого крестового похода, – никому тогда и во сне не снилось, ни мусульманам, ни христианам.

Но с Сулейманом случилось то, что бывает с большинством людей, когда им улыбается счастье: ему все было мало, и вследствие этого он и скувырнулся. В 477 (1085) г., благодаря измене византийского наместника, ему удалось овладеть Антиохией, городом, находившимся уже 120 лет в руках греков. Сулейман вступил на почву Сирии, а в этой местности, равно как и в соседней с ней Месопотамии, по указанным нами выше причинам царили довольно-таки значительные беспорядки. Рядом с Укейлидами Мосула и Мерванидами Дияр-Бекра, которым Альп Арслан, вследствие официального их подчинения ему, оставил их владения, но которые с тех пор почти непрерывно воевали друг с другом, здесь после смерти Тогриль-бека появилось еще много других враждовавших между собой предводителей и военачальников. На первом плане укажем на полководцев и наместников Фатимидов, которые сражались с все вновь возвращавшимися Мирдасидами из-за Халеба, а с Укейлидами Мосула из-за нескольких городов на Евфрате. Здесь Альп Арслан в 463 (1071) г. установил хоть на короткое время порядок; он оставил Халеб Мирдасидам, которые подчинились его сюзеренству, хотя и не вполне добровольно, а города вдоль по Евфрату передал эмиру Мосула, Муслиму ибн Курейшу. В том же году ворвались на юг Палестины толпы туркменов, которые до того участвовали в войнах в Северной Сирии, а теперь уже не были больше там нужны. Под предводительством своего вождя Атсиза[69] они творили массу бесчинств и набегов от Дамаска вплоть до Египта; в 465 (1073) г. фатимидский наместник Иерусалима решился подчиниться султану, чтобы иметь хоть некоторый покой от этих разбойников[70]. Уже в предыдущем году влияние постоянного возрастания могущества сельджуков распространилось до самой Аравии, где шериф Мекки отказался в 462 (1070) г. от египетских халифов и велел молиться в Багдаде за Аббасида, что при фактической независимости священных городов было ничего более, как только один обряд, имевший, однако, вследствие нравственного влияния весьма важное значение, в особенности же для Сирии, которая теперь была окончательно отнята у Фатимидов.

В 468 (1076) г. Атсиз овладел Дамаском, и, хотя нападение, предпринятое им в 469 (1076/77) г. против Каира, и было отбито Миргушем Бедром, все же и попытка последнего взять обратно Дамаск (471 = 1078/79 г.) тоже не увенчалась успехом. Правда, у Атсиза не хватило силы удержать за собой свои завоевания. На помощь ему уже должен был явиться Тутуш, брат Мелик-шаха, которого этот последний в 470 (1077/78) г. послал для окончательного завоевания в Сирию с войском через Евфрат. Но после того, как египтяне вынуждены были отступить, Тутуш под каким-то ничтожным предлогом устранил бедного Атсиза и сам утвердился в Дамаске. Таким образом, в 477 (1085) г. расположились почти в непосредственном соседстве три жадных на завоевание лица: Тутуш в Дамаске, Сулейман ибн Кутульмиш в Антиохии и Укейлид Муслим на Евфрате. Только чудо могло бы заставить их хранить между собой мир, тем более что прямо посреди них лежало одинаково ценное для всех трех яблоко раздора: Халеб, которым правил Ибн аль-Хутейтий от имени последних Мирдасидов. Муслим и Тутуш попеременно делали уже с 470 (1077/78) г. походы против города, и Муслим наконец овладел им в 473 (1080) г.

Мелик-шах, по мнению которого Тутуш становился слишком могучим, дозволил Укейлиду взять себе город. Но Муслима охватила мания величия, он стал мечтать о самостоятельном государстве, вошел в соглашение с Фатимидами и Мерванидами Дияр-Бекра против сельджуков, и в 476 (1083) г. начались в высшей степени запутанные стычки между турецкими генералами Мелик-шаха, Мерванидов и Муслима, в подробностях следить за которыми не стоит. Достаточно сказать, что не вышло ничего путного для них из совместной военной деятельности, о которой уговорились Муслим и Фатимиды. Египетский Миргуш Бедр только в 478 г. (средина 1085 г.) мог вторично, но снова напрасно, совершить нападение на Тутуша, после того как перед тем, ровно за месяц, Муслим был убит в сражении против Сулеймана ибн Кутульмиша, который в 477 г. (начало 1085) г. осадил Антиохию. Но как только Тутуш со своей стороны освободился от египтян, он тотчас же, сопровождаемый эмиром Ортоком, военачальником, прославившимся своими постоянными военными удачами, направился в Халеб. Этого-то и желал Сулейман.

У самых стен города встретились дядя и племянник[71], и в последовавшем затем сражении завоеватель Малой Азии и Антиохии был убит (479 = 1086 г.). Мелик-шах, остававшийся спокойным зрителем всех этих происшествий до той поры, пока они не вредили семейному единству и согласию, теперь потерял всякое терпение. В 479 (1086) г. он, сопровождаемый преданной ему лейб-гвардией, спешно двинулся из Исфахана в Месопотамию, и тотчас же, при появлении льва, волки попрятались в свои логовища. По дороге он овладел гнездами различных мелких князьков, Эдессой и Мембиджем, где еще стояли византийские гарнизоны; когда же он явился в Халеб, Тутуш ушел от него по направлению в Дамаск, тогда как считавшиеся еще под властью Фатимидов местности Северной Сирии, например Шейзар, Латакие (Лаодикее) и Фамия (Апамее), немедленно сдались. После того султан устроил положение дел в Сирии так, что Тутушу дозволялось оставить за собой юг с городом Дамаском; север Сирии, так же как и Месопотамия, был разделен между различными верными и преданными султану эмирами, причем турок Ак-Сонкор («белый сокол») получил Халеб. Из маленьких династий Мирдасиды и Мерваниды были тотчас же отстранены, а владения Укейлидов раздроблены: две ветви этого дома получили Харран в Месопотамии и Калаг-Джабар в Сирии, остальное же было отнято у них постепенно (Мосул только в 482 (1089/90) г.).

Могло бы показаться странным, почему Мелик-шах, который только что по личному наблюдению ознакомился с ужасной путаницей сирийско-месопотамской системы мелких государств, вводя там новые порядки и новое устройство, не нашел нужным слить все эти мелкие государства в одну или две большие провинции, под управлением одного лица, а, наоборот, раздробил эти области и раздал их известному числу равноправных эмиров и таким образом положил собственными руками основание новым столкновениям и распрям между своими вассалами. Как ни был могуч блестящий султан, это было не в его силах, и не мог же он изменить самую суть вещей. Я не придаю в данном случае цены тому обстоятельству, что Сирия и Месопотамия с самого начала их истории, с того времени, как эти страны были предоставлены самим себе, всегда распадались на многочисленные маленькие государства вследствие того, что арамейское основное их население было, как и многими другими качествами, скудно наделено также и даром государственного устройства. Ведь эти арамейцы, хотя они, наверное, и составляли тогда еще на выдающемся протяжении своей родины основное население, не были уже в течение целых столетий распорядителями собственной судьбы. Виной тому две причины: во-первых, самое местоположение страны, прорезанной не очень высокими, но ущелистыми и трудно доступными горными цепями и быстротечными потоками, а с юга огражденной большой пустыней; во-вторых, характер арабского бедуинства, а оно отчасти еще до мусульманского завоевания играло здесь выдающуюся роль, и роль эта, со времени Омейядов, становилась все более значительной. Вот те два фактора, которые в роковом взаимном действии благоприятствуют наклонности к дроблению на мелкие государства и даже и по настоящее время, как известно, колеблют здесь ежеминутно авторитет турецкого правительства. Поэтому и неудивительно, что со времени упадка халифата, кто бы ни разыгрывал здесь роль главы этих областей, – Тулуниды ли, Хамданиды, Фатимиды, Сельджуки или крестоносцы, здесь при всяком удобном случае развивалось неподчинение вассалов и дробление страны на мелкие государства от Аксалона вплоть до Мосула и Тарса. Только такое сильное правительство, центр которого был бы достаточно близок, чтобы допустить возможность немедленного вмешательства в случае надобности, могло бы действительно водворить порядок в Сирии и Месопотамии, но не из Каира или Константинополя или же из Исфахана можно управлять долгое время этими областями. Поэтому и нельзя упрекнуть султана сельджуков за образ действия его, какие бы этот образ действия ни имел дурные последствия для ислама. Для того чтобы добиться прочного подчинения себе запада, ему пришлось бы пустить здесь в ход лучшие свои военные силы, в которых он, по-видимому, гораздо более нуждался на дальнем востоке. Стремление подчинить своему влиянию области по ту сторону Оксуса было не только само по себе понятно, но является даже очень мудрой политикой, как со стороны Альп Арслана, так и со стороны Мелик-шаха. Если непрерывное появление все новых и новых западнотурецких кочевников, переправлявшихся через Оксус, и было для сельджукских султанов выгодно до тех пор, пока они могли доставлять вступавшим в их владения кочевым племенам военные занятия в Армении и Малой Азии, то это же самое обстоятельство могло легко превратиться в грозную опасность для всей Персии, как только прилив кочевого населения перешел бы настоящую меру или же беспредельное уважение к власти султана как-нибудь бы пошатнулось. Следовательно, было очень важно не только иметь зоркую пограничную стражу в Хорезме и Балхе, но также по возможности защитить Хорасан укреплением при переправе по ту сторону Оксуса, не говоря уже о справедливом желании сохранить Бухару в некоторой связи с теми странами, в состав которых она так долго входила и для которых еще и теперь составляла свет ислама. Таким образом, мы уже в 457 (1065) г. застаем Альп Арслана в Трансоксании; правда, он еще не выступает здесь в роли завоевателя, а принимает только в свое подданство хана той местности, из которой племя сельджуков выступило 30 лет тому назад, – Дшенда, причем вводит порядок в Хорезме, где, по-видимому, происходили бесчинства. В 465 (1072) г. Альп Арслан имел более широкие планы, когда он с войском, численностью более чем 200 тысяч человек, направился из Нишапура по дороге в Бухару. Султан переправился через Оксус по нарочно с этой целью выстроенному мосту; когда он расположился уже лагерем по ту сторону реки, к нему привели начальника только что взятой пограничной крепости, по имени Юсуф аль-Хорезмий. Султан велел его повесить на четырех столбах; когда же несчастный, услыхав этот приговор, разразился проклятиями, разгневанный Альп Арслан схватил лук, чтобы застрелить его, но, как говорят, в первый раз в жизни промахнулся. Между тем пленник, которого стража оставила стоять свободным, кинулся к султану и нанес ему кинжалом смертельную рану в бок. Альп Арслан умер четыре дня спустя (465 = 1072 г.) сорока с небольшим лет. Верою в милосердие Аллаха старался он побороть в себе горькое чувство, что ему, считавшему себя чуть ли не всемирным властелином, суждено было принять смерть от руки такого ничтожного врага. И тут, как и вообще во всем характере Альпа Арслана, проглядывает величие; рядом с бесцеремонностью, даже дикостью истинного турка ему были свойственны также и лучшие добродетели воина – прямота и великодушие. Его обхождению с греческим императором соответствует и поступок его с Низам аль-Мульком. Однажды завистники этого последнего ухитрились потихоньку просунуть в молельню султана письмо, заключавшее в себе обвинение визиря в обычном на Востоке пороке – в неправильном пополнении своего кармана. Полученный им документ Альп Арслан отдал тотчас же Низаму со словами: «Вот, прочти; если обвинители твои правы, то постарайся исправиться и веди себя как следует. Если же они лгут, прости им их подлость и доставь работу, чтобы они, вместо клеветы, занялись бы чем-нибудь более полезным».

Мелик-шаху было всего 18 лет, когда он, после смерти отца, вследствие заранее сделанного тем распоряжения, вступил на престол. Нужно полагать, что еще при жизни Альп Арслана визирь Низам приобрел влияние на Мелик-шаха, так как даже в бытность свою султаном он его называл не иначе как «ходжа Хасан» («учитель Хасан»)[72]. В первые годы своего правления Мелик-шах предоставлял, во всяком случае, своему «ходже» решать все важные государственные вопросы, так что трудно решить, какие заслуги принадлежат самому Мелик-шаху и какие его министру. Мы все-таки знаем, что впоследствии султан подробно вникал во все дела; особенно хвалят его за то, что он заботился о строгом порядке и дисциплине в войсках и о справедливости в администрации, причем указывал и визирю на то и другое. Не столь горячо преданный лагерной жизни, как отец его, он все же был талантливым военным предводителем, и тотчас же, в первые годы своего султанства, не только принимал личное участие в решительном сражении против своего дяди Кавурда, но проделал в 466 (1073/74) г. и всю оказавшуюся необходимой военную экспедицию на восток. Здесь после смерти бывшего для всех страшным Альп Арслана самаркандский турецкий хан Альтегин отважился овладеть городом Тирмизом, который хотя и лежал на правом берегу Оксуса, но все же принадлежал к сельджукскому государству. Город был снова отобран у него, и Мелик-шах проник так далеко по направлению к Самарканду, что испуганный Альтегин просил о заключении мира. С этого времени отношения Мелик-шаха с турецкими своими кузенами в Трансоксании оставались вполне дружелюбны, хотя в Самарканде происходила частая смена в личном составе ханов; даже более, султан женился на родственнице их дома, Туркан-хатун[73], которой предстояло впоследствии иметь роковое влияние на судьбы сельджукской династии. Когда же племянник ее Ахмед-хан воссел на престол Самарканда, многочисленные жалобы на несправедливость и жестокость его дошли вскоре и до двора в Исфахане: притесняемые подданные Ахмеда настоятельно требовали вмешательства Мелик-шаха, который не заставил себя долго просить и перешел с большим войском через Оксус (482 = 1089 г.). Без труда взял он Бухару и Самарканд; Ахмед-хан, который заперся в маленькой крепости, был принужден сдаться и затем был послан военнопленным в Исфахан. Султан проник даже во владения кашгарского хана, который с испугу согласился признать сюзеренство сельджуков, выбивать имя султана на монетах и поминать его в молитвах в мечетях.

Теперь – по крайней мере на короткое время – подчинились султану все местности от границ Китая почти до ворот Константинополя. Правда, восстание в Самарканде, лишь только Мелик-шах повернул спину, доказало, что на новую эту провинцию нельзя твердо полагаться, но еще на этот раз восстание было скоро потушено, а с братом кашгарского хана, который непрошено вмешался в это дело, заключили под конец мирный договор. По крайней мере достигли того, что громадная власть султана простерлась даже до этих отдаленных областей. Можно было думать, что туркам по ту сторону Оксуса надолго останется памятен полученный урок. Хотя военные удачи сельджуков в правление Мелик-шаха и были очень блестящи, но их куда затмила мирная деятельность его визиря Низам аль-Мулька, имевшая в виду поднятие благосостояния и развития в персидских провинциях и Ираке. Сравнивая личность Мелик-шаха с личностью его отца Альп Арслана, получается замечательное сходство отношений их между собой с отношениями Траяна к Адриану. Если Мелик-шах более прославился военными подвигами, чем император римский, то оба они, в противоположность воинственной деятельности, отличавшей их предшественников, которым нужно было прежде всего поставить свое государство на твердые основы, имеют друг с другом удивительное сходство в том способе, которым они стремились устроить и развить приобретенное. Созидание вновь разоренных местностей, основание научных заведений, постройка больших зданий с общественными полезными целями, покровительство искусству – все это такие задачи, которые, конечно, при одинаковых условиях легко могут повторяться, так же как и любовь к блеску и внешнему представительству государей, располагающих богатыми средствами. Но более удивительно следующее совпадение: совершенно подобно римскому императору, Мелик-шах выказывает такую же, как и он, любовь к большим путешествиям внутри государства и к личному ознакомлению со всеми местными условиями; точно так же не менее императора и султан отличается особенным стремлением заботиться о бедных людях. Это такие качества, которые делают для нас близкими и симпатичными как турка, так и римлянина. Несомненно, что качества эти в Мелик-шахе насадил великий визирь, заслуги которого не только напоминают, но даже превосходят лучшие подвиги Бармекидов. Мысли его были прежде всего устремлены на развитие наук и искусств; подобно тому как Мелик-шах в Нишапуре и в других местах, так и Низам основал в Басре и прежде всего в Багдаде медресе, то есть нечто вроде университетов, конечно с преобладающим богословско-юридическим характером. Оба – султан и министр – принимали даже личное участие в делах науки и искусства: повелитель страны не пренебрегал выслушивать разъяснение своих придворных астрономов о небесных явлениях; а о талантливых стихах он судил совсем как природный перс. В течение короткого промежутка времени казалось, будто бы желание Аллаха – превратить землю в юдоль испытаний для правоверных – изменилось в более благоприятном для них смысле. Но тут вдруг опять гидра внутренних раздоров подняла свою голову, и одновременно и в Персии встало снова роковым образом почти забытое привидение измаилитства.

Глава 2

Турки, ассасины и крестоносцы

Около 425 (1034) г. в Нишапуре встретились три молодых перса, которые намеревались посвятить себя изучению богословия и права в древней резиденции Тахиридов – главном городе провинции Хорасан, входившей в то время в состав владений Газневидов. Город этот, несмотря на все бури последних десятилетий, не утратил своего старинного блеска, и в его школах многочисленные ученики внимали урокам знаменитых шейхов. Все трое юношей в умственном отношении стояли значительно выше среднего уровня и почувствовали влечение друг к другу именно благодаря различию своих характеров. Один из них, Омар, сын Хайяма, из Нишапура, был человек глубокий, с наклонностью как к мистицизму, так и к скептицизму; он искал в то время разрешения загадки жизни в религии, унаследованной от предков. Второй, Хасан ибн Али из Туса, был молодой человек с выдающимся умом, образованный и даровитый, и надеялся систематическими занятиями приобрести познания, которые пригодились бы ему в будущем для его служебной карьеры. Третий, Хасан ибн ас-Саббах из Рея[74], отличался пылким честолюбием, которое допускало в его характере соединение страстности и холодной наблюдательности. Этот последний однажды, во время задушевной беседы, заставил двух других поклясться, что тот из них, кто первый достигнет власти или влиятельного положения, возвысит и своих товарищей. Вскоре жизнь рассеяла друзей в разные стороны. Омар ибн Хайям не нашел в богословии того, чего искал. Это было время, когда возрастающая ограниченность правоверных систематиков все более и более отталкивала людей, чувствовавших потребность большей свободы и более глубокой внутренней жизни; таких людей привлекал к себе мистицизм суфиев, в котором за завесой суфийского аскетизма скрывались направления шиитов и мутазилитов, снова подавленные после победы Махмуда Газневидского. Слабость Бундов, а затем и турок сначала глухо, но изо дня в день выразительнее возвещала о ничтожестве всего земного, и все это вызывало все более обширное и быстрое распространение суфизма. Омар в своем развитии не остановился на суфизме, благодаря тому что он обогатил свои знания и изощрил ум занятиями философией, математикой и естественными науками: он сделался скептиком-вольнодумцем с пантеистическим оттенком, но прежде всего самым решительным противником того политическо-богословского лицемерия, с которого, несколькими десятилетиями раньше, его старший современник Абуль-ала сорвал маску в отдаленной Сирии. Подобному человеку должно было казаться презренным стремление к земному величию, и, пока у Омара было достаточно средств, чтобы беспрепятственно предаваться наукам и поэзии, он не видел причины к тому, чтобы отказываться от своей созерцательной праздности в Нишапуре или в Мерве, где он впоследствии поселился. Беспокойную и честолюбивую душу Хасана ибн Саббаха наполняли совершенно противоположные стремления. Он хотел властвовать во что бы то ни стало, хотел, чтобы люди преклонялись перед ним из уважения ли или от ужаса. Но казалось, что при существующем положении вещей подняться так высоко над толпою для него нет и не может быть никакой возможности. Он принадлежал по семейным традициям к шиитскому направлению, что было среди Газневидов препятствием, а среди сельджуков, по крайней мере, плохой рекомендацией для поступления на государственную службу. В войске все высшие места были почти исключительно заняты турками. Оставалось прибегнуть к кривым и тайным путям заговора. С тех пор как секта измаилитов приняла опасный характер (около 250 = 864 г.), приверженные ее никогда не переставали раскидывать свою паутину по всему исламскому миру. Даже когда центр тяжести секты находился в Египте среди Фатимидов (с 358 = 969 г.), посланцы ее бродили по странам Востока, заходя за Инд и Яксарт[75], и в каждом крупном пункте не бывало недостатка в тайных членах союза: грустные политические обстоятельства везде порождали нужду и недовольство, которые способствовали успеху нашептываний, будто истинный имам есть будущий спаситель измученного народа.

Покинув Нишапур и прожив несколько лет на родине в скромных условиях, Хасан, снедаемый неудовлетворенным честолюбием, вступил в сношения с измаилитами, и когда в 464 (1071/72) г. в Рей приехал главный иракский дай, то Хасан добился от него должности его наместника в городе и его окрестностях. Но в тот момент, когда Хасан хотел вступить на скользкую дорогу, которая должна была привести его к желанной цели или к постыдной погибели, неожиданное счастье наконец указало ему менее трудный и опасный путь к достижению власти и влияния. Турецкий султан Альп Арслан, всем внушавший страх, погиб от кинжала Юсуфа из Хорезма, а молодой Мелик-шах, только что упрочивший за собой власть поражением и умерщвлением своего дяди Кавурда, воспользовался ею прежде всего для того, чтобы передать почти неограниченные полномочия визирю своего отца; этот же последний, Низам аль-Мульк, был не кто иной, как бывший товарищ Ибн Саббаха, Хасан ибн Али из Туса. Пока был жив Альп Арслан, который при всей своей терпимости едва ли поручил бы важную должность человеку, известному за приверженца шиизма, Хасану Ибн Саббаху было бесполезно представляться ко двору; но теперь настало время для приведения в исполнение обещания, данного друг другу юношами несколько десятилетий тому назад. Омар, сын Хайяма, также еще раньше посетил Низами. Когда этот «сын крестьянина» взобрался на крутую вершину рядом с султаном, благодаря своим способностям, своему уму и редкому счастью, то скептически настроенный ученый, не принимавший участия в течении светской жизни, отклонил от себя все блестящие предложения друга, не забывшего их общего прошлого, приняв лишь умеренное ежегодное жалованье, которое делало для него возможным «в уголке, под покровом визиря» продолжать свои занятия, надеясь ими приобрести славу величайшего математика магометанского Востока. Хасан ибн Саббах, явившись в январе 466 (1074) г. к первому министру, выразил гораздо большую готовность испробовать придворную жизнь, но как только, благодаря посредничеству Низама, он был представлен султану Мелик-шаху и был принят этим последним в число избранных советников, он начал беспрерывно интриговать против своего благодетеля, стараясь навлечь на него подозрения повелителя. Но умный визирь умел лучше действовать на скользкой почве, чем честолюбивый новичок, и, когда этот неблагодарный человек хотел воспользоваться одним делом для того, чтобы отстранить Низама, последний ловко направил всю интригу против замышлявшего ее, так что Мелик-шах разразился гневом на Хасана ибн Саббаха и с позором прогнал его от своего двора.

Нетрудно себе представить, как должно было подействовать на подобный характер внезапное уничтожение всех надежд в тот самый момент, когда Хасан рассчитывал осуществить их: стремление к мести «крестьянскому сыну и турку», к уничтожению их власти, по-видимому так прочно обоснованной, совпало теперь с честолюбивыми целями Хасана, и для того и другого подходящим орудием был измаилитизм. Хасану не стоило большого труда возобновить прежние отношения. Конечно, Низам аль-Мульк знал хорошо своего старого друга и старался всячески действовать против него; но Хасан сумел избегнуть всех преследований и в 471 (1078/79) г. улизнуть в Египет, где измаилиты и Фатимиды приняли его с распростертыми объятиями. Однако и здесь недолго длилось согласие его с окружающими халифа Мустансира. Миргуш Бедр уже в то время принимал меры с целью сделать наследником престола младшего сына Мустансира Ахмеда (впоследствии Мустали) вместо старшего Низара, который был законным наследником, согласно с шиитско-измаилитским догматом. Из-за этого возникло раздвоение между самими измаилитами; Хасан стал на сторону низаритов, как назывались приверженцы законного наследника, и начал по своему обыкновению интриговать против всемогущего при дворе Миргуша. Но тот не любил шутить; он велел немедленно схватить персидского пришельца и посадить его на корабль, который отплывал в Западную Африку. Но счастье на этот раз улыбнулось измаилитскому честолюбцу; буря прибила корабль к берегу Сирии, и через Халеб и Багдад беглец снова прибыл в Исфахан (473 = 1081 г.). По-видимому, при раздвоении египетских измаилитов партия Низара удержала в своих руках нити пропаганды на Востоке; по крайней мере мы видим, что Хасан во время своих шестилетних странствований по южным и по части восточных провинций Персии повсюду распространял учения секты и заручался обещанием содействия со стороны единоплеменников, пока наконец не поселился около 480 (1087) г. в значительном городе Дамегане, главном пункте соседней с Табаристаном местности Кумис; там он даже обратил в измаилитизм наместника Мелик-шаха. Живя в Дамегане, Хасан находился в непосредственном соседстве с провинциями Джурджаном, Табаристаном и Дейлемом, старинными убежищами крайнего шиизма, где, кроме того, население было не более довольно господством сельджуков, чем прежде господством арабов или Газневидов, и где нашептывания Хасана и его миссионеров нашли столь же хорошую почву, как прежде происки Алидов. Последние еще не вымерли в этой местности со времен Утруша, а сохранили в некоторых местах неприступных гор, окаймляющих Каспийское море, небольшие владения, где правительство терпело их потому, что они были совершенно спокойны со времени турецкого нашествия.

Высоко в горах к северу от Казвина гнездился таким образом один из Алидов, который называл себя Махди, но который, впрочем, держал себя как добрый подданный султана. Его крепость называлась Аламут[76] – Орлиное Гнездо; это место и избрал Хасан ибн Саббах средоточием той власти, основу которой он положил своею неутомимою девятилетнею деятельностью и для создания которой, казалось, время уже настало. Вокруг Орлиного Гнезда и в нем самом было приобретено много сторонников тайного союза; ночью на среду 6 раджаба 483 г. (4 сентября 1090 г.) сам Хасан с помощью своих приверженцев пробрался в крепость, и вскоре Алиду пришлось убедиться, что из рук его выскользнула всякая власть над теми, кто до тех пор ему подчинялся, и перешла к подозрительному старику, который все еще продолжал являться под маскою святого аскета. Алид должен был волей-неволей удалиться; как благочестивый человек, Хасан не мог отпустить его без всякого удовлетворения и дал ему свидетельство на получение 3000 золотых из султанской кассы в Дамегане, и деньги эти были ему в точности выплачены собственным наместником Мелик-шаха.

Хасан был уверен в безусловной покорности не только окружавших его, но всех тех, которые обязались следовать знамени измаилитизма. Неизвестно, продолжал ли он сношения с вождями секты в Египте; достоверно лишь то, что в стране между Тигром и горами, отделяющими Нишапур от Герата и Мерва, приверженцы союза без колебания повиновались малейшему знаку Хасана. Он избрал поистине дьявольское средство, чтобы удержать в подобной зависимости несчастных слепых людей, которым этот бессовестный человек преподносил яд в виде лекарства, а также для того, чтобы создавать себе для выполнения своих темных замыслов орудия столь же ужасные, какие употреблялись потом лишь в нашем хваленом XX столетии. Не напрасно усвоил он себе все знания, доступные той эпохе. За исключением врачей и естествоиспытателей – число которых по сравнению было незначительно и которые охотно окружали свое искусство некоторой таинственностью, – весьма немногим было известно наркотическое действие опиума и особенного препарата из конопли – гашиша. Хасан выбрал из своих приверженцев молодых, сильных людей с энергическим темпераментом и приблизил их к себе. Вдруг то у одного, то у другого из них, когда они находились в одиночестве, начинала кружиться голова, и он терял сознание. Он приходил в себя в великолепной комнате, где его окружали незнакомые благоухания, красивые девушки и изысканные кушанья и напитки. Тут юноша испытывал все чувственные наслаждения зараз, и ему должно было казаться, что он переживает все блаженства рая, какие Коран обещает верующим после смерти. Среди опьянения молодой человек снова терял сознание; он просыпался уже в обычной обстановке и на том самом месте, где заснул в первый раз, и тут ему говорили, что по милости Божией он удостоился предвкушения райских радостей и что от него зависит заслужить навсегда только что испытанное блаженство. Тот прямым путем попадает в рай, кто погибает, служа Всевышнему, – вот что учил каждый в законе Божием; и тем, которые только что ознакомились с этим раем в чувственной и неотразимой для человека форме, ужасный изобретатель подобного отвратительного образа действия давал в руки кинжал[77], в то же время указывая на какого-нибудь врага дела Божьего. Этого было достаточно, чтобы заставить ослепленного человека отправиться в одежде суфия, или под личиной купца, или под каким-либо другим видом, через горы и долы за сотни миль для того, чтобы нанести смертельный удар победоносному полководцу среди его войск, могущественному султану в его охраняемом стражами дворце, влиятельному сановнику среди толпы сидящих вокруг него писцов. Убийца почти всегда погибал под ударами солдат или телохранителей, окружавших его жертву, и заранее готовился к этому; но тем более неудержимо рвались федавии[78] – так назывались измаилитские убийцы – к выполнению самых безумных и опасных замыслов, не сомневаясь, что, жертвуя жизнью, они приобретут райские наслаждения, к которым они так страстно стремились.

При этом новом и страшном преобразовании измаилитизма на сцене мировых явлений возникла первостепенная политическая власть. Представителей этой секты называют обыкновенно ассасинами; и мы знаем, что имя это со времени Крестовых походов сделалось на Западе равнозначащим слову «убийца» (assassin). Первоначально под словом «хашаши» (во множественном числе хашашин) разумелся человек, который приготовляет упомянутое наркотическое средство, гашиш, или опьяняется им, или водится с людьми, которые употребляют гашиш; но Хасан и семеро его преемников из его же семьи, жившие в Аламуте, усердно позаботились о том, чтобы слово это получило свое мрачное значение, которое осталось за ним до сей поры, главным образом во французском языке. В течение двухсот лет вся Передняя Азия дрожала перед этой ужасной силой, рассыпавшей из неприступных и сокровенных мест смертельные удары, от которых нигде не было спасения и которые поражали лиц высокостоящих чаще, чем всех прочих.

В царствование султана Мухаммеда (498–511 = 1105–1118 г.) в Исфахане каждый вечер можно было видеть одного измаилита, который на углу какой-нибудь улицы искусно прикидывался слепым нищим и при наступлении сумерек жалобным голосом просил прохожих, чтобы какой-нибудь мусульманин проводил несчастного слепого старика домой, в то или другое предместье. Если кто-нибудь из жалости соглашался указать дорогу мнимому нищему, то, когда они достигали того места, куда направлялись, на сострадательного спутника нищего набрасывалось еще несколько спрятанных измаилитов, которые тащили его в отдаленное подземелье и там убивали. Таинственное исчезновение целого ряда жителей возбуждало в населении города все больше подозрений и наводило на него все больший ужас, пока наконец случайно не был открыт и уничтожен притон убийц. Политика ассасинов, в сущности, состояла в том, чтобы создавать себе в различных провинциях укрепления среди утесов, в самых неприступных горных местностях, где, защищенные от всяких преследований, они могли распространять свое влияние на соседние округи и откуда во всякое время могли рассылать своих федавиев. У нас есть список девяти подобных укреплений (в иные времена их бывало гораздо больше), рассеянных по Хорасану, Мидии, Фарсу и Хузистану; но настоящим центром секты оставались горные хребты, окружавшие Аламут, постоянную резиденцию главы секты; на вершинах этих гор повсюду были воздвигнуты замки и крепости, и, несмотря на все старания сельджукских султанов сокрушить могущество секты, Орлиное Гнездо оставалось неприступным, чему содействовали еще другие обстоятельства, – пока, наконец, волны монгольского нашествия не залили даже эти крутые вершины. Когда же в 654 (1256) г. полчища Хулагу наконец разрушили всеми проклинаемые стены Аламута и по всем провинциям избили приверженцев секты до «детей в колыбели», то этим далеко не был положен конец страшной силе ассасинов. Уже в 495 (1102) г., еще при жизни Хасана ибн Саббаха, правитель Халеба, Ридван, сын Тутуша и племянник Мелик-шаха, государь столь же бессовестный, сколько опрометчивый, выдумал призвать ассасинов в Сирию для того, чтобы упрочить за собой свое владение, теснимое магометанскими эмирами и крестоносцами; Ридван допустил даже, чтобы ассасины устроили в самом Халебе свое миссионерское общество.

Отсюда им удалось в 520 (1126) г. овладеть городом Панеасом (по-арабски Банияс) у южного подножия Хермона, правда они уже в 523 (1129) г. должны были снова отказаться от него, но в 527 (1132/33) г. они имели возможность купить крепость Кадм, лежащую в горной местности, к западу от Хамата, и отсюда в 535 (1140/41) г. напали на крепость Мазяд или Мазяф, находившуюся на неприступной скале и до тех пор принадлежавшую маленькому княжеству Шейзару, теперь же она сделалась центром такой же системы горных замков, какая существовала вокруг Аламута. Эту местность в то время, как и теперь, населяли нусайриты, секта тоже шиитского происхождения, по которой этот округ обыкновенно назывался Джебель-ан-Нусарийя (горы нусайритов). Хотя учение нусайритов близко к учению друзов и измаилитов, тем не менее нусайриты питали и к тем и другим живейшую ненависть; но, владея неприступными укреплениями, ассасины были неоспоримыми повелителями страны, и известно, что во время нескончаемых смут Крестовых походов они могли играть здесь роль не менее значительную, чем в Персии; даже когда монголы проникли и в Сирию, то по крайней мере отдельные измаилитские крепости устояли против этих ужасных завоевателей. Только в 671 (1273) г., после того как власть ассасинов была значительно ослаблена могущественным египетским султаном мамелюков Бейбарсом, они подчинились этому султану, который, так же как его преемники, не брезговал иногда пользоваться кинжалом федавия. Впоследствии ассасины здесь, как и на далеком Востоке, в Индии, обратились в безвредную секту, остатки которой встречаются и до сего дня в местности Химсе.

Нетрудно понять, что помешало ассасинам, несмотря на их долговременное существование и силу сопротивления, выйти из рамок зловредной секты и образовать из себя государство, как это удалось столь близко с ними связанным по своему происхождению карматам Бахрейна и Фатимидам. Между тем как те и другие сумели в надлежащий момент приобрести власть над известным национальным элементом, арабским или берберским, с самого начала делая орудием борьбы меч мятежника, а не кинжал убийцы, – ассасины не обладали никаким средством влиять на крупные массы народа, которых довольно легко привлечь к себе открытым насилием, но никак не коварным убийством. Я не думаю также ни в каком случае, что Хасан ибн Саббах когда-либо намеревался идти той же дорогой, как упомянутые измаилитские его собратья. Всякий раз, когда мы слышим о возмущениях, задуманных батинитами[79], как большей частью называют их историки, то дело идет или о завоевании нового укрепления, или об обыкновенном бунте с единственною целью вызвать смуты и несчастья. Таким образом, за действием ассасинов не скрывалось истинно национальной подоплеки, хотя отдельные приверженцы и видели в своей секте выражение недовольства персов шиитского направления турецким управлением: вследствие этого ассасины, как мне кажется, не пытались возбудить к открытому восстанию более обширные округа, как, например, так близко к ним лежащие Табаристан и Джурджан – старинные центры непокорности всякому правительству. Впрочем, хотя темная деятельность этой беспримерной в истории династии – частные судьбы которой не представляют для нас дальнейшего интереса – зависела единственно от сравнительно незначительного числа отдельных личностей, но она имела огромное влияние на развитие исламского мира. Где бы только, от Хорасана до Сирии, ни возвышалась, во время вскоре разразившихся войн между султанами и эмирами, выдающаяся личность, нарушавшая – по мнению главы секты, который внимательно следил за всеми событиями из своего Орлиного Гнезда, – равновесие борющихся друг с другом сил, для нее уже был отточен кинжал федавия, и не раз таким способом внезапно оканчивалось начинавшееся улучшение печальных государственных условий. Если глава ассасинов не стремился возбуждать в массе народа иного волнения, кроме волнения страха и ужаса, то, с другой стороны, он, естественно, желал быть вполне уверенным в том, что с ним везде находятся в согласии подходящие для его целей люди, которые могли доставлять ему ценные сведения и от которых он мог ожидать, что они повлияют в желательном для батинитов направлении на государей и придворных, заведут интриги при дворах султанов и эмиров, словом, сделают все нужное для достижения питаемых главою секты намерений.

Мы имеем доказательства, что высокопоставленные военачальники и сановники сельджукских династий не раз вступали в тайные сношения с повелителями Аламута. Слишком многие были готовы оказывать весьма веские услуги за то, чтобы удар кинжала был направлен на соперника или на личного врага, и скоро стало ясно, что прилив новой турецкой крови в тело стареющего арабско-персидского ислама не вызвал оздоровления испорченных соков; врожденная турецкая честность была вытеснена уже в третьем поколении господствующих семей персидскою склонностью к обману и хитрости, и если магометанские государи до появления на сцене великого Нуреддина могли почти сравняться в вероломстве с христианскими рыцарями-крестоносцами, то не могло быть и намека на то, чтобы нашелся человек, который смелым и честным ударом поразил бы батинитского дракона – того дракона, которого так удобно было в случае нужды употребить для истребления опасного противника. Не раз по повелению султана войска его направлялись против Аламута, и не раз жители Орлиного Гнезда были почти принуждены к сдаче голодом; но всякий раз случалось какое-нибудь таинственное происшествие – то внезапная смерть повелителя, то неосторожность нападающих, так что в последнюю минуту приходилось снять осаду. Нам так же легко представить себе ослабляющее влияние подобных обстоятельств на всю государственную жизнь, как вообразить ту иронию, какую вызывало в страшном знатоке людей Хасане, «старце гор»[80], и в его преемниках сознание, что, в сущности, весь этот ничтожный мир получает своих правителей с Аламутской скалы, недаром и по форме похожей на льва, готовящегося к прыжку.

Если Хасан ибн Саббах находил удовольствие в сатанинском романтизме созданного им себе положения, то само собой разумеется, что он не забывал об отмщении «крестьянскому сыну и турку». В 485 (1092) г., когда он, вероятно, был как раз занят обучением своих федавиев, случилось событие, которое в первый момент, вероятно, рассердило его, так как оно не дало ему возможности произвести желаемое впечатление, но которое в то же время должно было в значительной мере содействовать поддержанию и усилению его власти. Он только что с большим трудом, посредством ночного нападения, отделался от войска, посланного его прежним другом Низамом аль-Мульком для разрушения Орлиного Гнезда, и, может быть, раздумывал, как бы ему отплатить за оказанное ему внимание, как вдруг пришло неожиданное известие: турок и крестьянский сын разошлись после двадцатилетней совместной деятельности, ознаменованной самыми блестящими успехами. Мелик-шах, которому было в то время 38 лет, находясь в цвете сил и в полном развитии своей власти, вероятно, чувствовал себя подчас стесненным той самостоятельностью, которую приобрел Низам аль-Мульк во время своего тридцатилетнего управления государством и которую он удерживал за собой и в семьдесят семь лет, благодаря признанию его заслуг и опытности. Как бы то ни было, но возможно, что оба они могли бы продолжать работать вместе, памятуя о своей долговременной и испытанной верности друг другу и о том, как недолго осталось жить визирю, если бы не разъединил их самый опасный из всех опасных в нашем мире элементов, именно честолюбивая женщина. Это была Туркан-хатун, самаркандская султанша, которая, преследуя свои своекорыстные цели, погубила и себя, и власть своих родственников. У Мелик-шаха был от нее сын Махмуд, родившийся в 480 (1087) г. и в то время имевший несколько больше пяти лет от роду; кроме того, от других жен у Мелик-шаха были еще сыновья: Баркиярок (род. 471 = 1078/79 г.[81]), Мухаммед (род. 474 = 1082 г.) и Синджар (род. 479 = 1086 г.). Когда поднялся вопрос о престолонаследии, то все говорило в пользу Баркиярока, не только потому, что он был старший, но и потому, что мать его происходила из рода сельджуков, а это имело влияние на отношение к нему многих из высокопоставленных лиц государства.

Ввиду этого, когда Мелик-шах, еще будучи во цвете лет, начал, по весьма понятным причинам, обсуждать это важное дело, то Низам аль-Мульк высказался в пользу Баркиярока, и Мелик-шах, по-видимому, склонялся к тому, чтобы и в данном случае последовать совету своего визиря. Но на это никак не могла согласиться Туркан-хатун. Женщина умная и энергичная, она стремилась играть первенствующую роль в случае смерти своего супруга; поэтому все ее усилия были направлены к тому, чтобы наследником был провозглашен ее маленький сын, и так как в этом отношении она встретила отпор со стороны визиря, то она решила свергнуть его. Она сумела внушить султану, что министр недостаточно чтит авторитет государя, что сыновья и другие родственники визиря, которых он посадил на самые доходные места, позволяют себе всевозможные злоупотребления относительно служащих и подданных, словом, что Низам пускается на самые бессовестные проделки, прикрываясь именем своего повелителя. «Пословица гласит: кто слушает, тот верит», – умно замечает по этому поводу персидский историк. И действительно, Мелик-шах поддался влиянию нашептываний на старинного слугу своего дома; через некоторых придворных султан послал визирю весьма немилостивое распоряжение, давая ему при этом почувствовать его подчиненное положение по отношению к своему повелителю и приказывая ему положить предел злоупотреблениям, в которых его обвиняли. Престарелый визирь был возмущен до глубины души подобным неделикатным поведением государя, который был обязан Низаму своею властью и своими величайшими успехами; он громко выразил свое неудовольствие в присутствии вручивших ему султанскую грамоту и заключил свои слова так: «Его корона неразрывно связана с моим письменным прибором; если я закрою свой прибор, то и корона его погибнет!» Эти пророческие, но не в придворном духе сказанные слова[82] были переданы Мелик-шаху; можно себе представить, какое впечатление произвели они на без того уже разгневанного повелителя. Хотя было решено не действовать официально против визиря, заслуги и значение которого признавались всеми слишком открыто, но втайне делались приготовления с целью раз навсегда избавиться от неприятного старика[83]. Во время рамадана 485 г. весь двор собрался в Багдад, и 10-го числа упомянутого месяца (14 октября 1092 г.) во время стоянки в поле, близ Нихавенда, Низам аль-Мульк был заколот федавием, явившимся к нему под видом просителя. Туркан-хатун и секретарь ее Абуль Ганаим, главное орудие ее планов, могли торжествовать: доверенное лицо султанши было сделано визирем, получив почетный титул Тадж аль-Мульк («венец царства»), а на высшие государственные должности были назначены, вместо приверженцев убитого, креатуры султанши. Но как только это свершилось, Мелик-шах, вскоре после своего прибытия в Багдад, заболел, как говорят, горячкой и ночью 16 шавваля 485 г. (18–19 ноября 1092 г.) сошел в могилу вслед за своим великим министром.

Ключ к уяснению всех дальнейших событий заключается в понимании положения, в каком находились провинции и двор в ту минуту, когда государство сразу лишилось блестящего и сознававшего свое могущество повелителя и опытного, энергичного визиря: необходимо ясно изобразить это положение. Из Исфахана, столицы государства, непосредственная власть султана распространялась на Мидию, Хузистан и Ирак, эмиры которых – за исключением несколько более свободных бану мазьядов на Евфрате и багдадского халифа – в соседстве с резиденцией подчинялись без ограничений влиянию правительства. Кирман, а может быть, и Фарс находились под властью сына Кавурда Туран-шаха, который приходился Мелик-шаху двоюродным братом и который, хотя и будучи довольно независим, действовал заодно с центральною властью. Восток был разделен между известным количеством наместников, из которых интерес для нас представляет Ануштегин[84] из Хорезма, как родоначальник одной из последующих династий; рядом с ними в это время уже выступил на первый план мятежный повелитель ассасинов в Аламуте. Азербайджан, Месопотамия и Армения распадались на различные большие или меньшие округа, пользовавшиеся известной самостоятельностью; то же самое, еще в большей мере, было на западе. Там, после смерти Сулеймана, сына Кутульмиша, так как сыновья его были посланы ко двору Мелик-шаха, малоазиатские эмиры основали несколько отдельных государств; из них первое место занимали Никея, которой управлял Абуль Касим[85], и округи между Арменией и Халисом с главным городом Сивас (греческая Себаста), которые подчинялись Гумуштегину, называемому Ибн Данишмендом[86]. Связь обоих с Исфаханом была довольно слаба; зато власть султана прочно признавалась в Сирии: в Дамаске жил брат султана Тутуш, в Иерусалиме наместник Тутуша Ортек, а наряду с ними – Ак-Сонкор в Халебе, Ягы Басан – в Антиохии и другие в главных городах Месопотамии. Мелик-шах и Низам аль-Мульк поддерживали в эмирах чувство зависимости с тех пор, как султан сам установил порядок в этих местностях; даже брат повелителя, во время пребывания последнего в Багдаде, должен был не раз являться ко двору для подтверждения своей готовности повиноваться. Но на послушание этих высокостоящих лиц государства можно было рассчитывать – и не только в более отдаленных провинциях – лишь до тех пор, пока лиц этих сдерживало искреннее уважение к могуществу правительства.

Из многих свидетельств нам известно, что дела династии с самого начала были более чем сомнительны; если же к прежним восстаниям дядей и братьев присоединились серьезные споры о престолонаследии между честолюбивыми матерями несовершеннолетних детей, то все царство должно было обратиться в кучу кружащихся и теснящих друг друга атомов, между которыми не существовало связующего звена. Таким звеном не была даже религия; несчастный багдадский халиф в качестве главы духовного принужден был, например, три раза признавать султаном новое лицо между зуль-хиджжей 492 г. и раджабом 493 г. (ноябрем 1099 и маем 1100 г.), смотря по тому, теснили ли его больше солдаты Баркиярока или Мухаммеда. То, что считали правильным эмиры, казалось правильным подчиненным им начальникам и солдатам; смотря по настроению или руководясь собственною выгодой, каждый во всякий данный момент готов был перейти на сторону другой партии; и те же самые турки, которые только что покорили полмира и повсюду выказывали по отношению к христианам обычную безумную храбрость, просто-напросто убегали, когда им вздумается, с поля битвы. После того, что было говорено о тузах и туркменах, нам нечего описывать, как при таком положении дел у турок утрачивалась дисциплина, как они начали свирепствовать среди мирных жителей городов и сел, едва успевших вздохнуть свободно, как грабили их и производили среди них всевозможные ужасы, на какие только способны грубые солдаты; может быть, они и сделались немного менее грубыми в этом третьем поколении, но, судя по тому, что доходит до наших ушей, грубость их не уменьшилась значительно. Восставали друг против друга провинции и даже города, когда на другой день после одержания султаном победы десятки тысяч его солдат разбегались, а после решительного поражения тот же султан по капризу могущественного эмира снова мог взять перевес над своим противником. Против подобного расстройства существовало только одно средство: власть выдающейся личности, которая заставила бы уважать себя и собрала бы в прочное целое разрозненные песчинки. Такие личности существовали впоследствии, хотя после смерти Мелик-шаха уже никогда больше власть Сельджука не простиралась одновременно на всю страну между Оксусом и Сирией; но пока, в течение целых десятилетий, не могло быть и речи о великой личности. Четверо детей, начиная с пяти до четырнадцати лет, несколько матерей этих детей – из которых одна хотя и стоила мужчины, но все-таки не была мужчиной, – а вокруг них толпа офицеров и сановников, частью честолюбивых и воинственных, частью развратных и никуда не годных, – таково было наследие Тогриль-бека и Альп Арслана! К тому же за всем наблюдал страшный начальник ассасинов, которому, несмотря на его восемьдесят лет, суждено было еще три десятилетия[87] следить за событиями из своего Орлиного Гнезда и который с ужасной расчетливостью перерезал кинжалом федавия почти каждую нить надежды, как только благодетельная судьба начинала сучить ее. Человек этот и его преемники имели для судеб Востока гораздо более сильное и вредное значение, чем вторжение крестоносцев, которое также способствовало общей смуте и которое почти одновременно обрушилось на западные пограничные земли мусульман.

Огромное значение Крестовых походов для развития западных государств и народов как в политическом отношении, так и относительно прогресса цивилизации не должно вводить нас в заблуждение относительно значения этих походов для магометанского Востока. Что для нас было началом новой исторической эпохи, то для ислама имело значение лишь неприятного осложнения внутреннего процесса разложения пограничною войною – продолжительною, нередко опустошительною, но все-таки весьма мало влиявшею на всю государственную систему и вовсе почти не влиявшею на религиозную и культурную жизнь. С самого начала времен халифов происходили постоянные войны с христианами в Сирии и Месопотамии; в последнее время у христиан были отняты большие провинции – Малая Азия, часть Месопотамии и вечный предмет раздора – Антиохия; теперь же приходилось опять отдать им на долгое время как Антиохию, так и Эдессу и прибрежную полосу до Египта. Этим бы дело и кончилось, и, при обладании большей частью Малой Азии, это не было значительным уменьшением прежних владений, если бы франки, заступившие место византийцев, не стремились непременно обладать Иерусалимом, городом священным как для христиан, так и для мусульман и который нельзя было оставить в руках последних. Но если на Западе Крестовые походы представляли собой ряд предприятий, взволновавших почти все христианские страны до самых последних слоев населения, то на Востоке, за исключением западных провинций, Малой Азии, Месопотамии, Сирии и Египта, которых походы эти непосредственно касались, действительно волновался по поводу успехов христиан только разве персидский и арабский Ирак и особенно всегда фанатически настроенный Багдад. К тому же в этих непосредственно затронутых владениях эмиры, которые всегда старались уклониться от влияния центральной власти, не руководились, по крайней мере для ближайшего будущего, политикой, которая имела бы в виду общеисламские интересы. В то время как Абуль Касим, повелитель Никеи, вступил в сношения с византийцами, чтобы усилить независимость своего положения по отношению к Мелик-шаху, сирийские владетели начиная с 502 (1108) г. не стыдились добиваться союза франков для того, чтобы действовать друг против друга[88]. Разумеется, христианские рыцари поступали точно так же; но им в конце концов удавалось соединяться для отражения нападений мусульман, между тем как последние еще долго не могли соединить всех сил, хотя бы только маленьких сирийских и месопотамских государств, и таким образом, без дальнейших рассуждений, изгнать христиан из своей страны, еще в первые десятилетия после падения Иерусалима и до основания рыцарских орденов. Если же, несмотря на отсутствие единства между мусульманами, крестоносцы все-таки никогда не могли овладеть Дамаском или Халебом и захватили в свои руки лишь узкую береговую полосу Сирии и графство Эдессу, то тем менее могли серьезно пострадать земли, составлявшие ядро Сельджукского царства. Существовала, впрочем, известная связь между сирийскими эмирами, так как, благодаря войнам с крестоносцами, они все более и более отстранялись от споров за престол и от междоусобий, разыгрывавшихся на персидской почве; и наоборот, эти внутренние смуты мешали настоящему восстановлению господства сельджуков, непосредственным результатом которого должно было бы быть вытеснение христиан из Святой земли. Только в Малой Азии дела находились в обратном положении: здесь именно недружелюбные отношения между византийцами и франкскими рыцарями[89] дали сельджукам и данишмендам возможность утвердиться в пунктах, выступающих на запад более, чем было бы желательно, и этим навлекли на христиан гораздо большие бедствия, чем когда-либо стоило потерпеть ради обладания Иерусалимом: ибо из этих форпостов турки впоследствии завоевали Константинополь. Если вспомнить, как поражали современников дипломатическое искусство и политические успехи императора Алексея Комнина и как именно благодаря им, в конце концов, погибло Византийское государство, то снова утверждаешься в мнении, как мало, в сущности, судьбы мира обусловливаются умом и хитростью одного человека.

Вот в общих чертах историческое развитие, предстоявшее владениям мусульман в течение следующего столетия. В центре и на востоке государства держится главная линия сельджуков в лице потомков Мелик-шаха, но власть ее все уменьшается. Постоянные споры о престолонаследии и междоусобицы мешают власти надолго сплотиться в одно целое, и она распределяется между наместниками и эмирами. Последние частью также принадлежат к дому повелителя, но не пользуются, благодаря этому, большей властью: частью они происходят из других турецких родов. Тут на первом плане находятся атабеги, «опекуны», то есть правители, которые являются покровителями и заместителями несовершеннолетних государей: эти правители, более чем в одной из распадающихся провинций, вскоре начинают играть роль западных майордомов или багдадских эмиров аль-умара и, наконец, выступают в качестве самостоятельных властителей в Мосуле, Азербайджане, Фарсе и Луристане[90]. Благодаря захватам этих властителей, а также благодаря отделению багдадского халифата, который среди всеобщей смуты снова сложился в отдельное государство, территория, непосредственно подчиненная султану, становится все меньше; наконец, власть султана ограничивается одним персидским Ираком, да и то только номинально, после того как и восточные провинции сделались независимыми при преемниках турка Ануштегина, наследственных наместниках Хорезма. Эти новые государи, обыкновенно называемые хорезмшахами, устраняют наконец в 590 (1194) г. последнюю отрасль главной линии сельджуков и, хотя на самое короткое время, объединяют в большое персидско-турецкое государство большую часть прежнего царства сельджуков. Второю линиею сельджуков была линия Кирманская, происходившая от Кавурда, брата Альп Арслана, уже при Мелик-шахе пользовавшаяся некоторой независимостью от центрального правительства, а после смерти этого султана сделавшаяся вполне самостоятельною. При ней страна пережила эпоху спокойного процветания, которой не было подобной в тот период всеобщих смут, если не говорить о наместничестве Хорезма в узком смысле. До 565 (1170) г. государи этой линии, благодаря своей миролюбивой и вместе с тем деятельной политике, доставили государству внешнюю безопасность и внутренний порядок; впоследствии и здесь явились споры за обладание престолом; соседи напали на провинцию, в 594 (1198) г. хорезмийцы овладели Кирманом.

На крайнем западе, в Руме, как говорили восточные народы, то есть в тех частях Малой Азии, которые были покорены турками, держались сельджуки третьей линии, потомки Кутульмиша, на время оттесненные крестоносцами, византийцами и эмирами, но вскоре снова усилившиеся; они держатся не только временно, но, лишив власти данишмендов, а затем расширяя свои владения за счет византийцев, образуют значительное царство Икониум (Кония), как оно обыкновенно называется по своей будущей столице. Это государство играло главную роль в Малой Азии до времен монголов; распавшись же, оно образовало ряд мелких государств, и из него произошли османские турки, завоеватели Константинополя. Ранее всего ускользнули из рук Сельджукской династии Сирия и Месопотамия; часть эмиров этих провинций уже вскоре после смерти Мелик-шаха отказывались повиноваться своему наместнику Тутушу, затем все более и более стесняли его сыновей и, наконец, уже в 517 (1123) г. отняли последний остаток прежнего владения у его единственного внука, который, по крайней мере номинально, был повелителем Халеба. В этих провинциях разъединение было уже так значительно, как нигде до времен монголов; Сирия на время сплотилась только благодаря захвату ее мосульскими атабегами, а затем под властью энергичного Саладина, но потомки последнего снова восставали друг против друга, пока власть их не была уничтожена преемниками Чингисхана.

Из главных частей, на которые распалось государство после смерти Мелик-шаха, очерк наш совершенно исключает одну и отчасти также две другие. О линии Кирманской, кроме сделанной уже общей характеристики, говорить не стоит; а судьбы Сирии и Месопотамии, так же как развитие царства Икониума, так неразрывно связаны с историей Крестовых походов и Византийской империи, что история этих провинций рассматривалась в относящихся к этим вопросам выпусках Allgemeine Geschichte Онкена[91]. Поэтому для этих провинций мы ограничимся лишь общим обзором, имея в виду отдать должную справедливость чисто исламским явлениям, и прежде всего геройским личностям Нуреддина и Саладина; но сначала мы проследим упадок главной линии сельджуков.

Глава 3

Разложение Сельджукского царства

Когда 16 шавваля 485 г. (18–19 ноября 1092 г.) султан Мелик-шах испустил дух, то Туркан-хатун скрывала смерть своего супруга до тех пор, пока тайно, через посредство своего Тадж аль-Мулька, не добилась того, что эмиры – не без подкупа их богатыми дарами – принесли присягу ее пятилетнему сыну Махмуду, а халиф утвердил его. Потом она отправилась в Исфахан с трупом Мелик-шаха, который и был похоронен в столице; а эмир Кербога прибыл туда тотчас после смерти повелителя, чтобы схватить и заключить в темницу четырнадцатилетнего[92] Баркиярока, которого легко могли провозгласить султаном весьма многочисленные приверженцы прежнего визиря, Низам аль-Мулька. Кербога привел свое намерение в исполнение; но мать Баркиярока, естественно встревоженная судьбою своего сына, тем настоятельнее призвала на помощь партию Низама; царевич был силой освобожден из темницы и провозглашен султаном (485–498 = 1092–1104), и тогда междоусобная война сделалась неизбежной. Которой из обеих партий суждено было одержать в ней победу, в сущности безразлично. При всей своей энергии Туркан как женщина была зависима от своих эмиров, так же как зависел от своих эмиров и Баркиярок или, вернее, его визирь Ис аль-Мульк, сын Низама; дела должны были принять весьма плохой оборот.

Вначале Баркияроку повезло: при приближении Туркан войско его отправилось ей навстречу и дошло до Буруджирда, и так как некоторые эмиры султанши перешли на его сторону, то победа осталась на стороне Баркиярока (в конце 485 г. = январь 1093 г.); только с трудом достигли побежденные Исфахана, где подверглись долговременной осаде. Но окружающие молодого государя не сумели воспользоваться своим успехом достойным образом: визирь, ничтожный сын своего великого отца, и высшие сановники проводили время главным образом в пьянстве, самого же Баркиярока забавляли детскими играми; неудивительно поэтому, что при таком упражнении в своих обязанностях государя он остался на всю жизнь лишь игрушкой обстоятельств. Главным делом его двора было умерщвление Тадж аль-Мулька, взятого в плен при Буруджирде; впрочем, он заслужил этого, если его справедливо обвиняют в убийстве Низама. Во всем остальном дело окончилось мирным договором, по которому Туркан должна была сохранить за собой и своим сыном Махмудом Исфахан и Фарс, а Баркиярок – сделаться султаном и царствовать над остальными провинциями. Но когда последний овладел городами Мидии, нападение стало грозить ему с другой стороны: дяде его Тутушу, жившему в Дамаске, вздумалось заявить свои притязания на султанство, и он в союзе с Ягы Басаном Антиохийским, Ак-Сонкором Халебским и другими эмирами овладел Мосулом (486 = 1093 г.).

Когда оба войска начали сходиться, Ак-Сонкор, считавший выгодным быть стрелкой на весах, вместе с другим эмиром перешел ва сторону Баркиярока; а Тутушу пришлось на время снова удалиться в Дамаск. Пока он набирал войска для нового похода, Туркан, вовсе не имевшая в виду честно выполнять договор, предложила свою руку наместнику Азербайджана, дяде Баркиярока по матери, Измаилу ибн Якути, с тем условием, что он выступит в поход против ее пасынка. Измаил сделал это, был разбит и должен был вернуться к своей покровительнице в Исфахан, где был убит несколькими эмирами, ни за что не желавшими допускать этого брака (486 = 1093 г.). Освободившись от своих ближайших забот, Ис аль-Мульк повез своего молодого государя в Багдад, где послушный халиф теперь ввиду перемены обстоятельств даровал свое благословение старшему сыну Мелик-шаха (в начале 487 = 1094 г.); это развеселило всех – развеселило настолько, что все стали чувствовать себя в полной безопасности, так что эмиры не находили более нужным оставаться со своими войсками при султане, а султан не находил времени для того, чтобы прочитывать письма, приходившие из провинций. Конечно, этого нельзя было и требовать от незрелого юноши, но это мог бы взять на себя кто-нибудь из окружающих; тогда он нашел бы печальное известие из Халеба, где Ак-Сонкор подвергся нападению Тутуша, с значительным войском вышедшего из Дамаска, и был разбит, несмотря на содействие отпавшего в это время от Туркан Кербоги, и вместе с последним взят был в плен. Тутуш приказал умертвить Ак-Сонкора, но пощадил Кербогу. Покорив Халеф, Тутуш описал большой круг, быстро прошел через Месопотамию, Армению и Азербайджан по направлению к Хамадану, мимо Баркиярока, который, не подозревая ничего дурного, сидел в Мосуле, а затем в Низибине.

Туркан в это время подала своему деверю Тутушу надежду на то, что вступит с ним в брак; трудно решить, что больше прельщало повелителя Дамаска – обладание ли молодою и, вероятно, красивою вдовою или принадлежащим ей Исфаханом; во всяком случае, он рассчитывал получить то и другое, но честолюбивая женщина вдруг заболела и умерла еще до приезда своего будущего супруга. Некоторые думают, что ее отравили: это стало случаться все чаще среди завидных семейных отношений, существовавших между дядей и племянником. Когда последний или, вернее, его эмиры – визирь Ис аль-Мульк умер в Мосуле – поняли опасность, в которую повергала их смелая кампания Тутуша, то Баркиярок сломя голову поспешил, с бывшей при нем тысячей воинов, назад через Тигр, чтобы раньше своего противника достигнуть укрепленного Хамадана или Исфахана. Между тем Тутуш, успев привлечь на свою сторону азербайджанских эмиров, увеличил свое войско до 50 тысяч; один из его отрядов случайно встретился с ничтожной кучкой Баркиярока, разбил ее и чуть было не захватил в плен молодого государя, который едва спасся вместе с тремя эмирами.

Так как неприятель уже стоял под Хамаданом, эмиры в своей беспомощности не сумели посоветовать Баркияроку ничего лучшего, чем броситься в Исфахан, где со времени смерти Туркан эмиры столицы все еще держали шестилетнего сына ее Махмуда в качестве претендента на власть. И для этой партии было вопросом жизни и смерти, чтобы Тутуш был изгнан из страны, и, по крайней мере на время, совпали интересы братьев и их приверженцев. Тем не менее было рискованно отдать Баркиярока в руки лиц, до тех пор бывших его врагами, и это чуть было не окончилось весьма плохо. Хотя и не без некоторых колебаний, Баркиярок был впущен в город, и официально отпраздновано великое примирение – оба брата должны были публично обняться. Но в то же время приверженцы Махмуда имели тайное намерение отвести глаза Баркияроку, чтобы уничтожить его притязания на власть. Однако и на этот раз счастье улыбнулось Баркияроку: Махмуд как раз вовремя захворал оспой и умер в 487 (1094) г. прежде, чем план этот успел созреть. Тогда эмирам больше ничего не оставалось, как без задних мыслей перейти на сторону единственного находившегося под рукой царевича. Правда, опасная болезнь не пощадила и Баркиярока, и уже разнеслась весть, что Тутуш приближается к столице, покинув осажденный им Хамадан, но тут дела повернулись еще резче.

Хамаданский эмир только притворно сдался Тутушу на капитуляцию, и, как только Тутуш выступил из города, эмир бежал в Исфахан к Баркияроку. Между тем Тутуш решил, что следует попытаться вступить в переговоры, удалился в Рей и написал эмирам своего племянника, стараясь различными обещаниями привлечь их на свою сторону. Пока исход болезни Баркиярока был сомнителен, эмиры тянули это дело. Но Баркиярок выздоровел, и так как ничтожная его личность была, разумеется, гораздо приятнее для влиятельных сановников, чем энергичный образ действий Тутуша, то они открыто порвали отношения с последним и с находившимися в их распоряжении войсками двинулись к Хамадану. Силы их, вначале незначительные, быстро увеличивались во время пути, вероятно потому, что эмиры в персидских городах осознали, что с Тутушем ужиться будет трудно. Тутуш унаследовал от своих предков способность действовать быстро и напролом, но не наследовал умения повелевать; он знал только одно средство обуздывать подданных, а именно жестокость. Он казнил, так же как и Ак-Сонкора, целый ряд эмиров, казавшихся ему слишком самоуверенными или могущественными; но он не умел в то же время привязать к себе надлежащими средствами других. Поэтому войска, собравшиеся вокруг него во время его смелого перехода из Халеба в Хамадан, большей частью разбежались, и когда 17 сафара 488 г. (26 февраля 1095 г.) оба войска встретились близ Рея, под началом Тутуша было лишь 15 тысяч человек, тогда как Баркиярок был окружен 30-тысячным войском. Тем не менее Тутуш, которого не могли испугать никакие цифры, приказал начать бой; но тогда и воины, до тех пор сохранявшие ему верность, перешли большей частью на сторону неприятеля, и с немногими преданными ему людьми сын Альп Арслана погиб в отчаянной битве, как говорят, от руки эмира, всех сыновей которого он некогда приказал умертвить на глазах отца[93].

«Когда Аллах чего-нибудь желает, – замечает летописец в этом месте, – то он находит и средство это выполнить». Вот Баркиярок спасается бегством от дяди своего Тутуша, является в Исфахан с небольшою свитой, причем никто его не преследует; если бы за ним погналось хоть двадцать всадников, то они поймали бы его, так как ему пришлось прождать несколько дней перед воротами Исфахана. Потом, когда он вступил в город, эмиры хотели отвести ему глаза; но случилось так, что брат его на второй день после его прибытия захворал оспой и затем умер. Таким образом, Баркиярок вместо Махмуда сделался царем; потом он сам схватил оспу и еще воспаление мозга, но, хотя с того дня, как он был разбит войсками своего дяди, до его выздоровления и выступления из Исфахана прошло четыре месяца, дядя его не двигался с места и ничего не предпринимал. Между тем, если бы он напал на Баркиярока во время его болезни или болезни его брата, то захватил бы власть в свои руки. «Бог, – говорит поэт, – таинственно возвысил тебя, и речи врагов оказались только болтовнею!» Все это весьма верно и прекрасно, но Бог, даже совершая чудеса, не изменяет природы вещей и не дает свободного хода человеческой глупости. Только действительно великий человек умеет обращать такие стечения обстоятельств во благо себе и другим, и, хотя у Баркиярока не было недостатка в добрых намерениях и личном мужестве, он не сделался истинно великим человеком, даже приблизившись к двадцатилетнему возрасту.

Правда, он оценил значение последних событий для восстановления порядка, когда был ранен кинжалом одного ассасина; при этом ему опять посчастливилось остаться в живых. Повезло ему еще и в том отношении, что последний из братьев его отца, Арслан-Аргун, во время восстания, вначале для него благоприятного, был убит в Хорасане рабом в 490 (1097) г., с которым плохо обращался; но бедный юноша решительно не умел справиться со своими окружающими, а так как между ними происходили постоянные ссоры, то нетрудно было предвидеть, чем все это кончится.

Как раньше и позже при всех слабых восточных государях, постоянные несогласия между гражданским и военным сословием возбуждались денежным вопросом. «Визирь, – так гласит летопись, – дурно обращался с войсками и уменьшил им жалованье; он не постыдился даже коснуться доходов эмиров». В глазах эмиров последнее было непростительным преступлением, поэтому, когда в 492 (1099) г. младший брат Баркиярока Мухаммед восстал в своем наместничестве Азербайджане, то эмиры не только покинули своего повелителя, но даже убили визиря, разрешили солдатам ограбить палатки султана, его матери и других приближенных и потом как ни в чем не бывало перешли на сторону Мухаммеда. Пока Мухаммед осаждал Рей и там приказал задушить мать своего брата, разлученную с сыном, Баркиярок должен был бежать в Хузистан, где очутился в самом плачевном положении, между тем как багдадский халиф, получив известие о легкой победе Мухаммеда, разумеется, тотчас же приказал молиться за последнего.

Печальная история Баркиярока дает нам живое представление о полном разъединении сельджукского царства начиная с того момента, когда оно перестает чувствовать над собой руку сильного властителя.

Баркиярок назначил своим наследником своего четырехлетнего сына Мелик-шаха II, и едва атабег его, Аяз, успел выхлопотать для него в Багдаде благословение халифа, как туда же явился Мухаммед с целью оспаривать это благословение. Войска оказались ненадежными, и Аязу пришлось уступить; в благодарность за это Мухаммед велел коварно умертвить его. Нам неизвестно, что сталось с маленьким Мелик-шахом; как бы то ни было, Мухаммед был тотчас же единодушно признан султаном, так как ни один член верховной семьи не был в состоянии оспаривать его притязаний.

Так как Синджар, обладавший Хорасаном, нисколько не стеснял его и со своей стороны сохранил прежнее отношение, то царствование нового султана (498–511 = 1105–1118) было для Персии и для Востока сравнительно спокойным и благодетельным – блестящее подтверждение того положения, что очень дурные люди иногда могут быть весьма дельными государями. Эмиры весьма страшились его известного коварства и в пределах его власти не смели шевельнуться; поэтому Мухаммед мог помышлять о распространении своего влияния на такие владения, где при слабом Баркияроке оно почти исчезло, – на Мосул и Ирак. После смерти Мелик-шаха за обладание Мосулом спорили преемники Укейлидов, потом городом овладел (489 = 1096 г.) Кербога, который после смерти Тутуша снова сделался свободным и сильным; он управлял Мосулом до своей смерти в 495 (1102) г. Затем этот важный пункт снова сделался яблоком раздора между различными эмирами, пока в 500 (1106) г. султан Мухаммед не отправил туда наместника по имени Джавали, который нанес поражение при реке Хабуре (20 зуль-кады 500 г. = 13 июля 1107 г.) храброму сельджуку из Рума Килидж Арслану, вторгшемуся из своего Икониума, и вскоре затем занял Мосул. Когда Килидж Арслан увидел, что сражение проиграно, несмотря на все его геройские подвиги во время боя, то, не желая достаться живым в руки жестокого Мухаммеда, бросился вместе со своим конем в реку; с тяжелым вооружением он пошел ко дну, а после него никто уже не посмел оспаривать провинцию у султана. Когда же в 502 (1108) г. эмир Маудуд ибн Алтунтегин по приказанию султана явился заменить Джавали, то последний не мог удержаться в Мосуле и отправился в Харран, откуда он впоследствии принял участие в борьбе с крестоносцами.

Овладев вновь Мосулом, столь близким к Эдессе, находившейся в руках христиан, султан Мухаммед приблизился к их владениям. Маудуд упорно боролся с франками, и если бы сирийские и месопотамские эмиры хоть на время могли бы отрешиться от своих своекорыстных стремлений и вечных ссор, то этому энергичному человеку теперь же удалось бы сломить могущество христианских владетелей. Несмотря на все препятствия, он достиг того, что воля его была законом в Дамаске, который он избрал средоточием своих военных действий. Отсюда, благодаря целому ряду успехов, он сумел сделать свое имя страшным для рыцарей-крестоносцев, но усиление такого дельного человека не понравилось ассасинам, и в 507 (1113) г. он погиб от их кинжала. Преемник его в наместничестве в Мосуле не был в состоянии подавить вновь поднявшиеся восстания эмиров в Месопотамии, ему пришлось постоянно бороться с ними, и даже удаление наместника Хамадана в Сирию в 508 (1115) г. не имело результата. Таким образом, о восстановлении влияния правительства в западных провинциях нечего было и думать, хотя Мосул, при сменявшихся в нем наместниках, все еще подчинялся повелениям султана.

И в другом месте султан пытался утвердить свой авторитет. В борьбе между ним и Баркияроком нередко принимали участие жившие в Западном Ираке арабы бену-мазьяды, которые удачнее других арабских царьков сумели уцелеть между могучими лапами Альп Арслана и Мелик-шаха. Их бедуинское государство занимало землю по обе стороны Евфрата, по соседству с развалинами Вавилона; существующая до сих пор близ древнего Вавилона Хилла была главным пунктом этой своеобразной общины, заставившей в последний раз чисто арабский княжеский род вмешаться в судьбы исламского мира. Глава этого маленького царства, Садака, несмотря на более утонченные нравы того времени, был еще настоящим бедуином, храбрым, отважным и хитрым. Вначале он помогал Баркияроку, но в надлежащий момент перешел на сторону Мухаммеда (494 = 1101 г.) и сумел в последующие времена под видом неусыпной преданности Мухаммеду распространить свою власть почти на весь Ирак. Но тогда он стал казаться Мухаммеду слишком могущественным, а его манера держать себя слишком самостоятельной для вассала; наконец после долгих переговоров дело дошло до открытого разрыва Садаки с Мухаммедом, и честолюбивый араб, встретившись близ Багдада с выступившим против него из Персии войском под начальством самого султана, потерпел поражение и был убит в 501 (1108) г.

Мухаммед был если не благородной, то сильной личностью: он не отступил даже перед самым опасным предприятием, на какое только мог решиться государь того времени – перед возобновлением борьбы с могуществом «старца горы» Хасана, главы ассасинов. Мы знаем, что шайки убийц действовали даже в столице; о распространении зла можно судить по тому, что ассасины завладели даже крепостью Шах-Диз («Царской крепостью»), которую построил на горе близ столицы сам Мелик-шах, чтобы держать в своих руках Исфахан; из этой-то крепости смертельные враги его преемников повсюду разносили страх и опасение за свою жизнь. В 500 (1106/07) г. по приказанию султана войска его сделали серьезное нападение на обладателей замка. Хотя ассасины пускали в ход всевозможные хитрости, чтобы утомить и обмануть осаждающих, к концу 500 (1107) г. удалось уничтожить это горное гнездо и еще несколько других, в которых по соседству, до самого Хузистана, скрывались батиниты.

За это султану было отплачено умерщвлением целого ряда его эмиров, и между прочими Маудуда, но это нисколько не устрашило Мухаммеда: «он сознал, – говорит арабский историк, – что благополучие государства и подданных требует полного истребления ассасинов, опустошения их владений и покорения их крепостей и замков». С 505 (1111/12) г. в Персии удалось настолько оттеснить ассасинов, что одно из главных лиц, на которых была возложена эта истребительная война, Ширгир, атабег сына Мухаммеда, Тогриля, в городе Саве, в Мидии, успел окружить непроницаемой стеною войск само неприступное Орлиное Гнездо Аламут и чуть было не принудил его голодом к сдаче. К концу 511 г. (началу 1118 г.) нужда в горном замке возросла до крайней степени. Давно уже каждому человеку выдавали в день по кусочку хлеба и по три ореха; капитуляция при условии свободного отступления, предложить которую принужден был непреклонный, древний годами Хасан, была отвергнута, и можно было ожидать, что через несколько дней осажденные сдадутся на произвол осаждающих или неизбежно погибнут голодной смертью. Но тут получено было известие, что 24 зуль-хиджжи 511 г. (18 апреля 1118 г.) султан Мухаммед после продолжительной болезни скончался в своем дворце в Исфахане. Мухаммеду было лишь 37 лет, старшему сыну его четырнадцать, двум другим около 9 лет, и, следовательно, предстояли неспокойные времена. Поэтому никакие увещевания Ширгира не могли принудить войско к выжиданию, солдаты разбежались, и Аламут был спасен. Повелители его могли снова беспрепятственно восседать на своих утесах и держать в руках ужасный бич, разрывавший несчастную Персию.

Неудивительно, что скоро начали высказывать подозрение – мы не можем судить, насколько оно было верно, – что Мухаммед был отравлен по проискам ассасинов. Как бы то ни было, власти сельджуков наступил конец; не только опять почувствовалось зло измаилитской секты, но вырвались на свободу и другие элементы беспорядка и восстаний.

То, чего достиг султан Мухаммед, хотя и не без коварной жестокости, было обречено на неминуемую погибель, так же как 26 годами раньше суждено было погибнуть полновластию умиравшего Мелик-шаха. Скончавшись во цвете лет, Мухаммед оставил трех несовершеннолетних детей, и еще долее, чем после Мелик-шаха, суждено было продолжаться раздорам и войнам, которые поддерживались эмирами от имени тех или других членов сельджукской династии. И когда через тридцать пять тревожных лет, в 547 (1152) г. умер последний из трех сыновей Мухаммеда, то авторитет династии погиб навсегда, и последующие представители ее едва ли могли бы играть опять первенствующую роль, если бы унаследовали даже кулак Альп Арслана или лукавство Мухаммеда. Если же, несмотря на это, между Оксусом и Евфратом не везде возникла та же смута и распущенность, какие были при Баркияроке, то причина этого находится вне сельджукской династии.

В числе людей, снова начавших играть свою двусмысленную роль «опекунов» или атабегов султанских детей, находилось несколько выдающихся личностей, которым удалось сделать наследственным в своих семьях положение мажордома; таким образом на развалинах погибающей династии возникают новые роды, которые обеспечивают сносное существование по крайней мере некоторым провинциям, пока и эти отдельные маленькие государства не покоряются власти более сильной. Процесс разложения государства, принимающий такую форму, мог, по-видимому, остановить в момент смерти Мухаммеда один человек, именно Синджар, единственный оставшийся в живых сын Мелик-шаха, с 490 (1097) г. управлявший Хорасаном с принадлежавшими к нему провинциями.

Повзрослев, Синджар освободился от руководства своего атабега и сделался предусмотрительным и энергичным правителем; можно было ожидать, что он попытается твердою рукою установить единство государства. Он не раз вмешивался в дела западных провинций. Еще в 513 (1119) г., когда старший из сыновей Мухаммеда Махмуд, по-видимому, успел на мгновение достигнуть осуществления своего притязания, или, вернее, притязания своего атабега, на султанство и верховную власть над всеми странами, подвластными сельджукам, в Мидию явился с большим войском Синджар, разбил Махмуда при Саве и согласился заключить с ним мир лишь на том условии, чтобы имя его на молитвах поминалось всегда раньше имени племянника; насколько нам известно, это постановление исполнялось как в Багдаде, так и в Исфахане.

Судя по этому, Синджар должен был считаться пожизненно настоящим султаном, и царствование его должно было бы считаться в 513–552 (1119–1157) г. счастливым. Но то признание его авторитета, на какое он претендовал и которое он еще раз отвоевал военною силой у Махмуда, а затем у его брата Масуда (522 = 1128 г. и 526 = 1132 г.), по мнению Синджара, ни в каком случае не обязывало его заботиться о спокойствии и порядке в подвластных ему странах. В царствование брата своего Мухаммеда, как мы это яснее увидим впоследствии, он не только прочно утвердил свою власть в Хорасане и прилегающих местностях, но заставил газневидских соседей с новою силой признать авторитет сельджукского дома. Это должно было способствовать тому, что на деле восточные провинции еще более отделились от интересов государства, во многих отношениях связанных с западом, и это вызвало распадение государства на две половины, из которых восточная через свою столицу Нишапур вела более оживленные сношения с Хорезмом, Самаркандом и Газною, чем с Исфаханом или даже Багдадом, между тем как западная половина пошла по намеченному пути распадения на более мелкие государства, интересы которых были связаны частью с Персией, частью с Сирией.

Если возможно найти некоторый интерес в этом периоде (511–590 = 1118–1194 гг.), то этим он обязан не позднейшим сельджукам, а почти исключительно целому ряду лиц, которые, будучи обычно невысокого происхождения, далеко превосходят своими личными качествами членов династии. Из них прежде всего назовем, кроме последнего из иракских сельджуков, Тогриля III, обоих турок Ильдегиза и Зевги и также сына Садаки Дубейса – последнего араба, как можно было бы назвать его. Он проявил те же качества, какие возвели его отца на вершину счастья перед его внезапным концом. Восстановление власти, начало которой положил в Ираке его отец, и в то же время уничтожение ненавистного могущества сельджуков, которое само разрушило свое дело в момент успеха, – вот к чему в течение семнадцати лет неустанно стремился Дубейс, и только насильственная смерть остановила его в преследовании этой цели. Если ему не удалось образовать нового арабского государства, то удавалось поддерживать раздоры между сыновьями и родственниками султана Мухаммеда, лишившего его отца власти и жизни, и постоянно возбуждать совершенно бесцельный спор о правах общего владетеля арабского и персидского Ирака. Настоящим образом не пользовался этой властью ни один из трех братьев, претендовавших на нее, ибо, хотя каждый из них – Махмуд от 511 до 525 г. (1118–1131 гг.), Тогриль II от 525 до 529 г. (1131–1134 гг.) и Масуд от 529 до 547 г. (1134–1152 гг.) – номинально управлял обоими Ираками под верховной властью своего дяди Синджара, но никто из них не был в состоянии долгое время сопротивляться мятежникам, то и дело оспаривавшим авторитет султана.

После устранения Бундов первые сельджуки если не оставили «владетелям правоверных» никаких владений, то дали им известные средства к жизни. За это халифы даровали свою духовную инвеституру мирской власти султанов, но это, как мы уже выяснили, не давало халифам самостоятельного значения, но из внимания к халифу необходима была известная пышность для поддержания приличной обстановки духовного сана. Поэтому халиф, который в теории был высшим повелителем всех исламских земель, пользовался в Багдаде всеми почестями царствующего монарха; о том, чтобы он не делал ничего неприятного мирской власти, заботился посол султана, который зорко следил за тем, чтобы уполномоченный халифа, все еще носивший титул визиря, не переступал положенных границ при управлении имениями и канцелярией и не захватывал бы области государственного управления. Дело не могло обойтись без довольно частых столкновений между визирем и султанским министром-резидентом, и отношения между султаном и халифом не всегда были такими дружелюбными, как эго считалось официально. Так как в лице своих различных придворных сановников и членов канцелярии, офицеров-телохранителей, управляющих его частными владениями и т. д., халиф имел персонал, необходимый для самостоятельного царствования, то достаточно было ослабления прямого влияния сельджуков на город и область Багдад, чтобы сделать возможным для наместника пророка восстановление нового мирского господства.

Это ослабление, подготовленное уже смутами при Баркияроке, произошло тогда, когда вступили в борьбу атабеги сыновей султана Мухаммеда. На сей раз оно имело важные последствия, благодаря большой энергии, выказанной Аббасидом Мустаршидом, который с 512 (1118) г. занимал халифский престол, еще более благодаря неутомимому нарушителю спокойствия Дубейсу, а более всего благодаря выдающемуся человеку, выступающему в это время на первый план, а именно атабегу Зенги, опекуну живущего в Мосуле Масуда. Зенги, сын известного нам воина Ак-Сонкора, родился около 480 (1087) г.; после падения и смерти своего отца (487 = 1094 г.), по-видимому лишенный всех надежд, он рано выдвинулся замечательным умением владеть оружием уже под началом Джавали, прежнего наместника Мосула, потом продолжал отличаться при Маудуде и его преемниках, пока в 516 (1122) г. не получил самостоятельного начальства в Басите в Южном Ираке.

Между тем со времени смерти Мухаммеда (511 = 1118 г.) Дубейс, раздражая друг против друга его сыновей, усердно старался также восстановить бедуинское царство с столицей Хиллой и достиг по крайней мере того, что большие толпы арабов бродили и грабили по всему Ираку, угрожая самому Мустаршиду. Последний со времени своего вступления на престол халифа усердно старался добиться большей свободы действий путем дипломатических переговоров со спорящими султанами Махмудом в Исфахане и Масудом в Мосуле. И когда в 516 (1123) г., благодаря успехам Дубейса и движению его с новой толпою в направлении к Багдаду, правительство оказалось вынужденным прикрыть город войском, то халиф воспользовался давно ожидаемым случаем лично принять участие в войне вместе со своими приближенными, несколькими телохранителями и другими людьми, преимущественно набранными из числа жителей Багдада.

Правительственные войска, часть которых находилась под начальством Зенги, были довольно слабы и ничего не имели против подобного подкрепления; благодаря ловкому движению Зенги, соединенное войско одержало победу, Дубейс должен был бежать, и это не только обеспечило багдадскому халифу необходимую безопасность, но поставило его в новое, более самостоятельное положение. И когда два года спустя другой брат Махмуда, Тогриль, напал вместе с Дубейсом на Багдад (518 = 1124/25 г.), халиф принимал деятельное участие в отражении этого нападения.

По мере того как усиливалось значение халифа и влияние его на население Багдада, занятого теперь собственными войсками халифа, влияние сельджукского резидента должно было все уменьшаться; в 520 (1126) г. Мустаршид даже решился пригрозить ему, и, когда сам Махмуд выступил с войском, дело дошло до открытой борьбы не только в городе, но войска халифа вторглись даже в Южный Ирак с целью утвердить в важном пункте – Басите – власть Аббасида. Впрочем, они были с кровопролитием изгнаны Зенги, снова занявшим свой пост, и даже в Багдаде халиф не мог долго сопротивляться. В 521 (1127) г. он принужден был заключить мир и принять к себе в качестве резидента Зенги, от которого султан мог ожидать энергичного охранения своих прав и противодействия выказанному Мустаршидом стремлению к независимости.

Но Зенги не находил выгоды для себя в таком неприятном положении; посредством ловкой интриги он достиг еще в том же году положения атабега Масуда в Мосуле, с почетным титулом Имад ад-дин, а вместе с властью над этим важным и укрепленным городом приобрел надолго давно желанную самостоятельность – хотя и прикрываясь именем какого-нибудь ничтожного князька – с намерением употребить эту самостоятельность в свою пользу. Этого он сумел достигнуть настолько, что двадцать лет спустя он умер повелителем значительного царства и, что еще важнее, первым лицом магометанского Востока после великого султана Синджара; но успехов, которые вознесли его на такую высоту, он достиг не на почве Ирака.

В борьбе между сельджукскими соперниками из-за достоинства султана Зенги не раз переходил от одной стороны к другой. Благодаря союзу со своим прежним противником Дубейсом он заручился деятельным помощником для своих предприятий в Ираке и не без затруднений добился ослабления власти султана настолько, что мог быть вполне спокоен в своем Мосуле и, обладая этим безопасным пунктом, энергичнее действовать на западе. Там мы впоследствии опять встретимся с ним; в арабском Ираке его снова заменил сам халиф, который воспользовался для окончательного восстановления своей светской власти спором за престол, возникшим после смерти султана Махмуда (525 = 1131 г.) между братом его Масудом, сыном покойного Дауда, и другим дядей последнего; после нескольких столкновений, в которых Зенги также потерпел поражение, дело окончилось мирным договором, по которому побежденный и угрожаемый приближением Синджара Масуд уступил Мустаршиду самостоятельную власть в Багдаде и его окрестностях (526 = 1132 г.).

Но тут Мустаршида покинуло счастье, до тех пор непрерывно ему улыбавшееся. Усилившись во время войн Тогриля, поставленного Синджаром правителем Ирака, с братом своим Масудом, Мустаршид после смерти Тогриля – когда Масуд снова вступил в борьбу за власть султана с Даудом – решил выступить с вооруженною силой против Масуда; но при Хамадане Мустаршид был взят в плен и вскоре после этого был убит ассасинами в лагере Масуда (529 = 1135 г.). Вскоре за тем жертвой подозрительности того же государя стал Дубейс: покорность старинного врага сельджуков была подозрительна султану, и он произнес Дубейсу смертный приговор, как говорят, после того, как тот был изобличен в вероломных кознях. Как Дубейсу и Мустаршиду, так и сыну и преемнику последнего Рашиду пришлось поплатиться за попытку воспользоваться для усиления своей власти непрестанными войнами между государями и атабегами: в 530 (1136) г. Масуд сам явился в Багдад, заставил халифа обратиться в бегство – во время этого бегства халиф погиб от кинжала ассасина – и принудил всех принести присягу одному из братьев Мустаршида, Муктафи. Между тем и этот последний продолжал политику своих предшественников, и притом с большим успехом; один округ Ирака за другим подпадал под его власть, в 547 (1152) г. были уже осаждены Басит и Хилла, и хотя южные бедуины сохраняли известную независимость и их вторжения не раз повергали в нужду даже большие города, но все-таки верховная власть в общем с этого времени находилась в руках халифов.

Как бы ни старался султан Масуд (529–547 = 1134–1152) укрепить свою власть среди могущественных эмиров, но в годы его несовершеннолетия произошло слишком много такого, что навсегда поколебало власть сельджуков. Войска были исключительно в руках крупных вассалов, все попытки визирей наряду с этими последними доставить влияние правительству оканчивались неудачей, и каждый из атабегов, во власть которого поочередно попадал верховный повелитель, пользовался лишь внешне выказываемым ему доверием для усиления своей собственной власти.

Царевичи, считавшиеся наместниками в Ширазе, Гейдже и других главных провинциальных городах, были игрушками в руках своих «опекунов», и в конце концов Масуд имел так мало возможности сколько-нибудь руководствоваться своими соображениями при выборе этих волков, поставленных охранять овец, что к концу его царствования эти палатные мэры успели сделать свою должность наследственной. Таким образом, с 543 (1148) г. Фарс находился под властью государей из дома Салгаридов, потомков пришедшего в Персию вместе с сельджуками туркмена Салгара[94], из которых эмир Бузабей, будучи наместником Хузистана, с 532 (1138) г. делал постоянные попытки завоевать Фарс и в то же время обеспечить себе самостоятельность. Он погиб в 542 (1147/48) г., в борьбе с эмирами султана, но уже в 543 (1148/49) г. Сонкор, сын Маудуда, одного из братьев Бузабея, снова завладел Фарсом, который оставался сперва в его руках, затем в руках его брата Зенги[95] и потомков последнего до тех пор, пока в 662 (1264) г. монголы не положили конец этой династии. Достоинства Салгаридов, правда, восхваляются часто слишком высокопарными персидскими историками, и продолжительность господства этой династии заставляет нас верить им; во всяком случае, на одного из последних Салгаридов падает луч того блеска, который и в настоящее время окружает самое любимое в Персии поэтическое произведение.

Это атабег Абу Бекр (658 = 1260 г.), которому Саади посвятил свой «Сад роз»[96]. Из Фарса Сонкор сделал было попытку овладеть Луристаном; но курдский начальник конницы Абу Тахир Мухаммед, из рода Фадлоев, который именем Сонкора завоевал страну, тотчас же стряхнул с себя зависимость, и так как до него трудно было добраться в суровой горной стране, то он основал там собственную династию, которая под названием атабегов Луристана продержалась до VIII (XIV) столетия, пережив даже монгольскую бурю.

Хотя вообще государи обоих этих государств, можно сказать, разумно воздерживались, за исключением отдельных случаев, от вмешательства во внутренние раздоры разлагавшейся сельджукской династии, но самая могущественная из персидских семей атабегов, именно род Пехлеванов из Азербайджана, осмелилась, рядом с укреплением своей собственной власти, присвоить себе опекунство над самими султанами. С тех пор как Тогриль-бек, Альп Арслан и Кутульмиш завоевали для ислама большую часть Армении и Малой Азии, Азербайджан сделался одною из важнейших провинций государства. Не чувствуя больше угрозы от византийских соседей, наместники Азербайджана могли удержать границы, раздвинутые на север до Куры, и даже лежавший по ту сторону реки Ширван мог причисляться теперь к владениям сельджуков. Как везде, отдельные округа находились и здесь почти исключительно[97] в руках турецких эмиров; из городов теперь снова выдвинулся главный пункт провинции Арран, Генджа, который и прежде имел важное значение как исходный пункт султана Мухаммеда. Отделенный от собственно Персии и от Ирака высокими горами и быстрыми потоками, он представлял собой подходящее место для честолюбивых полководцев, которые желали сохранить свою независимость от центрального правительства и которые в различных войнах с кавказскими народностями, особенно же с подданными христианского царя Грузии, могли проверить военные способности своих солдат. Здесь жил Дауд, сын Махмуда, не раз отравлявший жизнь Масуду; здесь же суждено было возвыситься тому роду, который должен был заменить собой ослабевших сельджуков. Невольник из турок, в молодости купленный двором Масуда из Кипчака[98], по имени Ильдегиз, привлек к себе внимание султана и скоро достиг одного из самых высоких положений в военной службе: вероятно, имея в виду поручить вполне преданному человеку надзор за не совсем безопасною личностью, Масуд женил его на вдове своего брата Тогриля и передал ему таким образом опекунство над оставшимся после Тогриля сыном Арсланом, а также управление Арраном и Генджей (между 535 и 540 гг. = 1140–1145 гг.).

Новый атабег, которому его царственная супруга родила двух сыновей, Мухаммеда и Кизиль Арслана[99], оправдал оказанное ему доверие и помог подавить восстание Бузабея; но впоследствии он стал держать себя относительно Масуда и его слабых преемников так же, как и другие эмиры, стремясь, разумеется на словах бескорыстно, охранять права своего питомца. Высокопоставленные лица государства быстро сменили одного за другим трех султанов: двух сыновей Махмуда, Мелик-шаха III (547–548 = 1152–1153 гг.) и Мухаммеда II (549–554 гг. = с 1153 до декабря 1159 или января 1160 г.), а затем одного из братьев Масуда, Сулейман-шаха (554–554 гг. – с декабря 1159 или января 1160 до сентября 1160 г.). Место последнего, согласно решению эмиров, занял Арслан ибн Тогриль (555–572 = 1160–1177 гг.), находившийся под руководством своего атабега Ильдегиза. Тот, кто некогда был придворным невольником, достиг цели своего честолюбия; теперь ему пришло время показать, стоит ли он на высоте задачи усмирить своих природных соперников, прочих вассалов султана.

С большою энергиею взялся он сделать все, что возможно, а после его смерти в 568 (1172/73) г. дело продолжал сын его Мухаммед, прозванный аль-Пехлеваном, то есть «богатырем», и именем которого называется род Пехлеванидов. В созданном им войске насчитывалось 50 тысяч всадников, и господство его простиралось от Кавказа до царства Газневидов, причем ни он сам, ни другие не думали о султане Арслане; но все-таки ему не удалось сделаться господином прочих эмиров. Непокорные вассалы находили поддержку то в халифах, в бесспорном распоряжении которых со времени смут после смерти Масуда находился арабский Ирак и которые всегда пользовались благоприятным случаем, чтобы распространить свою власть еще дальше, то в мосульских Зенгидах или фарсских Салгаридах, к тому же не раз приходилось вести кровопролитные войны с царями Грузии. Но, как при Ильдегизе, так и при сыне его Мухаммеде Пехлеване (с 568 до конца 581 или начала 582 г. = 1172/73 – 1186 гг.), кроме коренных владений палатных мэров, Азербайджан и персидский Ирак с Исфаханом и Реем всегда были связаны друг с другом; только когда бразды правления достались в руки второго сына Ильдегиза Кизиль Арслана, который при жизни брата был ему верным помощником, то рухнул и остаток огромного Сельджукского царства. В Тогриле III, сыне Арслана и последнем из иракских султанов (573[100]–590 = 1177–1194), жила часть энергии его предков. Хотя он и терпел опекунство Мухаммеда, который был, по-видимому, весьма выдающеюся личностью, но скоро совершенно порвал связь с Кизиль Арсланом, поведение которого было ему крайне не по душе. Пока Арслан справлял свою свадьбу с вдовою своего брата, султан тайно покинул Рей, где пребывали последние сельджуки со своими атабегами, и когда Кизиль Арслан погнался за беглецом, то Тогриль, несмотря на незначительное число своих спутников, нанес ему поражение при Дамегане (583 = 1187 г.). Это было сигналом к изменению всех обстоятельств в Мидии и Азербайджане. Среди эмиров султан нашел достаточно союзников, и смута достигла своего апогея, когда по просьбе атабега в спор вмешался халиф. Б Багдаде в то время царствовал могущественный и жадный до расширения своих владений Насер, который с удовольствием воспользовался случаем, чтобы нанести смертельный удар ненавистным сельджукам.

В доказательство своего неизменного решения во что бы то ни стало погубить враждебную династию он в 583 (1187/88) г. приказал разрушить дворец, которым в Багдаде еще владели султаны, и вторгся со своим войском в Мидию. Хотя в 584 (1188) г. он и был разбит Тогрилем при Хамадане, но тут подоспели со свежими силами Кизиль Арслан и сын Пехлевана Котлуг Инанедж, и, пока последний занимал Исфахан, сам атабег взял в плен султана и приказал отвезти его в Азербайджанскую крепость. Теперь опять счастье улыбнулось атабегу; но честолюбие его уже не знало пределов.

Несколько лет спустя, в 587 (1191) г., согласившись с Насером, он сам принял титул султана и стал требовать, чтобы ему оказывали царские почести; но вскоре после того, как он совершил роковой шаг, он был найден однажды утром зарезанным на своей постели: может быть, вождь ассасинов счел нужным таким путем положить предел власти Пехлеванидов, а может быть, присвоение им султанского титула не понравилось эмирам. Вскоре после этого (588 = 1192 г.) освободился из заключения Тогриль, снова завладел Западною Мидией, победил Котлуга Инанеджа, выступившего против него, и поселился в Хамадане. После временного и, разумеется, неискреннего подчинения Пехлеванидов начались новые столкновения, и, наконец, Инанедж бежал к Такашу, могущественному султану расширившегося в последние десятилетия царства Хорезма, возникновением которого мы займемся впоследствии. Уже в 588 (1192) г. шах Хорезма воспользовался разложением Сельджукского государства для того, чтобы завладеть Реем; в начале 590 (1194) г. Тогриль попытался снова отвоевать его. Но вместе с изменником Инанеджем сюда подоспел Такаш, и, храбро сражаясь, погиб при Рее 24 раби[101] 590 г. (19 марта 1194 г.) последний потомок Тогриль-бека, который не позорил имени своего могучего предка. Вместе с ним угасло и царство сельджуков в Ираке.

Пехлеваниды Узбег и Абу Бекр, братья Инанеджа, еще держались некоторое время в Азербайджане и Арране, и Узбег даже вторгался при случае в Мидию; но оба они были довольно ничтожны и были такими же игрушками в руках своих рабов, как Сельджуки в руках Ильдегиза. К тому же земли на границе Кавказа опустошались грузинами, и смута росла, пока в 622 (1225) г. не попытался прекратить ее знаменитый шах Хорезма, Джелаль ад-дин.

Глава 4

Нуреддин и Саладин. Западная Азия во время Крестовых походов

Если человечество когда-либо необычайно опозорилось в борьбе за то, что принято считать его высочайшим и священнейшим достоянием, то, без сомнения, это было в Крестовых походах. Есть, правда, люди, придерживающиеся рационалистического взгляда и считающие, что эти походы были не чем иным, как выражением того факта, что именно в это время постепенно возвышающемуся Западу становилось у себя дома слишком тесно, что он, подобно необузданному юноше, в период просыпающегося стремления к деятельности должен был выйти из своих пределов, выбрал войну с неверными только потому, что в те времена всякое сколько-нибудь значительное движение само собой искало и обыкновенно находило религиозную окраску. Если же допустить, что средневековый христианский мир, предпринимая освобождение Святой земли из рук врагов Господних, действительно преследовал идеальную цель, то, к сожалению, должно сказать, что их усердие в деле Божием не помешало им подпадать под искушение каждый раз, когда дьявол приходил и говорил: «Все это дам Тебе, если, падши, поклонишься мне»[102]. В данном случае дело никоим образом не касалось всех стран и сокровищ мира, а лишь жалких участков земли, из любви к которым властительные князья Раймунд, Боэмунд, Танкред, Бодуэн и многие другие, не говоря уже об византийском императоре Алексее, считали позволительным не только воевать друг с другом, но при случае и на стороне неверных против своих единоверцев. Правда, как нам известно, магометане со своей стороны поступали не лучше, так что у обеих сторон если не искренность, то, по крайней мере, степень развития религиозного рвения подлежит сомнению.

Дело приняло действительно серьезный оборот как для крестоносцев, так и для мусульман только два раза: для крестоносцев в 492 (1099) г., для мусульман в 583 (1187) г., и оба раза исход был один и тот же. В первый раз Иерусалим был отнят франками у магометан, во второй – тот же город был взят магометанами у франков, и приблизительно этим окончилась история собственно религиозной войны.

Существует лишь весьма малое различие между этими двумя событиями и описанными раньше событиями в Персии и Ираке. Если смотреть с точки зрения магометан, что не особенно трудно, то христианские князья Антиохии, Эдессы и Триполи являют собой не более как себялюбивых и враждующих эмиров: постоянные столкновения их с настоящими, турецкими эмирами с попеременным счастьем очень напоминают распри атабегов по ту сторону Тигра. Крестоносцы также имеют своего халифа в лице иерусалимского короля и, вследствие достойной благодарности заботы Ридвана Халебского, терпели также мало недостаток в ассасинах, которые с полным беспристрастием оказывали свои любезные услуги как Конраду Монферратскому, так и эмиру Маудуду, хотя, впрочем, вначале более тяготели к исламским полководцам, казавшимся им, вероятно, более опасными. Желая быть беспристрастным, надо, однако, признать, что в первое время – позднее отношения стали обратными – мусульманские князья вели себя гораздо более самовольно и бессовестно, чем рыцари-крестоносцы. Когда люди, подобные Гумуштегину, сыну Данишменда, и Джавали, управителю города Мосула, добровольно раздавали имевшиеся у них в руках для исламских интересов козыри[103] в лице своих пленных Боэмунда, Бодуэна и Жосселена, только для того, чтобы рассердить своих противников, Килидж Арслана и Маудуда, то это объясняет тот безнадежный беспорядок, который господствовал в Сирии и Месопотамии при появлении крестоносцев. В 490 (1097) г., в тот момент, когда франки заняли Никею и готовились к походу в Малую Азию, общее положение дел было следующее.

Малая Азия, кроме прибрежной полосы, остававшейся еще за византийцами, была разделена между Гумуштегином ибн Данишмендом на востоке и сельджуком Килидж Арсланом на западе. Последний по смерти своего отца был послан победителем его, Тутушем, ко двору Мелик-шаха; когда тот умер в 485 (1092) г., он мог возвратиться в отеческое наследие и в конце концов был признан эмирами владетелем государства Иконии. В первое время своего правления, продолжавшегося до 500 (1107) г., он, кажется, сохранял к сыну Данишменда дружественные отношения, совсем иначе тогда дело обстояло в Сирии. С падением сильного, хотя и слишком самовольного и властолюбивого Тутуша там господствовала повсеместная неурядица. Из четырех оставшихся после него сыновей мы уже знаем одного – Ридвана, это был чрезвычайно злостный юноша, который немедленно удалил со своего пути двух своих братьев, а третьего, Докака, по всей вероятности, при случае подверг бы той же участи. Последнему, однако, удалось укрепиться в Дамаске вместе со своим атабегом Тогтегином как раз в то время, когда Ридван завладел Халебом; теперь между обоими началась ожесточенная борьба, причем остальные эмиры: Ягы Басан Антиохийский, Сукман Серуджский, один из сыновей Ортока, Дженах ад-Даула Химсский и другие держались то той, то другой стороны. Ильгази, другой сын Ортока, находился в стороне, в Иерусалиме, который был передан его роду еще Тутушем, но и на него готовилось нападение Меликом Афдалем Египетским[104], который не мог не радоваться раздорам турок.

Таким образом, когда в 491 (1098) г. крестоносцы, оттеснив Килидж Арслана и Данишменда, направили свои удары на Сирию, могущество сельджуков в этой стране было уже сильно поколеблено; при таких обстоятельствах можно было ожидать его полного падения. Помощь, оказываемая при взятии Эдессы другими эмирами осажденному в Антиохии Ягы Басану, приходила медленно и была недостаточна. Попытка вернуть этот город, предпринятая Кербогой Мосульским, не удалась, насколько по его неспособности и злостному настроению подчиненных ему начальников, с которыми он дурно обращался, настолько же, если не более, вследствие воодушевления крестоносцев в борьбе за святое дело; этими событиями успех Первого крестового похода был обеспечен.

Египтяне воспользовались отвлечением турецких боевых сил и отняли у Ортокидов Иерусалим (491 = 1098 г.); но они не были в состоянии удержать его за собой от христиан: 23[105] шабана 492 г. (15 июля 1099 г.) святой город пал в руки неверных назареев.

Между тем, какими бы ревностными суннитами ни были турки, эмиры их, очевидно, принимали более к сердцу собственные, мирские выгоды, чем тот позор, какой был нанесен истинной вере: нужно было много печального опыта, пока они сознали, что на самом деле в данном случае мирская выгода совпадала с религиозной обязанностью. Пока же об отражении думал лишь тот, кто испытывал непосредственно нападение христиан, между тем как другие мусульманские князья продолжали с не меньшим ожесточением бороться друг с другом. Первое место из династий, завоевавших прочное положение, принадлежит Ортокидам, братьям Сукману и Ильгази вместе с потомками. В 496 (1102/03) г. первому удалось утвердиться в крепости Хисн-Кефа[106] на верхнем Тигре, за которой впоследствии последовали и близлежащие города Маридин и Низибин. Ильгази между тем был занят неблагодарным делом – междоусобной войной между Баркияроком и Мухаммедом; когда, однако умер Сукман в 498 (1104) г., он унаследовал от брата Маридин и Низибин, причем предоставил Хисн-Кефу сыну Сукмана. Впоследствии его владения значительно расширились, между прочим ему принадлежал и Халеб; но все же самым прочным владением его и его рода всегда оставался Маридин, именем которого поэтому и наименовалась эта ветвь Ортокидов. С замечательною живучестью удержалась она во все время Крестовых походов и владычества монголов вплоть до 811 (1408) г., когда была устранена в Западной Персии и Месопотамии могущественными туркменами. Менее долго существовала ветвь Хисн-Кефы, хотя все-таки до 630 (1232) г.; последний князь ее был негодяй; власти его положил предел Эйюбид Камиль, племянник Саладина. В Халебе и Дамаске управляли еще некоторое время враждовавшие между собой братья Ридван и Докак. Первый – до 507 (1113/14 г.), после чего ему наследовал еще более ужасный сын, который находился главным образом под влиянием раба Лулу, а в конце концов был им же убит; но и этот последний получил возмездие по заслугам: в 510 или 511 (1117) г. город временно перешел во владение Ильгази Маридинскаго. Докак, без сомнения, был лучший человек, чем его брат, но не был рожден для власти: указанная личность находилась в Дамаске и оставалась там до своей смерти в 522 (1128) г., когда атабег Тогтегин, старый слуга Тутуша, который искусно удержался в очень открытом для нападений месте между Иерусалимом и Антиохией, и его потомки только в 549 (1154) г. должны были отказаться от своего княжества. Если мы упомянем еще мимоходом, что в маленьком владении Калат-Джабаре властвовали Укейлиды, то мы обратили внимание на все то, что в этих странах было построено не на голом песке, и эти царьки никогда не были очень довольны своею жизнью, ибо они так же, как христианские графы, жили изо дня в день и едва ли когда-либо были уверены в завтрашнем дне. В Малой Азии дело обстояло немного лучше. Правда, и здесь дружба между Данишмендом и Килидж Арсланом нарушилась в вопросе чисто восточного характера, который заключался в следующем: должен ли первый отдать что-нибудь последнему, своему верному союзнику, из тех 260 тысяч червонцев, которые император Алексей предложил для выкупа Боэмунда[107]. Понятно, что Данишменд, пленивший опасных франков на свой собственный страх и риск при осаде Малатии, не особенно-то желал разделить эти крупные деньги с другими; но Килидж Арслан был недоволен отказом: он послал войско на бережливого друга, после чего тот со злости выдал Боэмунда всего за 1000 червонцев.

Как ни наивна эта история, она в конце концов стоила потомкам Данишменда престола. После взятия Килидж Арсланом Малатии у своего противника в 499 (1106) г., он, правда, погиб при попытке присоединить Мосул к своим владениям, уже в 500 (1107) г.; но и его преемники почти все время были в натянутых отношениях с соперниками в Сивасе. Сын Килидж Арслана Масуд, власть которого после долгих препирательств с его братьями была с 521 г. (1127 г.; управлял до 551 = 1156 г.) признана всеми частями государства, овладел наконец Малатией с ее окрестностями (537 = 1142/43 г.); после различных более поздних войн между обоими турецкими государствами с византийцами, умевшими искусно пользоваться распрями, последний Данишменд из сельджуков, Килидж Арслан II (551–558 = 1156–1162), был свержен с престола в 569 (1174) г., и владения его вошли в состав царства Рума. Части Армении, граничившие с Малой Азией и Месопотамией, не составляли исключения в смысле повсюду господствующей неурядицы: и тут происходили частые войны между различными турецкими эмирами и туземными князьями, которые возвышались при случае, во время всеобщего разгрома, в различных частях страны. Сравнительно более прочное существование имело маленькое царство Хилат, при озере Ван, которое в 493 (1100) г. попало в руки эмира Сукмана[108]; хотя его владения обнимали едва лишь пятую часть всей Азии, он принял гордый титул Шах-Армен, «царя Армении», который сохранился в Хилате за его потомством до прекращения его в 581 (1185) г.

Попытка энергичного султана Мухаммеда противодействовать самовольному хозяйничанью эмиров на западе не удалась; опытный полководец его Маудуд ибн Алтуктегин пал жертвой кинжалов сирийских ассасинов, и это случилось как раз в тот момент, когда ему удалось соединить силы по крайней мере части этих округов и уже дать крестоносцам почувствовать свою сильную руку. Сыновья Мухаммеда Махмуд, Тогриль II и Масуд в течение всего своего правления (511–547 = 1118–1152) постоянно боролись за свое существование; после них, если бы это только допустили атабеги, сельджуки были бы рады утвердиться в Мидии и Азербайджане; поэтому нечего было бы и думать о прекращении ужасающих беспорядков в Месопотамии и Сирии, если бы сам Аллах не сжалился над своими правоверными.

Он воздвиг им усмирителя, а христианам карателя в лице Имада ад-дина Зенги, который, как нам уже известно, командовал с 521 (1127) г. в качестве атабега Масуда, а позднее какого-то другого князя в Мосуле. По своему характеру он был как бы рожден для основания государств – как известно, благородством и розовой водой лишь в редких случаях можно основывать государства; он был столь же храбр и самоволен, сколько хитер и, когда нужно, лукав.

Ему нельзя поставить в заслугу, как его более великому сыну Нур ад-дину («свету веры»), ясного сознания задач своего времени и сознательного посвящения себя их служению. Его положение в Мосуле настолько соприкасалось с примыкавшим к нему сбоку халифатом Аббасидов, стремившимся к возвышению, и со страной вечно беспокойных курдов и провинцией Азербайджан, управляемой честолюбивыми атабегами и князьями, что он не мог оставаться беспристрастным зрителем происшествий, разыгрывавшихся между ними и султанами; но хотя это и верно, тем не менее его постоянные попытки вмешательства, с которыми мы познакомились выше, составляли слабую сторону его политики. Совершенно ясно, что главной его задачей было по возможности распространить свою власть во все стороны от Мосула; делалось ли это за счет султанов, халифов, западных эмиров или крестоносцев, было ему безразлично; если бы счастье, часто сопутствовавшее ему в Сирии и почти постоянно в Месопотамии, не покидало бы его почти с такой же правильностью при его стараниях уязвить иракско-персидское осиное гнездо, то, быть может, его род стал бы на место позднейших Пехлеванидов азербайджанских.

К благу ислама и к несчастью крестоносцев, походы его подчинили ему как раз обширные области по соседству с последними, и скоро вместо бессильных маленьких династий здесь выросло государство, влиянию которого не могли противостоять и существовавшие еще, но урезанные древнейшие княжества. Конечно, успехи Зенги привели уже его самого к враждебным столкновениям с христианами; но всего вернее было то, что он оставил своему преемнику власть, внушающую почтение, которую он мог употреблять на последовательную и обдуманную борьбу с франкскими владетелями. Когда дело касалось важной цели, Зенги был неразборчив в средствах. Он, говорят, однажды будто бы пользовался кинжалом для убийства, а вероломная хитрость была для него самым обыденным делом; но все-таки, несмотря на это, он хорошо сознавал как настоящие источники власти, так и обязанности государя, действительно заслуживающего это имя. Характерно, что не раз жители одной или другой местности сами призывали его на помощь против притеснений маленьких тиранов, и некоторые добровольно отдавались под его покровительство, а с другой стороны, он всегда умно считался с обстоятельствами и там, где не мог устранять эмира хитростью и силой, на время прекращал его преследование, выжидая другого, более удобного случая.

Таким образом, в течение своего двадцатилетнего царствования (521–541 = 1127–1146) он подчинил себе почти всю Месопотамию, за исключением северной ее части, остававшейся в руках Ортокидов, и большую часть Сирии. Тотчас по воцарении он взял в 521 (1127) г. Джезирет-ибн-Омар (на Тигре, выше Мосула), который управлялся собственным эмиром, и Низибин, который считался принадлежащим Ортокидам наридинским; в обоих случаях его успех зависел отчасти от необыкновенного счастья; впоследствии он еще с большей легкостью взял Синджар и Харран. Таким образом он мог в 522 (1128) г. перейти за Евфрат и, помимо Мембиджа и других маленьких местечек, занять и Халеб; последний со времени смерти (516 = 1122 г.) Ортокида Ильгази был добычей и яблоком раздора многих эмиров, из которых один был хуже другого, и теперь, освобожденный от их дурного обращения, сделался центром господства Зенги в Сирии. Его дальнейшие попытки присвоить себе владения сирийских князей не удались так скоро: правда, он в 523 (1129) г. отнял, прибегнув к не очень красивому средству, город Хамат у сына Тогтегина, Тадж аль-Мулюка Бурия Дамасского (522–526 = 1128–1132), но уже в 527 (1133) г. Хамат перешел к Шемс аль-Мулюку Измаилу (526–529 = 1132–1135), сыну Бурия, убитого между тем ассасинами, и, хотя и ненадолго, был потерян. Многократные нападения на Химс (523, 531 = 1129, 1137 гг.) были не более успешны, чем походы против самого Дамаска в 523 (1129) г. и 534 г. (конец 1139 и начало 1140 г.); позднейшие потомки Тогтегина, продолжавшие быстро сменять друг друга, могли сделать немногое, но все же они нашли в крестоносцах, которые, руководясь разумной политикой, старались до некоторой степени поддерживать противников Зенги, достаточную опору, чтобы сохранить свою самостоятельность. Зато в начале 534 (1139) г. атабег взял по крайней мере Баалбек; это случилось после того, как знаменитые походы его[109] против франков и византийцев 531 и 532 (1137–1138) гг. доставили ему, кроме капитуляции Барина, обладание городами Шейзаром, Кефр-Табом, Иркой и, наконец, также Химсом. Непрерывному продолжению их борьбы в Сирии мешали те нападения, которые он считал нужным производить на востоке и севере, на владения курдов и Ортокидов и которые приковывали там его силы, в особенности в 534–537 (1139–1143) гг. Но в 539 (1144) г. его энергичный образ действий и смелость обусловили его главное приобретение: Эдесса, после многонедельной осады, должна была пойти на капитуляцию[110], и этим не только низвергался главный оплот крестоносцев, но возвращалась исламу земля, которая в течение пятидесяти лет вдавалась, подобно клину, в мусульманские земли по ту сторону Евфрата и в то же время прикрывала сбоку враждебную Антиохию. Это, говорят, было последним великим делом атабега.

Воспитаннику его, принцу Альп Арслану, властвовавшему в Мосуле, пришло в голову во время одного его похода освободиться от не слишком-то удобного опекуна: восстание, поднятое им в Мосуле, было еще до появления Зенги подавлено гарнизоном и его жителями, вовсе не желавшими возвращения старого сельджукского хозяйничанья (539 = 1145) г.; но Зенги, по-видимому, считал нужным сгладить, быть может, существовавшее у ненадежных элементов города и его окрестностей невыгодное впечатление. Он пробыл довольно долго в Мосуле, потом отправил (541 = 1146 г.) войско против курдского владетеля Фенека, одной крепости при Джезирет-ибн-Омаре, в то время как сам он готовился дополнить свои владения на западе присоединением маленького участка, который образовала стоявшая на Евфрате между Сирией и Месопотамией крепость Калат-Джабар[111], предоставленная Мелик-шахом Укейлидам. В то время как он осаждал этот замок, стоявший на горе и труднодоступный, собственные рабы его, неизвестно по какой причине, однажды ночью напали на него и убили его (541 = 1146 г.).

Ни крестоносцы, ни владетели Дамаска не имели причин радоваться устранению самого опасного их соперника. Зенги оставил нескольких сыновей; старшие из них, Сейф ад-дин («меч веры») Гази и Нур ад-дин[112] («свет веры») Махмуд, несмотря на неожиданность катастрофы, которая ставила на карту всю будущность этой династии, быстрым образом действий уничтожили в зародыше всякое возможное сопротивление и таким образом могли вступить в полные права наследства после отца. Разделение только что возникшего нового государства в данном случае не было ошибкой. Успехи Зенги в Сирии не раз страдали от того, что он должен был одновременно обращать свои взоры из Мосула на восток. Теперь же здесь, на родине династии атабегов, вступил в управление старший из сыновей, Сейф ад-дин; границы его владений доходили на западе до реки Хабура и соблюдались до смерти Сейф ад-дина (544 = 1149 г.); когда позднее эмир Синдшара, лежащего восточнее, перешел от преемника Сейфа, Кутб ад-дина Маудуда (544–565 = 1149–1170) к Нур ад-дину, то этот последний, отличаясь большим умом, сознал все зло междоусобной войны и отказался от нее; он выказал этим отсутствие эгоизма, которое надо поставить ему в большую заслугу. Отныне сан атабега Мосульского стал в его семье наследственным до 607 г. (начало 1211 г.), когда, по смерти Зенгида Арсланшаха, эмир Бедр ад-дин Лулу сначала управлял за его десятилетнего сына, а потом окончательно захватил власть в свои руки.

Власть атабегов в Сирии была гораздо менее продолжительна; зато единственный государь из всех потомков Зенги, действительно обладавший ею, Нур ад-дин Махмуд (541–569 = 1146–1174), приобрел неувядаемую славу и всемирно-историческое значение. Еще долго после его смерти сирийцы называли его аль-Мелик аль-Адил, «справедливым царем», и он во всех отношениях заслужил это название. Он придавал большое значение водворению правильного судопроизводства среди своих подданных и желал этого не только по политическим расчетам, но потому, что ему было присуще чувство справедливости, которое проистекает из истинного мужественного благочестия.

Но решительный оборот крестовых войн был обусловлен не только его военными подвигами. Ему неотъемлемо принадлежит другая заслуга: влиянием собственной могучей личности, своим примером и поступками, равно как решительными мерами, он сделал для магометан войну с христианами вопросом веры и возбудил усердие их до фанатизма как раз в тот момент, когда у противников это наиболее могущественное побуждение начало ослабевать и легкомыслие, безнравственность, даже бесчестность стали перевешивать у большинства.

Правда, и до Нуреддина[113] неоднократно делались попытки придать борьбе с неверными несколько более оживленный характер, путем пробуждения религиозного пыла: когда султан Мухаммед велел Маудуду проникнуть в Сирию, то это было обусловлено, по крайней мере отчасти, беспокойным движением в всегда строго правоверном Багдаде, а когда Зенги в 532 (1138) г. нуждался один раз в подкреплении с востока, то этот опытный политик пробовал не без успеха снова воспользоваться народною массой столицы халифата, чтобы оказать желаемое давление на правительство востока. Но это были мимолетные явления, не имевшие дальнейшего значения; обыкновение магометанских хищнических государств Сирии не стесняться в заключении союзов с франками, как только это представлялось выгодным для себялюбивых целей, едва ли могло способствовать на самом поле войны усилению чувства, что война эта священна, джихад. При Нуреддине было иначе. Этот великий государь, личность которого везде почиталась мусульманами и воодушевляла их, явно и умышленно показал, до какой степени он чувствовал себя борцом за веру в своих походах.

В скором времени воодушевление «в борьбе за дело Божие» было распространено благочестивыми мусульманами в народные массы не только там, где за эмира молились, как за государя; письма его, отчеты о его победах и, как кажется[114], популярные рассказы, описывавшие покорение Сирии и Месопотамии первыми правоверными под начальством Абу Бекра и Омара, рассказы с романтическими прикрасами и с прозрачной целью ближайшего полезного применения, возбудили воодушевление далеко за пределами Халеба и Мосула; вообще народное настроение в ближайших провинциях усилилось настолько, что в 559 (1164) г. Ортокид Хисн-Кефы не смел отказать Нуреддину в просьбе о помощи, хотя ему не было никакой выгоды в дальнейших победах и без того слишком сильного соседа; жители же Дамаска, которым и так наскучили слабые Тогтегиниды, еще за десять лет до этого (549 = 1154 г.) сами призвали сына Зенги, чтобы он присоединил их владения к своему государству.

Тот, в ком мусульмане видели истинного героя веры, естественно представлялся христианам совсем в другом свете. Но если даже дешево оценивать его, нельзя его упрекнуть в жестокости или слепой мстительности даже в отношении к этим смертельным врагам. Страшная кровавая баня в Эдессе и полное разорение этого города (541 = 1146/47 г.) по взятии его, в наказание за необдуманное восстание его после смерти Зенги, соответствовали военным нравам и к тому же могли казаться ему неизбежными с политической точки зрения; убиение многих христианских пленных в ответ на бессовестное нападение Бодуэна при Баниясе[115] на доверчивых мусульман, рассчитывавших на соблюдение заключенного перемирия, было справедливым возмездием; в других же случаях он никогда не провинился в какой-либо крупной жестокости. Но для христиан, изгнание которых из Сирии и Палестины было целью его жизни, он был всегда непримиримым врагом. Если он заключил союз с королем Малой Армении, то только для того, чтобы вредить крестоносцам; если он вел войну против мусульманина, сельджука Килидж Арслана II (560 и 568 = 1165 и 1172/73 гг.)[116], то он имел лишь в виду удержать его от постоянных хищнических нападений на Данишменда Сивасского и таким образом достигнуть необходимого единства для борьбы с византийцами и крестоносцами. Если стремления его и были направлены только на борьбу с ненавистными франками, то все же он был чересчур проницательным воином и хорошим политиком, чтобы надеяться достичь действительных успехов только наступательным образом действий.

У него никогда не было недостатка в мужестве вступать в бой с закованными в даты христианскими всадниками, которых все боялись: личная храбрость была этому высокому, сухощавому, почти безбородому человеку в столь высокой степени свойственна, что окружающие его постоянно, хотя понапрасну, должны были удерживать его от подвергания себя безумным опасностям; но он вовремя понял перевес рыцарей при рукопашной борьбе; тогда он стал стремиться к тому, чтобы вести войну иначе: с прежнею живостью, которая не позволяла бы крестоносцам передохнуть и не ослабила бы воодушевления в своих, но по возможности избегая больших битв, решаясь на них только в случае каких-нибудь необыкновенно благоприятных обстоятельств. И в этом он поступал правильно. Даже тогда, когда он решался вступить в решительный бой, он оставался несколько раз в проигрыше и, несмотря на весь вред, причиненный им то здесь, то там своим противникам, ему удалось надолго вернуть исламу только некоторые округи Северной Сирии в 545 (1150/51)[117] г. и крепости Харим и Панеаду в 559 (1164) г. Он, скорее, считал своей ближайшей и главной задачей постоянно собирать вокруг себя новые силы, чтобы впоследствии, после того как окружит со всех сторон, от моря до моря[118], государство крестоносцев, путем присвоения себе соседних с ними мусульманских земель, – чтобы тогда быть в силах выступить с войском, которому нельзя было бы противостоять. Это удалось ему сверх всякого ожидания, так что благодаря этому, а также пробуждению магометанского фанатизма он действительно сковал те орудия, воспользовавшись которыми Саладин мог впоследствии одержать блестящие победы. Прежде всего, Нуреддин в 549 (1154) г. лишил трона последнего потомка Тогтегина, предварительно ловко разъединив его с его окружающими, и завладел Дамаском, с согласия его населения. Для крестоносцев это был удар, которого не могли бы исправить и десять выигранных сражений: вместо слабых, всегда клонящихся то в ту, то в другую сторону и склонных к мирным сношениям Тогтегинидов, они имели теперь в середине фланга своего узкого берегового владения неутомимого и непримиримого врага; в скором времени этот последний приготовился связать и последнюю петлю той сети, которая должна была обхватить христиан везде, куда не хватало море.

Среди эмиров, назначенных Зенги себе в помощники, стояли в первом ряду два брата, родом из армянского Двина, но курды по происхождению, Неджм ад-дин («звезда веры») Эйюб и Асад ад-дин («лев веры») Ширкух. Подобно многим другим предводителям отрядов этого интересного племени, которое состояло с незапамятных времен из разбойников, конокрадов и воинов, они были на службе у сельджуков и находились (Эйюб в качестве коменданта) в крепости Текрит на Тигре, принадлежавшей к Ираку, когда Зенги, потерпев поражение в борьбе против эмиров в 526 (1132) г., поспешно обратился в бегство и прибыл сюда. Принимая во внимание тревожность времени, когда султаны и эмиры ежедневно сменялись и никто не знал, к какой партии он будет принадлежать завтра, лукавые курды нашли выгодным спасти атабега, положение которого становилось уже опасным, от преследователей: при случае он мог быть им полезен, и они позволили ему переправить корабли через реку. Он не забыл им этой услуги: когда, позднее, они разошлись с своим начальником и должны были покинуть Текрит (верно, около 527 = 1133 г.), они встретили в Мосуле самый радушный прием и скоро возвысились до самых высших должностей: ко времени смерти Зенги Ширкух считался первым его эмиром, а Эйюб был правителем города Баалбека. Нуреддин ценил их услуги не меньше своего отца: он вверил Эйюбу управление Дамаском, после того как этот город попал в его руки не без заслуги этого курда; Ширкуха же он избрал для отправления в Египет, предприятия очень рискованного, как только сам принял многозначительное решение вмешаться в запутанные дела Египта.

Благодаря ничтожеству последних Фатимидов и их окружающих, благодаря слепой алчности иерусалимских франков и короля их Амори, благодаря, наконец, редкому дарованию и выдержке Ширкуха и его подчиненных дело дошло после трех походов 559 (1164), 562 (1167) и 564 (1169) гг. до того, что палестинским христианам вдруг вместо открытой страны, бессильной и беззащитной, доступной их хищническим набегам, противостал и в Нильской долине военный лагерь, хорошо защищенный и располагавший в очень скором времени значительными боевыми силами. Теперь крестоносцы были окружены врагами со всех сторон, если не считать нескольких франкских крепостей, в особенности Карака[119] и Шаубека, которые преграждали еще путь войску между Дамаском и Каиром, к востоку и югу от Мертвого моря. Но пока доступ к Средиземному морю был открыт, сирийским христианам нечего было отчаиваться: подобно великану Антею, но при замене земли морем, они благодаря близости моря запасались новыми силами. Очень характерно (хотя этому содействовала случайно и смерть императора Фридриха I), что ни один из Крестовых походов не был удачен, кроме первого, который шел сухим путем.

Мы помним, что Ширкуху не суждено было докончить то дело, за которое он принялся с такой смелостью, вымучив согласие еще колебавшегося Нуреддина. Через несколько недель после того, как он устранил последнего Фатимида, Адида, и по господствовавшему в Египте со времен Афдала обыкновению принял, вместе с должностью генералиссимуса халифа, царский титул с прибавлением аль-Мансур «победоносный», – он умер (564 = 1169 г.), как говорится в Коране (6, 44): «Так, что когда они радовались тому, что выпало им на долю, вдруг Мы похитили их»[120].

Его место занял близкий родственник его, один из эмиров, которые сопровождали Нуреддина и должны были служить ему защитой, а именно сын брата Ширкуха, Эйюба, по имени Юсуф, прозываемый аль-Мелик ан-Насер, царь-защитник, но более известный под другим почетным титулом «чистота веры», Салах ад-дин, или, как привыкли выговаривать христиане, Саладин. Мусульмане, всегда склонные в странном предначертании судьбы выдающихся людей видеть таинственное проявление повелителя мира, заранее все предопределившего, особенно напирают на то, что этому человеку удалось проложить путь к власти только благодаря удивительнейшему сочетанию обстоятельств. Когда дядя его Ширкух уже в 559 (1164) г. желал, чтобы он сопутствовал ему в Египет, он не выказал ни малейшего желания идти с ним, а чтобы побудить его к участию в решительном походе 564 (1169) г., потребовалось прямое приказание Нуреддина. Таким образом, этот последний, сам того не подозревая, заставлял сопротивляющегося идти по тому пути, который должен был привести курдского эмира на вершину власти, а династию атабегов повергнуть в глубину несчастья, ибо так говорится в книге Аллаха: «Но, быть может, вы чувствуете отвращение к тому, что добро для вас, и, может быть, любите то, что составляет для вас зло: Бог знает, а вы не ведаете». Едва было окончено предприятие в Египте, как умер Ширкух, и Саладин, естественно, занял его место; точно так же четыре года позднее смерть Нуреддина, последовавшая именно в тот момент, когда без этого для нового властителя Египта все было бы опять поставлено на карту, прочистила ему дорогу.

Как в указанных здесь первых начинаниях, так и в течение всей своей жизни сын Эйюба был баловнем счастья. Его успехи, так и поражения – все способствовало лишь более яркому освещению великих черт его натуры, так что едва ли кто-либо из государей Востока пользовался такой любовью и уважением современников и возбуждал такое удивление в потомках. «Его видная осанка, – слышим мы, – заставляла чувствовать к нему почтение и располагала к нему сердца; будучи общителен и приветлив, он находил самое большое удовольствие в том, чтобы одарять. Когда он умер, печаль народа была так велика, как будто бы он лишился пророка; никогда еще не испытывали такого горя при смерти царя, ибо он был любим, любим как благородными, так и преступниками, как мусульманами, так и неверными»[121]. Даже мы до сих пор почти любим Саладина, мы, для которых, вместо действительной личности, восстает прекрасный образ, созданный Лессингом; стремление наше к идеалу истинной свободы совести делает нас склонными почитать султана, который до такой степени воодушевлялся нашими собственными мечтами о будущем.

Между тем, как это часто бывает, история должна значительно изменить образ, начертанный поэтом. Прежде всего заметим, что если бы даже Саладин пустился в более или менее долгий разговор с одним из презираемых евреев, то едва ли одобрил бы аллегорический рассказ о трех кольцах. Если Саладин всю свою жизнь обращался с такой изумительной благодетельной мягкостью с иноверными, особенно с попавшими в его власть христианами, то это объясняется главным образом великодушием его сердца. Саладин был такой рьяный суннит, каким едва ли был кто-нибудь из курдов. Его особенно хвалят за заботы о теологических интересах в духе правой веры; о свободе совести он думал так мало, что велел немедленно казнить суфия Сухраверди, философия которого отличалась несколько пантеистической окраской, когда благочестивые доносчики сообщили ему, что он поселился у Мелик Захира Халебского, одного из сыновей Саладина, и угрожает отравить своими ересями душу молодого князя. Размеры, в которых «царь-защитник» изъявлял притязания на усердие мусульманских князей и подданных, ни на волос не отличались от способа действий Нуреддина, хотя, благодаря приветливости внешнего обращения и тонкости натуры, он мог казаться мягче и доступнее. Между тем, совсем не руководствуясь позволительной для поэта свободой, мы должны еще немного затмить блеск его красок.

Не очень-то красив способ, каким Саладин устранил[122] несчастных Фатимидов: один из наиболее заслуживающих доверия мусульманских историков, который всюду превозносит его, нисколько не утаивает, что смертоносный кинжал, возможно не без ведома султана, прервал жизненную нить Конрада Монферратского. Тяжел упрек, который, именно с мусульманской точки зрения, мог быть сделан ему относительно его поведения с Нуреддином. А именно: вскоре по принятии правления в Египте он стал держать себя более независимо, чем подобало простому управителю народа. Под предлогом нужды в некоторых подкреплениях он еще в 564 (1169) г. сумел выманить у Нуреддина присылки в Египет отца своего, Эйюба с его подчиненными, и часть войск. Тогда ему не нужно было так боязливо считаться со своим властелином; и когда последний, желая восстановить безопасное сообщение между Дамаском и Каиром, предпринял завоевание Карака и Шаубека и требовал при этом помощи египтян, Саладин не раз под очень незначительными предлогами держался вдали или прямо удалялся в решительный момент. Ему было очень с руки, что доступ из сирийских владений в Египет был труден; но так как Нуреддин не хотел, да и не мог допускать непокорность в своих эмирах, то вместе с возможностью полного разрыва возникла опасность: как раз в тот момент, когда великий сын Зенги думал достичь цели двадцатипятилетней непрестанной работы на пользу веры, спасение магометан опять сделалось вопросом, благодаря самолюбивым стремлениям к обособлению.

Из различных указаний можно заключить, что на этот раз и Саладин чувствовал себя не совсем уверенно. Когда только было возможно, он кривил душой и при случае выказывал себя умышленно покорным подданным; но человек, подобный Нуреддину, не довольствовался долго одними словами. В 569 (1173/74) г. в Каире узнали, что в Сирии ведутся обширные военные приготовления; нельзя было сомневаться в цели предстоящего похода, и нечистая совесть управителя Египта выдала себя тем, что он, желая на всякий случай обеспечить себе убежище, велел одному из своих братьев взять северную Нубию, а затем, смелым скачком через Красное море, Йемен. Но дело не зашло так далеко, как можно было опасаться. Быть может, сам эмир, как это бывает у натур, отваживающихся на великое, полагался на свое счастье, – во всяком случае, в среду 11 шавваля 569 г. (15 мая 1174 г.) от быстро развившейся болезни умер Нуреддин, едва достигши 58 лет; теперь Эйюбид – так называют Саладина, как и впоследствии его потомков, по имени отца – мог дать полный простор своему честолюбию, не уничтожая успехов своего великого предшественника.

Что бы мы ни думали о его поведении в отношении к последнему, но в отношении к малым людям, оставшимся после смерти Нуреддина, Саладин мог без угрызений совести проявить права прирожденного государственного человека. С этого момента он действительно тот несравненный герой, которым мы привыкли в нем восхищаться. Его отвага, соединенная с осторожностью и умом, даже с хитростью, его личная храбрость, которые он проявлял в течение своей жизни, едва ли заслуживают такого большого удивления, как его поистине мужественное терпение в несчастье. Он делается нам всего дороже, когда после великой победы при Хиттине[123] и завоевания Иерусалима, равно как после потери Аккона и последовавшего за ней тяжелого времени, выказывает постоянно равномерное самообладание и терпение, с которым он, в по-видимому, самом отчаянном положении все-таки не покидал ни надежды, ни того полудобродушного, слегка иронического снисхождения к слабостям других людей, которые Лессинг сумел так тонко схватить. В этом человеке нет ничего мелкого; его многохвалимая преувеличенная щедрость была лишь выражением его высокого образа мыслей, по которому он не мог отказать взрослым детям в игрушке, в которой они странным образом находят удовольствие. Из сообщенного выше эпизода между Нуреддином и его женой и рассказа, по которому Саладин велел однажды выплатить одному бессовестному лейб-медику 30 тысяч драхм, лишь бы не видеть более его кривой физиономии[124], ясно выступает все различие между этими натурами, в своем роде одинаково высоко одаренными.

Государственной деятельности египетского владыки (569–589 = 1174–1193 гг.), самостоятельность которого была теперь признана без всякого сопротивления, предстояло отчасти еще раз осуществить двойную цель Нуреддина, отчасти пойти дальше достигнутого им. Смерть князя Дамаска и Халеба немедленно сделала опять спорным вопросом соединение сирийских и месопотамских мелких владений, которое было достигнуто с таким трудом. Сын Нуреддина, Измаил, с прозвищем аль-Мелик ас-Салих[125], был еще слишком молод, чтобы не быть игрушкою в руках эмиров; когда он, по совету одного из них, перенес свою резиденцию из Дамаска в Халеб, то тотчас порвалась связь между обеими частями Азии; а так как Месопотамией, немедленно по получении известия о смерти государя, которого все боялись, завладел Сейф ад-дин II, сын Кутб ад-дина Мосульского (565–576 = 1170–1180 гг.), то, при знакомой нам взаимной зависти этого рода владетелей, нельзя было надеяться на общие и целесообразные действия относительно крестоносцев. Поэтому, когда Саладин, отразив[126] одно нападение христиан и усмирив восстание в Египте, двинулся в 570 (1174) г. на Дамаск, который только что постыдно купил деньгами отступление уже вступившего[127] в провинцию иерусалимского войска, то это было действительно благодеянием. Город сдался без вооруженного сопротивления; точно так же после непродолжительных дипломатических переговоров сдался Хамат, и уже до конца 570 (1175) г. египетское войско осаждало в Халебе сына Нуреддина с его атабегами. Правда, вмешательство графа Раймунда из Триполи и позднее Сейф ад-дина Мосульского заставило Саладина отказаться на время от этого предприятия; но зато с последним из названных князей отныне счеты раз навсегда были кончены.

Несмотря на свои большие притязания, он был жалким парнем, который всего охотнее сидел за рюмкой вина в своем гареме, в то время как другие за него давали сдирать с себя шкуру; войско, которое он отправил в Сирию под начальством своего брата, Изз ад-дина, вместе с отрядом из Халеба потерпело поражение у Хамата (570 = 1175 г.), а когда в следующем году он стал сам во главе войска и двинул против Саладина новые отряды при содействии Ортокодов из Маридина и Хисн-Кефы, Саладин опять разбил его при Хамате, и так основательно, что он сломя голову бежал обратно в Мосул и уже до самой смерти (576 = 1180 г.) не отважился двинуться оттуда. На этот раз победитель, еще до похода окончательно освободившийся из-под верховной власти Зенгидов и принявший титул султана, удовольствовался присоединением некоторых небольших местечек в Сирии, оставив на некоторое время Халеб в покое: он должен был идти навстречу беде, которая, угрожая все большей опасностью, поднималась с другой стороны. Между мусульманами и крестоносцами все еще, как и прежде, находились для обеих сторон одинаково неприятные гнезда ассасинов.

С 564 (1169) г. это ужасное братство находилось под предводительством нового главы, по имени Рашид ад-дин Синаи, который властвовал, конечно, как представитель гроссмейстера Аламутского, но все же в отдельных случаях был довольно самостоятелен. Это был человек в высшей степени замечательный: едва ли кто другой умел в глазах народа так искусно окружать себя таинственностью, распространять вокруг себя страх и почтение своим всеведением (ловкие шпионы и голубиная почта служили ему), своим волшебством. Уже Нуреддин много раз старался, как мирными переговорами, так и военными нападениями, подчинить «старца гор» и если уступал, то только на момент, как вдруг однажды утром он нашел около своей кровати записку, угрожающую смертью; по обычаю ассасинов она была приколота кинжалом к полу[128]; но она не была исполнена, быть может, потому, что естественная смерть Зенгида предупредила его противника. Сирии теперь угрожало распадение на части, и это было, конечно, по вкусу измаилитам; зато тем неприятнее были им быстрые сборы Саладина положить ему конец. Со стороны притесненного в Халебе опекуна Мелик Салиха потребовалось поэтому незначительного красноречия, чтобы побудить федавиев двинуться против неудобного Эйюбида: во время неоднократных походов в Северную Сирию (570, 571 = 1175, 1176 гг.) два раза были сделаны опасные покушения на жизнь султана, и только благодаря чуду он отделался от второго из них значительным, хотя и не опасным повреждением лица. Но для человека, который не боялся ни людей, ни привидений, это было не страшно. Саладин немедленно (572 = 1176 г.) напал с своим войском на владения ассасинов, разорил их, насколько мог, и осаждал Масьяф так упорно, что даже «старец гор» вступил с ним в переговоры. С другой стороны, и султану было невыгодно доводить эту отчаянную шайку до последней крайности: таким образом, последовало формальное заключение мира; мир этот добросовестно соблюдался обеими сторонами до смерти Рашид ад-дина (588 или 589 = 1192 или 1193 г.) и Саладина. Обе стороны, очевидно, научились почитать друг друга.

В следующие затем два года (573–574 = 1177–1178) султан был всецело занят борьбой с крестоносцами, и, когда на первых порах успехи в 575 (1179) г. обеспечили ему здесь тыл, он должен был прежде всего привести в должные границы Килидж Арслана II в Иконии, которому обстоятельства казались удобными для присвоения себе некоторых местностей в Северной Сирии, считавшихся собственностью Саладина, но отделявшихся от его главных владений Халебом. В 576 (1180) г. Сельджук должен был немного уступить; в следующем году (577 = 1181) умер Мелик Салих Халебский, и теперь Саладин решился покончить с Зенгидами раз навсегда. С этой целью он заключил союз с Ортокидами Хисн-Кефы, которые всегда умели пронюхать, куда ветер дует, и в то время, как воцарившийся между тем в Мосуле Изз ад-дин (576–589 = 1180–1193) велел осадить Халеб своему брату Имад ад-дину, Саладин отправился мимо этого города через Евфрат, взял Эдессу, Низибин и другие места в Месопотамии и наконец осадил самого атабега в его столице Мосуле (578 = 1182/83 г.). Правда, ему не удалось взять эту сильную крепость, но зато ему покорился Амид (579 = 1183 г.), который был назначен в награду князю Хисн-Кефы; но главный успех этого смелого предприятия заключался в том, что Имад ад-дина покинуло мужество: он отдал Халеб (579 = 1183 г.) и удовольствовался некоторыми местностями в Месопотамии, на правах ленной зависимости от султана. Для довершения своих успехов Саладин в 581 (1185) г. снова двинулся на Мосул. Изз ад-дин снова храбро защищался против многократных нападений своего могущественного врага, и, наконец, к концу года (начало 1186 г.) состоялся мир, по которому атабег уступил некоторые местности, сохранил за собой Мосул с его окрестностями, но зато должен был признать верховенство Саладина. Последний теперь на востоке и севере имел покой от своих противников. Государство, которое он себе создал, обхватывало в этот момент весь Египет и Сирию с мелкими месопотамскими государствами, к ней прилежащими; великий план Нуреддина был осуществлен его могущественным преемником, умевшим действовать столь же мудро и умеренно, сколько чувствительно нападать. Теперь предстояло испытать – хватит ли соединенных сил этих стран для освобождения Иерусалима и прибрежных округов от господства франков.

Их, без сомнения, хватило бы, не будь двух обстоятельств: непостоянства турецких эмиров и еще не остывшего пыла Запада к Святой земле. Вначале все шло хорошо: в 583 (1187) г. султан разбил наголову соединенные силы Иерусалима и Триполи при Хиттине, вблизи Тивериады, а благодаря дальнейшим быстрым победам большая часть Палестины перешла в руки мусульман: прежде всего пала богатая Акка, сильный Аскалон, а 27 раджаба 583 г. (2 октября 1187 г.) сам Иерусалим. Ликование верных, вернувших исламу как добычу и славу, так и святой город, было неизмеримо: но если этот блистательный поход на самом деле обозначает поворотный пункт во внешней истории Крестовых походов, то все-таки еще только через столетие последний франк покинул почву Палестины. Но с той же скоростью, с какою наступил прилив магометанских приступов, должен был последовать и отлив: это случилось под стенами Тира, продиводействия которого под начальством «маркиза, величайшего из франкских дьяволов», Конрада Монферратского, Саладин не мог победить.

Неудача, которой почти не ожидали, смутила эмиров: точно так же в 584 (1188) г. не было достигнуто ничего решительного в отношении к Триполису и Антиохии, несмотря на взятие нескольких крепостей и городов. Между тем христиане оправились от первого удручающего впечатления; из Европы прибыли новые подкрепления, и, пока Саладин продолжал нападать на севере на непокоренные еще местности, христианское войско неожиданно появилось перед Аккой и начало брать приступом эту важную крепость (585 = 1189 г.). Султан, извещенный об этом походе, прибыл туда же через несколько дней после христиан в раджабе (августе) того же года; теперь началось редкое зрелище двухгодичной двойной осады, во время которой крепость была окружена крестоносцами, а эти последние – мусульманами. Насколько бы неблагоприятно было положение первых, однако превосходство флота маркиза над египетскими кораблями, которые вначале были посредниками в сообщениях осажденных с их единоверцами, а еще более нежелание мусульманских войск терпеливо выносить трудную службу у вала и рва послужило к их пользе. Правда, туча, которая угрожала с севера в виде приближения немецкого крестоносного войска под предводительством императора Фридриха Барбароссы (586 = 1190 г.), пронеслась и прояснила лишь горизонт (счастье, которое сами мусульмане почитали одним из самых больших в течение всей это войны), но общее положение дел мало изменилось. Геройски выдерживало осаду население города под начальством своего храброго турецкого эмира Беха ад-дина Каракуша («черной птицы»); похвально держали себя часто сильно теснимые христиане, но те толпы мусульман, которые составляли внешнее кольцо, слишком часто оставляли желать лучшего, и слишком часто предводители войска, для удержания которых Саладин напрасно пускал в ход все влияние своей великой личности, удалялись домой на удобные зимние квартиры. Так же безуспешны были старания султана побудить более отдаленных исламских князей к оказанию деятельной помощи; даже тот халиф, который велел называть себя повелителем верующих, – то был вовсе не бессильный, но заботившийся лишь об увеличении своих владений Насер, не желал предпринять что-либо серьезное. Весной 587 (1191) г. предводители Третьего крестового похода Филипп Французский и Ричард Львиное Сердце высадились со своим войском около Акки, и теперь участь крепости была решена. Она должна была сдаться (17 джумады 587 г. = 12 июля 1191 г.) и этим почти отплатила последствия битвы при Хитине.

Но никогда величие Саладина не выказалось столь удивительным образом, как в следующем за этим несчастьем тяжелом году, последнем в его жизни. В то время как он должен был постоянно приставать к офицерам и солдатам, которые по мере увеличения трудностей становились все непокорнее и непригодние, с просьбой, даже мольбою, чтобы хоть скудно прикрыть Иерусалим от победоносных франков, его взор с неумалившеюся проницательностью и ясностью обнимал все страны ислама от Западной Африки вплоть до Персии. Правая рука его во всех делах по управлению и дипломатии, Мухьи ад-дин Абу Али Абд ар-Рахим, с прозвищем аль-Кади аль-Фадыль, «прекрасный судья», – высохший человек замечательной подвижности, который во время аудиенции мог одновременно одно письмо писать, а два – диктовать, не уставал посылать одно известие за другим во все страны, где только можно было найти помощь, но всюду понапрасну. Теперь уже не ислам воодушевлял своих последователей, но курдский султан поддерживал ислам. Ничто не освещает более резко падение магометанства уже в то время, как это соотношение, особенно если сравнить его с юношески необузданным, но все же многообещающим порывом христианского Запада.

Но все-таки судьба даровала этому князю, много перенесшему, тяжелоиспытанному и уже состарившемуся в 57 лет, последнюю радость, на которой он мог отдохнуть душой. Так как король Ричард, обладая сердцем льва, имел птичий мозг – он никогда не знал, чего хотел, а Саладин всегда знал это, – то образец странствующего рыцаря в конце концов удовлетворился бесплодными лаврами каких-нибудь двенадцати побед и по миру или, вернее, перемирию 21 шабана[129] 588 г. (1 сентября 1192 г.) отказался от освобождения Иерусалима. Когда, ровно через год после этого, великий сын Эйюба, заболев изнурительной лихорадкой, почувствовал приближение смерти, он мог сделать свои последние распоряжения в полном сознании, что он прожил недаром: сердитый «король Ангилтара», как называли его мусульмане, удалился опять в Европу, чтобы дать запереть себя своим друзьям; опасный маркиз пал от кинжала ассасинов, поэтому, даже если бы потомки тогдашних мусульман значительно отставали в способностях, все же можно было надеяться, что по крайней мере главные приобретения этих двадцати тяжелых и богатых событиями лет не пропадут опять для ислама.

И действительно, все осталось при том, что было достигнуто славною деятельностью Саладина. Правда, он был первым и последним истинно великим представителем династии Эйюбидов, но и Запад, после гигантского усилия, одновременного похода немцев под предводительством Барбароссы, французов и англичан под предводительством Филиппа и Ричарда, никогда более не предпринимал такого обширного предприятия. Чтобы сохранить меткое выражение, в настоящее время неупотребительное, мы скажем: борьба за Святую землю с конца Третьего крестового похода и после смерти Саладина «завязла в болоте». Должна ли она была кончиться несколькими годами позднее или раньше, зависело от обстоятельств и было несущественно для хода исторического развития в его целом. В главном уже тогда натиск христианского Запада на магометанский Восток не удался – к несчастью того и другого. Ибо и после отражения опасности как курдские, так и турецкие западно-азиатские династии выказали ту же ужасающую неспособность водворить среди своих земель и населения хотя сносный порядок; эта неспособность только что довершала несчастье Персии: как здесь, так и там упадок неудержимо шел своей дорогой.

Саладин был слишком умен, чтобы не предвидеть, что после его смерти оставшиеся будут спорить о наследстве. Уже при нем, к великому его негодованию, один из его племянников, в то время как он сам был прикован к Акке, нарушил мир Месопотамии себялюбивыми предприятиями, имевшими целью увеличение своих владений. С другой стороны, невозможность положиться на турецких эмиров заставила его поручать самые важные места по возможности своим ближайшим приближенным. И едва ли можно было надеяться, чтобы после того, как он закроет глаза навеки, все прочие отказались бы от своего господства в пользу того, кого он избрал себе в преемники, или даже согласились бы добровольно подчиниться новому верховному властителю. Насколько эти вопросы заботили великого государя, видно из того, что во время болезней, наводивших его на мысль о смерти, он не раз менял свои относящиеся к ним распоряжения, которые были начертаны раньше. У него было семнадцать сыновей; а между тем он не мог ни обойти, ни отважиться передать титул султана, верховную власть над другими брату своему, известному под именем аль-Мелик аль-Адила, «справедливый царь», который в самые тяжелые времена был ему верным помощником. Ведь сам он вытеснением Зенгидов и отстранением при случае потомков своего дяди Ширкуха показал пример того, как действуют в таких случаях честолюбивые люди. В конце концов он решился назначить султаном старшего своего сына Али, прозываемого аль-Мелик аль-Афдаль, «превосходный царь»[130], и дать ему неограниченную власть над Дамаском и южной половиной Сирии; Египет получил Мелик Азиз, Северную Сирию с Халебом – Мелик Захир; своему брату Мелик Адилю он оставил то, чем мог располагать в Месопотамии, и, кроме того, на юго-востоке от Мертвого моря замки Карак и Шаубек, которые прежде принадлежали ему на правах ленов. Эти распоряжения вступили в силу задолго до его смерти: когда же 27 сафара 590 г. (4 марта 1193 г.) великий властитель испустил дух в Дамаске, то, по-видимому, все осталось по-прежнему, ибо Афдаль, равно как остальные, уже властвовали в предоставленных им провинциях. Но уже с самого начала такое положение не обещало быть долговечным. У каждого из четырех царей были, конечно, в отдельных округах, в качестве военачальников и управителей городов, подчиненные эмиры, на которых даже при самом Саладине нельзя было вполне положиться; к тому же множество этих доверенных мест были заняты остальными сыновьями и другими родственниками умершего султана; очевидно, что при возникновении каких-либо несогласий между четырьмя главными владетелями каждый из первых мог примкнуть к любой партии; из этого следовало, что до тех пор, пока какая-нибудь более сильная личность не захватит бразды правления, будет происходить все увеличивающийся беспорядок, и, наконец, все государство распадется на массу бессильных маленьких государств.

Так оно и случилось. Не прошло и года со смерти Саладина, как наследники его стали нападать друг на друга; несмотря на изменчивость бесконечных междоусобных войн, все же до 635 (1238) г. можно проследить их, так как то одному, то другому Эйюбиду удавалось, по крайней мере, захватить себе большую часть земель, приобретенных основателем их династии; но с указанного времени воистину разражается война всех против всех, в которой, например, уже между 635 и 637 г. (1238–1240 гг.), то есть в течение двух лет, Дамаск имел трех различных властителей; нет почти никакой возможности следить за бесконечными драками между крупными и мелкими владетелями. Для истории ислама в его целом подробности, во всяком случае, совсем не имеют значения; поэтому я ограничусь указанием главного хода событий.

Уже в 590 (1194) г. Афдаль Дамасский (589–592 = 1193–1196) возбудил неудовольствие своих эмиров, которые поэтому просили заступничества Азиза Египетского. Благодаря посредничеству Захира Халебского (589–613 = 1193–1216) и Адиля Каракского (589–615 = 1193–1218) мир был опять восстановлен, но в 591 (1195) г. раздоры опять возобновились, а в 592 (1196) г. Адиль сам соединился с Азизом, оба они прогнали Афдаля, и Адиль овладел Дамаском. Он сначала правил здесь лично, а потом, когда по смерти Азиза не без борьбы захватил Египет (596 = 1200 г.) и занял место его несовершеннолетнего преемника, передал управление своему сыну, Мелику Муаззаму (596–624 = 1200–1227). Таким образом, большая часть государства, исключая Нильской долины, Карска, Месопотамии, также Дамаска, то есть Южной Сирии, была опять сосредоточена в его руках. Племянник его Захар, который владел только Северной Сирией, не осмеливался больше сопротивляться ему и властвовал на правах ленной зависимости от него; этим он спас Халеб для своих потомков, которые царствовали там до нашествия монголов (конец 657 или начало 658 г. = 1259 г.). Так как Ортокиды Маридина и Зенгид Кутб ад-дин, владетель Синджара (600 = 1203/04 г.), подчинились Адилю, так как кроме того один из его сыновей, Мелик Аухад, который заступал его место в Месопотамии, в 604 (1207/08 г.) завладел областью раньше уже умершего Шах-Армена Хилатского, то брат Саладина в последние годы господствовал над землями, своими размерами почти превосходившими его собственные владения; правда, он для этого сначала похитил у своих племянников по праву принадлежащую им власть, но, как показали последствия, его можно было отчасти извинить за его умелое управление. Помимо Халеба, государство и впоследствии осталось в руках его потомков, с устранением детей и внуков Саладина от владения важнейшими его частями. После того как он в прежние года удачно оказывал крестоносцам отпор в Сирии, в 615 (1218) г. его постигло несчастье: герцог Леопольд Австрийский напал с крестоносцами на Египет и с успехом осадил Дамиетту[131], считавшуюся до этого времени неприступной. Скоро после этого Адиль заболел и умер (615 = 1218 г.), оставив своему сыну Мелик Камилю тяжелую задачу очистить Египет от франков. С помощью своего брата Муаззама Дамасского он благополучно разрешил ее; Дамиетта, правда, была потеряна (616 = 1219 г.), но не прошло и двух лет, как ее взяли обратно (618 = 1221 г.). Но едва избавились сыновья Адиля от этой опасности, как начали воевать друг с другом; в этих войнах принимал деятельное участие третий брат, Мелик Ашраф, преемник умершего в 607 (1210/11) г. Аухада, в Месопотамии и Хилате. Муаззам был государь энергичный и неразборчивый в средствах, который в конце концов едва ли остался бы во всех этих распрях в проигрыше; он умер в 624 (1227) г., и тогда оба других напали на его сына, Мелик Насера[132] Дауда, отняли у него Дамаск (626 = 1229 г.) и вознаградили его за это отдаленным Караком, где он хозяйничал до 647 (1249) г. и мстил частыми вмешательствами в позднейшие раздоры своих милых родственников. Изгнанный под конец и оттуда, он вел среди бедуинов Ирака жизнь полную приключений и, после различных превратностей судьбы, умер в 656 (1258) г. от чумы, по странной игре судьбы около самого Дамаска, где он некогда властвовал в качестве султана. Отнявшие у него этот город поделили свою добычу следующим образом: Камиль получил в придачу к Египту Южную Сирию и Месопотамию, Ашраф же властвовал над Дамаском и Хилатом – в последнем он, разумеется, имел своего заместителя. Благодаря этому странному разделу, вся тяжесть Пятого крестового похода, который предпринял как раз теперь император Фридрих II, грозила пасть главным образом опять на Камиля; но так как борцы за веру в обоих лагерях стояли за то, чтобы по возможности не драться, то последовало известное примирение – во всяком случае, прекрасная победа государственной мудрости Гогенштауфена – по которому Камиль возвратил христианам Иерусалим с узкой полосой земли, доходящей до Яффы (626 = 1229 г.). Как известно, ревностные верующие той и другой стороны были очень недовольны этим исходом: мусульмане потому, что потеряли Иерусалим, христиане потому, что взяли его обратно без папской санкции. Обеим сторонам очень скоро можно было помочь: после того как уже в 637 (1239) г. Насер Дауд Каракский напал на Иерусалим и произвел там всяческие безобразия, святой город был окончательно завоеван в 642 (1244) г. ужасными турецкими шайками с Востока[133], нанятыми сыном Камиля, Меликом Салихом Эйюбом, и опустошен так, что это напоминало благочестивое усердие христиан в Первом крестовом походе.

В отношении к своим пограничным соседям на севере Камиль выказал себя несколько более энергичным, чем в отношении к немецкому императору. Там, во владениях сельджуков Рума, в это время дела обстояли так же, как у Эйюбидов. Килидж Арслан II, который после смещения сыновей Данишменда властвовал над всеми землями, ограниченными морем, византийскими границами, королевством Малой Армении, Северной Сирией, Месопотамией, Хисн-Кефой и владениями Эрзерума[134] и Эрзингана, уже давно имевшими собственных князей; подобно Саладину, он еще при жизни разделил управление провинциями между своими сыновьями[135]; один из них, Кутб ад-дин Сивасский, насилием сверг своего отца (до 586 = 1190 г.), чтобы под его именем господствовать над всею страной. Это послужило поводом к войне между братьями, во время которой старцу удалось убежать от опеки этого противоестественного сына. Недавно еще столь могущественный князь скитался теперь от одного сына к другому, пока наконец нашел приют у Гияс ад-дина Кей-Хосрау[136], которому он раньше передал Барию и Памфилию. Этот заступился наконец деятельно за отца, изгнал из Иконки Кутб ад-дина, который не ослабел после борьбы с крестоносцами, находившимися под начальством Фридриха Барбароссы[137], а в 588 (1192) г., по смерти Килидж Арслана, сам сделался султаном. Правда, он на время был изгнан[138] другим братом, Рукн ад-дин Сулейманом; но когда тот, отняв Эрзерум у своего бывшего господина и присоединив его ко своему Румскому царству, умер (600 = 1204 г.), Кей-Хосрау вернулся, и в 601 (1205) г. ему удалось завладеть всей страной. Этот могучий властитель пал в 607 (1211) г. в войне против византийца Феодора Ласкариса[139]; за то сын его Кей-Каус (607–616 = 1211–1219) достиг того, что Ласкарис, который из-за латинов должен был столкнуться с турками, сделался его данником[140]. Более того: император Алексей был взят в плен бродячей шайкой, которая от Синопа до Трапезунда выходила на рекогносцировку[141] против Комнинов, и вследствие этого не только Синоп должен был перейти к туркам (611 = 1214 г.), но даже Трапезунд стал в вассальные отношения к сельджукским султанам, от которых освободило его только разрушение царства Иконии монголами. После смерти Кей-Кауса султаном сделался брат его Кей-Кобад (616–634 = 1219–1237). Он продолжал успешную военную политику своих предшественников: если случайное нападение на Крым[142] и осталось без значительных последствий, то все же ему удалось немало расширить свое государство на южном берегу Малой Азии, отняв у жителей Малой Армении землю до Селевкии. Он напал на Армянское королевство и с севера, и вел с христианскими князьями несколько счастливых войн: неудивительно поэтому, что в конце концов он столкнулся и с Эйюбидами, княжества которых непосредственно соприкасались с этими. Кей-Каус, за год до своей смерти (615= 1218/19 г.), собирался идти против владения Халеба и старался составить союз месопотамских мелких государств против Мелик Ашрафа, который оказал помощь своему двоюродному брату и отбросил неприятельское войско. Однако теперь между воинственным Кей-Кобадом, при котором царство Иконийское было действительно великой державой, и Ашрафом и Камилем, также помешанными на дальнейшем распространении своей власти, дело дошло до ожесточенной борьбы. Последние еще в 627 (1230) г. были союзниками для отражения общими силами нападений на обоих с востока; на присоединение Эрзингана (давно находившегося под влиянием Эйюбидов) к Месопотамии Сельджук также ничего не ответил: но теперь, в 631 (1233/34) г., он вдруг напал на Хилат, владение Ашрафа. Камиль нашел этот случай удобным для расширения Эйюбидского государства в глубь Малой Азии и отправился во главе войска, состоявшего из воинов почти всех подчиненных ему царей, против сельджукских земель, лежащих к западу от верхнего Евфрата. Так как его вассалы или, скорее, союзники в последний момент изменили, то Кей-Кобад мог завладеть большей частью Месопотамии (632 = 1234/35 г.); в следующем году Камиль опять прогнал его, и таким образом дело затянулось. В 634 (1237) г. Кей-Кобад умер. Преемник его, Кей-Хосрау II (634–642 = 1237–1244), сначала как будто собирался возобновить борьбу, но, благодаря внутренним беспорядкам и первым натискам приближающегося монгольского нашествия, имел достаточно дела у себя дома. Однако избавление от этого врага принесло Эйюбидам мало пользы: теперь они снова начали враждовать между собой. Последние успехи Камиля возбудили зависть Ашрафа и других мелких владетелей. Чтобы предупредить восстание, которое было ими подготовлено, Камиль пошел на Сирию (635 = 1237/38 г.). Ашрафа он не застал более в живых; наследовавший ему в Дамаске в начале 635 (1237) г. брат, Мелик Салих Измаил, не мог удержать этого города; однако скоро после его взятия умер и Камиль (635 = 1238 г.), и теперь началась беспорядочная борьба между маленькими государями, из которых каждый мечтал сделаться султаном.

Но положение вещей не находилось более в тех условиях, как при великих основателях Эйюбидской династии. Давно уже во всех государствах Передней Азии выступали все ярче следы начинавшегося разложения. Уже при Саладине и Адиле случалось, что толпы туркменов и курдов, которые в качестве иррегулярных сил играли в войске султанов слишком большую роль, ссорились друг с другом, сражаясь и грабя, расходились по всей Месопотамии и Северной Сирии и только с величайшим трудом бывали усмирены. Теперь за Тигром появились первые провозвестники начинавшегося переселения народов – новые турецкие орды, спасавшиеся от теснивших их к западу монголов; они охотно соглашались поступать на службу к иконийским султанам, равно как и к эйюбидским владетелям; но все это был грубый и необузданный народ, на которого не было управы и который к тому же каждое мгновение был готов менять своего господина. Эйюбиды между тем, которые могли все менее полагаться на своих эмиров и солдат, уже с некоторого времени старались противодействовать падению своего могущества основанием новых, лично преданных им полков. Турецкие военнопленные – а их во время непрестанных войн были тысячи – скупались, и из них составлялись полки телохранителей, которые в данный момент, естественно, служили надежной опорой тому князю, личным расположением которого они пользовались. Их называли мамелюками[143], то есть покупными рабами, и чем более расшатывалось Эйюбидское государство, тем усерднее властители более обширных владений, располагавшие более значительными средствами (в особенности владетели Дамаска и Каира), старались увеличивать их число. Они не подозревали, что, по обыкновению преторианских войск, и эти воины при первом случае поступят с своими царями так же, как некогда турецкие телохранители халифов с Аббасидами.

Час пробил вскоре после смерти Ашрафа и Камиля. Сын последнего, Мелик Адиль II (635–637 = 1238–1240), занявший его место в качестве султана, находясь в Египте, не мог удержать Дамаска; после нескольких столкновений сирийская столица была взята (636 = 1238 г.) его братом, Мелик Салих Эйюбом (которого часто обозначают его первым именем Неджем ад-дин). Однако уже в 637 (1239) г. он подвергся нападению Мелик Салих Измаила, сына Ашрафа, изгнанного в 637 (1238) г.; последний неожиданно занял Дамаск в то время, как Эйюб был занят другим военным походом, и до 643 (1245) г. властвовал над южной половиной Сирии. На Салих Эйюба тем временем напал Насер Дауд и повел его в Карак, но уже в конце 637 (1240) г. выпустил его против Адиля II Египетского. Смелое предприятие против последнего удалось: Адиль был пойман толпою мамелюков (637 = 1240 г.), и Салих Эйюб сделался каирским султаном. Во время своего управления (637–647 = 1240–1249) он принес и своим преемникам больше зла, чем, кажется, возможно было совершить в девятилетний промежуток времени. Немедленно в 638 (1240/41) г. он посадил в тюрьму, одного за другим, главнейших эмиров своей страны; в то же время он брал с востока со всех сторон нахлынувших турок в большом числе, равно как и мамелюков, и организовал избранную часть их в свою особую лейб-гвардию. Им он велел стоять лагерем недалеко от Каира, на нильском острове Роде; так как остров омывался рекою, то населявшие его стали называться бахритскими мамелюками.

Сначала они выказали себя прекрасными орудиями для борьбы: когда Насер Дауд Каракский и Салих Измаил Дамасский соединились с франками против властителя Египта, начальник мамелюков, Бейбарс, побил их союзное войско в 642 (1244) г. при Газе. Но теперь началось поистине ужасающее опустошение Палестины и Сирии ужасными турецкими шайками, которые в том же году завоевали своему господину Иерусалим, в 643 (1245) г. – Дамаск, в 644 (1246) – Баалбек, в 645 (1247) г. – Аскалон и Тивериаду. Во время Шестого крестового похода умер Салих Эйюб (647 = 1249 г.); вдова его, Шеджерет ад-дурр[144], которая вела себя очень мужественно, терпела очень дурное обращение от Туран-шаха, сына Эйюба от другой матери, явившегося лишь позднее из Месопотамии, да и помимо этого юный князь возбудил неудовольствие мамелюков.

Так дело дошло до возмущения. Туран-шах был умерщвлен (648 = 1250 г.) по указанию Бейбарса, и султаном провозгласили несовершеннолетнего внука Камиля. Действительно же управлял один из мамелюков, туркменский эмир Эйбек. Прежде всего ему нужно было защитить Египет от внешних нападений. Узнав о смерти Эйюба, владетель Халеба, правнук Саладина (он носил и его гордое имя аль-Мелик ан-Насер Садах ад-дин Юсуф, но в остальном был мало на него похож), овладел территорией Дамаска (648 = 1250 г.) и пытался отсюда напасть и на Египет; войска его были несколько раз отражены, и он должен был согласиться на мир в 651 (1253) г. Успех сделал Эйбека высокомерным: в 652 (1254) г. он устранил Эйюбида, женился на Шеджерет ад-дурр и принял титул султана, но при этом так мало помнил свои обязанности в отношении к женщине, которой был обязан своим саном, что в 655 (1257) г. собирался жениться на другой, более молодой и красивой. Он плохо знал страстную натуру своей супруги: она просто велела его умертвить (655 = 1257 г.), и если за это мамелюки поймали ее и позднее засадили в тюрьму, то все же несовершеннолетний сын Эйбека не вырос, чтобы властвовать самостоятельно. Его опекун, мамелюк Котуз, велел в 657 (1259) г. принести себе присягу в верности, как султану Египта.

Глава 5

Восточные государства и предвестники катастрофы

В то время как в Персии и в западных провинциях велась почти непрерывная ожесточенная борьба между сельджукскими султанами и их атабегами и другими эмирами, Хорасан и прилежащие к нему земли управлялись государем, в котором, казалось, еще раз пробудился дух Тогриль-бека и Альп Арслана и в правлении которого эта страна около сорока лет пользовалась порядком и спокойствием внутри и таким блеском и значением извне, какой едва ли существовал и в управлении Низам аль-Мулька. Государь, управлявший здесь с таким умением и такой силой, был младшим и наиболее выдающимся сыном Мелик-шаха; его звали Синджар. От его престола в Мерве, помимо собственно Хорасана, уже с 490 (1097) г. отчасти зависели округа Балх, Герат, равно как Джурджан, а по миру 497 (1104) г. зависимость эта была окончательно установлена; позднее она распространилась на Хорезм и Седжестан. Первый из последних двух управлялся с 490 (1097) г. довольно самостоятельно (до 522 = 1128 г.), хотя и под верховной властью султана; здесь правил Мухаммед, сын Ануштегина, который был посажен сюда полководцем Баркияроком, но впоследствии утвержден Синджаром; он носил титул хорезмшаха (царя Хорезма). Седжестан же, как и всегда со времени добровольного подчинения сельджукам, находился под властью туземного царя, Тадж ад-дина Абуль-Фатха ибн Тахира, которого превозносят за его непоколебимую верность Синджару. Сельджукскому царю была подвластна также Трансоксания, а именно: когда в 495 (1102) г. хан этой страны вмешался в раздоры между сыновьями Мелик-шаха, Синджар или, вернее, эмиры этого юного государя разбили хана и взяли в плен; вместо него посадили управлять в Самарканде другого члена ханской семьи, Арслан-хана Мухаммеда, родственника сельджукскому дому по матери, сестре Синджара. Арслан, вероятно вследствие своего родства с Синджаром, был не особенно любим своими подданными; ему часто приходилось усмирять восстания. Зависимость его от Синджара была довольно незначительна, тем не менее положение дел долгое время было все-таки сносным и по крайней мере обеспечивало пограничную защиту на северо-востоке. Царство Газневидов не так сильно чувствовало превосходство могущественного соседа. Правда, Газневиды должны были совсем отказаться от Седжестана; но помимо этого, после мира между Чакыр-беком и Ибрахимом (451 = 1059 г.) отношения их к сельджукам лишь изредка нарушались небольшими столкновениями. Оба Газневида: Ибрахим (450–492 = 1059–1099) и сын его от одной из сестер Альп Арслана, Ала ад-Даула Масуд II (492–508 = 1099–1115), при случае делали небольшие походы на Индию, в которых едва достигали Ганга; но в общем они удовлетворялись сохранением своих владений и оставили по себе память хороших правителей и покровителей мирных искусств. Когда умер последний из них, порядок в стране нарушился настолько, что и соседнее государство должно было вмешаться в их дела. Сын и преемник Масуда, Ширзад (508–509 = 1115/16 г.), правил всего около года; младший брат его Арслан-шах (509–512 = 1115–1118 гг.) сверг его с престола и убил. Та же участь грозила и остальным сыновьям Масуда, которых узурпатор заключил в темницы: однако одному из них, Бахрам-шаху, удалось бежать в Кирман. Он был любезно принят правившим там потомком Кавурда, но получил отказ в ответ на просьбу о помощи, с указанием обратиться для этого к более могущественному государю Хорасана. Синджар был уже сильно ожесточен дурным обращением Арслан-шаха с его сестрой, жившей при дворе Газневидов, и потому нетрудно было склонить его к вооруженному вмешательству. Он сам разбил наголову злодея и посадил на его место Бахран-шаха (510 = 1116 г.); когда же этот сеятель смут восстал еще раз, он был снова побит, пойман во время бегства и убит (512 = 1118 г.). С этих пор Бахрам-шах (552 = 1157 г.) властвовал над Газной и Индией в качестве ленника своего благодетеля, Синджара; владения последнего к 520 (1126) г. номинально простирались от Инда и Яксарта до самого Евфрата. Но подобно тому, как в западных провинциях только формально признавали его верховную власть, так и подчиненность Газневидов была слаба. Правда, однажды Бахрам-шах (529 = 1135 г.) отважился открыто отрицать свою ленную зависимость, и, когда Синджар после этого приблизился со своим войском к Газне, он так испугался, что поспешил смириться; но за то сельджукский султан имел столь же мало ощутительных выгод от официального признания продолжающейся зависимости, сколь мало ему приходило в голову вмешиваться в управление страной. Напротив того, он предоставил Газневидам управлять, как они того желают, лишь бы он мог рассчитывать на спокойствие и порядок на восточных границах.

Все, казалось, обстояло благополучно: Синджар и Бахрам-шах имели блестящий двор в Нишапуре или Мерве, равно как в Газне; предоставляли воспевать себя красноречивым поэтам, одинаково расположенным к ним обоим; время от времени предпринимали и тот и другой походы; так Сельджук несколько раз отправлялся против Ирака или против Самарканда, в котором надо было заменить ненадежного хана другим членом тамошнего царствующего дома, а Бахрам-шах ходил против язычников-индусов. Но все это благополучие через несколько лет неожиданно рухнуло. По-видимому, причиной тому была непокорность двух вассалов обоих государей, но, наверное, храбрый Синджар справился бы с этим препятствием, но в действительности это случилось от первых ударов того великого землетрясения, от которого половина Азии и Европы должны были покрыться развалинами.

Хорезмшах Мухаммед ибн Ануштегин умер в 522 (1128) г.; сын и преемник его Атсиз (522–551 = 1128–1156) был стол же энергичен и честолюбив, сколько нерассудителен. Он сумел несоразмерно увеличить военную силу своей самой по себе небольшой страны, вероятно, благодаря привлечению боевых сил с востока и севера, так что в 533 (1138/39) г. он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы своим вызывающим обращением выказать свою независимость от султана. Синджар отнюдь не был намерен выносить это; он лично двинулся на Хорезм, побил Атсиза, выступившего к нему на встречу со своими войсками, заставил его покинуть столицу и назначил туда нового управителя города. Но хорезмшахи, управлявшие страной уже более сорока лет и значительно способствовавшие ее возвышению, были там популярнее чужих султанов. Не успел Синджар со своим войском возвратиться в Хорасан, как Атсиз вернулся, прогнал с помощью своего народа сельджукского управителя города и снова захватил эту провинцию. Но он знал, что не может противостоять второму нападению своего верховного правителя, и потому был принужден искать помощи извне.

В этом отношении ему нельзя было быть разборчивым, да он и не хотел этого: в сражении против Синджара пал один из его сыновей, и он желал отомстить за его смерть едва ли не более, чем обеспечить свою власть. Ахиллесовой пятой восточной части Сельджукского государства была, без сомнения, соседняя Трансоксания. Здешним ханам, зависевшим от Синджара, часто приходилось усмирять непокорные племена, а с 537 (1137) г. они подвергались, кроме того, опасным нападениям с востока. Этим непокорным элементом были турецкие племена из Центральной Азии; постоянные передвижения китайцев и монголов и постепенное их наступательное движение принудили турецкие племена покинуть прежние места жительства; вступив раз во владения ханов Кашгара и Самарканда, они отвоевали себе пастбища в восточной их части. Ханы обращались с ними дурно и восстановили их этим против себя. Это было как раз в то время, когда после разрушения великого царства Хитана (Хитай, Хатай) так называемыми кии-татарами в 1122 или 1123 (516 или 517) г. один из членов династии Хитана[145] искал спасения на западе с 2000 человек. Число его приверженцев по мере движения быстро росло, и когда он приблизился к границам Кашгарского ханства, то указанные выше многочисленные племена, желавшие избавиться от притеснений ханов, с радостью встали под его знамена[146]. Мусульмане называют его и всех подчинившихся его предводительству каракитаями.

Скоро он решился напасть на Кашгар, который уже в 522 (1128) г. перешел в его руки, и теперь на границах Сельджукского государства возникло новое царство, с которым ему приходилось серьезно считаться. Синджар разумно ограничивался тем, что держал Самарканд и его окрестности под своею властью. О Кашгаре же, находившемся до этого времени в близких сношениях с этим городом, он заботился мало, тем более что сам Мелик-шах ограничивался в этой местности всеобщим признанием превосходства своих сил. Нельзя было предвидеть всей важности поступка Атсиза, который, как говорят, из жажды мести призвал каракитаев из-за Яксарта.

Возможно, и даже очень вероятно, что и без этого прямого приглашения государь Хитаев постарался бы расширить свои владения на запад (уже в 531 = 1137 г. дело дошло до борьбы между ним и ханом Самарканда у Ходжента, на верхнем течении Яксарта). Но тем не менее на хорезмшахе лежит большая ответственность за то, что он сам подтолкнул кочевников к вступлению во владения Самарканда[147]. Синджар сознавал всю опасность своего положения: получив известие о том, что несметные полчища хатов направляются к границам Трансоксании, в пределах которой хан Махмуд ибн Мухаммед уже имел столкновение с восставшими турецкими племенами, он собрал громадное войско, которое, помимо лично явившихся владетелей Седжестана, пополнилось еще отрядами Газневидов и их вассалов, воинственных жителей Гура. Говорят, более 100 тысяч человек в конце 535 г. (в середине 1141 г.) переправились через Оксус, немногие из них вернулись на родину.

По обыкновению кочевников, турецкие и татарские всадники, как кажется, изнуряли это большое войско непрерывными нападениями и тянули его то в ту, то в другую сторону; наконец оно погибло в решительной битве (5 сафара 536 г. = 9 сентября 1141 г.), произошедшей в весьма неблагоприятной местности; десятки тысяч мусульман пали или же были взяты в плен, между ними жена Синджара, государь Седжестана и другие знатные люди страны; это было самое жестокое поражение, какое когда-либо исламское войско потерпело на востоке в борьбе с неверными. Благодаря ему, вся Трансоксания с первого удара досталась каракитаям, князья которых с этого времени вплоть до 606 (1209/10) г., к стыду мусульман, впервые в таком количестве сделавшихся подданными врагов истинной религии, властвовали над этой страной под именем Бурханов[148]. Эти последние в общем обращались с мусульманами хорошо; по крайней мере, они не слишком отягощали население городов, хотя и посадили туда чиновников, обязанных заботиться о правильном внесении дани; они даже позволили одному из родственников старой ханской династии и впредь играть роль государя Самарканда. Но несмотря на это, завоевание ими страны было роковым событием, как для нее, так и для всего ислама.

Могуществу Синджара, от которого все зависело на Востоке, уничтожением его войска был нанесен чувствительный удар. Правда, на этот раз попытка хорезмшаха Атсиза завоевать Хорасан, предпринятая им тотчас после поражения войск султана, не удалась. Благодаря отсутствию организованной защиты, он при первом натиске действительно завладел округами Серахса, Мерва и Нишапура (536 = 1141/42 г.). Но здесь его положение было сходно с положением Синджара в Хорезме: население не хотело подчиняться, и он сам, кажется, счел более разумным удалиться, прежде чем султан, уж верно занятый набором нового ополчения, не приблизился с войском к его резиденции. По крайней мере, в 538 (1143/44) г. мы снова находим Синджара на пути из Мерва в Хорезм с целью наказать непокорного вассала. Сила Синджара казалась вновь настолько опасной, что Атсиз искал защиты за стенами своей столицы; но приступ на город не удался, и после довольно продолжительной осады был заключен договор, по которому вновь восстановлялась ленная зависимость от Синджара, но как бы молча признавалось, что нельзя придавать этому большого значения. Так, по смерти Атсиза (551 = 1156 г.) сын и наследник его, Иль-Арслан, правда, получил еще инвеституру от Синджара, но на самом деле был так же вполне независим в своих действиях, как и его отец. С него начинается новая, самостоятельная династия дома хорезмшахов, которой предстояло играть на Востоке значительную, даже решающую роль – роль, окончившуюся, правда, уже в 616 (1219) г.

Поражением султана Гур-ханом воспользовался не один Атсиз. Владетель Гура, этой недоступной горной страны, которая была покорена Махмудом и присоединена к исламу только в 401 (1010/11) г., но которую он в конце концов предоставил туземным князьям из старой династии Сурн, был приблизительно в таких же отношениях с Газневидами, в каких хорезмшах с Синджаром. Владетели Гура жили в хорошо укрепленной крепости Фируз-Кух, расположенной на высокой скале: отсюда они в качестве ленников посылали газневидским царям свои войска и платили им дань. Но теперь отношения между ними и их верховным владетелем становились натянутыми. Старший из четырех братьев, представителей династии Суридов в Гуре, Кутб ад-дин Мухаммед, по какому-то поводу отправился ко двору Газневидов; здесь он был сначала пойман, а затем казнен Бахрам-шахом; была ли причиной тому какая-нибудь прежняя злоба последнего или же основательная или неосновательная подозрительность – неизвестно. Брат убитого, Сейф ад-дин Сурн, желая отомстить за него, двинулся с своим войском на Газну (543 = 1148 г.); толпища Бахрам-шаха не могли противостоять храбрым и закаленным жителям альпийской страны; они были разбиты, сам шах должен был бежать в Индию, и столица его была занята дерзким Гуридом.

Но господство Газневидов, все еще могущественных, не могло быть уничтожено после первого натиска. Зимой, когда проходы между Гуром и Газной были занесены снегом и непрошеные гости были отрезаны от своей родины, Бахрам вернулся из Индии с свежим войском; его прежние подданные, с которыми грубые воины, верно, не очень-то мягко обращались, с радостью приветствовали его; все отряды, не принадлежавшие к племени победителей, перешли на сторону своего прежнего господина, и Сурн был не только побит, но и взят в плен. Бахрам-шах велел повесить его, как возмутителя, и это понятно; но, принимая во внимание предыдущие отношения с этой семьей, нельзя назвать этот поступок политичным. Остальные два брата, конечно, не примирились со случившимся; по смерти третьего из четырех, Беха ад-дина Сама (он умер через полгода после Сури), последний из них, Ала ад-дин Хусейн[149], сделался государем Фируз-Куха и поспешил заплатить должное, то есть отомстить. Гуридские полчища напали на долину Газны с неудержимой силой; несмотря на отчаянное сопротивление Бахрама и его приверженцев, они побили их три раза, в последний раз перед самыми воротами столицы (544 = 1150 г.), и завоевали город.

В течение семи[150] дней и семи ночей завоеватели хозяйничали здесь, подобно выпущенным на волю диким зверям: они опустошали огнем и мечом цветущую резиденцию утопавшего в роскоши двора и хозяйства трудолюбивого населения, душили мужчин и после различных истязаний уводили в рабство женщин и детей. Кости газневидских султанов вырывались из могил и предавались огню; только останки когда-то столь могущественного Махмуда сумели внушить уважение даже Ала ад-дину, и он не тронул их. Участь, постигшую Газну, разделили и остальные многочисленные крупные и мелкие местности горных долин, которые начали процветать во время двадцатипятилетнего правления Газневидской династии; всюду проникавшие разбойничьи шайки нигде не оставили и камня на камне, и недавно еще столь густо заселенные и хорошо обработанные местности после нашествия разрушителей обращались в печальные пустыни. Хотя восточные народы и не избалованы в отношении поведения победоносных войск, но такое основательное опустошение произвело даже на них необыкновенное впечатление: в истории Востока этот страшный Гурид получил прозвище Джехан-суз – «сожигателя мира». Несмотря на быстрое отступление зажигателей, Бахрам-шах на этот раз не без основания воздержался от возвращения[151]: на родине Газневидов теперь было просто некем и нечем управлять, так как люди были частью убиты, частью уведены в плен, а здания и плантации были сожжены. Бахрам остался в Индии и поселился в Лахавуре (Лахоре), где и умер в 552 (1157) г. Долины Газны никогда не могли оправиться от этого разорения, хотя, конечно, некоторые из бежавших жителей возвратились и обстроились; даже в наши дни только два высоких минарета, стоящие среди груды развалин, – один из них с надписью воздвигшего его Масуда II – указывают на то место, где некогда стояла Газна[152].

Нельзя было ожидать, чтобы Синджар очень радовался, глядя на «сожигателя мира». Если бы он вздумал двинуться на Газну с одной стороны, а Бахрам-шах – с другой, то положение жителей Гура, запертых в проходах, могло быть весьма затруднительно: этим, вероятно, и объясняется немедленное отступление Ала ад-дина из завоеванной им территории после ее навеки непоправимого разорения[153]. Но по той же причине ему в скором времени следовало опасаться нападения Сельджука, под верховной властью которого находились не только опустошенные округа, но и Гур.

Государь Фируз-Куха решился предупредить это, пока его войска находились в действии: для этого он уже в следующем году (545 = 1150 г.) напал на владения Герата, где нашел поддержку против Синджара в нескольких эмирах, склонных к мятежу. Но султан не заставил долго ждать себя: он побил Ала ад-дина вместе с его союзниками вблизи Герата и взял самого государя в плен. Два года оставался он в неволе; затем его освободили и отправили обратно в Гур, который все же никто не умел так хорошо держать в повиновении, как он. За порядком же среди самовольных горных племен приходилось следить уже потому, что по соседству с ними уже начинались опасные движения в таком же духе. А именно тем временем обнаружилось второе последствие занятия Трансоксании Гур-ханом, которое еще больше заставляло призадуматься. Мы уже знаем, что каракитаи не притесняли таджиков[154]; но гораздо хуже была судьба тех турецких племен, которых они уже застали в стране. Они были такими же кочевниками, как и их завоеватели; понятно, что завоеватели, желавшие одни владеть пастбищами, в короткое время изгнали первых, и тем пришлось искать себе убежища.

Они принадлежали к тому же великому народу тузов, от которых произошли сельджуки и их предшественники: подобно им, они перешли за Оксус только из нужды, ища убежища, но без враждебных намерений. Все последующее напоминает бывшее раньше, с той только разницею, что тузам VI (XII) в. суждено было подготовить место гораздо более жестоким людям, чем их соплеменникам V (XI) в. За небольшую дань Синджар позволил непрошеным гостям пасти свои стада по обе стороны Оксуса (у султана остались и на правой стороне несколько укреплений, прежде всего сильно укрепленный Тирмиз). Но эмир Балха, которому было поручено собирать дань, по обыкновению восточных чиновников дал место своей алчности, превзошел свои полномочия и с течением времени породил многочисленные столкновения, которые в конце концов привели к открытому восстанию тузов. По дошедшим до нас известиям, их было 40 тысяч семейств, следовательно, конечно, больше такого же числа воинов, поэтому султан, который едва ли успел позабыть печальное столкновение с каракитаями, не особенно-то желал затевать с ними дела. Но, быть может, вследствие того, что неуспехи с каракитаями и Атсизом вместе с наступающей старостью помрачили ясность его мыслей и уверенность в себе, эмирам (они прежде всего не терпели уступок в вопросе о сборе дани) удалось уговорить его отклонить довольно еще смиренные предложения о мире. Но в этом случае солдаты думали иначе, чем их начальники; они не имели ни малейшего желания сражаться с своими соплеменниками[155], и, когда дело все-таки дошло до битвы, Синджар не только потерпел полное поражение, но вместе с многими эмирами сам попал в плен к тузам (548 = 1153 г.). Последние, видимо, хорошо понимали ход событий: они без дальнейших разговоров обезглавили эмиров, с пленным же султаном обращались мягко, пока в 551 (1156) г. ему не удалось бежать из своей неволи. Однако события последних лет сломили последние силы и без того стоявшего на пороге старости Синджара: он отправился в Мерв для сбора нового войска, заболел там и умер уже 26 раби 552 г. (8 мая 1157 г.), имея 72 года от роду.

Вместе с ним погибли и последние надежды Сельджукской династии, и, к сожалению, последняя опора несчастных восточных провинций; теперь для населения этих местностей настало время многообразных и сильных страданий.

Если тузы вначале колебались начинать войну, то теперь, после пленения султана, они вознаградили себя с лихвою. В Хорасане, а потом и соседних с ним землях они хозяйничали почти что хуже своих единоплеменников, распоряжавшихся здесь за сто лет до них. Города, прежде всего Мерв, Нишапур и Туе, были разграблены и опустошены самым ужасным образом, население всячески притесняли и при малейшем сопротивлении избивали тысячами. Основательно разорив всю страну, они удалились в Балх и его окрестности (553 = 1158 г.); между тем различные эмиры, начальствовавшие теперь над остатками войск Синджара, постарались восстановить порядок в стране, то есть начали воевать друг с другом. Так началась борьба (она продолжалась более пятидесяти лет) различных турецких, татарских[156] и афганских[157] племен, которые дрались из-за клочков обоих великих восточных государств: Сельджукского и Газневидского; они скорее совершали хищнические набеги, чем вели правильную войну, и довели страну до той же степени погибели, до какой средняя часть прежнего Сельджукского государства была доведена распрями иракских сельджуков, атабегов и халифов, а западная часть – междоусобиями Эйюбидов. На событиях этого тяжелого времени не стоило бы останавливаться, если бы по неожиданному и странному стечению обстоятельств они не способствовали возникновению новых и прочных государств, каких трудно было и ожидать в это время, и если бы, с другой стороны, наше внимание не приковывал своей энергией и предприимчивостью один из самых могущественных турецких царей-воинов. Если опустошения, произведенные тузами после падения могущества Синджара, образуют основу исторических событий этого десятилетия, то возникновение увеличившегося и самостоятельного магометанского царства в Индии и столь же невероятно быстрое, сколько непрочное возвышение отдаленной провинции Хорезм разрушило эту основу и выдвинуло величественный образ хорезмшаха, Мухаммеда II ибн Такаша. Но в то время как последний еще раз пытается объединить восточную половину исламских земель, трагическая судьба заставляет его столкнуться в этом стремлении с человеком, отличающимся не меньшим честолюбием, а именно с Аббасидом Насером. Их распри подготовили монголам Чингисхана путь внутрь Передней Азии, где уже раньше тузы и гуриды достаточно позаботились о том, чтобы по завоевании царства Хорезма все препятствия были уничтожены.

После смерти Синджара в Хорасане не было никого, кто мог бы положить предел двоякому несчастью: раздорам эмиров и хищническим набегам тузов. У султана не было потомства; он назначил своим преемником Махмуда ибн Мухаммеда, сына своей сестры, который был сначала ханом Самарканда, пользовался в стране малым уважением и был, по-видимому, очень незначительною личностью. Спасаясь от тузов, он бежал в малодоступный Джурджан и попал здесь под власть одного из турецких эмиров, Эй Абеха или Эйбеха, более известного под почетным прозвищем аль-Муайяд, «пользующийся помощью (Бога)», человека, отличавшегося характерными качествами этих турок, то есть честолюбием и бессовестностью. Эйбех, в сущности, водил с собой князя на помочах, подобно тому как одновременно делали это майордомы из рода Пехлеванов с сельджукскими принцами в Ираке. Но еще менее, чем атабеги, мог он справиться с все возраставшею трудностью водворить в Хорасане хоть какой-нибудь порядок. После ожесточенной борьбы ему удалось изгнать тузов, по крайней мере из Нишапура и соседних округов, так что помимо хищнических набегов на Хорасан им пришлось ограничиться главным образом Мервом, Балхом и лежащими между ними округами. Желая, вероятно, обезопасить себя от несколько стеснявших их каракитаев Трансоксании, гуридов к югу от Балха и энергичного Муайяда, они в 554 (1159) г., после различных переговоров, сумели довести Махмуда до того, что он принял от них присягу верности и сам стал их повелителем; это, казалось, давало надежду, что дела примут более мирный оборот. Но радость продолжалась недолго: Муайяду, продолжавшему властвовать в Нишапуре или около него, вовсе не нравилось, что его ленник нашел в воинственных кочевниках поддержку для самостоятельного действия, а они не переставали грабить. Дело дошло до войны, и тогда Махмуд, утомленный бесплодными попытками водворить порядок среди разбойничьих отрядов, снова с раскаянием бежал к своему эмиру. Он, правда, в первый момент нашел там лицемерно-радушную встречу, но очень скоро вероломный Муайяд посадил его и сопровождавшего его сына в темницу, и оба они были ослеплены (557 = 1162 г.). Они и умерли в заключении; с ними вместе исчез и последний след могущества сельджуков в восточных провинциях, которое за десять лет до этого еще казалось несокрушимым. Теперь Муайяд велел в мечетях молиться за себя самого; ему удалось также распространить свои владения, обнимавшие Нишапур и Джурджан, на соседний Кумис (558 = 1163 г.), и если другие его походы не увенчались таким успехом, то все же он имел право надеяться на прочность своего могущества в Хорасане, тем более что значительное количество гузов постепенно удалялось все более к югу. Но удержаться среди разнородных элементов, которые его окружали, можно было бы только путем осторожной политики; она же не была в моде в те времена, когда каждый полагался на свое счастье, и можно было ежеминутно созидать из любых клочков земли новые государства, которые вслед за этим снова распадались. Так и Муайяд увлекся желанием поставить все на карту, чтобы все выиграть. В соседнем с ним Хорезме в 567 (1172) г. умер шах Иль Арслан. Его отношения к государю Нишапура были не всегда дружеские; в 560 (1165) г. он помешал ему завладеть Несой и с тех пор продолжал держать этот город под своим покровительством. После его смерти Муайяду легко могла прийти в голову мысль отплатить за это: случай для этого, казалось, представился, когда Султан-шах, младший сын Иль Арслана, которого отец, обойдя старшего сына Такаша, назначил себе в преемники, был изгнан из Хорезма этим последним, с помощью каракитаев (568 = 1172/73 г.). Султан-шах бежал к Муайяду и уговорил этого государя водворить его на прежнем престоле силой. Но Такаш вовремя узнал об этом, восстановил против него войско, которое по недостатку воды в пустыне должно было подвигаться к Хорезму по частям; Муайяд был пленен и убит (569 = 1174 г.). После этого и участь его государства была решена.

Правда, одно время, казалось, горизонт Султан-шаха несколько прояснился: Такаш (568–596 = 1172–1200) порвал с каракитаями, зависимость от которых очень не нравилась ему, и победоносно отразил их нападение на Хорезм. Теперь татары Самарканда приняли сторону Султан-шаха против его брата: с их помощью он засел в Мерве, чтобы отсюда в благоприятный момент снова захватить престол Хорезма. Тем временем он, конечно, старался по возможности увеличить свои силы и сделал это за счет сына Муайяда, Тоган-шаха, и оставшихся еще в этих местностях гузов, которые, после утраты Мерва, сосредоточивались главным образом в крепости Серахсе. Предводитель их, Мелик-Динар, соединился с Тоганом, но Султан-шах побил обоих (576 = 1181 г.), взял Серахс и Туе (577 = 1181 г.) и продолжал своими постоянными нападениями теснить область Нишапура. Когда же в 581 (1185) г. умер совершенно неспособный Тоган и подданные в скором времени возненавидели опекуна Синджар-хана, сына Тогана, за его деспотический образ действий, то все рухнуло. Гузы под предводительством Мелик-Динара, уже после изгнания их из Серахса, отправились на юг, и с 581 (1185) г. бесчинствовали в Кирмане, где, вместе с ранее вторгшимися туда единоплеменниками, положили предел (583 = 1187 г.) династии сельджуков. Большинство же туземных эмиров Хорасана и Джурджана перешли на сторону Султан-шаха. Он завладел бы Нишапуром, если бы Такаш не опередил его: он взял город в начале 583 (1187) г. и повез пленного Синджар-хана в Хорезм, где он жил еще до 595 (1199) г.

В 585 (1189) г. братья примирились, и Султан-шах получил Мерв и Серахс; несмотря на это, он в 588 (1192) г. снова начал враждебные действия, воспользовавшись отсутствием Такаша, который отправился походом на Рей, для нападения на Хорезм. Осажденные отразили его нападение; Такаш успел тем временем подоспеть, и война между братьями казалась неизбежной, но смерть положила предел двадцатидвухлетнему спору за господство в Хорезме: Султан-шах умер в 589 (1193) г., и для Такаша путь был расчищен. Мерв, Серахс и Нишапур подчинились ему без сопротивления, и мы помним, как уже в следующем году (590 = 1194 г.) он лишил престола и жизни последнего сельджука Ирака. Победа хорезмшаха была столь полная, что первое время вся Мидия покорно лежала у ног его. Но пока невозможно было удержать ее на долгое время: халиф Насер, сильно содействовавший падению иракского султана, потребовал более крупную часть добычи, чем желал ее дать Такаш; изменник Котлуг Инанедж также мечтал о награде; эмиры Пехлеванов ни в каком случае не желали окончательно распрощаться со своими индийскими владениями, и поэтому хорезмшах, которого к тому же тянули на восток новые осложнения, отнюдь не мог долго удержаться в Рее и даже Хамадане. Правда, в 592 (1196) г. он снова появился в Ираке, чтобы изгнать халифа, уже дошедшего до Рея, а в 595 (1199) г. он еще раз появился в этом же месте для укрощения непокорного эмира, но не мог воспрепятствовать образованию в Западной Мидии маленького государства с главным городом Хамадан; оно возникло при одном из эмиров Пехлеванов, существовало с 591 (1195) до 614 (1217) г., – причем за это время владетели его часто менялись, и окончило свое существование благодаря одному из халифов, а не хорезмшаху: последнему в те времена было выгодно иметь человека, который мог быть «буфером» между его владениями и владениями беспокойного Аббасида, отличавшегося, выражаясь современным языком, «зудом властолюбия».

Насколько на западе Насер был недоволен неожиданным возникновением новой силы, первоначальное местопребывание которой было так далеко, что едва ли упоминалось в его географии, силы, поселившейся теперь поблизости и начинавшей стеснять его, настолько же каракитаи и Гуриды на востоке не могли особенно восхищаться изумительными успехами владетеля Хорезма.

Что касается до первых, то прочность их государственного строя уже давно поколебалась; государства кочевников, которые большей частью зиждутся на случайном соединении различного рода племен, могут сдерживаться лишь ежовыми рукавицами; между тем, хотя по смерти Гур-хана ему и наследовала энергичная регентша, а за нею другие князья, но все они мало заботились о Трансоксании. Поэтому если Такаш и не был особенно счастлив в своих походах против их наместников в Самарканде (591, 593 = 1195, 1197 гг.), то нападений на свои владения с этой стороны ему нечего было опасаться. Гораздо более неприятны были столкновения с Гуридами, с которыми он имел довольно длинную пограничную линию.

Еще Ала ад-дин сумел в продолжение своего краткого царствования (544–551 = 1149–1156) воспользоваться внезапным падением султана Синджара: он завоевал округ Тохаристан с главным городом Бамияном, Бост в области Седжестана и полосу земли, пограничную с Хорасаном. Он, без сомнения, был одним из самых опасных людей, какие существовали тогда поблизости от исламских земель. Своих двух племянников, сыновей Беха ад-дина Сама, он из предосторожности держал в заключении. Ничто так не объясняет дух этого человека, как дружба его с ассасинами, которые в это время имели свои пристанища в не очень-то отдаленном Кухистане. Вестники перебегали от одного к другому, батиниты сотнями свободно расхаживали по стране и находились при дворе, – и можно было ожидать еще более идеального порядка вещей, как только Старец Гор и гуридский убийца-поджигатель соединятся для единодушного действия на благо исламского мира.

К счастью, мир избег хотя этого; султан Ала ад-дин умер в 551 (1156) г., а наследовавший ему сын Сейф ад-дин Мухаммед (551–558[158] = 1156–1163) как человек стоял гораздо выше. Он тотчас освободил своих двоюродных братьев, Гияс ад-дина Мухаммеда и Муызз[159] ад-дина Мухаммеда, велел схватить и обезглавить всех измаилитов, бывших в стране, и во всем поступал как истый правоверный суннит. По некоторым известиям, он был убит во время похода на тузов, которые напирали на Тохаристан, находившийся под властью одного из отдаленных родственников Гуридов.

По добровольному назначению народных начальников, на престол вступил его двоюродный брат Гияс ад-дин; с помощью своего брата, Муызз ад-дина, он в течение своего сорокалетнего царствования (558–599 = 1163–1203) создал из своего незначительного царства первоклассное государство. Братья вполне стоили друг друга, трудно решить, который из них был более коварен и низок. Но ни тот, ни другой не выказали себя безрассудными или слабыми; оба они напоминают Аббасида Мансура.

Первые годы царствования Гияса прошли в стараниях закруглить владения Гура присоединением нескольких соседних горных областей и, по возможности, завоевать Герат, который с трудом мог держаться под властью собственного эмира среди таких соседей, как тузы, Муайяд Нишапурский и владетель Гура. Но последнее не удалось так скоро; только в 588 (1192) г. этот важный город был окончательно взят. Более успешны зато были действия против тузов, которых прогнали из Балха, так что все проходы Гиндукуша были в руках Гуридов и всякое нападение с севера было крайне трудно. Теперь (569 = 1173/74) можно было спокойно очистить долины Кабула и Газны. Они также находились под властью тузов, которые изгнали возвратившегося на короткое время в прежнюю резиденцию рода Газневидов Хосрау-шаха (552–555[160] = 1157–1160) или сына его Хосрау-мелика (555–583 = 1160–1187); теперь тузы должны были уступить место Гуридам[161].

Новым государем Газны они сделали Муызз ад-дина и под его руководством направили в следующие годы все свои силы к покорению остальной части Газневидского царства, находившейся в Индии, и, по возможности, к распространению своей власти еще дальше этого. Подобно Махмуду Газневиду, Муызз составил свое войско из всевозможного бродячего люда: афганцев, гузов и турок. Последних он покупал тысячами, где только мог; из них двое турецких рабов, Тадж ад-дин Ильдиз и Кутб ад-дин Эйбек, вместе с его гуридским полководцем, Хусейн ибн Хармилем, или, вернее, еще до него, одержали самые большие победы. Первыми же и некоторыми из последующих походов Муызз руководил лично.

Несколько лет (570–571 = 1174/76) прошло в борьбе с народами, окружавшими проходы Кабула и Курама; но в 571 (1175/76) г. Муызз обратил свое оружие против самого Пенджаба. В то время власть Газневидов в Лахоре была уже поколеблена. Хосрау-мелик, последний представитель своего рода, был прямою противоположностью своего предка, первого Махмуда: он был любезный и безвредный человек, но отнюдь не властелин. Он походил на плохого покровителя Фирдоуси разве только тем, что и он покровительствовал поэтам; но турки и Гуриды были одинаково невосприимчивы к поэзии и умному разглагольствованию. В то время как Хосрау жил при своем дворе в Лахоре, в провинциях и зависящих от него индусских землях каждый наместник или раджа делал что ему вздумается; таким образом, нападающим не пришлось даже иметь дела с соединенными силами. В 571 (1175) г. пали Мултан, который снова находился во власти «карматов», и близко лежащий от него Утша; в 574 (1178) г. Муызз потерпел поражение в борьбе с раджой Нахравалы (севернее полуострова Гуджерата), но в следующие годы были сделаны значительные успехи; в 577 (1181) г. уже сам Лахор находился в опасности, в 578 (1182) г. была захвачена полоса земли к западу от Инда до его устьев, в 581 (1185/86) г. возобновлено нападение на столицу. Наконец в 582 (1186) г. Хосрау собрался отразить эти удары: он набрал войско из различных индусских племен и осадил Хусейна ибн Хармила в Сиалкоте, крепости, которая находилась в северной части Пенджаба и, предназначенная быть оплотом сделанных завоеваний, всегда была готова к обороне. Все было напрасно: Муызз пришел своим на помощь; Хосрау был заперт в Лахоре и в конце этого года или в начале следующего (582 или 583 = 1187) года должен был сдаться[162], так как его подданные боялись решительной битвы. Он добился очень выгодных условий для себя и для своих, но их, конечно, не соблюдали. Последних потомков могущественного Махмуда повлекли в горную крепость в Гуре и здесь в 588 (1192) г. умертвили самым жалким образом по приказанию Гияса. Это не мешает позднейшим мусульманским историкам видеть в этих благородных братьях гордость ислама: ведь они были так же правоверны и так же стремились распространить истинную веру в Индостане, как какой-нибудь испанский конквистадор стремился к тому в Америке.

В 587 (1191) г. на старинном поле битвы Махмуда у Танесвары Муызз потерпел основательное поражение от могущественного раджи Притви из Аджмира и брата его, раджи города Дели. Но на следующий же год (588 = 1192 г.) он разбил наголову обоих и вместе с ними нескольких союзных индусских князей почти на том же месте; раджа города Дели пал в сражении, правитель же Аджмира после пленения был «отправлен в ад».

Теперь вся обширная равнина Ганга была почти беззащитна, и турецкие и афганские толпища могли свободно завладеть ею. Противодействие туземных королей, хотя часто и приводило к схваткам, все же не могло остановить напора исламских войск.

Уже в конце 588 или в начале 589 (1192) г. Кутб ад-дин (шах вернулся тем временем в Газну) взял Дели и поселился в этом городе, который с этих пор оставался в течение целого столетия главным средоточием магометанского могущества на индийской почве; уже в 592 (1196) г. турецкий полководец заложил в ней основание большой мечети, которую живо начали строить и окончили уже через два года.

В начале 590 (1194) г. Кутб ад-дин перешел через Джумну, в том же году Муызз снова вернулся в Индию и руководил лично завоеванием Каноджа и Бенареса; богатый браминский город был, конечно, основательно разграблен.

В скором времени, после усмирения восстания в Аджмире, где до поры до времени в качестве подчиненного правил водворенный сын Притви-раджи, и в этот округ был водворен мусульманский гарнизон. Весть о необыкновенном успехе этих походов, по всей вероятности, побудила всех, кто только мог носить оружие в Гуре, Афганистане и других находящихся под гуридским владычеством странах, участвовать в «священной войне», которая доставляла столь неизмеримую добычу: но, очевидно, нельзя было удержать царство, которое в скором времени должно было охватить почти половину всей Передней Индии, каким-нибудь десятком тысяч человек. К тому же источники прямо говорят о толпах жаждущих приключения добровольцев, которые наводняли страну наравне с регулярными войсками. Многие из них были из турецкого[163] племени халджа, которое гнездилось в горах между Газной и Туром; один из предводителей его, Мухаммед ибн Бахтияр, напал со своими приверженцами в 590 (1194) г. на страну Бихар, расположенную к востоку от Бенареса. Он подчинил ее так быстро и окончательно, что уже в 591 (1195) г. мог двинуться дальше в Гаур, то есть верхний Бенгал; здесь он устроился совсем по-домашнему в главном городе Лахнавати[164], в котором и его преемники царствовали довольно самостоятельно до 624 (1227) г. Кутб ад-дин, которого шах провозгласил вице-королем Дели, распространил свои владения на восток присоединением Гвалиора (592 = 1196 г.), а в 593 (1197) г. напал уже на Нахравалу; последняя не была, однако, окончательно завоевана. После небольшого перерыва, в несколько лет, обусловленного, вероятно, предприятиями султана Гияса ад-дина в Хорасане, Кутб ад-дин завладел в 599 (1202/03) г. еще Калинджаром (к югу от Ганга); затем успехи мусульманского оружия на некоторое время приостановились: наступило время, когда новому государству предстояло завязать борьбу не на жизнь, а на смерть с царством Хорезма, в столь же кратковременный срок достигшим почтенных размеров.

Пока продолжались междоусобные войны между хорезмшахом Такашем и его братом, Султан-шахом, а Хорасан был раздираем на части князьями Нишапура, тузами и первыми двумя князьями, Гуриды поблизости таких враждующих между собой соседей чувствовали себя прекрасно. Седжестан, владетель которого давно уже признал свою зависимость от них, защищал их от нападений тузов на юго-западе, обладание же Балхом и Бамияном ставило Гуридов во фланг обеих неприятельских сторон. Они примыкали то к той, то к другой из них, стараясь поживиться побольше, в особенности укрепиться в Герате; после многих непрочных захватов, последнее и удалось им окончательно в 588 (1192) г. По смерти Султан-шаха деятельность Такаша 590–593 (1194–1197) гг. была сосредоточена в Мидии и Трансоксании; но затем частые столкновения между ним и Гияс ад-дином и враждебные нападения то тут, то там начали предвещать серьезную войну между Хорезмом и Гуром. В это время умер Такаш (596 = 1200 г.), и Гияс счел этот момент благоприятным для того, чтобы неожиданно завладеть всем Хорасаном. Став во главе войска, он перешел с ним границу, завоевал в 597 (1201) г. Мерв, Серахс, Туе и Нишапур, прежде чем новый хорезмшах успел принять надлежащие предосторожности для предотвращения неожиданного удара.

Но сын Такаша, Мухаммед I, в отношении энергии мог поспорить с любым Гуридом. Уже в следующем году (598 = 1202 г.) он опять отнял у врагов, слишком понадеявшихся на гарнизоны отдельных крепостей, всю провинцию; правда, Серахс, как теперь, так и позднее в 600 (1204) г., не удалось взять приступом. Тем временем умер Гурид Гияс (599 = 1203 г.), наделавший столько бед; брат его, Муызз, который, как старший в роде, сделался теперь султаном, не имел собственных детей и, считая сына Гияса для себя опасным, доверил управление Гуром своему дальнему племяннику, Ала ад-дину Мухаммеду, сам же после этого в 600 (1204) г. двинулся с лучшими своими силами против хорезмшаха.

Тот осторожно отступил со своими войсками и хорасанскими отрядами к своей столице и в то же время обратился к каракитаям с просьбой прислать солдат. Войско Гурида было очень утомлено переходом через пустыню и потому около Хорезма потерпело сильный урон, а пришедшее вскоре за тем известие о приближении каракитаев заставило Гурида отступить. Но во время отступления он вблизи Андхуза[165] наткнулся на спешившее на помощь татарское войско, которое уничтожило большую часть его отрядов, разъединившихся во время похода, и сам едва спасся бегством (601 = 1204 г.).

Для него это было вторым ударом, превосходившим первый, ибо его уже нельзя было поправить. Известие о случившемся вызвало недовольство эмиров, которые познали свою силу во время индийских войн. Сын Гияса, лишенный отцом престола, стал собирать вокруг себя приверженцев, чтобы завладеть главным городом Фируз-Кухом; в некоторых местах начальники войск оказывали сопротивление, а в Пенджабе поднялось восстание. Муызз прежде всего направился туда и сумел восстановить порядок; когда же он хотел вернуться в Газну, то на пути туда погиб от кинжала убийцы-измаилита (602 = 1206 г.). Это было поздним возмездием за истребление ассасинов в Гуре, но Старец Гор, как всегда, сумел выбрать самый роковой момент для своей мести.

Смерть второго из братьев, сделавших род Сури властелинами большого царства, означала вместе с тем и падение этого последнего, которое последовало так же быстро, как скоропалительно было его возвышение. Сын Гияс ад-дина, прозывавшийся, как и он, Махмудом, Гияс ад-дин II Махмуд (602–607 или 609 = 1206–1210 или 1213), тотчас же вытеснил двоюродного брата из Фируз-Куха; но за узкими пределами столицы никто о сыне Гияса не думал, сам же он совсем не был способен заставить уважать себя. Эмиры, в особенности Хусейн ибн Хармил из Герата, Ильдиз из Газны и Кутб ад-дин из Дели, послали ему красноречивые документы о присяге в верности, но этим все и ограничилось. Хусейн стал играть в отношениях с Гуридами и хорезмшахом, который уже в 602 (1206) г. занял Балх, весьма двусмысленную роль. Однако это не спасло его от насильственной смерти: при взятии Герата он пал от руки одного из жителей Хорезма (604 = 1207 г.).

Ильдиз же старался, сидя в Газне, захватить часть Индии, но был при этом побит Кутб ад-дином, который со своей стороны велел молиться за себя в своей новой мечети, то есть объявил себя независимым султаном Дели. Он даже изгнал на некоторое время Ильдиза из самой Газны, но сам не мог в ней удержаться, так что борьба между этими двумя турецкими рабами, достигшими власти, продолжалась с попеременным счастьем до самой его смерти. Кончина Кутб ад-дина, этого энергичного возобновителя магометанского величия в Индии, вызвала там на некоторое время значительные беспорядки: помощники наместников Аджмира, Лахоры и других округов спорили за первенство, пока наконец Алтытмышу[166], одному из бывших турецких рабов (607–633 = 1210–1236), не удалось подчинить всех своих соперников одного за другим, так что в 624 (1227) г. все индийское царство, включая и Бенгалию, снова соединилось под его властью. С тех пор и до 689 (1290) г. здесь управляли сначала потомки Алтытмыша, потом же другие князья подобного же происхождения: их обыкновенно называют царями-рабами или первой династией патанских (афганских) царей Индостана; последнее название неверно, так как они были чистокровными турками и завоевали страну, предводительствуя войсками, только отчасти состоявшими из афганцев.

В то время как магометанская Индия освобождалась от верховной власти династии Гуридов, эта последняя быстро падала. Правда, напиравшие войска хорезмшаха не могли подступить близко к Гияс ад-дину в Фируз-Кухе, но зато тем временем измена раскидывала свои сети. Уже в 609 (1212) г., по другим источникам, в 607 (1210) г. Гияс ад-дин II был убит, а четырнадцатилетний сын его Беха ад-дин Сам, возведенный на престол некоторыми эмирами, был в скором времени смещен одним из сыновей старого Ала ад-дина I, Сожигателя Мира, Атсизом, который, будучи отстранен от престола своими двоюродными братьями, бежал ко двору Хорезма и принял здесь имя первого хорезмшаха. В качестве родственника царствовавшей династии он был признан в Фируз-Кухе, но пал в борьбе с Ильдизом из Газны в 611 (1214) г. После него Ала ад-дин II, еще раньше лишенный престола, попытался сделаться властителем Гура; но время могущества Суридов прошло. Ильдиз, который поддерживал его, должен был в 612 (1215) г. отступить перед приближающимися хорезмийцами в Индию, где он и пал в том же году (612 = 1216 г.) в борьбе с Алтытмышем при Танесваре.

Хорезмшах Мухаммед ибн Такаш, казалось, достиг всего, к чему стремился. После непродолжительной борьбы он отнял у каракитаев, которых с севера уже начали теснить другие татарские племена, Трансоксанию – своеобразная благодарность за деятельную помощь против Гуридов в 601 (1204) г. Владение Хорасаном было теперь обеспечено, Кирман номинально принадлежал ему уже с 594 (1198) г., – а на самом деле со времени покорения тузов и отражения вмешательств Салгаридов Фарса, то есть приблизительно с 602 (1206) г., свирепые Гуриды были побеждены, их владения вплоть до индийской границы также завоеваны, Восточная Мидия также повиновалась ему. Таким образом, в руках одного человека находилось государство, превосходившее своими размерами государство Синджара.

Человек этот был поистине могущественым, и все же существовал еще кто-то, кто отважился разгневать его. То был халиф Насер, человек мелочный, несмотря на все свои высокие стремления, который пускал в ход всю свою злостную изобретательность, чтобы всевозможными путями уязвить хорезмшаха, возвышение которого было ему неприятно, так как мешало дальнейшему распространению в Мидии государства Аббасидов. Он постоянно подбивал Гуридов идти против Хорасана, и вначале такая политика была верна. Но когда те были разбиты, то объявление войны владетелю великого восточного царства доказывало полное непонимание им положения дел. А Насер объявил ее самым нелепым образом. Отказывая хорезмшаху в грошовой любезности прочитывать его имя в багдадских мечетях после своего, а между тем во всей Трансоксании и в Хорасане за него повсюду молились как за «повелителя правоверных», халиф поступил как ребенок, который поднимается на цыпочки, чтобы показать, какой он большой. Но совсем в другом духе были его постоянные старания производить возмущения среди пехлеванских эмиров маленькой страны Хамадан. Когда Такаш покончил с иракским Сельджукским государством, то в конце концов он все же позволил халифу присвоить себе Хузистан; это было вполне достаточной наградою за его заслуги. Но халифу было этого мало, и он не успокоился, пока Хамадан в 612 (1215) г. не достался Огулмишу, рабу Пехлеванида Узбека, в верности которого он не сомневался. Но Огулмиш ценил выше защиту могущественного хорезмшаха, чем дружбу государя Багдада и Хузистана: он добровольно присягнул первому и велел читать его имя в хутбе. Насер смотрел на это с пеной у рта: с свойственной ему необдуманностью он соединился с Старцем Гор, и в 614 (1217) г. Огулмиш пал от меча ассасина.

Было бы несправедливо возмущаться этим и считать поступком, несовместимым с нравственным достоинством халифа: сам Мухаммед несколько раз поступал подобным образом, а что он себе позволял, то должно было казаться его наместникам хорошим. На самом же деле это было сделано в порыве страсти – способ действий, как известно, вовсе не пригодный в политике. Но хорезмшах не мог терпеть покушения на человека, который только что признал свою ленную зависимость от него, еще менее мог он терпеть уничтожение маленького государства, которое около Рея защищало его владения от честолюбивого халифа. Он решил покончить с Аббасидом раз навсегда. Это было тем более необходимо, что убийство Огулмиша угрожало Мидии полным беспорядком.

Атабег Узбек из Азербайджана, равно как царствовавший в то время в Фарсе Салгарид Сад, одинаково мало желали, чтобы соседняя обоим провинция досталась в руки халифа; поэтому войска их уже приготовились переступить границы. Хорезмшах вовремя остановил их; войско Сада было побито, а так как его начальник скоро удовлетворился позволением спокойно управлять в Ширазе, то слабосильный Узбек спрятался при приближении Мухаммеда, объявил себя его подданным и велел за него молиться. Теперь Насер мог надеяться только на свои собственные силы, а они в конце концов не превышали сил сравнительно маленького государства; к тому же хорезмшах разыграл теперь против него такой козырь, который должен был иметь весьма ощутимые последствия, и доказал твердое намерение могущественного турецкого султана продолжать борьбу вплоть до полного уничтожения ненавистного врага.

Мухаммед завершил свое блестящее поприще осуществлением великой идеи, чего не добились не только Бунды и Сельджуки, но о чем даже ассасины не дерзали помыслить: он лишил священного сана не какого-нибудь одного владетеля, а весь род Аббаса и перенес халифат на Алидов. Собрание почетных ученых богословов, созванное по приказу хорезмшаха, должно было объявить Насера и весь его род лишенным имамства и назначить ему в преемники одного из потомков Али, по имени Ала аль-Мульк, родом из Тирмиза. Легко понять, что шиитские области Персии с радостью приветствовали передачу высшей священной должности одному из потомков боготворимого святого и что надежды Насера найти поддержку в Персии уменьшились; можно было даже ожидать, что и большинство суннитского населения Трансоксании и Хорезма будет на стороне коренного переворота, как только его силой оружия окончательно проведут в Багдаде. А это, казалось, предстояло сейчас же: хорезмийцы уже двинулись из Хамадана на Багдад, когда настала ранняя и суровая зима; проходы через мидийско-курдские возвышенности были занесены снегом, и масса людей и животных, желавших переправиться, погибли (614 = конец 1217 г.). Хорезмшах должен был вернуться, но его желание выступить в следующем году усилилось. На востоке снова начались обширные военные приготовления, с другой стороны, и халиф собирал все свои силы не только для защиты своего звания главы всего ислама, но и для того, чтобы придать надлежащий вес своим притязаниям на обладание Мидией. Таким образом, и здесь халиф и султан, прикрываясь плащом рвения к делу Божию, боролись за земные блага: но уже недалеко были те, кому предстояло похоронить обоих.

Тот, кто следил шаг за шагом за историей прежних исламских государств начиная со времени Бундов вплоть до этого момента, наверное, испытывает одно преобладающее чувство: чувство утомления, даже отвращения при виде неистощимых и бесконечных войн и распрей, в которых, за исключением краткого появления Саманидов и некоторых эпизодов Крестовых походов, нигде не было и мимолетной искры какой-нибудь религиозной или национальной идеи и которые нигде не создали сколько-нибудь удовлетворительного государственного строя. Когда арабы рассыпались за пределы своего полуострова, они тоже не поступали как ангелы, в громадном большинстве это были просто алчные кочевые племена. Но они сумели основать большое государство, найти или присвоить себе известные политические и религиозные идеи, за которые стоило потрудиться и воевать. У турок мы не видим ничего подобного. Даже и доныне нельзя не признать воинских способностей этой расы, но до появления Османов в ней замечается полное отсутствие умения если не созидать государства, то, по крайней мере, противодействовать их распаду. Свойственное туркам добродушие всегда мешало им поступать так зверски, как поступала, например, европейская солдатчина во вторую половину Тридцатилетней войны.

Но скоро наступили времена, когда людей не хватало и на это.

Книга третья

Нашествие монголов

Глава 1

Чингисхан и Хулагу

Почтенный летописец Ибн аль-Асир, приступая к рассказу о событиях 617 (1220) г., начинает следующим образом: «Вот уже несколько лет, как я в нерешительности, описывать ли мне потрясающее вторжение татар в исламские земли. Оно слишком ужасно, и у меня не хватало духа описать его. И теперь я приступаю к этому нерешительными шагами: ибо кто может с легким сердцем излагать письменно весть о погибели ислама и мусульман, кому покажется пустяком рассказать об этом? О, пусть бы мать моя никогда не производила меня на свет! Пусть бы я умер до этого и был бы предан забвению! Многочисленные друзья уговаривали меня изложить об этом письменно, но я все колебался; теперь же я вижу, что молчание с моей стороны не принесло бы пользы, потому скажу следующее: мое предприятие обнимает собой описание самой ужасной катастрофы и величайшего бедствия, подобного которому не видывали ни день, ни ночь на земле и которое разразилось над всеми народами, но в особенности над мусульманами; и если кто-нибудь скажет – слава Ему и да превознесется Он! – что с того момента, когда Бог создал Адама и до настоящего времени, человечество никогда еще не подвергалось такому испытанию, он скажет только правду.

В летописи не занесено ничего подобного либо похожего на это нашествие. К числу самых ужасных бед, о которых они повествуют, относится расправа Навуходоносора с израильтянами: избиение их и опустошение священного Иерусалима. Но что такое Иерусалим сравнительно с опустошенными этими проклятыми людьми областями, главные города которых были вдвое больше Иерусалима; что такое израильтяне, с вырезанными теперь, когда население какого-нибудь одного города, жителей которого избивали татары, превосходило своею численностью весь израильский народ? Я полагаю, что народы не испытают более подобного разгрома до самого того времени, когда человечество предстанет на суд Божий и пока мир не обратится в ничто… Ибо даже антихрист[167] пощадит тех, кто последует за ним, хотя погубит тех, кто окажет ему сопротивление; те же не пощадили никого, но убивали и женщин и мужчин, вспарывали животы беременных и резали еще неродившихся. Воистину, мы принадлежим Богу и должны вернуться к Нему[168]! нет ни власти, ни силы, кроме как у Бога, который велик и совершенен!»

Мы будем называть монголами или татарами не отдельные племена, а совокупность тех тунгусских, монгольских и в широком смысле слова турецких малых народов, которые в начале VII (XIII) столетия были как бы слиты в одну общую массу Чингисханом, или, называя его настоящим именем, Темучином[169]. Трудно разбить их на составляющие их этнографические части, во всяком случае, это разграничение мало интересно для историка ислама. Ибо какого бы происхождения ни были те или другие – теперь считается доказанным, что не только второй монгольский завоеватель Тимур (Тамерлан), но и Темучин сами были турецкого происхождения – в войнах с исламскими государствами они составляют одно целое, отдельные части которого не отличались друг от друга ни по способу ведения войны, ни по степени цивилизации или, вернее, грубости.

Хорезмшах Мухаммед воспользовался распадением царства каракитаев, чтобы завладеть Трансоксанией. Ему это удалось благодаря союзу с Гушлуг-ханом, владетельным князем, происходившим из великого восточнотурецкого племени найман, который, спасаясь бегством от Чингисхана, прибыл в Кашгар к Гур-хану, сумел втереться к нему в милость, а потом, когда ему удалось собрать вокруг себя изрядное количество турецких толпищ, вероломно напал на своего благодетеля: это случилось как раз в то время, когда хорезмшах подвигался с запада к владениям Бухары и Самарканда. Союзники, как раньше было условлено, поделились добычей: Гушлуг-хан получил все земли вплоть до Яксарта, исключая округа Отрара, цветущего торгового города в среднем течении реки, который вместе с Трансоксанией достался Мухаммеду. Этот последний отдал Отрар, на правах ленного владения, предводителю одного турецкого племени канкалиев, жившего к северу от Аральского моря; его звали Инальчик (также Гайр-хан), и он с многочисленными толпами своих соотечественников вступил на службу к хорезмшаху, непрестанно увеличивавшему свое войско. Выбор Мухаммеда был для него роковым. Не менее роковой ошибкой было то, что он сам помог уничтожению царства Кашгара и благодаря этому удалил последнюю препону, отделявшую его от разросшегося царства Чингисхана.

После разгрома найманов в 604 (1207) г. ужасный повелитель монголов был занят почти целое десятилетие покорением Северного Китая на Дальнем Востоке, и если имя этого могущественного полководца и тогда уже прогремело по всей Азии, то никто не ожидал, что он, находившийся далеко на сотни миль, около совершенно противоположной границы своего громадного царства, в самое непродолжительное время внезапно окажется под боком. Да и после присоединения Трансоксании хорезмшах, владевший всеми провинциями от Аральского моря вплоть до Индийского океана и от Гиндукуша до Хамадана и далее и сам повелевавший сотнями тысяч воинов, действительно, по-видимому, имел право надеяться на возможность справиться со всяким врагом. Поэтому, когда Чингисхан в 614 (1217) г.[170] действительно послал одно из своих войск против Гушлуг-хана, Мухаммеду дело показалось совсем несерьезным. Грубый и лукавый найман сумел заслужить ненависть своих подданных, так что монголы, очень умно разыгравшие роль освободителей, со всех сторон находили поддержку. Гушлуг должен был спасаться бегством вместе с преданными ему войсками, но по дороге был схвачен и убит, а царство его было завоевано с первого удара. Толпы его приверженцев спасались от монголов на запад, было очевидно, что они будут пытаться укрыться и за пограничной линией с Хорезмом. Есть данные[171], указывающие на то, что Мухаммед понимал невыгоду иметь на востоке дело с монголами в то самое время, когда он на западе замышлял новые походы против халифа.

Намереваясь в следующем году снова вернуться в Ирак, он, отказавшись от своего зимнего похода на Багдад, предпринял обратный путь, но уже по дороге в Нишапуре формально передал своим сыновьям управление западными и южными провинциями, а именно: Мидию – Рукн ад-дину, Кирман и соседние – Гияс ад-дину, Газну с Тохаристаном, Гуром и т. д. – Джелаль ад-дину Мингбурнию[172]. Главными же провинциями, Хорасаном, Хорезмом и Трансоксанией, номинально управлял младший сын Мухаммеда, Ослаг-шах, которого он, по настоянию матери-султанши, Туркан-хатун, дочери одного из предводителей канкалиев, уже раньше назначил наследником престола. Другими словами, он сохранил за собой неограниченное право властвовать на востоке – верное доказательство того, что он уже тогда отказался от возвращения в Ирак и решил действовать в Трансоксании. Поэтому он отправился отнюдь не в столицу, а в Бухару, поближе к театру последних событий (приблизительно в начале 615 = 1218 г.); и действительно здесь ему скоро пришлось понять всю опасность своего положения. Одновременно с ним сюда явилось и посольство от монгольского хана, которое преподнесло ему множество ценных подарков и послание, как будто очень лестное. В нем говорилось, что Чингисхан считает его своим любимым сыном: на языке кочевников Центральной Азии это значило не что иное, как то, что он считает его своим вассалом. Можно представить себе, какое впечатление это должно было произвести на Мухаммеда, который всегда, даже слишком был уверен в своем могуществе. Он имел осторожность тайно расспросить одного из послов, который сам был родом из Хорезма и проник вглубь Восточной Азии, по всей вероятности путешествуя с торговыми целями; предварительно он, для большей безопасности, вручил послу большие подарки. Тот подтвердил ему, что Чингисхан действительно завоевал весь Северный Китай, но постарался представить его могущество менее сильным сравнительно с силами великого хорезмшаха[173]. Мухаммед дался в обман, и с этого момента война с дерзким монголом, посмевшим поступить с ним таким образом, была для него вопросом решенным, хотя он пока отпустил послов с дружественным ответом.

Все сохранившиеся источники говорят, что намерение Чингисхана потребовать от хорезмшаха покорности и тем заставить его порвать с ним мир[174] было ускорено внешними обстоятельствами. Более чем подозрительно, что халиф Насер в момент опасности (614 = 1217 г.), ввиду приближения хорезмшаха, послал к Чингисхану гонца, которому удалось пробраться через Персию и Трансоксанию в лагерь монголов и выполнить там свое роковое поручение. Правда, едва ли можно сомневаться, чтобы при каких бы то ни было обстоятельствах было возможно мирное соседство между монгольским и хорезмским царствами. Но никто не может знать, что случилось бы, если бы столкновение произошло лишь после смерти одного из двух государей, так как быструю смену решающих событий непременно следует приписать их личному способу действий. В извинение халифа беспристрастный историк должен заметить, что он так же мало подозревал размеры и бедствия приближавшейся катастрофы, как и все жители исламских земель. Ведь еще недавно пережили они нападение каракитаев – такого же нападения ожидали и теперь, – а последние между тем едва перешли за Оксус и не причинили столько зла, как тузы. Если бы потомку хорезмшаха, который некогда соединился с этими язычниками против своего государя-одноплеменника, удалось включить в свои владения подобные же толпы кочующих татар, то он не имел бы оснований жаловаться. Но каковы бы ни были конечные результаты, то, что не подобало турецкому султану, еще менее подобало наместнику пророка, вменявшего своим последователям почти в главную обязанность совместные действия верных против язычников. Этот халиф всегда отказывался действовать серьезно против христианских крестоносцев, теперь же он призвал монгольских язычников чуть ли не в свою страну; ничто не указывает столь ярко на падение ислама того времени. Оба безумных противника (повелители Багдада и Бухары) в смелом неведении одинаково усердно старались вовлечь свою страну в несчастье. Едва ли мир был когда-либо свидетелем подобного добровольного нанесения себе смертельных ударов.

Даже после отъезда послов хорезмшах предпринял все возможное, чтобы сделать войну неизбежной и при этом устроить так, чтобы он оказался неправым. Комендант Отрара Гайр-хан велел в это время арестовать нескольких купцов, которые пришли с ценными товарами из монгольских земель и поселились в этом пограничном городе, отличавшемся в то же время оживленной торговлей. Он поступил так из корыстных целей, но шаху послал в Бухару[175] донесение о поимке нескольких монгольских шпионов. Мухаммед велел казнить их. Известие об этом дошло до Чингиза вскоре по возвращении его послов, и хан не пропустил случая доказать всем, чего стоят красивые разглагольствования хорезмийцев. Он снова отправил в Трансоксанию посольство (оно состояло из одного турка, по имени Богра, отец которого находился на службе у Такаша, и двух монголов) с требованием выдать ему Гайр-хана, как убийцу миролюбивых монгольских подданных. В случае отказа он грозил переступить границу во главе своего войска. Такие притязания должны были показаться шаху смертельной обидой: он велел казнить Богру, как перебежчика, а монголов отослал обратно с бритыми подбородками – в глазах мусульман и других азиатских народов это величайшее поругание[176]. Быть может, еще до этого Чингисхан созвал «курилтай», или собрание предводителей родов, которое, подобно земскому собору, выражало мнение народа и поддерживало важнейшие мероприятия государя, и война с хорезмшахом была решена.

Почти три четверти года (615–616 = 1218–1219 гг.) Чингисхан стоял лагерем на Иртыше, обучая свою конницу и привлекая к себе все новые силы; только осенью 616 (1219) г. все войско в нескольких колоннах двинулось на Трансоксанию. Первое столкновение между монголами и хорезмийцами произошло еще до этого: к востоку от нижнего Яксарта значительный отряд первых преследовал одну из турецких шаек, не имевшую предводителя и со времени Гушлуга все еще делавшую обладание некоторыми округами бывшего Каракитая спорным вопросом. При этом отряд монголов наткнулся на самого шаха Мухаммеда, который поторопился сюда для защиты владений своих друзей – канкалиев. Джучи, старший сын Чингисхана, получил строгое приказание не вступать в отдельные битвы до прибытия главного войска, поэтому он объявил, что смотрит на войска хорезмшаха как на своих друзей и не ищет с ними ссоры. С поспешностью, обыкновенно свойственной возрастающей внутренней неуверенности, Мухаммед все-таки принудил монголов к битве с своим гораздо более многочисленным войском; но исход ее не согласовался с его ожиданиями. Джучи не только выдержал нападение, но опрокинул левое крыло хорезмийцев и этим подверг опасности и центр, в котором находился сам шах: только благодаря храбрости сына шаха Джелаль ад-дина, который победоносно отразил нападение на правое крыло и затем поторопился на помощь к отцу, равновесие установилось. Было неизвестно, на чьей стороне осталась победа: оба войска стояли лагерем на поле битвы, но ночью, согласно своим инструкциям, Джучи поспешно отступил: утром исчез всякий след быстрых монгольских всадников.

Это происшествие произвело необыкновенное впечатление на шаха Мухаммеда. При всей неутомимости своего честолюбия, которое в течение его двадцатилетнего царствования не давало ему успокоиться прежде, чем он не утроит размеры своего царства, он не обладал той энергией, которая способна выжидать, возрастает по мере увеличения трудностей и вполне проявляется в несчастье. До этих пор он был баловнем счастья; предприятия его, за исключением похода на Багдад, почти всегда удавались, к тому же, быть может, и приближающаяся старость давала о себе знать. В то время как на Иртыше Чингисхан создал из своих толпищ четыре столь же подвижных, сколько строго дисциплинированных войска, хорезмшах предавался лишь болезненным размышлениям. Он повелевал сотнями тысяч людей; но его могущество походило на тот колосс, который держится на глиняных ногах. Подобно своим предшественникам, он набирал большую часть своего войска из турецких племен, живших кругом Аральского моря и вплоть до Каспийского; но в рядах войска отдельные начальники сохранили несоразмерно большую самостоятельность. Кочевники, по своему обыкновению, по первому предлогу быстро сплачиваются в лавину, но когда они встречают энергичное и упорное сопротивление, то так же быстро рассеиваются.

Мухаммед, может быть, думал, что большая часть его эмиров предоставит его собственной судьбе при первом несчастье, так что он очутится между Оксусом и Яксартом как бы в мышеловке. Само собой разумеется, он не мог сделать главным оплотом против надвигающихся с востока монголов свою столицу, лежавшую на крайнем севере его царства, да еще стесненную между пустынями и Аральским морем. К тому же мать его Туркан-хатун – это имя всегда приносило несчастье – действовала здесь, среди своих соплеменников из канкалиев, свободнее, чем он того желал. Словом, думая лишь об увеличении своего царства, он упустил вовремя дать ему надлежащую организацию; сознание этого не давало ему теперь действовать. Шах ограничился тем, что сильно укрепил крепости Трансоксании, в особенности Отрар, Дженд, Ходжент, Бухару и Самарканд; сам же он оставался пока в Самарканде.

Между тем позднею осенью (1219 = 616 г.) монгольские войска подошли к границе: первое, под началом сыновей Чингисхана Джагатая и Огатая[177], к Ограру, второе, под предводительством Джучи, и третье, более слабое, спускаясь по течению верхнего Яксарта[178], шли через Узкенд и Шаш к Дженду, с одной стороны, и к Ходзкенду – с другой. В то время как эти войска, не теряя времени, приготовились осадить крепости, Чингисхан направился со своим главным войском через реку прямо на Бухару; такой план действий сделал бы честь и стратегу XIX века.

Если хорезмшах не знал, что ему делать, то знал это повелитель монголов. Почти все гарнизоны городов на Яксарте храбро защищались. Гайр-хан в Отраре понимал, что его жизнь поставлена на карту, и решился дорого продать ее: пять месяцев он отчаянно защищался, затем часть войска покинула его, город был взят приступом, а сам он, защищаясь как лев, был схвачен. Его привезли к Чингисхану, который в отместку за убийство своих подданных велел залить ему глаза и уши расплавленным серебром. Приблизительно за 1750 лет до этого, в этой же местности царица массагетов Томириса залила золотом глотку побежденного Кира; теперь же для этого второстепенного полководца сочли достаточным прибегнуть к менее ценному металлу, и несчастный остался жив.

Этот успех был хорошим предзнаменованием для монголов. Остальные крепости после более или менее упорного сопротивления были также завоеваны. Поистине геройской защитой прославился замок Ходжента, располагавшийся на самой реке, на острове, и защищаемый храбрым Тимур-Меликом. Когда его войско перемерло с голоду, он с несколькими людьми ночью на лодках отправился вниз по реке, боролся со своими преследователями, пока все его спутники не пали, и наконец удачно пробрался в Хорезм, откуда потом отправился к Джелаль ад-дину, чтобы до конца неутомимо сражаться с монголами, как достойный товарищ этого героя.

Между тем (начало 617 = 1220 г.) Чингисхан занял Бухару, большая часть гарнизона которой, после нескольких дней осады, ночью прорвалась было через ряды осаждавших, но погибла от меча врагов. Оставшиеся защищать замок продержались еще двенадцать дней, затем осаждавшие влезли на стены и разрушили все, что было за ними. Мирные жители города должны были отдать все свое имущество, затем, независимо от возраста и пола, они были подвергнуты победителями зверскому истязанию; наконец, город, в котором все здания, за исключением нескольких общественных построек, были деревянные, сожгли. Это еще было милостиво: вообще говоря, Чингисхан следовал правилу, по которому щадить жизнь невооруженных жителей следует только в случае немедленной и безусловной покорности, и то не всегда, малейшее сопротивление наказывалось избиением всего населения, не исключая женщин и детей; войска, в особенности турецкие, уничтожались всегда, даже если объявляли капитуляцию. Более чем сомнительно, что участь тех, кому удалось спасти хотя бы жизнь, была менее тяжела. Обыкновенно их на многие дни и ночи изгоняли в поле, где они оставались без всякой защиты и помощи, чтобы тем временем монголы могли беспрепятственно опустошать и грабить город; затем тысячи и десятки тысяч пленных заставляли, смотря по надобности, следовать за войском, обращались с ними самым ужасным образом и в качестве копателей рвов и работников при осадах принуждали их действовать против своих же соотечественников, под стрелами и ударами которых они погибали в еще большем количестве, чем от нужды и лишений. Если, имея в своем распоряжении новых людей, в них более не нуждались, то прежних убивали. Женщины и дети делались рабами и должны были исполнять прихоти победителей или же, разлучаясь без всякого милосердия, увозились вглубь Азии; та же участь постигала и мужчин, которые в качестве ремесленников и купцов могли быть полезны монголам в их отечестве.

Войска хорезмшаха во многих местах способствовали сохранению славы хорезмийского имени, но из-за своей раздробленности они нигде не могли достигнуть решительного успеха. Мирные подданные, никем не защищаемые, были обречены на погибель, цветущая Трансоксания обращалась в пустыню, а хорезмшах Мухаммед между тем, как парализованный, сидел в Балхе, куда он спасся с своими ближайшими доверенными лицами и несколькими военными отрядами после перехода Чингисхана через Яксарт. Моральные силы его были надломлены, не могло быть и речи о принятии им какого-либо решения. Окружающие же его не сходились во мнениях: одни – во главе их стоял энергичный сын шаха Джелаль ад-дин – требовали защиты пограничного Оксуса, другие советовали попытаться собрать большое войско в Газне, третьи хотели идти на Ирак.

Самым малодушным решением было последнее: именно поэтому, по крайней мере так кажется, шах решился следовать ему. По дороге он получил известие от конного пикета, который он в минуту отъезда на запад поставил для сбора новостей у «Пятиречья» (Пенджаба)[179], одного брода через Оксус, недалеко от Тирмиза, о том, что Бухара[180] взята и сожжена. Мухаммед потерял и последнее самообладание: с удвоенною скоростью продолжал он свой поход, пока не прибыл в Нишапур. Здесь он надеялся иметь время отдохнуть и прийти в себя; но Чингисхан вовсе не думал дать ему вздохнуть. В самом начале осады Самарканда[181], которую он предпринял тотчас после завоевания Бухары, Чингиз послал вслед за хорезмшахом три отряда со строгим приказанием не успокаиваться, пока они его не схватят. Задача их была облегчена тем, что государь этой страны, благодаря своей неспособности к мужественному сопротивлению, поверг ее в состояние полнейшего распада. Храбрость гарнизонов, мужественно защищавших пограничные крепости, мало задержала монголов, а, напротив, погубила самих защитников и навлекла бесконечные бедствия на остальное население. Шах, который еще два года тому назад ослеплял всех блеском своей личности и славой деяний, теперь, походя более на дряхлую старуху, чем на великого государя, говорил по дороге всем и каждому, что всякое сопротивление этим душегубцам напрасно, советовал и даже просил подчиниться неотвратимому, не раздражая пришельцев бесплодными попытками к защите.

Но он не сломил этим энергии турецких гарнизонов, державшихся в некоторых крепостях, которые скоро поняли, что им нет спасения, и поэтому боролись изо всех сил. Но шах произвел рознь между этими единственными защитниками своего шаткого трона и персидскими горожанами, и без того не храбрыми, среди которых во многих местах нашлись несчастные, желавшие спасти свою жалкую жизнь – а может быть, и не спасти ее, по усмотрению монголов, – и входившие в изменнические сношения с ужасными врагами. Монголы надвигались с быстротой молнии, и этому способствовала не столько паника всего населения восточных провинций, которая лишь позднее охватила все мусульманские земли, сколько разъединение боевых сил и недостаток в единстве руководства. Напрасно храбрый сын Мухаммеда, Джелаль ад-дин, а иногда и тот или другой энергичный эмир старались пробудить в шахе мужество; с 30 тысячами человек, которые находились под начальством Руки ад-дина в Западной Персии, можно было противостоять приближающимся монгольским толпам, отрезанным от главного войска по ту сторону Оксуса. Но это было напрасно; бежать, только бы спастись от ужасных преследователей, было единственной мыслью государя, превратившегося в невменяемого труса. Дело было кончено; когда поблизости от Казвина отступавшие войска узнали о завоевании Рея и почти полном уничтожении его жителей, давно уже деморализованные эмиры и солдаты рассеялись, большинство отправилось по ту сторону границы, чтобы искать службы у Сельджуков Эрзерума или у Эйюбидов, другие же искали спасения в каспийских и индийских возвышенностях. Сам Мухаммед был счастлив, когда ему удалось ввести в заблуждение неутомимо стремившихся к западу монгольских всадников насчет пути, по которому он теперь шел; подобно зайцу, описывающему крюк, он снова отступил к горам, окаймляющим с юга Каспийское море. В Мазандеране, пограничной морской полосе, ему удалось скрыть свой след и достигнуть наконец небольшого острова в море, который ему описали как наиболее безопасное убежище. Здесь он вместе с сыновьями и приверженцами провел последние дни своей жизни. Ибо теперь пришел конец «тени Аллаха на земле», «второму Александру», как называли его в дни славы: он стал набожен, прилежно молился, постился, слушал чтение Корана – словом, делал все то, что делает человек, требующий от Бога средств к исцелению своих собственных промахов. Но до своей смерти он все-таки сделал нечто разумное: изменил свое завещание, в котором назначал своим преемником младшего сына, Ослага, и передал всю оставшуюся у него власть старшему, Джелаль ад-дину Мингбурни. Это случилось под впечатлением вести о том, что Туркан-хатун, мать Мухаммеда, после бегства с его женами и младшими детьми из Хорезма, была окружена монголами в небольшой горной крепости Мазандерана и должна была сдаться, ее жизнь и жизнь некоторых других женщин пощадили, но несколько маленьких сыновей шаха пали под ударами меча. Несчастный государь, печальный конец которого почти что примиряет нас с невероятными ошибками конца его царствования, недолго пережил этот удар: 15 зуль-када 617 г. (11 января 1221 г.) он умер на своем острове. Говорят, хотя это маловероятно, – что второпях даже не достали погребальных пелен, которые у мусульман составляют необходимую принадлежность порядочных похорон, и его пришлось похоронить в рубашке, в которой он умер. Вместе с ним скрылся в морском тумане и блеск его дома, зато честь его была спасена, и этим он обязан последнему хорезмшаху – Джелаль ад-дину (617–628 = 1221–1231).

Остановить завершение бедствия, разразившегося над исламскими землями, было выше сил нового султана. Он обладал в чрезмерной степени тем качеством, которого очень не хватало его отцу в последние годы: личной храбростью, которая всего лучше проявляется в рукопашном бою и не хочет и слышать о договорах или сдачах, чужда государственной проницательности, необходимой для приобретения средств к неустанной борьбе. Его борьба с монголами, продолжавшаяся более десяти лет и проводимая необыкновенно бесстрашно и стойко, не велась по какому-либо плану. Так был упущен последний случай соединить силы хотя бы нескольких провинций для общего отражения варваров, и судьбы Западной Азии должны были свершиться.

Был, правда, момент, когда казалось, что энергичное вмешательство шаха изменит ход событий. От могилы отца он вместе со своими братьями, Ослагом и Ак-шахом, направился Каспийским морем к Хорезму, которого монголы еще не тронули. Принятый здесь не особо сочувственно войсками, которые большей частью состояли из канкалиев, недовольных переменой правителя, он решился отправиться в свою старую провинцию Газну. С тремястами всадниками под началом Тимур-Мелика он счастливо пробился через Хорасан (конец 617 = февраль 1221 г.), Ослаг же и Ак, следовавшие по его стопам, через несколько дней после этого попали в руки врагов и были убиты. Так как через некоторое время та же участь постигла Рукн ад-дина, спасавшегося то в Кирмане, то в центральных провинциях, Джелаль ад-дин и Гияс ад-дин остались единственными членами великой династии. Последний из них прятался в одной из крепостей Мазандерана, а Джелаль ад-дин благополучно достиг своей цели, Газны, и энергично принялся за составление нового войска из масс канкалиев, халджей и туркменов, находившихся поблизости или стекавшихся с различных сторон.

Пока он был занят этим, монголы поспешили, где только могли, пожать плоды своих побед или, вернее, бегства покойного шаха. Отряды, посланные для преследования последнего, удалились на запад, когда исполнять поручение было уже поздно. В 617 и 618 (1220 и 1221) гг. они находились в Мидии, Азербайджане, Арране, Грузии и Ширване, вели себя так же мерзко, как и всегда, перебили в Хамадане и Мораге всех жителей и более или менее основательно разорили другие города. На этот раз они еще воздержались от похода на Багдад, так как Насер – теперь навлеченное им самим несчастье обрушивалось и на него самого – со свойственною ему энергией поставил на ноги не только свои войска, но и войска соседних мелких государств, так что враги сочли за лучшее оставить его в покое. Наконец в 619 (1222) г. эти ужасные полчища отправились ва север, чтобы теперь пройти по России, оставив по себе полосу разрушенных, сожженных и опустошенных убийством местностей[182], и, описав круг, вернуться на родину через Волгу. Через два года после этого (621 = 1224 г.) Рей и его окрестности еще раз подверглись нападению со стороны Хорасана. Затем западные провинции могли отдохнуть на несколько лет от этих извергов. Разорение страны на востоке было еще более полное.

После взятия Самарканда (617 = 1220 г.) Чингисхан, теперь вполне уверенный в своем успехе, отправил сильные отряды в Хорезм и Хорасан, города которых, и прежде всего сама столица[183], были завоеваны один за другим в 617 и 618 (1220, 1221) гг. В Хорезме не осталось и камня на камне, Мерв был окончательно разрушен, Нишапур большей своею частью сровнен с землей; во всех этих трех местах жители были почти все избиты. Немного лучше была участь Герата, который сдался без сопротивления: правда, несмотря на капитуляцию, монголы не отказали себе в удовольствии изрубить 12 тысяч его жителей, но это можно считать самое большее за милую шутку добродушно настроенных варваров. В то время как полководцы Чингисхана предавались этой деятельности, сам он держался в средине страны, несколько в стороне от них, но наряду с предводительством над различными отрядами находил время захватить несколько трансокеанских городов (617 = 1220 г.), особенно важное мостовое укрепление Тирмиз на Оксусе; затем он отправился на юг, чтобы напасть на Балх и Тохаристан и предупредить все мероприятия Джелаль ад-дина.

Хорезмшах хорошо воспользовался свободным временем. Прибыв в Газну, он нашел, что как город, так и провинция раздираемы распрями различных турецких отрядов и их эмиров; все эти различные элементы подчинились, однако, обаянию его сильной личности, и весной 618 (1221) г. он мог начать поход против Чингисхана. Это предприятие было отнюдь не безнадежно. Хорезм до сих пор еще держался, завоевание Хорасана было далеко еще не окончено, западный отряд монголов был совершенно разлучен с главным войском: сильный удар, удачно нанесенный последнему, мог сразу изменить дело.

Монгол только что принялся за покорение страны между Гиндукушем и Оксусом: предвидя нападение Джелаль ад-дина и не желая предстать пред ним, имея за своей спиной многочисленное мусульманское население, он по взятии Балха, несмотря на заключенную капитуляцию, с большим хладнокровием велел избить все его население; в то время как после этого он был занят Бамияном, завоевание которого открыло бы ему проходы в Кабул и Газну, он получил известие о грозившей ему опасности – приближения хорезмшаха. Для прикрытия своего фланга Чингиз выдвинул вперед часть своего войска в 30 тысяч человек, которые заняли горную страну между Бамияном и долинами Кабула и Газны: но в долине Первана, севернее Кабула[184], они были побиты Джелаль ад-дином, который напал на них с 60–80 тысячами человек, и должны были вернуться к главному войску. Чингисхан между тем взял, правда, приступом Бамиян и не оставил ничего живого среди его развалин; но монгольское войско впервые бежало от мусульман, и подъем духа у победителей мог легко повести к новым победам. Тогда в войске шаха снова началась злосчастная распря между канкалиями и халджами. Один из их эмиров обидел другого, и канкалий отказал главному военачальнику в должном удовлетворении: тогда халджи и союзные с ними туркмены покинули войско, удалились в афганские и индийские горы, и надежда, еще раз на время воссиявшая, потухла навсегда.

Сопротивляться Чингисхану с оставшимся десятком или несколькими десятками тысяч было бы безумием; Джелаль ад-дин должен был уклониться от битвы. Теперь началась настоящая травля. Повелитель монголов слишком верно оценил своего смелого противника, чтобы дать ему хоть минуту передышки: стремительно – однажды его войскам пришлось двое суток не сходить с седел и не есть ничего вареного – двинулся он на Газну, которую хорезмшах недавно покинул, спасаясь в Пенджаб; осадив город, он продолжал следовать за бежавшими; 22 шавваля 618 г. (9 декабря 1221 г.) татары нагнали у берегов Инда войско, по пути все больше редевшее. Нигде не было возможности перейти эту реку, берега которой высятся здесь[185] на 20–30 футов; Джелаль ад-дин должен был дать решительную битву. Воины его, видя себя отрезанными от всякой помощи, боролись как львы, сам он показал чудеса храбрости, но нельзя было долго противостоять подавляющей массе врагов.

Одна толпа защищавшихся за другою падали от стрел и мечей монголов; когда все было проиграно, то смелый витязь бросился с высокой береговой скалы в быструю реку; последние его приверженцы, оставшиеся еще в живых, последовали за ним. Большинство их погибло в волнах или от неприятельских стрел; но сильный конь шаха вынес его невредимым на другой берег. Мало-помалу вокруг него собралось человек двенадцать, которым удалось спастись; с ними он направился вглубь страны. Скоро, благодаря наплыву праздношатающихся турок и отчасти бывших солдат, число его приверженцев возросло приблизительно до 10 тысяч человек. Чингисхан вовсе не намеревался дать ему окрепнуть. Когда, по окончании битвы, гарем Джелаль ад-дина попал в руки монголов, то он приказал убить всех маленьких сыновей, найденных у его жен; за ним же самим теперь были посланы в погоню различные отряды, которые долго травили его в Пенджабе. Но отваживаться в Индию со всем своим войском монгол не выказывал никакого желания; он опасался летнего времени года, которого едва ли можно было избегнуть при более или менее продолжительном походе; он боялся влияния жаркого климата на сыновей степей. Так прошли три четверти 619 (1222) г.; когда попытки поймать спасавшегося шаха все не удавались, Чингиз решился предоставить его его собственной участи, так как многие уважительные причины требовали хана обратно в Среднюю Азию. В то время как он медленно готовился к отступлению в Монголию, Хорасан подвергался вторичному опустошению. Уже к концу 618 (1221) г. необходимо было снова осадить Герат, который восстал после первой победы, одержанной Джелаль ад-дином.

Гарнизон и граждане упорно защищались более шести месяцев; наконец 2 джумады I 619 г. (14 июня 1222 г.) неприятель ворвался в город, в котором теперь было истреблено все живое. Чтобы составить себе понятие об одном из эпизодов всех тех ужасов, которые там производились, быть может, всего лучше привести слова одного из писателей[186]. «После того, как Чингисхан, царь татарский, – так гласит биография Фахр ад-дина Рейского, знаменитого богослова VI (XII) века, – победил и уничтожил хорезмшаха, истребил большую часть его войска и хорезмшах исчез, Ала аль-мульк[187] предложил Чингисхану свои услуги. Когда он прибыл к монголу, тот принял его с честью и включил его в число лиц, пользующихся его доверием. В то время как теперь татары подчиняли себе персидские провинции и разрушали их крепости и города, в каждом городе они имели обыкновение убивать всех решительно, не щадя никого. Ала аль-мульк обратился к Чингисхану, часть войска которого направилась на город Герат, чтобы разрушить его и избить его жителей, и попросил его, чтобы он пощадил детей Фахр ад-дина и позволил бы привести их к себе, не подвергая их дурному обращению. Тот исполнил это его желание и простил им. Когда же теперь монголы его пришли в Герат, то в самый момент взятия этого города они велели провозгласить, что дети Фахр ад-дина получают пощаду; пусть их поставят отдельно в сторону, тогда пощада будет с ними[188]. Но жилищем Фахр ад-дина в Герате был Гератский дворец; он был подарен ему хорезмшахом, и это было одно из самых видных, больших и роскошных зданий, какие в то время существовали; оно отличалось как по своей отделке, так и по обширности. Когда дети Фахр ад-дина узнали это, они остались во дворце, в предоставленной им безопасности, и к ним присоединилось много людей, а именно: их жены и родственники, высшие чиновники и уважаемые граждане, большое число богословов и других. Все они льстили себя надеждой, что пощада распространится и на них, вследствие их причастности к помилованным, их близости к ним и пребывания в их доме; их было порядочное количество. Когда же татары ворвались в город и стали убивать всех, кто им попадался, и приблизились к дворцу, они вызвали детей Фахр ад-дина, чтобы увидеть их; и, удостоверившись в личностях, они взяли их к себе – то были два брата и сестра. Затем они принялись за всех остальных, находившихся в доме, и изрубили их всех до последнего своими мечами. После этого они доставили детей Фахр ад-дина из Герата в Самарканд, так как в то время сам хан татарский, Чингисхан, находился там вместе с Ала аль-мульком; что было с ними после, не знаю».

И все-таки монгольский предводитель, завоевавший Герат, опасался, как бы не спряталось и не спаслось слишком много из огромного населения, находившегося в стенах города; вот почему во время отступления ему пришла в голову блестящая мысль снова послать в Герат, с одной из ближайших остановок, две тысячи человек, чтобы посмотреть, не вылезли ли из своих нор несколько бедняков, понадеявшихся на удаление палачей. Эта прекрасная хитрость удалась вполне; среди развалин нашлось 2–3 тысячи человек, которых можно было еще убить. Когда, по окончании этого великого дела, монгольские герои окончательно покинули эту местность, то из 100 тысяч человек, которые населяли эту цветущую страну, осталось всего шестнадцать, нашедших себе убежище на окрестных неприступных скалах; еще 24 человека собралось с ближайших мест, и дом Божий, главная мечеть, которую монголы оставили неразрушенной, опять была для этих несчастных первым убежищем. То, что умный генерал Чингисхана сделал в малых размерах, сам он, прежде чем снова облагодетельствовать восток Азии своим присутствием, сделал в больших. Этот мудрый правитель держался того верного взгляда, что мертвые обыкновенно не поднимают восстаний; таким образом, когда различные обстоятельства в начале 621 (1224) г. задержали его в Северной Индии, потом в Самарканде, он велел своим наездникам еще раз напасть на Мидию, а главным образом разрушить бывшие столицы Хорасана и Афганистана, особенно Балх, Мерв и Газну, и добить все их население, которое постепенно снова набралось туда. В Мерве осталась еще особая стража под начальством одного турецкого перебежчика Ак-Мелика – имя этого благородного человека стоит спасти от забвения – с целью выследить тех, кто как-нибудь избег избиения. Однако многие удачно прятались и не отваживались показаться; тогда этот изверг набрел на мысль велеть прокричать призыв к молитве с высоты мечети. Правоверные, уверенные в безопасности, вышли из своих засад и поспешили в мечеть, конечно, к вящему удовольствию монголов, которые с полным удобством могли поймать их и дать им возможность немедля вкусить радости рая.

Когда наконец в 621 (1224) г. Чингисхан, пробыв на западе более четырех с половиною лет, удалился с своими войсками в Монголию, то те местности, которые, несмотря на хищнические набеги тузов, гуридов и хорезмийцев, остались отлично возделанной страной и возделывались миллионом прилежных людей, были обращены в пустыню. Обитатели, которым удалось спастись от монгольских толпищ, принуждены были в течение всего следующего года питаться большей частью нечистыми животными: собаками, кошками и т. и., потому что монголы уничтожали все хлебные поля. Почти все города представляли из себя груду развалин, на которых блуждали одинокие и жалкие представители спасшихся. Царскому Мерву и Ургенджу, главному городу большого царства Хорезма, предстояло теперь десятки лет оставаться незаселенными, и, даже когда они позднее немного пообстроились, это были лишь жалкие деревни; в таком состоянии они находятся и в наше время. Несмотря на то что Туе был скоро восстановлен самими монголами, он никогда уже более не процветал; теперь – это груда развалин, и только находящаяся поблизости от него гробница Али Рида постепенно сделалась средоточием нового города, Мешхеда, куда стекаются на поклонение шииты. Старая резиденция Нишапур навсегда осталась только провинциальным городом. Серахс с этих пор сделался жалким селением, и даже те места, которые вследствие своего выгодного положения, у входа в горные проходы, имели известное значение, как то Хорат и Балх, никогда не достигали своего прежнего значения. Газна снова погрузилась в ту тьму, из которой извлек ее султан Махмуд, а Рей, существовавший полторы тысячи лет, был как бы вычеркнут из ряда персидских городов. Сравнительно лучшая участь постигла Трансоксанию. Правда, и здесь число жителей уменьшилось вдвое, и плодородная часть страны была страшно опустошена; но Самарканд все еще существовал, и Бухара скоро снова поднялась из своих развалин, ибо Чингисхан непосредственно присоединил эту провинцию к своему царству, тогда как о Хорасане он пока как будто совсем и не думал. Нетронутыми остались пока государство халифа и южные провинции Фарс и Кирман, для которых гроза на этот раз пронеслась мимо; но вторая из них, вследствие особых обстоятельств, уже испытывала последствия последних событий. Один хорезмийский предводитель, каракитайского происхождения, по имени Барак Хаджиб[189], спасаясь от монголов вместе с другими эмирами и порядочным войском, в 619 (1222) г.[190], после перехода Джелаль ад-дина на индийскую почву, был оттеснен в Кирман и одержал здесь верх в борьбе с наместником шаха. Как мы сейчас увидим, позднее ему удалось овладеть всей провинцией, в которой после него потомки его и правили до 705 (1305/06) г.; эта династия известна под именем династии каракитаев Кирмана[191]. В то время как Барак был занят тут войною, он сам чуть не подвергся опасности со стороны более сильного. После удаления монголов[192] эмиры и солдаты повыбрались из возвышенной Мидии и каспийских провинций; это были те самые, которые здесь же искали спасения после уничтожения хорезмийского войска. Конечно, они сейчас же поторопились доказать друг перед другом ту храбрость, которую им не удалось выказать в отношении к ужасным непрошеным гостям; а султан Гияс ад-дин, брат Джелаль ад-дина, у которого теперь также хватило настолько воинского мужества, чтобы покинуть свой замок в Мазандеране, не был способен водворить здесь порядок. Даже турки пришли скоро к сознанию, что им нужна более сильная рука, и уже по прошествии двух-трех месяцев несколько эмиров отправились в Индию, чтобы побудить Джелаль ад-дина вернуться в Персию. Тот между тем продолжал играть роль странствующего рыцаря. Он скитался между горами Северной Индии и устьем Ганга. Однажды он перешел даже через все пять рек на Дели. Повсюду он сражался с полусамостоятельными турецкими правителями этих провинций, но находил лишь пищу и добычу для своих всадников; добыть для себя царства он не мог, хотя неутомимо то тут, то там завязывал сношения с недовольными и врагами князей-правителей. Алтытмыш, эмир Дели и позднее султан всей Индии, хитро сумел не подпускать к себе слишком близко непрошеного гостя и в то же время не порывать с ним окончательно.

И он, и другие индийские мусульмане почувствовали себя освобожденными от злого домового, когда в конце 621 (1224) г. Джелаль ад-дин действительно решился принять приглашение с запада. Чтобы не возбудить внимания Чингисхана, только что покидавшего Трансоксанию, Джелаль ад-дин направился с Инда через Мекран, древнюю Гедрозию, где, как это некогда случилось и у Александра Великого, большая половина его войска пала жертвой перехода через пустыню, так что к концу года он прибыл в Кирман с 4–5 тысячами человек. Как мы только что упомянули, каракитаец Барак был занят здесь борьбою с старым правителем страны, который номинально держал сторону Гияс ад-дина. Тем необходимее было его противнику соединиться с Джелаль ад-дином. Этот охотно принял его присягу, и теперь оба они вместе быстро подчинили всю провинцию. Хотя шах и мало доверял своему новому вассалу, ему все же ничего другого не оставалось, как формально передать ему управление Кирманом, которым тот и управлял до 623 (1226) г. за своего верховного господина. В указанном же году он объявил себя независимым, и Джелаль ад-дин, занятый неустанной борьбою с другими врагами, не мог воспрепятствовать этому. На самом деле этому неутомимому воину предстояло так же мало прочных успехов на этом новом месте, которое он теперь занял, как и в Индии. И это главным образом по его собственной вине. Вначале он, правда, действовал довольно разумно. Когда он сам занял часть Фарса, которую между тем Гияс ад-дин отнял у атабега Сада, то без дальнейших разговоров отдал эту землю ее прежнему господину. Потом, не встретив сколько-нибудь значительного противодействия со стороны своего бездарного брата, он завладел всем Ираком. Теперь после пяти ужасных лет в первый раз снова явилась надежда на восстановление какого-нибудь порядка и на создание силы, способной энергично отразить новые нападения монголов. Надежда эта была напрасна; но не следует винить в этом исключительно храбреца хорезмшаха – так продолжали называть Джелаль ад-дина и после исчезновения его столицы с лица земли. Правда, округа Хорасана, поскольку они были населены, без всякого сопротивления снова перешли в его власть, но едва ли было возможно создать из этих опустошенных стран (например, такими мерами, к каким прибег раньше на Западе Генрих Птицелов, желая оградиться от вторжения венгерцев) такой вал, который был бы способен защищать от татар. Поэтому для того, чтобы в случае возвращения монголов эти последние могли быть побеждены, необходимо было присоединить к новому государству другие провинции, большая способность которых к отпору увеличила бы средства к обороне. Но сделать это мирным путем, заключив союз с халифом, Пехлеванидом Узбеком, государем Мосула, и Эйюбидом Хилата, войти с ними в союз, который стоял бы на высоте своей задачи, – это выходило за пределы турецкого кругозора, уже не говоря о том, что и эта попытка, вероятно, оказалась бы безуспешной. Даже Нуреддину и Саладину никогда ничего подобного не приходило в голову.

И можно ли представить себе, чтобы Джелаль ад-дин вступил вдруг в мирные переговоры с халифом Насером, смертельным врагом его династии! Таким образом, разумному государю не оставалось ничего другого, как наброситься во главе своих войск на соседние владения, завоевать по возможности более обширное пространство и затем строго организовать расширенное государство. Во всяком, даже в лучшем, случае, сомнительно, оставили бы монголы достаточно времени для такого предприятия. Но нет указаний на то, чтобы такая проницательная мысль, хотя бы мимоходом, мелькнула в уме храброго Джелаль ад-дина. Напротив, он потерял даром те ценные шесть лет, которые еще оставались до следующего нашествия монголов, и провел их в бесцельных рысканьях между Кавказом и Персидским заливом, думая лишь о походе данной минуты, будь он направлен против халифа, против владетеля Азербайджана и Аррана, против грузинцев-христиан или соединенных сил сельджуков и Эйюбидов. Мы не будем следовать за ним во всех этих беспорядочных походах; достаточно упомянуть, что в 622 (1225) г. он с помощью атабега Фарса отнял у Насера часть Хузистана и завладел всем Азербайджаном и Арраном, где старый Узбек, который, собственно говоря, всего лучше умел пить, должен был, после нескольких бессильных попыток к сопротивлению, в конце концов сдаться. Отсюда Джелаль ад-дин в 623 (1226) г. вел удачную войну с грузинами, которые со времени удаления монголов опять постоянно враждовали с мусульманами. Затем, еще в том же году, он напал на сельджукские владения Эрзерума, разграбил их и в союзе с Эйюбидом Муаззамом Дамасским, который как раз враждовал с своим братом Ашрафом, пытался несколько раз овладеть Хилатом, пока без успеха. В 624 (1227) г. Джелаль ад-дин воевал с ассасинами, которые убили его генджского коменданта; потом – с толпищем монголов, которое проникло из Трансоксании вплоть до Дамегана, ему удалось отогнать их.

Но в то время как наместник Ашрафа в Хилате воспользовался его отсутствием для хищнического набега на Азербайджан, новая опасность угрожала с востока: монгольские всадники в большом количестве появились в 625 (1228) г. в Мидии, и в тот самый момент, когда дело должно было дойти до битвы, брат хорезмшаха, Гияс ад-дин, который, несмотря на данный ему высокий пост военачальника, все еще был преисполнен злобы за свое свержение, покинул его с частью войска, на содействие которого шах вполне рассчитывал. Вскоре после этого этот столь же слабоумный, сколько изменнический возмутитель нашел заслуженную им смерть в Кирмане, где каракитаец Барак принял его, по-видимому, любезно, но позднее отстранил его, как возможного соперника. Джелаль ад-дин, благодаря военной хитрости монголов, потерял сражение, которое было выиграл. Урон варваров был, однако, настолько велик, что они должны были отступить и во время отступления потеряли убитыми еще много людей, так как вслед за ними отправили отряд хорезмийцев. В конце концов шах победил; и одно время казалось, как будто уважение к нему, возросшее под влиянием благоприятных обстоятельств, да и не без его личной заслуги, послужит на пользу общему мусульманскому делу. После того как борьба с войском грузин, напавших на Арран, и с другими кавказскими племенами была, благодаря хитрости и храбрости, счастливо окончена, Джелаль ад-дин, после шестимесячной осады, взял наконец в 626 (1229) г. Хилат.

К сожалению, его войска страшно опустошили несчастный город (хорезмийские турки в дикости и алчности не уступали тузам прежнего времени); несмотря на это, именно этот год мог бы сделаться началом более счастливого будущего. В то время как Джелаль ад-дин стоял лагерем перед Хилатом, из Иконии и Багдада прибыли посольства, желавшие завязать мирные сношения между сельджуками и халифом. Насер, непримиримый враг хорезмшахов, умер в 622 (1225) г.; второй преемник его, Мустансир, царствовавший с 623 (1226) г., пришел к заключению, что в случае возвращения монголов его положение было бы крайне затруднительно, и у него хватило ума, чтобы искать примирения: состоялся договор, по которому халиф признавал владения Джелаль ад-дина, но последний обещал уважать багдадские земли. Кей-Кобад, султан Иконии, дружбы с которым для совместного сопротивления монголам искал тогда сам шах, велел сказать, что он согласен на этот союз; он потребовал, однако, выдачи подчиненного ему владетеля Эрзерума, который, вследствие несогласий с своим верховным властителем, бежал в хилатский лагерь. Вместо того чтобы отнестись к этому требованию как подобает дипломату, хорезмшах в порыве страсти наотрез отказал; кроме того, его придворные обращались с послами невежливо и пренебрежительно, словом, переговоры не привели ни к какому результату. Теперь Кей-Кобад, боявшийся при таких обстоятельствах за Эрзерум, заключил союз с Ашрафом против Джелаль ад-дина. Узнав об этом, хорезмшах хотел предупредить противников, но болезнь замедлила его действия. Когда он переходил Евфрат у Эрзингана, союзники уже соединились, и победа осталась на стороне более многочисленных (627 = 1230 г.).

Теперь дело шаха было проиграно, ибо в то же время приближалось монгольское войско в 30 тысяч человек, чтобы отомстить за свое поражение 625 (1228) г. Правда, Чингисхан уже в 624 (1227) г., имея 66 лет от роду, покончил свое проклятое существование; но сын и преемник его Оготай[193] (624–639 = 1227–1241) вовсе не намеревался смотреть сложа руки на пробуждение хорезмшахских государств к новой жизни. Татарские войска, находившиеся в Трансоксании, выказали себя слишком слабыми для того, чтобы сохранить спокойствие на западе. Поэтому из самой середины царства были отправлены новые силы под предводительством опытного полководца. Он хорошо знал, что прежде всего надо было устранить энергичную личность Джелаль ад-дина, и прямо направился на Азербайджан, нимало не заботясь о мусульманских отрядах, стоявших в Хорасане и Мидии. Хорезмшах не оставался в неведении о приближающейся опасности. Он поторопился заключить мир с Ашрафом и Кей-Кобадом, которые ввиду приближения монголов также поубавили свои требования: но собственные войска его большей частью расселились и вернулись в свои стоянки; прежде чем удалось собрать их, татары уже появились в стране. И теперь случилось нечто неслыханное. В то время как неприятельские наездники гоняли захваченных врасплох князей из одного места в другое, в среде ближайших приближенных шаха все восстало против него. Визирь его завязал изменнические сношения с Эйюбидом Ашрафом, чтобы заполучить клочок земли своего господина после его ожидаемой гибели и выкроить себе свое собственное княжество. Население страны давно уже свыше всякой меры было угнетаемо и обираемо необузданными хорезмийцами; зная, что монголы имеют обыкновение вымещать на мирных жителях всякое сопротивление войск, оно восстало в более значительных городах против гарнизонов для того, чтобы, вытеснив или уничтожив их, хоть немного смягчить главный предмет своего ужаса – татар.

Удержать поле битвы с теми немногими отрядами, которые шах то тут, то там мог собрать вокруг себя, было невозможно. Когда однажды неутомимые преследователи напали на него ночью, его воины едва могли прикрыть тыл его и обеспечить безопасность его бегства. Джелаль ад-дин был одним из тех людей, которых неиссякаемая жизненная энергия не падает ни при каких обстоятельствах; проводя целые дни на седле, а ночи в пьянстве и в обществе женщин, он еще некоторое время вел в курдско-армянских горах существование, полное приключений. Между тем число его приверженцев все редело, а призывы о помощи, обращенные к халифу, к месопотамским мелким князьям, даже к Эйюбидам, были гласом вопиющего в пустыне – никто не верил больше в его успех. Чтобы отвести врагов от своего следа, шах расстался наконец с своим маленьким войском; но, несмотря на это, однажды рано утром монголы-наездники напали на него. Большинство его спутников были убиты, сам же он отбился, благодаря своей неумалившейся львиной силе. Когда он теперь, совершенно одинокий, странствовал в горах, он был схвачен толпою курдов. Различными обещаниями ему удалось склонить предводителя в свою пользу; но, пока он находился в его хижине, злой рок в отсутствие хозяина привел сюда простого курда, брат которого когда-то и где-то был убит по приказанию шаха. Жажда мести восточного человека непримирима; хорезмшах, смело смотревший в глаза смерти в сотне битв от Оксуса и Инда до Евфрата и далее, погиб от копья низкорожденного врага (15 шавваля 628 г. = 16 августа 1231 г.).

Как ни многочисленны и грубы были ошибки, сделанные Джелаль ад-дином, столь же выдающимся полководцем, сколько негодным политиком, все-таки его значение было таково, что сам Эйюбид Ашраф, один из самых рьяных противников его, однажды заметил, что шах – единственная ограда мусульман от татар. И действительно, прошло более тридцати лет, пока опять нашелся военачальник, который с одинаковой энергией, но с большим счастьем сделал серьезную попытку задержать нахлынувший поток варваров. До этого набеги на ту или другую местность были лишь слабы и жалки, совершались с нерешительностью и без всякого смысла. Этим объясняется то, что 30 тысяч монголов, которым соединенные мусульманские государства к западу от Евфрата легко могли бы противопоставить в пять раз большее число воинов, могли свободно разъезжать через весь Азербайджан, всю Грузию, Армению, Малую Азию, Месопотамию и Северную Сирию, могли всюду совершенно спокойно производить свои обычные разорения и подчинять себе города и целые провинции одними угрозами. Всеми овладел упадок духа. Несколько рассказов, переданных нам жившим в то время в Мосуле арабским летописцем Ибн аль-Асиром, красноречиво описывают отчаяние народа. Ибн аль-Асир пишет: «Мне передавали о том страхе перед ними, в какой Аллах поверг сердца человеческие, такие рассказы, что они кажутся слушателю почти невероятными. Так, рассказывают, что нередко кто-нибудь из них один врывался в деревню или улицу, где находилось много народу, и убивал одного за другим, причем никто не осмеливался поднять руку на такого всадника. Мне рассказывали также, что один из них схватил одного человека, не имея при себе оружия для нанесения ему смертельного удара. «Положи голову на землю и не двигайся!» – сказал он ему.

И тот действительно положил свою голову на землю; татарин пошел за мечом и потом убил его им. Кто-то рассказал мне следующее: «Я находился на проселочной дороге с семнадцатью спутниками; тут наехал на нас татарский всадник и приказал нам вязать друг другу руки за спины. Мои товарищи стали действительно исполнять то, что им приказывали; тогда я сказал им: «Этот человек один, отчего нам не убить его и не спастись бегством?» – «Мы боимся», – отвечали они. «Он намерен сейчас после этого убить вас, – сказал я, – так лучше мы убьем его, быть может, Аллах и спасет нас!» Но, ей-богу, никто не решился поступить так; наконец я сам схватил нож и убил его: после того мы обратились в бегство, и нам удалось спастись. И такие вещи случались часто». Войска держали себя так же: когда в 641 (1243) г.[194] 22-тысячное войско сельджуков Рума, еще недавно так успешно сражавшееся с византийцами, Эйюбидами и хорезмийцами, увидело вблизи Сиваса 10-тысячный отряд монголов, оно просто пустилось бежать, так что татары, опасаясь военной хитрости с их стороны, начали преследование только через 24 часа, убедившись, что ни один турок не показывался. А государи! Правда, давно уже в Эйюбидах, казалось, исчезла кровь Саладина, но едва ли можно было ожидать даже от столь павшей династии такого безрассудства и такой трусости, какую они здесь выказали. Что Ашраф и Камиль покинули Джелаль ад-дина в последнюю решительную минуту – это еще понять можно. Но то, что они и преемники их не сделали решительно ничего[195], чтобы соединиться друг с другом и с другими исламскими владетелями для общей защиты, это свидетельствует о необыкновенной степени слепоты, редкой даже в истории человеческого неразумия. Государи Египта и мелкие владетели сиро-месопотамских земель беззаботно продолжали драться из-за каждого клочка земли, как будто монголов и не было на свете. При этом они, конечно, не считали ниже своего достоинства немедленно прятаться в первый попавшийся угол при первом появлении татарского призрака. Бедр ад-дин Лулу, владетель Мосула, обеспечил себе в 643 (1245) г. владение своим округом посредством договора и скоро поcле этого сообщил Эйюбиду Салиху Измаилу из Дамаска[196], что он заключил договор вместе с тем и за него, после чего в высшей степени обрадованный Салих стал немедленно приготовляться к уплате требуемой монголами дани. И когда позднее (648 = 1250 г.) Насер Халебский завладел столицею Сирии, он позаботился о том, чтобы выпросить у великого хана ярлык на владение[197], который потом всегда висел у него на поясе. Правда, такое выражение покорности помогало мало. Даже Кей-Кобад Румский в 633 (1235) г. не счел возможным отклонить требуемое от него подчинение; но, несмотря на это, татарские наездники уже в следующем году (634 = 1236 г.) ворвались в его армянские владения, и даже мужественному Насеру его прекрасный документ нисколько не помог против ужасного Хулагу. Мы не будем останавливаться на отдельных эпизодах, в которых с 628 (1231) до 658 (1260) г. выказался этот всеобщий упадок духа. Замечу только, что после смерти Джелаль ад-дина скоро весь Азербайджан подчинился монголам, которые в то же время опустошали округа Мосула, Хилата, значительную часть Месопотамии и врывались уже в Ирак. Потом настала очередь (632–636 = 1235–1238 гг.) кавказских стран и Армении, включая и части, находившиеся в руках сельджуков. В 639 (1241) г. был окончательно завоеван Эрзерум, и отсюда в 640–641 (1242–1243) гг. совершались нападения на половину Малой Азии, а султана Иконии, Кей-Хосрау II Гияс ад-дина принудили к уплате дани. Слабость его сопротивления можно отчасти извинить тем, что незадолго до этого внутренние беспорядки окончательно потрясли основы сельджукского государства. В 638 (1240) г. один туркмен восстал, называл себя папа, объявил себя пророком и нашел столько приверженцев в среде своих соотечественников, что восстание его было подавлено с величайшим трудом; конечно, это не могло не оказать влияния на состав и дисциплину румского войска. Когда же, после признания монгольского владычества, умер Кей-Хосрау II (может быть, 642 = 1244 г.), то раздоры между его тремя сыновьями уничтожили последнюю способность к противодействию. Судьба этой страны зависела теперь от интриг при дворе великих ханов в Каракоруме, находившемся в шестистах милях от Иконии, и правителями ее назначали то того, то другого полководца. На самом же деле управление находилось в руках чиновников, которые должны были служить новым господам; но это, разумеется, ничуть не мешало варварским отрядам при малейшем поводе снова облагать население контрибуцией. Отсюда они произвели свои нападения дальше, и таким образом христианские государства сирийско-малоазиатского побережья в первый раз имели удовольствие познакомиться с монголами. Хетум, царь Малой Армении, признал над собой верховную власть Гуюк-хана в 1244 (641) г., а через три года, в 644 (1247) г., и франки Антиохии, избегая более неприятных последствий, изъявили свое согласие на уплату дани.

Всего лучше была судьба халифов: войска Мустансира лишь с переменным счастьем сражались в 635 (1237) г. с конниками, много раз нападавшими на его владения вплоть до Самарры. В 647 (1249) г. в одном из таких столкновений следующий халиф, Мустасим, потерпел более решительную неудачу. Но зато самому Багдаду больше даже не угрожали. Можно было бы удивляться тому, что завоеватели при таком плачевном состоянии всех этих государств, которым к тому же приходилось более или менее плохо от остатков рассеявшегося хорезмийского войска, шнырявшего то тут, то там, не делали более быстрых успехов. Но надо знать, что со времени смерти Оготая (Угедея) (639 = 1241 г.) в семье Чингисхана начались раздоры, которые, благодаря примерной дисциплине монгольских предводителей, правда, не угрожали существованию царства, но все же отчасти до известной степени ослабили силу дальнейшего движения их на запад. Если бы исламские западные государства сумели воспользоваться этим временем, то многое случилось бы иначе. Десятки тысяч воинов, посланных сюда Оготаем, могли беспрепятственно подготовить почву для позднейших, более решительных предприятий. В то время как они были заняты этим, в Персии и Хорасане господствовала ужасная десятилетняя неурядица. Татарские толпы и бродячие шайки, когда-то составлявшие турецкое войско, постоянно воевали друг с другом, а всего более с несчастными жителями. Только в 637 (1239/40) г. один из вновь присланных наместников, поселившийся в Тусе, в интересах монгольского же правительства водворил хоть приблизительный порядок; но уже через два года, вследствие перемены династии в Каракоруме, он был свергнут, и прежние бедствия снова возобновились. Наконец в 649 (1251) г. ссоры за звание великого хана окончились, причем верховным владетелем всех монголов выбрали Мангу[198]-хана, внука Чингисхана от другого его сына (царствовал 649–657 = 1251–1259), обошедши потомков Оготая, до сих пор столь мало выказавших себя с хорошей стороны. Новому хану удалось быстро обезопасить свою власть от всякого сопротивления, и очень скоро он мог уже снова предпринять походы на запад.

«Мангу-хан, – наивно рассказывает один из позднейших персидских восхвалителей монгольского владычества, – пришел к следующему заключению: так как некоторые из царств были подчинены и включены в число татарских владений во времена Чингисхана, другие же до сих пор не были окончательно завоеваны, между тем как размеры земного шара безграничны, то он должен послать опять в каждую соседнюю страну одного из своих братьев, дабы они подчинили их и держали их в повиновении, а он сам мог бы беззаботно и победоносно восседать в старых юртах[199], проводить время в удовольствиях и производить расправу». Один из этих братьев был Хулагухан, достойный внук Чингисхана, беспощадный монгол, для которого человечность и пощада были совершенно чуждыми понятиями, но который, подобно своему ужасному предку, умел властвовать и распоряжаться. После обширных приготовлений он двинулся осенью 651 (1253) г. во главе большого войска[200]. Только в 653 (1255) г. он достиг Самарканда, а 1 зуль-хиджжи (1 января 1256 г.) перешел Оксус. Приветствовать его на персидской земле стеклись коронованные слуги с отдаленнейших частей запада: два одновремено прозябавшие в Руме сельджукские султана, сын атабега Фарсского, который, как осторожный человек, уж с самого начала предпочел выказать себя вассалом монголов, наместники Хорасана, Мидии, Азербайджана, Аррана и Ширвана, христианский король Грузии. Кроме того, масса знатных людей этих стран – все послушно пали к ногам этого и без того слишком могущественного варвара, нового бича Божия. Недаром брат великого хана утверждал, что послан для предприятия благоугодного для мусульман. Жалобы благочестивых людей на измаилитов, говорил он, достигли слуха властелина, и он снарядил этот поход, чтобы уничтожить крепости этих убийц. И действительно, для монгольских интересов было настоятельно необходимо уничтожить ассасинов, возвышенные гнезда которых были едва ли затронуты общей волной разорения.

Дела же Горного Старца, в печальные десятилетия после вторжения Чингисхана, были неплохи, приверженцы его, помимо своих главных твердынь в Аламуте и его окрестностях, распространили влияние много дальше в Персии, особенно в Кухистане. Но несравненная дисциплина их, внутреннее единство, составлявшие более ста лет всю их силу, с течением времени уменьшились. Не каждый умел ловко пользоваться теми тайными уловками, посредством которых главы ордена умели обеспечивать себе слепое повиновение своих подчиненных. Вместе с суеверным страхом постепенно исчезло и безусловное повиновение. Прежний тайный союз оказался немногим сильнее, чем одно из княжеств, на которые распалось Сельджукское царство. Сравнительно с другими власть этого союза была всегда своеобразна, а благодаря большому числу недоступных притонов, составлявших оплот секты, она и до сих пор была опасна и страшна. Но как раз за день до перехода Хулагу через Оксус случилось решающее событие. Ала ад-дин, предпоследний глава ордена, возбудил неудовольствие своих окружающих многократными попытками водворить среди приверженцев измаильтизма прежнюю строгую дисциплину. В 653 г. (31 декабря 1255 г.) его нашли убитым, и собственный сын его, Руки ад-дин, не свободен от подозрения, что он заранее знал о смерти отца.

Он с самого начала вел себя настолько неуверенно, насколько это соответствовало как нечистой совести, так и жалкому положению остальных исламских владетелей. Передовой отряд, который должен был прокладывать путь главному монгольскому войску, уже некоторое время осаждал одну из главных крепостей ассасинов в Кухистане, но не мог взять ее; сила Аламута и других соседних крепостей, из которых Меймун-Диз («Счастливая гора») сделалась теперь резиденцией предводителя, была уже испытана прежними оборонами. Тем не менее Рукн ад-дин разделял всеобщий страх перед татарами. Через посредство монгольского коменданта Хамадана он начал переговоры с Хулагу, который расположился главной квартирой в Тусе. Он надеялся путем официальной присяги в верности обеспечить за собой обладание прежними землями. Но хану это было не выгодно: вассал, продолжающий сидеть на неприступных скалах, был совсем не в его вкусе. Наполовину уступая, наполовину угрожая (начинавшаяся осада Меймун-Диза придавала известный вес этим угрозам), он сумел вытребовать у жалких преемников ужасного Хасана ибн Саббаха одну уступку за другой. В конце концов, после многих уверток и изворотов, Рукн ад-дин сдался вместе со своими приближенными в 654 (1256) г. Умный Хулагу принял его очень любезно, заставил написать приказание всем комендантам ассасинских крепостей о том, чтобы они открыли свои ворота монголам, и затем, по просьбе его, отправить его с почетной свитой ко двору великого хана. Свита эта имела по пути дерзость убить последнего государя Аламута; история умалчивает о том, очень ли сердился Хулагу на этот самовольный поступок. Во всяком случае, он, на основании инструкций, подписанных Рукн ад-дином, велел сдаться сорока измаилитским крепостям. Только немногие отважились на сопротивление, среди них и сам Аламут, который, однако, вскоре сдался. Крепость была разграблена, а позднее – окончательно разрушена специально для того оставленным отрядом; это стоило много времени и труда. Орлиное Гнездо, в течение 170 лет наводившее ужас на исламский мир, было уничтожено.

В то время как с известной нам беспощадностью исполняли приказание Хулагу об уничтожении измаилитов в Персии, всех до последнего человека и где бы его ни нашли, хан думал о том, какое новое удовольствие доставить своим персидским подданным после этого первого. Все они большей частью были склонны к шиитизму, однако даже при довольно веротерпимых сельджуках официальное суннитское вероисповедание отодвигало его на задний план. Не то было у монголов. Язычники, в лучшем случае буддисты, они относились совершенно безразлично к различным вероисповеданиям покоренных жителей. Были ли то сунниты, шииты, христиане – для них было все едино. Известно, с какой веротерпимостью они обращались с христианскими миссионерами и как они отнеслись – ничуть не враждебно – к много раз произведенным европейскими государями попыткам завязать с ними дипломатические отношения. Конечно, эта политика имела своею целью не что иное, как по возможности удерживать в повиновении исповедующих одну веру, противопоставляя им другие вероисповедания, самим же не быть ничем связанными. Поэтому каждое из них удостоивалось ласковых слов и, при случае, одобрения. И вот Хулагу благосклонно принял обращенные будто бы к нему шиитскими персами представления о том, что теперь, после уничтожения измаилитов, пора устранить еретического Аббасида, который в Багдаде играл роль повелителя правоверных. Чего только не сделает благорасположенный государь для своих подданных![201] Чингисхан и его приближенные предварительно хотели делать дальнейшие завоевания лишь для увеличения одного целого монгольского царства; Хулагу с первого момента намеревался основать на западе собственное государство, хотя и вассальное по отношению к Мангу. Поэтому, как только он вступил на персидскую землю, он тотчас привлек к себе немалое число знатных мусульман. Правда, наиболее уважаемые части населения не сочли бы совместимым с своею честью служить работниками у палачей своего собственного народа. Один писатель, который как раз в это время (650 = 1252 г.), находясь при дворе самого великого хана Мангу, писал историю Чингисхана и с прямо бессовестным низкопоклонством восхвалял самые ужасные дела своего господина, как мудрые предначертания божественной воли, в одном месте[202] все-таки не может удержаться от грустного порыва: «Во время переворота, который только что разрушил весь мир, школы были уничтожены, ученые задушены, и прежде всего в Хорасане, в этом средоточии знания. Все научно образованные люди этих стран, сколько их ни было, погибли от меча: заменившие их создания, выросшие из ничего, занимаются лишь языком и писаниями уйгуров[203]. Все должности, а также высшие места занимаются людьми из народной среды; множество негодных людей разбогатело; каждый проныра стал эмиром или визирем, каждый нахал достигает власти, каждый раб играет роль господина, каждый, надевший чалму ученого[204], считает себя ученым, и низкорожденный действует, как знатный. Можно себе представить, какое поощрение находят наука и искусство в такое время, которое есть голодный год для знания и добродетели, в тот день, когда находят сбыт невежество и испорченность, когда все благородное уничтожается, а всему подлому отдается предпочтение». Быть может, долю этого можно приписать скрытой злобе услужливого писателя, недовольного плохим содержанием. Но в общем изложение этого человека разве только слишком правдоподобно. Тем не менее Хулагу был деспотом неглупым и, во всяком случае, не окружал себя глупцами. Среди его приближенных первое место заняла действительно значительная личность, Ходжа Насер ад-дин из Туса, одинаково прекрасный математик, астроном, оратор и историк, который, вроде Иоганна Мюллера XIII в., помирился с неизбежным во благо науки и действительно отчасти способствовал пробуждению человечности в монгольском медведе. Хулагу сумел выделить его из массы при сдаче Аламута, куда Ходжа попал благодаря странным случайностям, и с этого времени постоянно водил за собой этого не только ученого, но и умного перса. Не лишено вероятия, что этот ревностный шиит преподнес ему необходимые дипломатические основания, для того чтобы выставить его хищнический поход на Багдад в лучшем свете; хотя, впрочем, монголу нечему было учиться у перса, как сначала погладить несчастного халифа Мустасима бархатной лапкой, чтобы потом во время начатых переговоров о мирном окончании дела официально признать его неправым.

Монгольские войска, стоявшие в Руме, были созваны, когда сам хан направился из Хамадана на Багдад. 10 мухаррема 656 г. (17 января 1258 г.) недалеко от столицы войско халифа было разбито отрядом монголов, двигавшимся на правой стороне Тигра вверх по его течению. А на следующий день сам Хулагу со своими главными силами расположился лагерем в прежней резиденции Аббасидов. Еще три недели прошли попеременно то в переговорах, то в отдельных битвах; несчастному потомку могущественного Мансура пришлось играть самую жалкую роль, какую только можно себе представить: он находился между возбужденным населением, своими войсками, обреченными на погибель, и ужасным притеснителем у ворот, воины которого уже захватывали один квартал города за другим. Когда, наконец, последние защитники сделали напрасную попытку пробиться через татарскую стражу, Мустасим сдался Хулагу.

Подобно последнему предводителю ассасинов, в которых некогда страшно выразилась алидская оппозиция против аббасидского халифата, теперь и последний халиф встретил как будто даже ласковый прием в монгольском стане, пока не выдал завоевателю своих оберегаемых сокровищ, как тот – своих крепостей. Когда, через несколько дней после сдачи, Хулагу въехал в город и устроил для своих приближенных пир во дворце халифа, то велел привести к себе Мустасима и, любезно шутя, сказал: «Ты здесь – хозяин, мы – гости; ну, что есть у тебя нас достойного (для подарка гостям)?» Халиф так дрожал от страха, что не мог отличить ключей, которые ему показали; наконец он был в состоянии отпереть некоторые из своих казнохранилищ, содержимое которых «гость» немедленно велел поделить между своими окружающими. Затем он продолжал, верно, уже более строгим голосом: «Вся твоя собственность, находящаяся на поверхности земли, всем известна и принадлежит моим слугам; ту же, что спрятана, укажи, какова она и где находится?» Мустасим сознался в существовании потайного золотого хранилища во дворце, кучи больших слитков золота, о полезном применении которых, например для найма войска против монголов, несчастный халиф никогда, кажется, не помышлял. Теперь все это было забрано, все находившееся во дворце было переписано, и 700 жен и 1000 евнухов гарема были уведены. На другой день все сокровища принесли в лагерь и соорудили из них гору около палатки хана; в то же время главные здания столицы халифов, величественной, несмотря на свое падение (которое началось уже несколько столетий тому назад), особенно мечеть, в которой некогда обладатели полумира давали направление и силу всему исламскому богопочитанию, были преданы пламени, равно как и могилы Аббасидов. Зато теперь, по крайней мере, приостановились убийства и грабеж, ибо, как верно и добродушно заметил Хулагу, «владычество над Багдадом принадлежит теперь нам, жители могут спокойно оставаться на своих местах, и каждый приниматься за свое дело». Кто избег меча, теперь получал безопасность, между тем как халиф и все его приверженцы, каких только могли поймать, были казнены. Вместе с падением старой династии пали и последние остатки прежнего величия, которое все же оставалось за Багдадом. «Город спасения» сделался средоточием запустения; лишенный большинства своих жителей, низведенный с прежней степени столицы ислама, лишенный источников своего богатства, он и теперь еще остается красноречивым памятником ужаснейшего бедствия, какое когда-либо постигало цветущую четырехсотлетнюю цивилизацию.

Глава 2

Ильханы и мамелюки

Падение Багдада было началом падения того ислама, который на почве первых своих завоеваний поднял дух многих народов и во многих отношениях оказал благодетельное влияние на их материальное и духовное развитие. Материальная и духовная жизнь, в настоящем значении этого слова, теперь были еще возможны только там, где не раздавался топот татарских коней или где своевременное и добровольное подчинение избавляло страну по крайней мере от самых ужасных бедствий. С этого времени миросозерцание исламских народов остановилось на том пункте, какого оно достигло в начале VII (XIII) столетия, и в течение веков совершенно застыло.

Однако почти в тот самый момент, когда монгольская держава вместе с завоеванием Багдада, казалось, сделала решительный шаг к окончательному разгрому исламских династий, был положен предел дальнейшим успехам кочевников. Войску Хулагу удалось сделать набег еще и на Сирию, но на весьма непродолжительное время: уже в Палестине они потерпели первое серьезное поражение в борьбе с бахритскими мамелюками Египта, и все многочисленные попытки хана и его потомков напасть на эту провинцию и присоединить ее к своему царству были неудачны. Ибо после того, как братья Мангу-хана были отосланы на запад и юго-восток за пределы монгольского царства, на некоторое время остановилось и то могущественное движение народов, которое за пятьдесят лет до этого находилось под руководством одного Чингисхана и поэтому было непобедимо.

Брат и преемник Мангу великий хан Хубилай (657–693 = 1259–1294) в 661 (1263) г. еще раз послал Хулагу подкрепление в 30 тысяч человек; но одновременно с этим он дал ему титул ильхана, «повелителя народа», чем и признал почти самостоятельным государем Персии и остальных стран к западу от Оксуса. Хулагу и ближайшие из следующих за ним ильханов (мы называем так государей из дома Хулагуидов) официально были подчинены верховной власти великого хана, но самый способ дарования этого лена свидетельствовал о их фактической независимости; независимость эта сделалась еще более неприкосновенна, когда потомки Джагатая, одного из сыновей Чингисхана, жившие между западом и резиденцией великого хана, всевозможным неподчинением отравляли существование центральной власти и таким образом уже в этом месте прерывали единство всего царства.

Но если ильханы и пользовались почти что неограниченной властью, зато отныне они были предоставлены только своим собственным силам, и, как только первое их поражение постепенно уничтожило панический страх перед монгольским именем, они стали на одну ступень с другими государствами, которые отчасти еще сохранились у их границ, отчасти образовались около этого времени. Основные черты этой системы государств восходят ко времени назначения сыновей Чингисхана начальниками известных частей войска и вместе с тем и обладателями занимаемых ими местностей. Из преемников их наследники Джагатая заняли округа к югу от Алтая, страну уйгуров, Кашгар с Яркендом и Хотаном, Трансоксанию и округа Балха, Газны и Седжестана; сыновья Джучи поселились в России и к северу от Каспийского моря (Кипчакское царство[205], или Золотая Орда). Если, по мере все большего отпадения от государства великого хана отдельных его частей, отношения этих двух к ильханам не всегда были миролюбивы, то тем труднее было направить все свои силы на запад. Царство, несмотря на свои большие размеры, не могло, вследствие предшествующего разорения почти всех провинций, оказаться производительным, и для остановки дальнейшего движения ильханов достаточно было сравнительно небольших сил египетских мамелюков. Благодаря такому положению, монгольским государям, несмотря на всю покорность последних сельджукских султанов Иконии, не удалось удержать за собой всей Малой Азии. Напротив того, предводители отрядов, стоявшие всего ближе к византийской границе, и начальники различных туркменских и других турецких племен очень скоро выродились в более чем полусамостоятельных князей, которые сумели совершенно отклонить всякое влияние ильханов на западную половину полуострова. Среди этих малоазийско-турецких мелких владетелей уже до конца VII (XIII) в. выдвигается племя османов, и как в Египте и Сирии, так и в Малой Азии турки долго будут противиться монголам.

Но и это отражение варварских непрошеных гостей довольно мало послужило ко благу ислама. Управители Египта, Сирии и Малой Азии отныне и навсегда были турки, то есть они пряли ту же нить, какую и монголы, только другого свойства. Внешние войны и внутренние восстания в царстве ильханов и мамелюков, равно как позднее у османов, сменяют друг друга подобно тому, как это раньше было между халифами и султанами; но как бы ни видоизменялись при этом частности, в общем не изменялись ни общие формы проявления ислама, ни судьба подданных. Постоянный упадок ига на время задерживался только благодаря благодетельному влиянию, которое Крестовые походы оказали не только на Европу, но и на Восток, – начало торговых сношений между большими итальянскими республиками и странами Востока, с одной стороны – Кипром и мусульманской Александрией, с другой стороны – Константинополем[206].

Только ввиду этого становится понятным относительно благоприятное внешнее положение Египта при столь диком и ежеминутно подверженном опасным содроганиям государственном управлении, какое являет собой господство мамелюков, и невероятная продолжительность этого господства в течение более двух с половиною столетий. Точно так же несомненно, что Персия находила выгоду в торговле, которая между Каспийским морем и Азовом и другими местностями на Черном море сосредоточивалась главным образом в руках генуэзцев. Только два великих события, почти совпавшие друг с другом по времени, а именно – открытие водного пути в Индию (1498) и завоевание Константинополя османами (1453), прекратили эти сношения и ускорили экономическое падение Востока, равно как падение Генуи и Венеции. Менее важны, хотя сами по себе довольно характерны были политические отношения между Западом и Востоком, которые идут наряду с вышеуказанными торговыми сношениями, хотя и не имеют к ним прямого касательства.

Первые ильханы, которые были язычниками и с высоты своего величия одинаково равнодушно взирали на ислам и христианство, были очень заняты мыслью послать против магометанских турок Египта не только давно подчинившегося им короля Малой Армении, но и находившиеся в сношениях с ним последние передовые посты христианства в Сирии. Правда, со времени неудачи Крестовых походов Людовика Святого могущество франкских рыцарей не могло больше внушать опасения; однако оно могло бы оказать значительную пользу военной политике Хулагу и его преемников против мусульман, если бы рыцарям тотчас не стало ясно, что бороться против турок с такими союзниками-варварами – то же, что изгонять беса силой Вельзевула. Несмотря на это, из совместной противоположности язычников и христиан к исламу возникли постоянные дипломатические сношения между папами и королями Англии и Франции, с одной стороны, и ильханами – с другой. Правда, из этого вышло так же мало толку (рвение к Крестовым походам теперь на Западе улетучилось), как в свое время из сношений Аббасидов с франками или позднее венецианцев с Ак-Коюнлу, но начала этой обширной мировой политики очень интересны; она продолжается и до сих пор и проявляется в стремлении русских оказывать влияние на персов, чтобы в случае надобности иметь их союзниками в борьбе с Турцией.

После завоевания Багдада Хулагу (царствовал в 656–663 = 1258–1265 гг.) предварительно вернулся в Хамадан, а отсюда отправился через Мерагу в Тебриз, главный город Азербайджана, который отныне в течение большей части года сделался резиденцией ильханов. Монголы не привыкли к жаркому климату Персии и Ирака и потому во время своих военных походов держались по возможности северных частей разоряемых стран. Южная Персия была менее наводнена варварами, чем Хорасан, Мидия и кавказские владения. Подобно тому как и в настоящее время шах в жаркое время года покидает душный Тегеран и избирает для летнего местопребывания тенистые горы, так и ильханы меняли местожительства, смотря по времени года: проводя все лето в Тебризе или Мераге, позднее и в Султанин (это была любимая резиденция позднейших монгольских государей, заложенная в 689 (1290) г. внуком Хулагу, Аргуном, в местности между Казвином и Зенджаном), а зиму в более теплом Багдаде, они в этом остались верны кочевым привычкам своего племени.

В то время как полководцы Хулагу довершали подчинение ближайших к Багдаду округов и укрепляли власть нового завоевателя по направлению к Грузии, Хулагу располагался в своей столице и принимал, отчасти уже по дороге, присягу некоторых мусульманских князей, которые отказались от всякого сопротивления. Сын атабега, Абу Бекр Фарсский, явился тут вторично, а потом оба сельджука, Ис ад-дин и Руки ад-дин, которые, смотря по усмотрению монголов, попеременно или одновременно фигурировали в Руме в качестве султанов, и девяностолетний государь Мосула, Бедр ад-дин Лулу. Ис ад-дин выказал величайшую способность к низкой лести: зная, что Хулагу нехорошо отзывался о нем, он подарил ему пару ценных туфель, на подошве которых было выткано его изображение, так что получивший подарок невольно увидел портрет Ис ад-дина. «Это – надежда раба, – прибавил подноситель, – на то, что падишах[207] своею милостивою ногою захочет возвысить раба».

Большего не мог требовать даже монгол, и недаром Хулагу с некоторых пор находился в обществе образованных персов, которые сумели научить его тонкости таких острот. Впрочем, все же должно сказать о нем, что и в других отношениях сношения с ними не пропали даром. Хотя и он, и первые его преемники, и большинство его соплеменников оставались еще язычниками, но они все же восприняли кое-что из персидской культуры. Прежде всего их привлекала астрология, которая давно уже была в почете у персов и которую, кроме того, ценил уже Чингисхан. Еще в настоящее время ни одно важное или государственное дело в Персии не происходит иначе, как в день и час, назначенный придворными астрологами, как предвещающий счастье; так было уже и при ильханах. Ученый Насер ад-дин был астролог, и это было, вероятно, его лучшей рекомендацией. Первое же большое общественное здание, воздвигнутое Хулагу одновременно с своими собственными дворцами, была обсерватория, руководство которой было предоставлено Насеру, причем в ней занимались, с пользою более серьезной, родственной наукой астрономией. Вообще из всех мирных занятий монголы имели всего более способностей к зодчеству, об этом свидетельствует как надгробная мечеть одного из правнуков Хулагу, Газана, в Султанш, так и подобные же памятники мамелюков, великие постройки Тимура и его потомков и прекрасные создания турецких султанов и монгольских государей Индии. Во всем остальном Хулагу был такой же варвар, как и дед его, Чингисхан. Читая рассказы мусульманских историков об опустошениях, произведенных его толпищами в Багдаде, и о тех из них, которые они только что готовились повторить в Месопотамии и Сирии, и слушая про те жестокости, которые приписывают ему самому, не находишь никакой разницы с предшествующим временем; только следующее поколение монголов умеряется до тона простой грубости, обычного и у турок.

Хулагу недолго колебался послать свои победоносные войска для дальнейших завоеваний. Устроив в северных провинциях все по своему желанию, он в 658 (1260) г. пошел на Сирию через Месопотамию. В последней он оставил особое войско, которое в течение этого и двух следующих лет покорило все маленькие княжества этой страны. Надо отдать справедливость Эйюбидам, в руках которых находилось большинство из них: они защищались, насколько могли; но, согласно монгольскому обыкновению, крепости, взятые силой, тем более жестоко разрушались, а жители избивались. Та же участь постигла Мосул, который после смерти Бедр ад-дина (657 = 1259 г.) после нескольких столкновений восстал при сыне его Мелик Салихе: в 660 (1262) г. его взяли приступом и поступили с ним самым жестоким образом. Теперь он подчинился непосредственной власти завоевателей, между тем Ортокиды Маридина добровольным подчинением спасли свое маленькое владение, управление которым не было у них отнято. Тем временем Хулагу перешел со своим главным войском через Евфрат и дошел до Халеба. Город этот, в крепости которого начальствовал Эйюбид Мелик Муаззам, мужественно защищался, но скоро был взят и разорен. Затем войско пошло далее к югу, где испуганные турецкие полукнязья не смели помышлять о сопротивлении. Однако уже вскоре после падения Халеба неожиданное известие остановило победоносное шествие завоевателя: великий хан Мангу скончался (657 = 1259 г.), и Хулагу, который, как брат его, мог претендовать на высочайший сан в монгольском царстве, счел необходимым лично отправиться на восток.

Он удалился с частью войска, предоставив своему полководцу, Кетбоге, увеличивать уже достигнутые успехи. Уже в Тебризе дошло до Хулагу известие о том, что великим ханом избран брат его Хубилай (согласно государственному устройству, утвержденному Чингисханом, выбор принадлежал начальникам племен, но должен был падать на кого-нибудь из царствующей династии), и ему нечего было думать о том, чтобы оспаривать у него престол. Он начал приготовления к обратному походу в Сирию, куда его настоятельно требовали обстоятельства, как вдруг возгоревшаяся ожесточенная борьба между ним и двоюродным братом его, Берекаем, сыном Джучи и ханом Кипчака, заставила его направить свое оружие на север. Хотя междоусобные войны строго запрещались домашними законами Чингисхана, но и здесь обстоятельства оказались сильнее воли одного давно умершего человека. Война между двоюродными братьями разгорелась из-за узкой пограничной полосы, которую Кавказ, подступая к Каспийскому морю, оставляет около Дербента и по обе стороны которой простирается территория Ширвана. Противники и без того не были расположены друг к другу: Берекай, уже тогда принявший ислам, не одобрил жестокого обращения Хулагу с мусульманским населением запада. В 660 и 661 (1262–1263) гг. она велась с переменным счастьем; затем переход Хубилая на сторону Хулагу заставил кипчакского хана отступить; но возможность распространения монгольского владычества на Сирию и Египет была потеряна.

Сначала после отбытия Хулагу дела сирийского войска под начальством Кетбоги шли хорошо. Хотя, за исключением нескольких единичных случаев, ассасины отказались передать свои крепости монголам, зато в остальной Сирии им оказывалось мало сопротивления. Большинство мелких эйюбидских князей бежало или сдавалось без дальнейших рассуждений; те, кто предпочел последнее, утверждались в своих владениях на правах ленников Хулагу. Мелик Насер Дамасский попытался собрать войско, но попытка эта не удалась, благодаря ненадежности его эмиров; сам он беспомощно скитался по стране, скоро был пойман и вместе со многими родственниками отправлен к Хулагу в Тебриз. Крестоносцы Антиохии и других прибрежных городов вплоть до Акки держали себя нейтрально. Но вскоре по взятии Дамаска без кровопролития из Египта пришло известие, что бахрит Котуз с значительным войском из своих товарищей-мамелюков, в числе их и внушающий страх Бейбарс, находится на пути в Палестину, чтобы остановить наступательное движение татар.

Монгольские чиновники, посланные вперед, приглашали и его подчиниться, но, вместо ответа, он велел казнить их в Каире, теперь должна была завязаться борьба не на жизнь, а на смерть. В пятницу 25 рамадана 658 г. (3 сентября 1260) г. при Айн-Джалуте[208] участь ислама решилась в пользу турок. В начале битвы счастье было, казалось, на стороне монголов, но в конце оно изменило им; Кетбога потерпел полное поражение, сам был пойман и, по приказанию Котуза, казнен. Монгольское войско было распущено, остатки его спаслись бегством на ту сторону Евфрата, вся Сирия стала добычей победоносных мамелюков. Узнав о случившемся, Хулагу выместил весь свой гнев на пойманном Эйюбиде: он собственноручно убил стрелами несчастного Насера; остальные потомки Саладина, находившиеся в плену в Тебризе, были также убиты. Напротив того, в Сирии пришлось поплатиться именно тем, кто был заодно с монголами, особенно христианам Дамаска. Эйюбидские государи Химса и Хамата остались на своих местах, но в качестве вассалов Котуза; в другие сирийские округа Котуз назначил новых наместников из среды мамелюков и других уважаемых людей.

К сожалению, он при этом сделал ошибку, обойдя своего старого товарища Бейбарса, храбрость которого в битве, наравне с поведением Котуза, были главной причиной успеха. Бейбарс отнюдь не был склонен терпеть дурное обращение. В то время как султан, увенчанный победой, возвращался в Каир, добрые граждане которого изливали свою радость по поводу избавления от монгольского злого духа в обширных приготовлениях к торжественному приему Котуза, на последнего по дороге, около самого Каира, напали заговорщики с обиженным предводителем во главе, который сумел подбить еще двух также недовольных эмиров и теперь принял участие в убийстве уже второго египетского султана. Без всякого сомнения, Бейбарс был самым храбрым и грубым из всех грубых и храбрых мамелюкских эмиров. Потому офицеры и войска сейчас же признали его надлежащим человеком для заполнения пробела, им же созданного, и через несколько дней он мог уже торжественно въехать в столицу Египта, причем добрые жители Каира не преминули посвятить ему все те торжества, которые были предназначены для Котуза.

С Бейбарса (658–676 = 1260–1277) начинается ряд так называемых бахритских мамелюкских султанов Египта, которые почти в течение 150 лет управляли этой страной и всей Сирией[209]. Эти рабы, ставшие государями, не представляют отрадного зрелища, династия, вначале столь же коварная и своевольная, насколько впоследствии жалкая и опустившаяся, все-таки в лице многих своих представителей не выказала себя столь непригодной, какими сейчас же выкажут себя почти все ильханы Персии. Сам Бейбарс, без сомнения, был мошенник, и немалой руки. Из всех тех низостей, которые можно ожидать от такого человека, как он, едва ли найдется такая, которую бы он не совершил (хотя, разумеется, в глазах публики он был благочестивый суннит, правоверие которого не подлежало сомнению). Но он обладал государственными талантами, а так как упреки совести, часто препятствующие делу, были ему совершенно незнакомы, то успехи его вполне оправдывали гордый титул аль-Мелик аз-Захир, «Побеждающий король», который он принял, сделавшись султаном.

Первой его заботой было прочно присоединить к своим владениям все сделанные в Сирии завоевания. Всякого наместника или эйюбидского князя, которому султан не совсем доверял – а возбудить его недоверие было нетрудно, – он насильственно устранял или завлекал в какую-нибудь ловушку. Последнее место, сохранившее еще до некоторой степени неограниченную независимость, был хорошо укрепленный Карак, где распоряжался Эйюбид Мелик Мугис; Бейбарс завладел им после того, как самыми торжественными клятвами уговорил несчастного князя отдаться в его руки (661 = 1263 г.); согласно любимому турецкому обычаю, он уморил его голодом, а из его крепости сделал государственную тюрьму для нелюбимых или опасных личностей, которая во все время управления мамелюков редко оставалась пустой.

Первого аббасидского халифа, которого он для узаконения его и его преемников посадил в Каире под именем Мустансира, который принял свою роль слишком серьезно, он послал с небольшим войском в когти Хулагу под тем предлогом, что он хочет помочь ему в обратном завоевании Багдада. Разумеется, Бейбарс оставил его без помощи, и монголы действительно доставили султану удовольствие – избавили его от этого неудобного человека (659 = 1261 г.), которого тотчас заместил более покладистый преемник. Путем подложных писем и других хитростей он сумел так очернить в глазах ильханов одного за другим прежних сирийских и месопотамских князей и эмиров, что те пали жертвой их гнева, и скоро не осталось никого, чьи личные отношения к Сирии могли бы, при случае, оказаться опасными для мамелюков.

Зато хитрец сумел снискать любовь народа, а его мамелюки готовы были идти за него в огонь. Первую он поддерживал различными общеполезными публичными садами и общественными постройками, а последних он приковывал к личности «Побеждающего короля» войною и добычей. Это был злой человек и прекрасный правитель, что на Востоке, при несовершенстве государственного устройства, часто совместимо. Всего важнее было то, что при нем в первый раз после столетий в Сирии и Египте снова прекратились непрерывные мелкие войны и быстрые перемены на троне и в стране водворился наконец порядок; он же подготовил и столь выгодное для процветания страны положение посредницы в торговле между Индией, Аравией и европейскими государствами. Но в устах народа и эпической народной литературы могущественный султан остается и до наших дней одним из героев ислама благодаря все-таки своим войнам, и не только с монголами, от которых он позднее еще защищал Сирию и с которыми должен был бороться в Малой Азии, но еще больше с крестоносцами и христианами Малой Армении.

И те и другие горько поплатились за свои симпатии и симпатии своих единоверцев в Дамаске к монголам: известно[210], как Бейбарс, помимо Антиохии (666 = 1268 г.), завоевал один за другим остальные города и крепости, принадлежавшие еще крестоносцам, пока наконец в руках франков, помимо нескольких замков, остались, собственно говоря, лишь Триполи и Акка. Напрасно велась изысканно-вежливая переписка между ильханами, папами и другими европейскими владетелями с целью восстановления христианско-монгольского союза против опасного султана; дело все-таки не дошло до единодушных действий; к тому же Бейбарс сумел с самого начала уничтожить отпор с этой стороны, вступив в дружеские сношения с Берекаем Кипчакским, который, как мусульманин и враг Хулагуидов, охотно стал на сторону египетского государя. В конце концов персидские монголы должны были радоваться, что их владения оставались незатронутыми, а участь последних остатков королевства Иерусалимского, равно как графства Триполи, была решена, хотя окончательно они пали еще через несколько десятилетий.

Между тем и ассасины наконец должны были подчиниться мамелюку. Уже в 664 (1265) г. Бейбарс по какому-то поводу написал им дерзкое письмо, на которое они, напуганные уничтожением их товарищей в Персии и позднейшими нападениями монголов на Сирию, ответили изъявлением покорности. Теперь у них не было прежнего непоколебимого доверия к себе и своим начальникам, которое прежде давало им самоуверенность, необходимую для приведения в ужас всех мусульманских и христианских государств. Сначала они снизошли до того, что послали Бейбарсу дань, а в 671 (1273) г. последние крепости их сдались этому слишком могущественному султану. К сожалению, и впоследствии их еще продолжали видеть: как только их новый господин или один из его позднейших преемников хотел избавиться от какого-нибудь неудобного врага, он отдавал приказание измаилитам, которые в качестве его верных подданных продолжали жить в своих притонах, и мог быть уверенным, что в скором времени федавий отправится исполнить его. Так ассасины в последнее время своего существования стали чем-то средним между палачами, убийцами, тайною полицией и находились на службе правоверных турок-суннитов, владычество которых они, по плану своего основателя Хасана ибн Саббаха, должны были бы уничтожить. Это почти такая же милая ирония, как то, что в настоящее время последние представители этой секты в Индии и Сирии зарабатывают свой хлеб, занимая гражданские должности в качестве честных коммерсантов и почтенных ремесленников.

Великому государю, уживавшемуся в Бейбарсе с великим воином, удалось слить в одно государственное целое Сирию и Египет, которые оставались неразрывными в течение 240 лет, и не единственно вследствие общего антагонизма обеих провинций к монголам и христианам Месопотамии и Малой Азии. Но одного он не мог достигнуть – сохранить для своей семьи наследственные права на созданное им могущество. Ибо по своей сущности это могущество зависело от личности, подобно могуществу первых сельджукских султанов, преемникам которых признание со стороны очередного халифа Аббасида никогда ни к чему не служило, если они сами не обладали силой сохранять войско и государство в своей власти. Поэтому совсем неудивительно, что только четыре из двадцати двух бахритских султанов умерли на троне естественною смертью, и то один из этих был сначала два раза свергаем с престола; семеро были убиты, остальных одиннадцать просто свергли, большей частью после краткого управления, как только они начинали уклоняться от опеки своих эмиров. Сейчас же после Бейбарса эта участь постигла сына его, Мелик Саида (676–678 = 1277–1279): он был столь же отвратительный человек, как его великий отец, но к тому же совершенно неспособный справиться с своими подданными. Тогда Килавун[211], самый выдающийся из мамелюков Бейбарса, заставил его уступить власть в пользу одного несовершеннолетнего брата, а скоро устранил и этого последнего. Позднейшие султаны, за исключением небольших междуцарствий 694–698 и 708–709 (1294–1299, 1309–1310) гг., были из рода Килавуна, но большей частью служили лишь игрушкою в руках действительно управлявших эмиров. Можно считать за чудо, что при таких условиях мамелюкское царство не распалось так же скоро, как государство сельджуков. Но есть большая разница между обоими: сельджуки были люди, мамелюкство же – учреждение. Войска первых, подобно прежним арабским, представляли собой совокупность племен различного происхождения, которые распадались тотчас же, как только не было сильного правителя. Не то было у мамелюков. Эти люди, прибывшие издалека, большей частью увезенные в качестве пленных и проданные в Египет в ранней юности, даже в детстве, подобно позднейшим османским янычарам[212], не знали другой родины, кроме лагеря и казарм. Тотчас по вступлении в ряды войска они подчинялись строгой дисциплине и подвергались правильному обучению. Таким образом, они сливались в одно крепкое целое, которого не могли разъединить ни дворцовые революции, ни взаимные интриги высших офицеров и чиновников. По мере увеличения бессилия султанов мамелюки сами начинают исполнять роль правительства: подобно тому как янычары Константинополя имели обыкновение производить свои революции в Атмейдане, египетские преторианцы Каира также имели для этого определенное место, а именно вблизи Куббет ан-Насера («Победной часовни»).

Народ должен был выносить этот неизбежный гнет, да и мог выносить, пока торговые сношения с Западом и Востоком возвышали естественное богатство страны, но под этим владычеством ни Египет, ни Сирия не пошли значительно дальше простого материального прозябания, хотя многих из султанов восхваляют и как покровителей искусств и наук, и ученые-богословы, юристы и историки обеих стран и в это время писали очень объемистые книги. Следить в подробностях за постоянно повторяющимися событиями между эмирами, то борющимися между собой, то соединяющимися для заговора, за свержением и возведением на престол султанов, обыкновенно в возрасте от 4 до 14 лет, за возвышением одного и падением другого мамелюка – не представляет интереса. Назовем лишь нескольких, прежде всего самого Килавуна (678–689 = 1279–1290). Если Бейбарс – энергичный и гениальный основатель государства, то Килавуну, свергшему его сыновей, мамелюкское государство обязано прочностью всего своего устройства. Он продолжал организаторскую деятельность Эйюбида Неджм ад-дина Салиха, создав новый отряд мамелюков, главная квартира которого находилась в башенных казармах каирской цитадели и который поэтому обыкновенно называется бурджитами («находящимися на башне»). Этот отряд состоял большей частью из черкесов, которых со времени войн кавказских народов с хорезмийцами и монголами во множестве перевозили на мусульманские земли в качестве рабов, он получил также название черкесских мамелюков; из их рядов вышли эмиры, которые через сто лет после Килавуна отняли власть у его потомков. В отношении к крестоносцам и монголам султан, восстановив не без упорной борьбы свой авторитет во всей Сирии, в общем продолжал политику своего предшественника: сношениями с Кипчаком он держал в страхе ильханов, причем ему помогали внутренние раздоры в Персии, и воспользовался открывшейся ему благодаря этому свободой действий, чтобы силой и хитростью все дальше оттеснять крестоносцев, так что к концу его царствования они должны были ограничиться одним Акконом (Акка)[213]; завоевать и этот город помешала ему только смерть. Но для Египта в высшей степени важно было то, что он, заключив договоры с Генуей, Сицилией и Кастилией, завязав прямые сношения с Передней Индией, перенес на Александрию и Каир значение торговых посредников между этой частью Востока и Западом, тогда как до того времени это посредничество принадлежало франкским городам Сирии; этим он открыл своей стране источник благосостояния, не иссякавший почти в течение 200 лет.

Многократные походы на юг способствовали распространению египетского влияния на Нубию, к увеличению которого стремился еще Бейбарс; в то же время Йемен, который со времени падения господства Эйюбидов (приблизительно в 625 = 1228 г.) управлялся самостоятельно Расулитами, из династии турецких эмиров, стал путем мирных переговоров в дружелюбные отношения к более могущественному мамелюкскому государству; все это послужило к обеспечению морского пути в Индию. Шерифы Мекки также, хотя и на время, подчинились египетским султанам, хотя часто могли бы воспользоваться выгодой своего положения между монголами в Багдаде, князьями Йемена и владетелями Египта для сохранения известной самостоятельности. Килавун, во всем не только энергичный и решительный, но разумный и понятливый государь, в своем обхождении с другими был несколько мягче Бейбарса, внушавшего всем страх, хотя, как и все другие султаны, никогда не принимал во внимание других (это свойственно более нежным душам), а руководствовался исключительно своими интересами.

Представителем третьего типа восточного государя, притом типа в высшей степени несимпатичного, является сын и второй преемник Килавуна, Мухаммед Насер, который с постоянными перерывами царствовал от 693 до 741 (1293–1341) г. Сначала он правил только по имени, вступив на престол девятилетним ребенком, он уже в 694 (1294) г. был свергнут эмиром Кетбогой, который вздумал разыграть роль Килавуна: в 698 (1299) г., после падения Кетбоги и его преемника Ладжина, Мухаммеда снова водворили на престол, и до конца 708 (1309) г. он оставался игрушкой в руках эмиров. Но тут (ему между тем минуло двадцать четыре года) ему это надоело; он покинул Каир под предлогом паломничества в Мекку, набросился во главе многочисленных личных сторонников на крепость Карак, на юге Палестины, и теперь отсюда травил друг на друга эмиров с таким успехом, что уже в 709 (1310) г. он с помощью сирийцев и отчасти также египтян мог заставить сдаться Рукн ад-дин Бейбарса II, который выступил в качестве султана после его бегства из Каира, и въехал в столицу как самодержец. Следуя предписаниям первого Бейбарса, Мухаммед быстро упрочил свое положение путем коварного или насильственного устранения как тех, кто ему сопротивлялся, так и тех, кому он обязан был своим успехом; но есть черта, которая делает его нам и его современникам несравненно противнее, чем Бейбарс: он выказал себя при этом, равно как и впоследствии, не честолюбивым воином, в глазах которого каждое средство хорошо, а трусливым тираном, который не осмеливается расплачиваться собственной шкурой и поэтому предпочитает идти кривыми потаенными путями вероломного коварства и утонченной хитрости. Справедливо напирают на то[214], что во внешних делах, несмотря на неутомимую дипломатическую деятельность, что опутывала своими нитями почти все государства известного тогда мира, султану, подобно пауку-крестовику, стоявшему настороже в середине своей паутины, все-таки не удавалось выиграть значительную добычу, так как в решительную минуту у него никогда не хватало мужества смелым захватом обеспечить за собой давно подготовленный успех. Единственное оружие, которым он зато очень охотно пользовался, был кинжал ассасинов: при помощи исключительно его можно было поддерживать обширную внешнюю политику, но не вести ее. Таким образом, во всех местах дело не пошло дальше половинного и преходящего кажущегося подчинения; так было в Багдаде и Малой Азии, в отношении к монголам, и в Северной Африке, где Мухаммед Насер пытался захватить власть над Триполи и даже Тунисом (709–720 = 1309–1320 гг.). Насчет Мекки и Йемена он также не мог быть совершенно спокоен, хотя египетское влияние в обоих местах не было еще окончательно уничтожено; зато остатки крестоносцев не могли более беспокоить его с тех пор, как Аккон был взят уже при его предшественнике Ашраф Халиле (690=1291 г.), а водворение тамплиеров в Араде было также без труда уничтожено (702=1302 г.).

Единственное, чего он, благодаря всем своим стараниям и труду, достиг в течение своего долгого царствования, было сохранение мамелюкского государства на высоте первоклассного государства; но и это уже было ценно, и таким образом он все-таки заслуживает название крупного государя, тем более что он умел мастерски поддержать и увеличить свою власть внутри страны. Он придерживался также принципа Бейбарса: сживать со свету каждого из значительных эмиров как раз в тот момент, когда он становился опасным, что всегда точно совпадало с тем временем, когда данный субъект достаточно насосался денег и имущества. «Насер откармливал эмиров до тех пор, пока они не становились очень жирными, потом он резал их, – передает арабский летописец[215], – и все поглощенное ими возвращалось к нему». Зато тем более он старался создать лично преданных себе мамелюков и сумел привязать к своему трону рабов путем подкупа, на что расходовал большие суммы денег. Хорошее настроение низших слоев населения поддерживалось строгим соблюдением порядка и различного рода полицейскими мерами, которые, например, доставили хлеб во время искусственно созданного эмирами вздорожания, а большие постройки и различного рода общественные работы приводили народ в изумление. Но так как для всего этого, а еще более для своих собственных нужд и различного рода дорого стоящих наклонностей султан нуждался в очень большом количестве денег, то в то же время с овец сдирали последнюю шкуру; однако благорасположенный государь был настолько умен, что делал это не сам, а предоставил это христианским финансовым чиновникам. При этом он убивал одним ударом двух зайцев: христиане должны были постараться оправдать оказанное им доверие основательным выколачиванием налогов, но при этом они были только неверные, которых в случае надобности можно было не задумываясь принести в жертву народной ярости и этим приобрести большую популярность. Таким образом умный султан достиг того, что хотя его, правда, собственно говоря, нигде не любили, но большинство подданных и не ненавидело его; вместе с тем везде его чрезвычайно боялись, и он до конца своей жизни, несмотря на свою невзрачную наружность (он был маленького роста, некрасив и страдал хроническою болезнью ноги, вследствие которой постоянно хромал), мог чувствовать себя самым могущественным исламским государем. Однако и его власть была чисто личная, и, когда он в 741 (1341) г. умер от болезни 57 лет от роду, могущество его государства пало лет через пятьдесят.

Его сыновья и другие преемники или никуда не годились, или же за малолетством находились под опекой эмиров, а раздоры и междоусобия этих последних не знали конца, так что, несмотря на прочную организацию мамелюкского войска, государство едва ли бы выдержало нападение извне, если бы кто-нибудь на него отважился. Но христианские владетели Малой Армении располагали слишком малыми силами, которые к тому же истощались постоянными войнами с прежними султанами. Ко времени падения мамелюкской династии они не могли поднять своего оружия против мусульман, а, напротив, должны были отказаться от последних остатков своих владений в пользу эмира Халебского (776 = 1375 г.). Короли из дома Лузиньянов, царствовавшие на Кипре со времен Ричарда Львиное Сердце[216] и в качестве передового поста франкского могущества не отказавшиеся от сирийского трона, могли еще многократно (767–770 = 1365–1369 гг.) грабить Александрию и Триполи, но у них не хватало силы для действительных завоеваний. А ильханам, или, вернее, их преемникам, в различных мелких владениях, на которые тем временем распалось монгольское государство в Персии, было достаточно дел у себя дома. Как могло произойти столь быстрое падение могущества, основанного Хулагу?

Участь первой монгольской династии на персидской территории в главных чертах есть повторение бедствий сельджуков, только в меньший промежуток времени. Как и турецкие их предшественники, татары не избегли подводных скал избираемой королевской власти. Начальники племен, беги или эмиры[217], должны были держаться династии Хулагу, когда дело шло о назначении нового ильхана. Но уже второй преемник Хулагу пал жертвой восстания своего племянника, похитителя его трона, а через несколько лет после этого, один после другого, последовали два таких же переворота. При таких обстоятельствах западные и восточные пограничные провинции, Хорасан и Малая Азия, должны были прежде всех приобрести самостоятельность, и уже через сорок лет после смерти Хулагу стремление и других округов, управляемых наместниками, к освобождению от центрального управления было очевидным. К тому же враждебные отношения к Кипчаку, царству Джагатая и к мамелюкам требовали от государства большего напряжения сил, чем могли это вынести провинции; уже в 693 (1294) г. бумажные деньги (чау), это прекрасное изобретение китайцев, которое монголы давно уже переняли в своем отечестве, должны были быть перенесены и на мусульманскую почву. Правда, ассигнации не удалось пустить в ход, несмотря на назначение смертной казни не принимавшим их; но легко себе представить, как от одной этой попытки должны были пострадать торговля и обмен, и без того подорванные вследствие вынесенных разорений. Как ни несовершенно было мусульманское законодательство с самого начала, оно, путем искусственной системы применения аналогии и тонкого анализа, было приноровлено к сложным потребностям довольно развитой цивилизации, и с ним можно было хозяйничать. Монголы же принесли очень простое и неопределенное обычное право, которое ставило вверх дном все частные правовые отношения, так что еврейский визирь языческого ильхана Аргуна около 688 (1289) г. сам счел более полезным прибегнуть опять к мусульманской юриспруденции.

Все, что нам известно о первых пяти преемниках Хулагу, выказывает их настоящими варварами, которые в лучшем случае знали военное дело, но кроме этого уже ничего не понимали и ничему не учились и попытки которых хоть сколько-нибудь сблизиться с персидской культурой сводились лишь к отречению от немногих качеств своего племени и приучению себя к порокам своих новых подданных. Сын Хулагу, Абака (663–680 = 1265–1282), который унаследовал от отца по крайней мере энергию, очевидно, умер от delirium tremens[218] (белой горячки). У следующего за ним государя, брата его Токудара (680–683 = 1282–1284), хватило настолько ума, чтобы самому принять ислам и этим начать сглаживать различие между монголами и персами; но у него не хватало ловкости, чтобы победить естественное отвращение его родственников и предводителей против такого предприятия; а так как он более думал о своей жене, на которой только что женился и в которую был безумно влюблен, то пал жертвой восстания, поднятого его племянником Аргуном, сыном Абаки. Но правление Аргуна (683–690 = 1284–1291) представляет собой лишь неуверенное хождение ощупью кровожадного тирана, притязательное тщеславие которого превышало разве только его неспособность. Против брата его Кейхату (690–694 = 1291–1295), изнеженного и развратного юноши, начальники племен подняли всеобщее восстание, благодаря которому достиг престола сначала Бейду, внук Хулагу, но лишь для того, чтобы через несколько месяцев снова быть сверженным сыном Аргуна Газаном.

Газан (694–703 = 1295–1304) в самом деле был одним из самых выдающихся мусульманских государей вообще, если только его панегиристы не слишком восхваляли его. Во всяком случае, поступки его свидетельствуют о том, что он был столь же искусный воин, сколько толковый политик. Он сам не раз отправлялся против внешних врагов, например против мамелюков и джагатайцев, и, хотя завоевания его в Сирии были непрочны, все же он всюду сумел возбудить к себе уважение. Он первый воздержался от до тех пор соблюдаемого обычая получения инвеституры от великого хана и этим явно провозгласил независимость своего государства, которая на самом деле существовала уже давно. Но главная заслуга его заключалась в том, что он принял и провел меры для того, чтобы дать своей стране известную внутреннюю силу и сносное управление. Принятие им ислама[219] вместе со всем войском и примирение между взглядами управляющих и управляемых было самым малым делом. Прежде всего, он велел привести в общий порядок законные юридические отношения земельных собственников, которые везде были крайне запутанны, и в то же время, согласно более справедливой оценке, изменить подати, назначение которых до этого времени зависело от прямого произвола монгольских начальников и их не заслуживавших доверия персидских помощников. Он же велел предпринять более точное определение военных обязанностей ленных владетелей; далее были наконец разграничены области действия монгольского и мусульманского права и, благодаря учреждению общего верховного суда, сделалось возможным упорядоченное судопроизводство. Для того чтобы постепенно исправить разорения последних лет, он старался побудить жителей к заселению и возделыванию округов, обратившихся в пустыню, и при этом поддерживал население освобождением от податей; для поднятия торговли и обмена злосчастные бумажные деньги были отобраны и принялись за чеканку полновесных монет. К сожалению, жизнь этого государя была сокращена наследственною склонностью монголов к пьянству, которая в персидском климате имела всегда самые неблагоприятные последствия; а царствование его, продолжавшееся едва девять лет, было недостаточно продолжительно для обеспечения основательного проведения его реформ.

Тем не менее Газан снова настолько возвысил уважение к своей династии, что брату его, Олджайту или Худабенде[220] (703–716 = 1304–1316), обеспечено было довольно спокойное царствование. Он был человек доброжелательный, но крайне жадный к наслаждениям, ему, однако, принадлежит выдающееся место в ряду восточных государей, так как он, первый из царей всей Персии, принял шиитизм. Если большинство персов и задолго до этого времени несомненно придерживалось веры в имамат Али и его потомков, то все же официальные слои общества, в особенности духовенство и законоведы, во время владычества турок почти все оставались суннитами, поэтому Газану было особенно важно привести в исполнение свой переход к этой форме исламской религии. Что побудило Олджайту переменить веру – нельзя сказать с достоверностью. По всей вероятности, дело решило более свободное понимание шиитами законов о браке, которые дозволяли хану устраивать дела гарема более по своему вкусу[221]. Но этот шаг не имел важных последствий, так как он изменил очень немногое в уже существующих условиях, ведь принципиальное равнодушие монголов к религиозным подразделениям их подданных и без того никогда не налагало препятствий к распространению шиитизма. Если Олджайту во время его царствования и приходилось бороться с непокорностью правителя Герата (705/06 = 1306 г.), то это было не ново; но уже во время правления сына Олджайту, Абу Саида[222] (716–736 = 1316–1335), ясно обнаружилось, что снова начинающаяся строптивость эмиров теперь в короткое время приведет страну, в которой Газан ненадолго водворил временный порядок, к быстрому падению.

Абу Саиду было всего 12 лет, когда он был возведен на трон, благодаря влиянию могущественного монгольского начальника, Чобана, наместника Хорасана; этот-то Чобан, прикрываясь его именем, управлял одиннадцать лет. Управлению его часто мешали восстания эмиров и наместников, которые завидовали слишком могущественному и выступающему с монгольскою грубостью товарищу; даже собственный сын его, Тимурташ, управитель Малой Азии, в 722 (1322) г. пытался стать независимым и напал на мысль разыграть роль махди, то есть воспользоваться уже раньше распространенною среди населения Малой Азии склонностью к сектантству, воспользоваться ею против отца, который стал ревностным суннитом и даже побудил самого Абу Саида отступиться от правоверного вероисповедания. Сын, правда, снова подчинился Чобану, приблизившемуся с войском; но он подал дурной пример и, когда Абу Саид в 727 (1327) г., тяготясь опекой самовластного мажордома, велел убить его с двумя сыновьями, его собственное могущество почти тотчас после этого было сломлено. Правда, Тимурташ, получив известие о свержении отца, бежал в Египет, где Мелик Насер, желая добиться казни одного сирийского эмира, убежавшего к монголам, велел по просьбе Абу Саида убить Тимурташа; но сам Абу Саид потерял всякое значение в глазах своих крупных ленных владетелей. В то время как он прожигал время в сочинении стихов и любовных похождениях, никто из начальников племен не думал больше о нем, собственный дядя, Али Падишах, отказался повиноваться ему, и его с трудом умилостивили. 13 раби 736 г. (30 ноября 1335 г.) этот непригодный государь умер; как говорят, он был отравлен Багдад-хатун, красивой дочерью Чобана, которая согласилась отдать свою руку безумно влюбленному в нее Абу Саиду с тем, чтобы отомстить ему за смерть отца и братьев. Теперь наступил хаос, продолжавшийся пятьдесят лет, в течение которого царство ильханов было разбито на множество второстепенных владений; так продолжалось до тех пор, пока при Тимуре не нахлынула вторая и последняя большая волна татарско-монгольского переселения народов и сызнова не наводнила и не опустошила всю Переднюю Азию.

Внешние размеры царства ильханов, с самой смерти Хулагу и до кончины Абу Саида, почти не изменились. На востоке Хорасан управлялся наместниками, обыкновенно принадлежавшими к царствующей династии, в то время как управление Гератом, который мало-помалу хотя до некоторой степени отдохнул после своего разрушения, сделалось наследственным в семье Шемса ад-дин Курта, одного из эмиров Гурида Муызза, который сумел зарекомендовать себя у Чингисхана и, при удалении его, получил от него этот округ в управление. В Кирмане каракитаи добровольно подчинились еще Хулагу и, многократно породнившись с ильханами, продолжали до 705 (1305) г. управлять страной на правах их ленников; в указанном году последний потомок этого дома, возбудивший громкие жалобы населения за свою жестокость, был смещен, и отныне Кирман управлялся монгольскими чиновниками. То же случилось с Фарсом уже в 662 (1264) г., так как Салгарид Сельджук-шах, который после многих попыток захватил там власть, решился на совершенно безумное восстание против монголов, которое, конечно, стоило ему трона и жизни. Об атабегах Луристана мы уже знаем, что династия их продолжала существовать и во время монгольского владычества. Некоторые из провинций на берегу Каспийского моря наполовину сохранили свою самостоятельность под властью мелких государей Гилана и Ширвана; под непосредственною же властью хана находились арабский и персидский Ирак, Азербайджан с принадлежащими сюда землями. Далее на западе мелкие ленные государства в Армении и Месопотамии, между ними и долговечные Ортокиды Маридина, и, наконец, страна сельджуков Иконийских опять подпали власти братьев Ис ад-дина и Рукн ад-дина, сыновей Кей-Хосрау, которые управляли сообща, хотя вполне были подчинены монгольским гарнизонным войскам.

Между восточными частями владений сельджуков, монгольской частью Месопотамии и Малой Арменией, которую можно всецело считать ленным владением ильханов (в то время она едва достигала размеров восточной половины Сицилии), помещались как бы вбитые колья, мамелюкские округа Северной Сирии, Халеб и Айн-Таб: даже если бы и те и другие, мамелюки и монголы были самыми миролюбивыми людьми на свете, то едва ли дело могло обойтись здесь без столкновений. Но при существовавших здесь условиях в этом месте должны были происходить непрестанные раздоры; и действительно с 660 до 723 г. (1262–1323 гг.) мамелюки при каждом удобном случае нападали на Малую Армению, а монголы – на Северную Сирию.

Только один раз хоть что-то вышло из дипломатических переговоров ильханов и христиан, равно как мамелюков и кипчаков: это было, еще когда грозное нападение Берекая на Хулагу помешало последнему предпринять поход против Бейбарса, чтобы отомстить ему за поражение Айн Дшалута. Для мамелюкского султана было в высшей степени важно, что как раз в те годы, когда он должен был наносить главные удары крестоносцам (663–666 = 1265–1268 гг.), преемник Хулагу, Абака, был занят отражением нападений Берекая на Азербайджан (663 = 1265 г.) и необходимым укреплением кавказской границы для предотвращения их повторения. Когда же и это было окончено, то между ильханом и Бараком начались сначала дипломатические препирательства, а потом и серьезные разногласия. Барак, правнук Джагатая, был в ссоре с другими потомками Чингисхана из-за переданного ему Хубилаем владычества над царством его предка и теперь только что подумывал о соединении с своими главными приверженцами в ущерб Абаке. Решено было распространиться во все стороны к западу, и так как, по-видимому, приготовления к этому предприятию стали известны в Персии уже очень рано, то Абака не мог вмешаться в сирийские дела, пока опасность с этой стороны не была отстранена. Ожидаемое нападение Барака произошло в 667 (1269) г.; племена Джагатая перешли через Оксус и опустошили Хорасан, но были побиты и отогнаны назад Абакой (668 = 1270 г.). Вскоре после этого Барак умер, и смерть его была сигналом к возникновению новых неурядиц в царстве Джагатая, где с самого начала дела были еще более запутанны, чем у персидских монголов.

Последние смогли в 671 (1273) г. отомстить Трансоксании походом, во время которого страна была страшно опустошена, Бухара еще раз на многие годы совершенно разрушена. Впрочем, и позднее дела между Евфратом и Тавром в течение нескольких лет не пошли далее обоюдных хищнических походов, не имевших другого значения кроме того, что в них страшно втягивали особенно Малую Армению, постоянную жертву этих отношений: но в 675 (1277) г. одну минуту казалось, как будто малоазиатским владениям ильханов грозит серьезная опасность. Уже в 660 (1262) г. мамелюкский султан попытался вмешаться в дело: царственные братья, Ис ад-дин и Рукн ад-дин, бывшие тенью один другого, поссорились друг с другом, и первый из них предложил египтянам половину своего государства, если они помогут ему избавиться от иноземного владычества. Бейбарс, тогда еще очень занятый эмирами Сирии и устройством только что основанного им царства, не был в силах исполнить этого; немногие всадники, которых он мог послать на помощь Ис ад-дину, не помешали его поражению; Сельджук должен был бежать сначала к византийцам, потом к кипчакам, которые содержали его до самой смерти. С тех пор имя султана Рума носил один Рукн ад-дин; управление, то есть светская власть, принадлежало его персидскому министру Муин ад-дину, согласно показаниям монгольских начальников обыкновенно называемого Перванэ[223]. Ввиду личных выгод Перванэ возбудил подозрение ильхана против своего государя, получил позволение задушить его (663 или 666 = 1265 или 1267/68 г.) и посадить на его место Гияс ад-дина Кей-Хосрау III, четырехлетнего сына убитого, который впоследствии, при Аргуне (683 = 1284 г.), также умер насильственною смертью.

Ему наследовал (назовем его только для того, чтобы, по крайней мере, оказать последнему сельджукскому султану честь назвать его) сын Ис ад-дина Масуд II, который снова нашел дорогу из Кипчака к ильханам: судя по некоторым источникам – начиная с этого времени, известия совершенно перепутаны и не согласуются друг с другом – он погиб в нищете около 708 (1308) г., по другим, Газан сместил его в 694 (1295) г., и в 697 (1297) г. его наследие было передано Ала ад-дину II. Последние потомки прежних завоевателей мира беспомощно бросались из стороны в сторону между стремящимися к возвышению эмирами и византийцами на западе и монгольскими гарнизонами своих городов на востоке. В действительности дело было не в них, а скорее исключительно в тех, которые правили от их имени. В особенности Перванэ, со смерти Рукн ад-дина, мог распустить вожжи своего своеволия, насколько это только позволяли монголы; скоро ему удалось возбудить сильную ненависть своих подданных, и в Восточной Малой Азии с каждым днем все громче стали призывать бойца за ислам Бейбарса. Султан решился последовать приглашениям, которые все чаще приходили оттуда в Сирию и Египет: в 675 (1277) г. он во главе многочисленного войска перешел через Тавр, побил монголов, которым мусульманские дружины Перванэ только для виду оказали самую незначительную помощь, в долине Абулустейна[224], и вскоре после этого, при громком ликовании магометанского населения, занял Кесарию.

Это ликование обошлось несчастному населению дорого. Бейбарс рассчитывал на то, что Перванэ теперь сам бросится к нему в объятия, так как монголы едва ли простят ему ненадежность его войска: но двуличный министр надеялся пробиться между обоими лагерями: он удалился в отдаленный Понтийский Токат. В это время султан пытался завязать сношения с эмирами по ту сторону Кизиль-Ирмака, причем подвергся опасности быть отрезанным вместе с своим войском, которое совершенно висело на воздухе, к северу от горных проходов Тавра.

Дело в том, что сам Абака уже надвигался с более значительными силами, а ему, как всегда, предшествовал ужас перед монголами; поэтому теперь не было надежды на помощь со стороны мусульманского населения; делать было нечего, в первый раз со времени вступления своего на престол Бейбарс должен был признать свой поход неудачным. Ибо, несмотря на победу при Абулустейне, он все-таки был неудачен; быстро отступая от приближающегося Абаки, мамелюки хотя и достигли сирийских владений без затруднений, но за их спиной беспрепятственно действовал меч монгольских чертей, которые платили кровавою местью единоверцам своих врагов. До 200 тысяч мирных людей (это наименьшая из приводимых цифр, другие увеличивают ее до 500 тысяч) – из них мы всего менее жалеем Перванэ – были убиты по мановению Абаки: это была, быть может, слишком дорогая цена для бесплодной и, во всяком случае, не очень-то славной ветви в лавровом венке султана Бейбарса. Сам он умер уже на обратном пути в Сирию (676 = 1277 г.); но памятные события в Малой Азии не пропали даром и для его преемников. Никто более не помышлял о таком безрассудном предприятии; мусульмане ограничивались притеснением Армении, когда обстоятельства, казалось, тому благоприятствовали, и медленно отнимали у нее одну местность за другой[225], защищали вместе с тем крепость Аль-Бира (на пограничной линии с Евфратом, выдвинутую на левый берег этой реки) против нападений монголов и постепенно вытесняли их собственные аванпосты на левом берегу реки. В 691 (1292) г., когда нападение кипчаков на Азербайджан (689 = 1290 г.), а вскоре после этого смерть Аргуна (690 = 1291 г.) разъединили силы врагов, здесь была взята пограничная крепость Калт-ар-Рум. А в 715 (1315) г., когда Олджайту должен был отразить хищническое нападение джагатаев и отомстить Трансоксании разорением, даже такой значительный город, как Малатия, достался в руки мамелюков, в чем и состояла окончательная выгода семидесятилетней войны.

Правда, тем временем ильханы, когда только собственные родственники и эмиры давали им покой, многократно испытывали Сирию тяжелыми военными походами. Еще при Абаке брат его, Мангу-Тимур, в 680 (1281) г. сильно подвинулся на юг, и стоило много труда, чтобы победить его при Химсе; да и всему египетскому могуществу вообще угрожала немалая опасность, когда в 699–702 (1299–1303) гг. сильный Газан напал на страну до той стороны Дамаска и совершил на нее три энергично веденных похода. Положение было тем более серьезно, что во время второго правления еще несовершеннолетнего Насера силы мамелюкского государства не стояли на большой высоте, и, с другой стороны, Газан сговорился действовать сообща с киприянами и тамплиерами Арада, что могло иметь для Сирии самые плохие последствия. Напрасно хан, в 699 (1299) г. побивший в Химсе эмиров Насера, разграбивший Дамаск и в 700 (1301) г. снова появившийся в Халебе, ожидал обещанного подкрепления; когда он теперь в 702 (1303) г. послал вперед своего полководца Котлушаха с большим войском, этот на время еще раз захватил Дамаск, но сейчас же после этого потерпел поражение при Мердж-ас-Суффаре от надвигающихся египтян (702 = 1303 г.).

Это было сильное поражение, имевшее решительное значение почти для целого столетия. Газан, конечно, не хотел успокоиться на этой неудаче; но смерть постигла его уже в следующем году, а Олджайту и Абу Саид были слишком слабы, чтобы предпринять повторение столь тернистого предприятия. К тому же у них были и другие заботы: к только что упомянутой войне с джагатаями присоединились несогласия между Абу Саидом и Узбеком, ханом Кипчака, который не только многократно обменивался посольствами (715–719 = 1315–1319 гг.) с успевшим между тем достигнуть совершеннолетия Насером (что, впрочем, не имело большого успеха), но в 718 (1318) г. еще раз подвинулся за Дербенд. Правда, мажордом Абу Саида, Чобан, отбил это нападение, но все-таки возраставшее неповиновение вассалов несколько лет спустя принудило ильхана искать примирения с наиболее опасным из своих внешних врагов. Так состоялся формальный мирный договор (723 = 1323 г.) с мамелюками, за который позднее должен был поплатиться непокорный правитель Малой Азии Тимурташ: дружеское одолжение, оказанное при этом Насером своему союзнику, вполне уживалось с тем, что скрытный султан, как и прежде, был настороже для того, чтобы извлечь выгоды из возрастающего затруднительного положения Хулагуидов.

При жизни Абу Саида у тех, правда, не было недостатка во всевозможных восстаниях и в самовластии крупных вассалов, которые, не обращая внимания на ильхана, начинали ссориться друг с другом и даже вести междоусобные войны; но все же единство государства было отчасти сохранено. Но с его смерти каждый военачальник или наместник старался или собственными силами достигнуть самостоятельности, или же добыть какого-нибудь потомка Чингисхана, имя которого могло служить вывеской для удовлетворения собственного честолюбия.

Из всех мелких и крупных хищнических государств самое замечательное была республика (так уж приходится называть ее) Сербедаров из Себзевара, одного из городов Хорасана. Как передают, вблизи этой республики один государственный чиновник в 736 (1335) г. хотел оскорбить жен двух благочестивых поселян, но те стали защищаться, крича: «Мы лучше потеряем нашу голову (сер) на (бе) виселице (дар), чем потерпим такой позор!» Дерзкий пал под ударами их мечей, сыщикам же, посланным для поимки убийц, сопротивлялись большие толпы народа. Во главе их стал двуличный человек по имени Абд ар-Раззак, который происходил от Али, но, несмотря на этого сиятельного предка, растратил до последней копейки все свое имущество вместе со всеми доверенными ему государственными суммами и, выражаясь образным языком персидского историка, «был погружен в море размышлений», как бы ему снова встать на ноги. Со своим быстро увеличивающимся войском он изгнал сначала сыщиков, потом войска этой области. Первый эмир Сербедаров (738 = 1338 г.) был еще государем города Себзевара, который и позднее оставался средоточием этого своеобразного общества, но он погиб в этом же году, будучи убит своим собственным братом, Веджих ад-дином Масудом, во время борьбы с ним. Этот, приняв на себя власть, нашел крайне выгодную для дела Сербедаров мысль соединиться с дервишами, которые уже тогда имели очень значительное влияние на низшие классы населения. Вследствие этого число его сторонников возрастало с изумительною быстротой, так что скоро он мог воевать с такими государями, как Муызз ад-дин Курт из Герата и Тогай Тимур. В 745 (1344) г. он пал во время дозорного обхода, и вскоре после этого дервиши сами взяли это дело в свои руки. Мы должны противостоять искушению следить за всеми подробностями судьбы этого странного церковного государства; что касается до общего его характера, то надо, к сожалению, сознаться, что эти благочестивые люди почти всегда вели себя самым безобразным образом. Между 745 и 783 (1344, 1381) гг., то есть в течение 37 лет, у них переменилось одиннадцать начальников, из которых почти каждый «подсекал растение жизни своего предшественника», и все они оставили по себе славу образцовой безнравственности.

Из других владетелей персидских провинций, пользующихся менее сомнительной славой, я вместе с Куртидами из Герата, царство которых было довольно обширно, назову династию монгола Инджу, который был сначала наместником Фарса и сыновья которого теперь снова завладели этой страной; затем Музаффаридов, потомков одного перса Музаффара, который был полковым командиром при Газан-хане и сыну которого Мубариз ад-дин Мухаммеду, в царствование Абу Саида в 719 (1319) г., удалось сделаться правителем округа Иезда (между Мидией, Фарсом и Кирманом). В 741 (1340) г. он отнял эту провинцию у монгольского наместника, все еще жившего в Кирмане, и не только сумел отстоять ее от нападений сына Инджу, Абу Исхака из Фарса, но завоевал себе в 754 (1353) г. Шираз, а в 758 (1357) г. Исфахан. В то же время и сам Абу Исхак попал в его руки; он велел убить его, не подозревая, что скоро и его собственная участь будет решена. Незаконный сын его Шах-Шуджа, который считал себя оттесненным и думал, что с ним дурно обращаются, напал на него вместе с другими одинаково недовольными родственниками и заключил его в тюрьму. По приказанию своего племянника и с согласия своего сына он был ослеплен (759 = 1358 г.) и, после неудачной попытки бежать, должен был провести целые годы в заточении, пока не умер в 765 (1363) г. Шах-Шуджа в конце концов, после различных столкновений, победил своих соумышленников по преступлению и других соперников. В качестве государя Фарса и Кирмана он в течение своего царствования, продолжавшегося до 786 (1384) г., играл немаловажную роль в распрях между монголами Багдада и Азербайджана; последние действия его правления выражали собой знаки покорности в отношении к приближающемуся Тимуру.

В конце Средних веков в истории Востока мы встречаемся с тремя известными личностями, носящими имя Хасан; для отличия их называют: Хасан-и-Бузург, Хасан-и-Кучук и Узун-Хасан, то есть Хасан Большой[226], Хасан Малый и Хасан Длинный. Последний был одним из начальников туркменов, с которым мы встретимся еще позднее, а первые двое были монголы, с которыми мы, к сожалению, должны познакомиться ближе сейчас же. Большой был тогда начальником могущественного племени джелаир и управлял Малой Азией от имени ильханов; в той же стране тайно слонялся[227] Малый, внук Чобана, сын Тимурташа, прежнего правителя этой провинции, в то же время зять Большого; он выжидал случая, который дал бы ему надежду поставить свой род на прежнюю высоту. Племя, к которому принадлежали Чобан и его потомки, сельдузы, жило еще в Азербайджане; как раз в то время, когда умер Абу Саид, угрожало новое нападение кипчаков Узбека, которое надо было предотвратить первым делом, поэтому ни двор, ни сельдузийские войска не дождались обычного созвания всех родоначальников, а самовольно избрали в ильханы Арпа-хана, одного из отпрысков из дома не Хулагу, а Тули, брата Хулагу. Это был человек смелый, который с находившимися в его распоряжении, поблизости от резиденции, войсками принудил войско Узбека к отступлению; тем не менее его выбор решил погибель государства. Так как он не был избран всеми племенами персидских монголов, а только сельдузами и их союзниками, то остальные отказались признать его, и скоро во всех концах и углах можно было найти своих ильханов. Сначала ойраты, имевшие родоначальником Али Падишаха, дядю Абу Саида, тогдашнего правителя Багдада, провозгласили правнука Бейдуса, Мусу, победили Арпа-хана в Карабахе, Северном Азербайджане, и убили пойманного во время сражения (736 = 1336 г.); потом Хасан Большой вместе с своими джелаирами провозгласил другого потомка Хулагу, Мухаммед-шаха, и одновременно с этим на дальнем востоке появился третий претендент на престол в лице Тогай-Тимура, которого считали своим главою эмиры Хорасана.

После различных столкновений между этими тремя (736–737 = 1336–1337 гг.), во время которых погибли Муса и его покровитель Али Падишах, в конце концов победа осталась за Хасаном Большим, хотя он вел дело и не без оскорбительного коварства. Он получил во владение оба Ирака и северные провинции, между тем как Тогай-Тимур сохранил за собой Хорасан с соседними землями, в особенности Мазендераном; тогда неожиданно (738 = 1338 г.) Хасан Малый, ловко сумевший стать во главе ойратов, лишившихся своего предводителя, напал из Малой Азии на Азербайджан, побил Большого, защитник которого, Мухаммед-шах, хотя и сражался храбро, но пал, и завладел столицей Тебризом. В конце концов оба Хасана – я не буду более приводить имен тех кукольных ильханов, которые один за другим быстро возводились и свергались, – поделили между собой северные и западные провинции, так что Малый царствовал в Тебризе, а Большой – в Багдаде. Южные и восточные округа не очень-то можно было отнять у их государей: Тогай-Тимура, Курта из Герата, Инджу, Музаффаридов и т. д.; Месопотамия и Курдистан также остались в руках своих прежних ленных владетелей, Малая Азия же подразделилась: одну половину ее отдали в управление Ашрафу, одному из братьев Хасана Малого, а другую утвердили за эмиром Артеной, который после отступления Большого, как кажется, утвердился здесь ценою изгнания оставленного им помощника полководца. Правда, согласие продолжалось недолго; уже в 740 (1340) г. Хасан Большой опять напал на Малого, но на первый раз потерпел поражение, и в 741 (1341) г. был заключен новый договор, который в главных чертах походил на предыдущий. Помимо других, часто упоминавшихся нами мелких государств, в Багдаде существовала новая династия Хасана Большого и его потомков, династия Джелаиридов, или, как ее также называют, ильканов[228], в Тебризе – династия Хасана Малого, или Чобанидов, а в одной части Хорасана управлял последний потомок Чингисхана, Тогай-Тимур.

Было бы странным, если бы беспорядки 736–741 (1335–1341) гг. не возбудили бы в мамелюке Насере желания ловить рыбу в мутной воде. И действительно, он добросовестно постарался выгадать что-нибудь для себя, да и монгольские полугосудари также старались заручиться помощью могущественного султана. Сначала Али Падишах, от имени Мусы, а позднее Хасан Большой и наряду с ними с другой стороны Артена, владения которого граничили с Северной Сирией, посылали в Каир одно посольство за другим, предлагая помощь словом и деньгами и прося помощи против Хасана Малого. Насер принял всех очень любезно и встал, по крайней мере к Джелаириду, в отношения более близкие, ибо враг его, Чобанид, был сыном Тимурташа, убийство которого было на совести у султана. Но и на этот раз, несмотря на все дипломатические тонкости, ничего не вышло. Ибо никто не верил другому, и каждый имел и достаточно оснований для недоверия: султан хотел, прежде чем послать войска, увидеть монеты с своим отчеканенным на нем титулом, а монгольские государи хотели чеканить монету только после присылки войск.

Насер действительно мог наслаждаться давно желанной радостью: в 741 (1341) г. из Багдада прибыло несколько монет с его именем, но, к сожалению, тотчас после этого пришло и известие, что Большой и Малый заключили тем временем окончательный мир, а следовательно, потерян был случай достигнуть фактического успеха. Здесь проявилась та же нерешительность Насера – вовремя бросить собственный меч на весы, что обыкновенно заставляло хромать все его предприятия; на этот раз в его руках было столько козырей, как никогда, и опять выпустить их из рук заслуживало бы усиленного порицания, если бы старость и болезнь не извиняли до некоторой степени странную бездеятельность этого властителя, приближавшегося к смерти (741 = 1341 г.). Падение бахритской династии начиная с его смерти помешало и его преемникам делать захваты по ту сторону Тавра или Евфрата; постоянные раздоры сирийских и египетских мамелюкских эмиров как нельзя более соответствовали непрерывным распрям между новыми государствами, на которые распалось царство ильханов.

В последние сто лет отношения между главными государствами ислама, обусловленные разделением монархии Чингисхана и завоеваниями Хулагу, почти не изменились. Персидские монголы, заключенные на востоке и севере между джагатаями и кипчаками, и на западе – турками, мамелюками в Сирии и сельджукскими эмирами в Малой Азии, не потерпели значительного урона в своих владениях, несмотря на свое внутреннее разъединение. Не только они, но все соседи страдают от последствий той же болезни – распадения на более или менее беспорядочные группы племен, претендентов и эмиров, воюющих друг с другом: слабость одних служит защитой другим до тех пор, пока не явится новый Чингисхан.

Глава 3

Тамерлан

Нельзя сказать, чтобы кто-либо из вождей второго монголо-татарского переселения народов отличался от вождей первого меньшей степенью дикости и свирепости. Известно, что Тамерлан, или, чтобы употребить более точную форму его имени, Тимур-денке, особенно любил, после выигранной битвы или завоевания города, сооружать возможно высокие пирамиды то из одних голов, то из тел убитых врагов. И наряду с этим все же встречаются черты, которые в сравнении с такой свирепостью кажутся не менее странными, чем пристрастие Наполеона к гётевскому Вертеру рядом с его грубой беспощадностью. Я вывожу это не из того, что под именем Тимура до нас дошли довольно объемистые записки, частью военные рассказы, частью рассуждения военно-политического характера, по содержанию которых часто едва ли возможно заключить, что в лице их автора мы имеем перед собой одного из величайших извергов всех времен. Если б даже достоверность их была вполне доказана[229], все же надо помнить, что бумага все терпит, и в пример можно привести мудрое законодательство Чингисхана[230]. Также нет надобности придавать слишком большое значение изречению, вырезанному на кольце Тимура: «расти-русти» (по-персидски «право – сила»). Тимур был мусульманин и, хотя склонялся к шиитизму, однако прежде всего горячо преследовал строгое проведение законов Корана и истребление иноверцев, если только они не заслуживали себе пощаду, отказавшись от всякой попытки к сопротивлению. Правда, и его единоверцам обыкновенно приходилось немногим лучше: «как хищные волки на изобильные стада» нападали татарские орды, теперь, как и за 50 лет до того, на жителей городов и стран, возбудивших неудовольствие этого страшного человека; даже мирная сдача не всегда спасала от убийств и грабежа, особенно в тех случаях, когда бедняги подозревались в неуважении к закону Аллаха. Всего легче отделались на этот раз восточноперсидские провинции, по крайней мере там, где они не возбуждали гнева Тимура последующими восстаниями, – потому что не должны были быть присоединены к непосредственным владениям нового победителя мира. Тем хуже велел он опустошить Армению, Сирию и Малую Азию. В общем, его нашествие было довершением разорения мусульманских стран. Тимур был, так сказать, великим организатором побед. Искусство, с каким он умел составлять свои войска, обучать военачальников, поражать противников, как ни мало достоверного мы о нем узнаем, есть, во всяком случае, проявление столько же смелого и сильного, сколько тщательно обдумывающего ума и из ряду выходящего знания людей. Таким образом, своими тридцатью пятью походами распространил он еще раз ужас монгольского имени от границ Китая до Волги, от Ганга до ворот Константинополя и Каира.

Тимур[231] – имя это значит железо – родился 25 шабана 736 г. (8 апреля 1336 г.), в предместье трансокеанского Кеша (теперь Шехрисебз, к югу от Самарканда) или в одном из соседних сел. Отец его, Тарагай, был предводителем татарского племени барлас (или барулас) и, как таковой, главным начальником занятого ими округа Кеша, то есть он владел одной из бесчисленных маленьких областей, на которые давно уже распалось государство Джагатая.

Племя барлас официально причисляется к чисто монгольским, происхождение Тимура ведется от одного из ближайших доверенных Чингисхана, а с другой стороны – от дочери сына его, Джагатая. Но он ни в каком случае не был монголом; так как Чингисхан считался монголом, то льстецы его могущественного преемника сочли своим долгом установить возможно близкую связь между ним и первым основателем мирового владычества татар, и нужные для этой цели родословные были составлены только впоследствии. Уже внешний вид Тимура не соответствовал монгольскому типу. «Он был, – как рассказывает его арабский биограф, – строен и велик, высокого роста, как потомок древних гигантов, с могучей головой и лбом, плотный телом и сильный… цветом кожи бел и румян, без темного оттенка; широкоплечий, с крепкими членами, сильными пальцами и длинными бедрами, пропорционального телосложения, длиннобородый, но с недостатком в правой ноге и руке, с глазами полными мрачного огня и громким голосом. Страха смерти он не знал: уже будучи близок к 80 годам[232], он сохранил духовно полную уверенность в себе, телесно – крепость и упругость. По твердости и способности сопротивления он подобен был каменной скале. Он не любил насмешек и лжи, был недоступен шутке и забаве, зато хотел всегда слышать одну правду, если даже она была ему неприятна; неудача никогда его не печалила, а успех никогда не веселил».

Это изображение, внутренняя сторона которого кажется совершенно соответствующей действительности, только во внешних чертах не совсем согласно с портретом, который нам дают позднейшие изображения[233]; тем не менее в главном оно может иметь притязание на некоторую достоверность, как передача основанного на глубоких впечатлениях предания, там, где стилистические соображения не слишком влияли на автора, очевидно превосходно обдумывавшего изящество и симметрию своего изложения. Несомненно существование телесного недостатка, которому он обязан своим персидским прозвищем Тимур-ленка[234], «хромой Тимур» (по-турецки Аксак-Тимур); недостаток этот, однако, не мог быть значительным препятствием в его движениях, так как особенно прославлялось его умение объезжать коней и владеть оружием.

В те времена это умение могло быть ему особенно полезно. В обширных областях бывшего царства Джагатая все обстояло снова так, как и 150 лет назад, в дни распада государства каракитаев. Там, где выискивался смелый предводитель, который умел собрать вокруг себя несколько племен для наездничества и сражений, быстро возникало новое княжество, а если за ним появлялся другой, сильнейший, оно находило не менее быстрый конец. Подобной участи подвергались и властители Кеша, когда по смерти Тарагая на его место вступил брат его, Хаджи Сейф ад-дин. Как раз в это время (760 = 1359 г.) в Кашгаре одному из членов дома Джагатая, преемнику Барака, по имени Туглук-Тимур, удалось провозгласить себя ханом и склонить многие племена Туркестана к признанию своего достоинства. С ними выступил он, чтобы вновь завоевать остальные провинции царства, из которых самой значительной и все еще самой цветущей была область Оксуса. Маленький князь Кеша со своими слабыми силами не в состоянии был противостоять нападению; но в то время как он свернул по направлению к Хорасану, его племянник Тимур отправился в неприятельский стан и объявил свое подчинение владычеству Туглука (761 = 1360 г.).

Он был принят с радостью и пожалован областью Кеша; но едва хан успел увериться в обладании Трансоксанией, как между вождями племен в его войске загорелись новые несогласия, которые привели к разным маленьким войнам и вынудили Туглука временно возвратиться в Кашгар. Пока он там старался привлечь к себе новые и, по возможности, более надежные силы, его эмиры передрались между собой, причем Тимур постоянно вмешивался в их распри, заботясь прежде всего о том, чтобы держать в отдалении своего дядю Хаджи Сейф ад-дина Кешского, который снова появился на горизонте. Наконец они помирились. Но когда вновь приблизился хан (763 = 1362 г.), которому между тем удалось набрать новые войска, Сейф ад-дин не доверился миру и отправился через Оксус в Хорасан, где он вскоре после того погиб. При новом распределении владений, которое Туглук произвел после вскоре затем оконченного завоевания Трансоксании и области между Гератом и Гиндукушем, он назначил своего сына Ильяса (Элиаса) вице-королем в Самарканде; при его дворе получил важное значение и Тимур, со смерти дяди ставший неоспоримым властителем Кеша; затем хан отправился назад в Кашгар. Между тем вскоре произошли раздоры между Тимуром и визирем Ильяса; первый должен был, как говорят, покинуть столицу после того, как был открыт задуманный им заговор, и бежал к Хусейну, одному из эмиров, враждебных Туглуку и его дому, удалившемуся в степь с немногими приверженцами после поражения своей партии. Тем временем его небольшая рать была рассеяна правительственными войсками, и в жизни Тимура наступил период, полный приключений. Он то скитался между Оксусом и Яксартом, то прятался в Кеше или Самарканде, однажды был продержан несколько месяцев в плену одним из мелких владетелей, потом выпущен на свободу почти без всяких средств, пока наконец ему не удалось еще раз собрать вокруг себя несколько наездников из Кеша и окрестностей для новых предприятий и с ними пробиться на юг.

Там, после распада царства Джагатая, Седжестан стал снова самостоятельным под управлением собственного князя, которому немало хлопот причиняли соседние горные народы Гура и собственно Афганистана, конечно, давно уже освободившиеся от всякого иноземного влияния, а иногда также владетели соседнего Кирмана. У князя Седжестана, согласно заранее сделанному условию, снова встретились Тимур с Хусейном и в продолжение некоторого времени помогали ему в военных делах; затем они оставили Седжестан и, видимо подкрепленные новыми ордами бродячих татар, которых было много повсюду, отправились в местность близ Балха и Тохаристана, где они, отчасти мирным путем, отчасти сильными нападениями, подчиняли себе область за областью, причем войска их быстро возрастали по мере успеха.

Приближавшееся против них из Самарканда войско, несмотря на свое численное превосходство, было разбито ими на берегу Оксуса, благодаря удачной хитрости; Оксус был перейден, и тут население Трансоксании, без того уже не очень довольное владычеством кашгарцев, толпами повалило к обоим эмирам. До какой степени изобретательный ум Тимура не упускал также никакого средства повредить противникам и распространить всюду страх и ужас перед своими, все еще умеренными силами, видно из одного рассказа об этом времени. Когда он, рассылая свои отряды во все стороны, захотел также занять снова Кеш, то, чтобы достигнуть выступления стоявшего там значительного отряда врагов, он велел пустить на город двести всадников, из которых каждый должен был привязать к хвосту своей лошади большую, развесистую ветку. Поднятые таким образом необыкновенные облака пыли произвели на гарнизон впечатление, будто подступает бесчисленная армия; он поспешно очистил Кеш, и Тимур снова мог раскинуть свой лагерь в родном месте. Но он недолго оставался праздным. Была получена весть, что Туглук-хан умер. Еще до приближения смелых мятежников Ильяс решил возратиться в Кашгар, чтобы вступить там на престол своего отца, и уже собрался в путь с своим войском. Предполагалось, что если даже он не немедленно успеет вернуться, то все же появится снова через короткий срок, чтобы отнять провинцию у мятежных эмиров. Поэтому Тимур и Хусейн сочли лучшим нанести еще удар отступавшему, пользуясь тем, что как раз в это время к ним, как к освободителям страны, со всех сторон стекались новые войска. Им удалось настичь кашгарское войско в пути, разбить его, несмотря на упорную оборону, и преследовать за Яксарт (765 = 1363 г.). Трансоксания оказалась снова предоставленной одним своим эмирам. В ханы избрали одного из потомков Джагатая, Кабул-шаха, разумеется, с условием, чтобы он оставался безгласен. Но приблизились новые войска из Кашгара под личным предводительством Ильяса. Трансоксанцы под начальством Тимура и Хусейна выступили против них к востоку от Яксарта вблизи Шаша (Ташкента), но на этот раз победа после двухдневной битвы осталась на стороне противников (766 = 1365 г.), сам Тимур должен был отступить в Кеш, а после и назад через Оксус, так как у Хусейна не хватило мужества удержать черту реки. Все достигнутое в прошедшем году казалось потерянным.

Но дух мужества и самоуверенности, который Тимур, видимо, и тогда уже умел внушать своим подчиненным, придал жителям Самарканда силы для успешной обороны города, к осаде которого вскоре после того приступил Ильяс. В решительную минуту, когда дальнейшая защита казалась невозможной, кони врагов вдруг стали падать целыми массами от чумы; враги должны были снять осаду, и ее неудачный исход оказался, по-видимому, роковым для самого владычества Ильяса. Молва говорит, по крайней мере, что через короткое время один из эмиров, Камар ад-дин Дуглат, предательски лишил его престола и жизни, и можно предположить, что наступившее вследствие этого смятение в Кашгаре сделало невозможными дальнейшие попытки против Трансоксании. Во всяком случае, дальнейшие предания рассказывают лишь о совершенно случайных нападениях мелких отрядов из пограничных племен во время новых междоусобий, которые по-прежнему сочли нужным завести между собой трансокеанские вожди по устранении внешней опасности. В особенности невыносимы сделались вскоре отношения между честолюбивым Тимуром и его прежним сообщником Хусейном, вряд ли так исключительно по вине последнего, как хотят утверждать панегиристы Тимура. В быстро вспыхнувшей между ними войне (767 = 1366 г.) туземные эмиры по обыкновению колебались то туда, то сюда, и однажды Тимуру снова пришлось так плохо, что у него оставалось всего сотни две людей. Он спас себя поступком неслыханной смелости. Со своими 243 всадниками он подошел ночью к крепости Нахшеб (теперь Карши в Трансоксании); сорок три из них должны были остаться при лошадях, с одной сотней он выстроился перед одними из ворот, а последние сто должны были перелезть через городскую стену, убить заснувших у ворот часовых и впустить его. Предприятие удалось; прежде чем жители узнали о близости врага, крепость была в его власти – большая часть гарнизона, в количестве 12 тысяч человек, были расположены в окрестностях и слишком поздно заметили, что у них отнят самый центр их позиции. Многократными короткими вылазками Тимур беспокоил то здесь, то там вернувшихся, чтобы вновь занять город, врагов, так что они, снова преувеличивая численность его войска, наконец удалились (768 = 1366 г.).

Успех, конечно, снова привлек к нему большое войско; но подобные перемены произошли еще несколько раз, прежде чем ему улыбнулась окончательная победа. Это случилось в 771 (1369) г., когда ему удалось устроить общий союз эмиров против Хусейна, с которым он до того еще раз соединился в 769 (1367) г. по поводу дележа страны. По-видимому, он уже выступил здесь как воин Аллаха; по крайней мере, он заставил одного дервиша изречь себе прорицание, уполномочивавшее его на это прозвание. Хусейн, резиденция которого была в Балхе, после потерянной битвы не надеялся удержать за собой город; он сдался, но все же был убит двумя своими личными врагами, если не по приказанию Тимура, то все же с его согласия. Тимур сделался единодержавным властителем всей Трансоксании и страны к югу до Гиндукуша.

Положение, которое он занял, было довольно неясно. Тимур слишком хорошо знал людей, чтоб не принять в расчет этого настроения своего народа; он решил представить себя просто атабегом (чтобы употребить уже известное нам западнотурецкое выражение) одного из Чингисханидов: верный признак того, скажем мимоходом, что он сам не был в родстве с законной царствующей династией. Итак, созванный для подтверждения происшедших перемен курилтай, совет трансокеанских родоначальников, должен был избрать одного из потомков Джагатая в хаканы или кааны, как звучал титул высшего великого хана, сам же Тимур присвоил себе низший титул Гур-хана[235], который носили прежние государи Кашгара и Самарканда. Но приказал официально называть себя не Тимур-ханом, но только Тимур-бегом или эмиром Тимуром, как если бы Наполеон остановился на титуле первого консула. Преемники Тимура только прекратили избрания великого хана, сами же тоже никогда не принимали этого титула[236], а довольствовались званием бега или шаха. Правда, что они не имели никакого повода особенно величаться, так как тотчас после смерти Тимура насильно собранное им царство распалось на части, как и до него оно было составлено из кусков и обрывков.

Не без хлопот удалось новому государю Трансоксании удержать в своей власти совершенно отвыкших от подчинения и повиновения беков. Не раз в течение следующих годов рассказывается о самонадеянных эмирах и нойонах, которые отказывались терпеть над собой начальника, каким бы сильным он ни являлся; но это были всегда отдельные и лишенные связи восстания, подавить которые удавалось без большого труда. В таких случаях достойна замечания мягкость, не свойственная Тимуру, которую он выказал людям, не хотевшим признавать возвышения над собой некогда равноправного с ними товарища. Видно, что он заботился о восстановлении единства, которое не нарушалось бы чувствами мести отдельных родов, и уже потом надеялся силой своей личности и своих внешних успехов, победами и добычей, которые он доставлял своим, постепенно превратить всякое прекословие в одушевленную преданность. Ему было теперь 34 года; его знание людей, военные способности и таланты правителя успели развиться до полной зрелости в течение долгого времени испытаний, и по прошествии двух десятилетий ему удалось достигнуть своей цели. А именно до 781 (1379) г. почти ежегодными походами было покорено все пространство старого царства Джагатая, в то же время усмирены бунты, часто перемешивавшиеся с этими войнами, наконец, влияние нового могущества распространено и на северо-запад. Кроме Камар ад-дина Кашгарского, особенно много хлопот причиняло усмирение эмира города Хорезма, с давнего времени пользовавшегося довольно большой самостоятельностью в своем в стороне лежавшем оазисе; едва бывал заключен мирный договор и Тимур прибывал опять в свою столицу, как обыкновенно приходило вскоре известие, что Юсуф-бек – так звали владетеля Хорезма – под каким-нибудь предлогом снова восстал. Наконец, в 781 (1379) г. этот упрямый человек умер, в то время как столица его снова находилась в осаде; жители продолжали еще некоторое время оборону, пока город не был взят силой, и тут его постигло основательное наказание. Страна поступила в непосредственное владение Тимура, между тем как в отдаленной и далеко к востоку простиравшейся Кашгарской области завоеватель удовольствовался тем, что после нескольких побед в 776–777 (1375–1376) гг. принудил Камар ад-дина к бегству в среднеазиатские степи и принял присягу в верности себе от племен, до тех пор ему подвластных. Значительная часть их, вероятно, увеличила собой армию Тимура: уже по возвращении с востока мы находим его достаточно сильным, чтобы вмешаться в дела значительно большего, хотя, без сомнения, расслабленного внутренними смутами государства, именно Кипчака, которое со времени смерти Узбека, сына Джанибека (758 = 1357 г.), было потрясено продолжительными дворцовыми революциями и распалось на несколько отдельных государств[237], совершенно как царство Джагатая, с той разницей, что оно до тех пор не нашло себе такого сильного восстановителя, как Тимур. Около 776 (1375) г. западная часть Кипчака, область собственно Золотой Орды, находилась во власти одного данника тамошнего хана, Мамая, между тем как на востоке Яика (реки Урала), после многочисленных ссор между различными потомками Джучи, в то время одержал верх Урус-хан. Он вел войну с одним соперником, Тулуем[238], который оказывал сопротивление его планам, направленным к объединению всех племен Восточного Кипчака; когда Тулуй погиб в одной битве, его сын Тохтамыш бежал к Тимуру, только что вернувшемуся из Кашгара в Трансоксанию (777 = 1376 г.). Кипчакская область между Хорезмом и Яксартом непосредственно касалась трансокеанской границы, и Тимур недолго думая воспользовался случаем распространить свое влияние и в эту сторону, оказав поддержку претенденту. Тохтамыш, который, разумеется, с самого начала должен был объявить себя вассалом своего покровителя, получил небольшое войско, с которым он пошел вниз по Яксарту и завладел областями Отрара и окрестными. Но так как в то же время до середины 778 (конца 1376) г. он многократно дал себя побить сыновьям Уруса, то Тимур наконец сам выступил против них. Зима помешала решительному успеху, но тем временем умер У рус, а против его сына, неспособного, преданного одним чувственным наслаждениям Тимура-Мелика, скоро воцарилось предубеждение среди его собственных подданных. Поэтому Тохтамыш с вторично вверенным ему трансокеанским войском оказался наконец в силах разбить неприятельские войска (конец 778 = 1377 г.)[239] и при втором столкновении взять в плен самого Тимура-Мелика. Он велел его умертвить и теперь уже скоро добился своего признания во всей восточной половине Кипчакского царства; с этого времени до 1381 (783) г. он довершил завоевание царства Золотой Орды в России, уже сильно поколебленного поражением Мамая великим князем Дмитрием[240] в 1380 (782) г., и этим закончил восстановление государственного единства всех прежних кипчакских владений. Они номинально поступали под верховное владычество Тимура, но Тохтамыш только ожидал случая отказаться от службы своему прежнему покровителю.

Как только успех Тохтамыша в Кипчаке стал делом решенным, Тимур мог на время спокойно предоставить ему дальнейшее ведение своего предприятия, когда же в 781 (1379) г. было сломлено последнее сопротивление жителей Хорезма и этим весь север и восток сделались ему подвластными, Тимур мог подумать о том, чтобы выступить завоевателем также на запад и юг.

Персидские, арабские и турецкие земли, несмотря на все опустошения, которым они подвергались уже в течение столетий, все еще были для кочующей толпы скудной Средней Азии обетованной землей, полной необыкновенных сокровищ и наслаждений, и еще раз основательно ограбить ее представлялось им далеко не неблагодарным трудом. Тем более понятно, что с той минуты, как Тимур перешел Оксус, прекращаются почти всякие попытки эмиров Трансоксании и непосредственно принадлежащих к ней областей подвергнуть сомнению его владычество, господство над войском, которое он себе достал, делается неограниченным. В областях Хорезма и Кашгара, имевших за собой долгую самостоятельность, мы, правда, еще встречаем позже отдельные попытки свергнуть иго, когда великий завоеватель находится в сотнях миль расстояния от какого-нибудь честолюбивого предводителя или изгнанного князя; но с начала своего первого персидского похода Тимур без малейшего затруднения пользовался безусловным послушанием тех сотен тысяч[241], до которых скоро возросли его войска. Тяжесть обязанностей, которые он возлагал на них и на себя, беспримерна и далеко превосходит все бывшее при Чингисхане: тот распоряжался целым множеством больших полков, которые он рассыпал лучеобразно под предводительством разных начальников; Тимур обыкновенно лично вел все свои походы, если дело не шло о совсем незначительных набегах, и не раз делал переходы из Трансоксании прямо в Малую Азию и Сирию или обратно.

Для верной оценки его военной деятельности не следует также оставлять без внимания, что в Передней Азии ему приходилось иметь дело с менее жалкими противниками, чем в большинстве случаев полководцам Чингисхана: монголы и татары мало-помалу перестали быть чем-то новым; панический страх, предшествовавший им при их первом появлении, не мог уже повториться; теперь приходилось выдерживать битвы иного рода, преодолевать гораздо более мужественное сопротивление, и довольно часто за уходом свирепого победителя следовало восстание побежденных, требовавшее новой войны для своего усмирения. Самарканд, который Тимур сделал столицей своего царства, и Кеш, оставленный как летняя резиденция, редко удостаивались чести принимать в своих стенах грозного бека; большие дворцы и парки, которые он по татарскому обычаю велел выстроить и развести в обоих этих местах, как позже и во многих других больших городах становившегося все обширнее государства, стояли большей частью пустыми: его отечеством был военный лагерь.

Тимур был не такой человек, чтобы остановиться за неимением предлога к войне, когда в 782 (1380) г. он приготовился напасть на эмира Гератского, своего ближайшего соседа на западе. Как некогда Чингисхан потребовал от шаха Хорезма Мухаммеда признания своего владычества в той лестной форме, что просил его считать себя его сыном, так и Тимур не менее вежливо просил Куртида Гияс ад-дина, царствовавшего тогда в Герате, посетить его, чтобы принять участие в курилтае, на который собирался в Самарканд избранный кружок эмиров, то есть вассалов приглашавшего. Гияс ад-дин понял цель приглашения, и, хотя он, по-видимому, не выказал своего смущения, а, напротив, очень любезно обещал приехать позже при удобном случае, все же он счел нужным привести в порядок крепостные укрепления Герата, в то время как сам он должен был посвятить себя еще другой задаче. Его беспокойные соседи, опасные Сербедары из Себзевара, снова вынудили его наказать их за какие-то нарушения порядка. Бесстыдство этих головорезов с течением годов становилось все хуже, так что они делались тягостными всей окрестности, несмотря на почти беспрестанные их ссоры между собой. Самая дерзкая их выходка уже в конце 753 г. (начале 1353 г.) привела в изумление весь мир: их тогдашний правитель Ходжа Яхья Керравий отрубил голову последнему ильхану Тогай-Тимуру, потребовавшему от него клятвы в верности, в его собственной резиденции в Джурджане, куда Ходжа явился как бы для исполнения этого требования со свитой в триста человек. Их дальнейшие попытки присвоить себе область, которой владел еще Тогай-Тимур – главным образом Джурджан и Мазендеран – не удались: один из офицеров убитого князя, эмир Вали, провозгласил себя там государем и удержался против Сербедаров, но они оставались больным местом восточноперсидских князей. Так и теперь: в то время как Гияс ад-дин отнял у Сербедаров Нишапур, который они уже давно себе присвоили, с другой стороны во владения Герата ворвался сын Тимура, Миран-шах, с войском из Балха (конец 782 = начало 1381 г.). Вскоре за ним последовал и отец с главной армией, Серахс, где командовал брат Гияс ад-дина, должен был сдаться, Бушендж был взят приступом, сам Герат сильно осажден.

Город хорошо защищался, и тогда Тимур стал грозить Гияс ад-дину, что, если город не сдастся добровольно, он сровняет его с землей и велит перебить все, живущее в нем. Маленький князек, который один не мог долго противиться такой превосходной силе и не смел рассчитывать на помощь с запада, упал духом: вместо того чтобы вести войско на выручку, он решился на сдачу. Также и себзеварские удальцы на этот раз не поддержали чести своего имени: они сейчас же выказали готовность приветствовать опасного завоевателя как покорные слуги; только позже, когда гнет иностранного владычества сделался им тягостным, они еще выказали в нескольких возмущениях свою старую отвагу.

Конечно, недолго все продолжало идти так ровно, как сначала. Крепость эмира Бали, Исфараин, пришлось взять штурмом, и только тогда он решился подчиниться; но едва трансоксанцы удалились из его земли, как он уже снова выказал желание самому перейти в наступление. Сербедары также восстали, а в Герате и окрестностях несколько храбрых предводителей отказывались от повиновения, несмотря на заключенный мир. Ответственность за последнее была возложена на Гияс ад-дина, и он был послан со своим сыном в крепость, где их позже умертвили; тогда же трансоксанцы огнем и мечом в продолжение 783–785 гг. (конец 1381–1383 гг.) устранили всякое сопротивление в этих местностях. Каким образом это происходило, можно себе представить, если знать, что при вторичном взятии Себзевара, уже раньше отчасти разоренного, 2000 пленных послужили материалом для постройки башен, причем их клали рядами между пластами камня и известки и так замуровывали живыми. Почти так же ужасно свирепствовали орды Тимура в Седжестане, властитель которого Кутб ад-дин хотя сдался, но не мог принудить свои войска, более жаждавшие битвы, сложить оружие. Потребовалось еще горячее сражение, пока эти 20 или 30 тысяч человек были отброшены в главный город Зерендж. За это раздраженный победитель по входе своем в город приказал перебить всех жителей «до ребенка в колыбели» (785 = 1383 г.).

Потом завоевание пошло дальше в горы Афганистана: были взяты Кабул и Кандагар, покорена вся земля до Пенджаба, и таким образом на юго-востоке опять достигнута граница владычества Чингисхана. Тем временем сделалось необходимым во второй раз вторгнуться в область бывшего ханства Кашгарского. Между владевшими им племенами уже со времени Туглук-Тимура выдвинулись на первый план джеты, которые кочевали на востоке, к северу от верхнего Яксарта, до той стороны озера Иссык-Куль[242]. Они появляются под предводительством то Камара ад-дина, то Хизр Ходжи[243], сына Ильяса, которые, сколько раз их ни изгоняли из их земель, всегда возвращались через некоторое время, чтобы восстановлять против Тимура племена Кашгарского царства. Так и теперь, мятежные волнения между джетами вызвали поход; в 785 (1383) г. трансокеанское войско пробралось через всю страну за озеро Иссык-Куль, не поймав, однако, самого Камар ад-дина. Известие об этом застало Тимура в Самарканде, где он промедлил в 786 (1384) г. несколько месяцев, по счастливом окончании афганского похода, украшая свою резиденцию награбленными сокровищами и редкостями и водворяя различных искусных ремесленников, которых он, по татарскому обычаю, насильно привез из Герата и других городов, чтобы привить ремесла на своей родине.

Так как на востоке было пока водворено спокойствие, он мог теперь сам снова направиться в Персию, где храбрый и неутомимый эмир Вали опять выступил во главе войска, несмотря на поражения предыдущего года. Этот способный и проницательный человек с самого первого появления Тимура в Хорасане тщетно хлопотал о том, чтобы соединить князей Южной и Западной Персии в общий союз против угрожающего завоевателя: тот из них, который обладал наибольшим политическим смыслом, Музаффарид Шах-Шуджа, счел, согласно старым преданиям своего княжества, всего благоразумнее с самого начала отказаться от всякого сопротивления, и еще незадолго до своей смерти послал драгоценные подарки Тимуру и просил его покровительства для своих сыновей и родственников, между которыми он хотел разделить свои провинции; остальные же следовали политике страуса, еще более излюбленной на Востоке, чем даже в Англии, и не думали о том, чтобы прийти на помощь владетелю Джурджана и Мазендерана. Когда к нему подступил Тимур в 786 (1384) г., он сражался как отчаянный, оспаривал у врага каждую пядь земли, но долго противоборствовать такому сильному противнику было невозможно. Наконец, он должен был оставить и свою столицу Астерабад; в то время как все ужасы татарской свирепости разразились над несчастным населением. Вали бросился через Дамеган в Рей, оттуда, как рассказывают, в Табаристанские горы. Показания о его конце расходятся; верно только то, что вскоре затем его постигла смерть среди сумятицы, которую вызвало и в остальной Персии дальнейшее наступление Тимура на запад.

Прежде всего он двинулся на страну между самим Реем и Тебризом, столицей прежних ильханов. Мы помним, что, по мирному договору между Малым и Большим Хасанами, Мидия и Азербайджан достались первому, а последний удовольствовался арабским Ираком. Но Малому Хасану недолго пришлось пользоваться своим наконец упроченным владычеством; уже в 744 (1343) г. он был убит собственной женой, думавшей, что до сведения ее мужа дошли любовные отношения ее с одним из эмиров.

Хулагуид, именем которого правил Хасан, сделал слабую попытку управлять теперь самостоятельно, но был устранен братом убитого, Ашрафом, поспешившим прибыть из Малой Азии. Победитель расположил свою резиденцию в Тебризе; но если Малый Хасан не мог считаться человеком с очень щекотливой совестью, то Ашраф был прямо отвратительнейшим тираном. В конце концов, он так основательно надоел многим из своих собственных эмиров, что они призвали в страну Джанибека, хана Золотой Орды, который в 757 (1356) г. вторгся в Азербайджан и умертвил Ашрафа. С ним пришло к концу кратковременное владычество Чобанидов. Кипчакские князья, конечно, должны были немедленно отступиться от только что приобретенной собственности: уже в 758 (1357) г. Джанибек был убит своим собственным сыном Берди-беком, и естественно последовавший за таким насилием упадок династии сделал надолго невозможными дальнейшие предприятия против Южного Кавказа. Это дало возможность Джелаириду У вейсу, сыну тоже умершего в 757 (1356) г. Большого Хасана, овладеть после нескольких промежуточных перемен Азербайджаном и Мидией до Рея, так что теперь ильханы соединили уже под своим скипетром и Ирак и Азербайджан.

Но жизнь, которую они вели в своей резиденции Тебризе, далеко не была спокойна. Увейс (757–776 = 1356–1375) был, без сомнения, сильный князь; он немедленно усмирил (767 = 1366 г.) случайное восстание своего наместника в Багдаде и давал также чувствовать свою силу князьям Ширвана и мазендеранскому эмиру Вали, с владениями которого его собственные граничили при Рее. Но с его смертью уже кончилось процветание Джелаиридов. Следующему за ним сыну его, Хусейну (776–783[244] = 1375–1381), уже больше не удавалось обуздывать сменявшиеся одно другим восстания своих родственников и других эмиров, которые перемешивались самым затруднительным образом с нападениями музаффаридского Шаха-Шуджи на Багдад и на Северную Мидию; в конце концов его брат Ахмед напал на него в Тебризе, убил его и захватил в свои руки власть, которой и пользовался со многими переменами и перерывами до 813 (1410) г. Это был своевольный и жестокий, даже свирепый князь, но хитрый и упрямый человек, который никогда не давал несчастью сломить себя, и выдержал все бури, разразившиеся со времени нашествия Тимура до самой смерти страшного завоевателя мира, чтобы в конце концов сделаться жертвой своего собственного честолюбия. При этом он был образованный человек, любил поэзию и музыку, сам был хорошим поэтом, равно как превосходным художником и каллиграфом; короче, во многих отношениях замечательным человеком. Жаль только, что он предавался употреблению опиума, в то время все более и более распространявшемуся между дервишами, как и между мирянами, вследствие чего часто делался совершенно невменяемым – в этом состоянии он, по-видимому, и совершил самые худшие из своих кровавых дел. Это был тот самый Ахмед, который среди различных ссор со своими братьями, тоже заявлявшими притязания на престол, пропустил мимо ушей крик о помощи эмира Вали и которому теперь пришлось самому почувствовать когти тигра, в ту минуту, как храбрец эмир был побежден.

В конце 786 и до осени 787 (1385) г. Тимур был, правда, занят только одной заботой – уничтожить Вали: хотя он преследовал его через границу, когда тот удалился в Рей, то есть во владения Ахмеда, и хотя без труда взял еще Султанию у Джелаирида, положение которого в этой стране не было прочно, как только Вали между тем скрылся, татары еще раз повернули, чтобы прежде всего обеспечить за собой Табаристан, лежавший у их фланга. После того как города этой страны покорились без боя, Тимур, довольный пока успехом этого похода, вернулся в Самарканд, чтобы приготовить еще большие силы к следующему. О том, чтобы он не нуждался в предлоге для нового вторжения во владения Ахмеда, позаботился Тохтамыш, назначенный им хан Золотой Орды. Он начал чувствовать свою силу с тех пор, как вновь покорил русских под татарское иго, коварно завоевав и страшно опустошив Москву (784 = 1382 г.), и на некоторое время был обеспечен от всякой опасности с этой стороны[245]. Тем живее испытывал он желание уклониться от верховного владычества Тимура и уже послал в Тебриз к Ахмеду послов, чтобы предложить ему союз против общего врага. Мы не можем угадать, почему Джелаирид, который едва ли мог скрывать от себя вероятие скорого повторения нападения с востока, отказал послам Тохтамыша, притом в довольно оскорбительной форме. Вероятно, он придерживался того взгляда, что, если только кипчаки утвердились бы в его землях, они стали бы во всем обходить него не меньше, чем сам Тимур. Но Тохтамыш по-другому посмотрел на это дело, и в течение зимы 787 (1385) г. произвел на Азербайджан опустошительный набег, от которого сильно пострадала и сама столица.

Можно представить себе благородное негодование, которое потрясло сердце Тимура, когда он получил известие, что населенная мусульманами страна подверглась набегу и разграблению со стороны орд[246] его данника, к сожалению все еще по большей части необращенных. Немедленно объявил он, что должен прийти на помощь единоверцу, который не в силах сам защитить своих владений, и тотчас в 788 (1386) г. привел в исполнение это доброжелательное намерение с знакомым уже нам бескорыстием. Вступив во главе своего войска в Азербайджан, он овладел Тебризом без всяких препятствий: Ахмед, как показывает его последующее поведение, считал благоразумнее по возможности уклоняться, когда навстречу ему выступали превосходившие его силы, и сохранять свои на случай будущих благоприятных обстоятельств. Между тем завоеватель скоро увидел, что не все эмиры провинций, в которые он только что вступил, думают облегчить ему его роль покровителя, как это сделал осторожный Джелаирид.

В то время Малая Азия была давно совершенно отуречена, исключая отдельных прибрежных полос, находившихся еще во владении византийцев. Более трехсот лет прошло с тех пор, как сельджуки впервые овладели восточной половиной полуострова, и с начала великих народных передвижений до начала VII (XIII) столетия поток турецких переселенцев продолжал притекать в страну. В то время целые племена, потревоженные со своих мест монголами Чингисхана, бежали через Хорасан и Персию в Армению и Малую Азию; за ними последовали полчища последних шахов Хорезма, которые после своих поражений перешли в чужие земли, как в Сирию, так и дальше к северу, а также немало туркменов находилось в самых ордах монгольских завоевателей, полководцев Чингисхана, равно как Хулагу и его преемников. Пока в сельджукском государстве, Руме, не был окончательно низвергнут порядок, конечно, старались размещать новые элементы, по возможности без ущерба для постоянного населения, и потому их посылали на византийскую границу, где они могли добывать себе новые жилища за счет греков. Свежесть этих народных сил, вступающих еще нетронутыми в историю Запада, объясняет нам, каким образом посреди упадка Сельджукской династии в Иконии распространение турецкого господства к берегу Эгейского моря здесь едва приостанавливается. Чобанид Ашраф, получивший при заключении мира 741 (1341) г. несколько округов страны, уже покинул их в 744 (1344) г.; то же самое узнаем мы в том же году об Артепе, которому принадлежало тогда остальное. На его место властителем Цезареи, Сиваса и Токата является около времени Тимура Казн[247] Бурхан ад-дин, глава одной чисто турецкой общины, которая выступила здесь на одинаковых правах наряду с эмирствами запада. Между этими последними – их было десять[248] – уже с давних пор выступало на первый план стремившееся к возвышению государство Османов. Моей задачей здесь не может быть вторичное рассмотрение того замечательного развития, которое привело потомков Эртогрула и Османа[249] от незначительного начального состояния на высоту мирового могущества; для этого я могу сослаться на описание Герцберга (Hertzberg) в одной из предыдущих частей «Всеобщей истории». Здесь я должен только напомнить, что в том же 788 (1386) г., когда Тимур после взятия Тебриза приготовлялся захватить Армению и Малую Азию, Осман Мурад I разбил при Конии (Иконии) самого могущественного своего соперника из числа остальных эмиров, Али-бека из Карамании, и этим сделал возможным себе или своему преемнику Баязиду I[250] (от 791 = 1389 г.) увеличение нового царства путем дальнейшего движения в сторону Армении, как только дали бы для этого время войны с болгарами, сербами и прочими христианскими государствами Балканского полуострова. Столкновение между Тимуром и Баязидом, двигавшимися по той же линии, один с востока, другой с запада, было неизбежно.

Не все турки, постепенно поселившиеся со времени сельджуков в Армении, Месопотамии и Малой Азии, повиновались которому-нибудь из одиннадцати эмиров. Вся широкая полоса земли к востоку от области Казн Бурхан ад-дина и северных владений египетских мамелюков, с одной стороны, до Азербайджана и Курдистана – с другой, давно уже была заселена многочисленными турецкими племенами, большей частью туркменами, которые понемногу начали брать перевес над армянскими христианами и курдскими бедуинами. Важный шаг в этом направлении был отмечен прибытием двух новых туркменских племен, которые пришли при ильхане Аргуне (683–690 = 1284–1291) из Туркестана через Оксус и поселились по верхнему Евфрату и Тигру, где страшные опустошения времен Чингисхана и его первых преемников освободили достаточно места для новых жителей. Их называли Кара-Коюнлу и Ак-Коюнлу, что значит люди черного или белого ягненка[251], потому что они имели в виде герба на знаменах изображение этого животного. Но мы впали бы в опасную ошибку, если бы на основании родового герба захотели вывести заключение о соответственных мирных наклонностях обоих племен. По силе, храбрости и грубости это были истые турки своего времени, не упускавшие случая причинять своим соседям сколько возможно беспокойства. Сначала, как сообщается[252], на севере близ Эрзингана и Сиваса жили Черные Ягнята, южнее, между Амидом и Мосулом, – Белые; но в то время, когда они начинают сильнее вмешиваться в политические обстоятельства, около 765 (1364) г., Мосул находится во власти предводителя Черных, Бейрама Ходжи, позже его сына, Кара[253] Мухаммеда, который хотя и платит с 776 (1375) г. дань Джелаиридам в Багдад, но в остальном ведет себя довольно независимо. Белые в то время жили на обоих берегах Евфрата, от Амида до Сиваса, и находились в несколько зависимом положении от повелителя этого последнего, Казн Бурхан ад-дина, но до пришествия Тимура они стоят несколько на заднем плане сравнительно с Черными. Во всяком случае, оба племени владели в то время большей частью Месопотамии – ортокидские князья Маридина играли очень незначительную роль сравнительно с ними – и Западной Армении, в особенности округами Вана, Баязида (или Айдина, как он тогда назывался) и Эрзерума. Это не исключало, что другие мусульманские или армяно-христианские князья имели мелкие владения в тех же местностях: туркменские орды были рассеяны между старыми оседлыми жителями, вынужденными подчиняться наложенным ими податям и слишком часто жестокому обращению, теперь же попавшими в самое бедственное положение между этими суровыми господами и надвигавшимися варварами Тимура. Если бы они стали защищаться, татары перерезали бы их, если бы они им сдались, то туркмены стали бы смотреть на них как на врагов: даже это, привыкшее ко всяким бедствиям и лишениям, население редко находилось в таком ужасном положении. В продолжение всего лета и осени 788 (1386) и весны 789 (1387) г. войска Тимура опустошали огнем и мечом во всех направлениях долины больших провинций Армении и Грузии, сражаясь то против воинственных кавказцев, то против Кара Мухаммеда и его сына Кара Юсуфа, причем, конечно, и им пришлось потерпеть не одно поражение в затруднительной горной местности. Потом за это, разумеется, должны были платиться бедные христиане, преследование которых такой благочестивый мусульманин, как Тимур, ставил себе в особенную заслугу. «Татары, – говорит летописец[254], – мучали массу верующих всякими муками, голодом, мечом, заточением, невыносимыми пытками и самым бесчеловечным обращением. Так превратили они одну, некогда весьма цветущую провинцию Армении в пустыню, где царило одно молчание. Много людей потерпели мученическую смерть и выказали себя достойными принять этот венец. Знать их может только воздатель Христос, наш Бог, который будет венчать их в день возмездия, уготовленного сонму праведников. Тимур увез громадную добычу, взял многочисленных пленных, так что никто не был в силах ни рассказать, ни описать все несчастье и скорбь нашего народа. Потом, пробравшись с значительным войском до Тифлиса, он овладел им и взял множество пленных: высчитывают, что число убитых превышало число тех, которые вышли оттуда живыми».

Могло показаться, что в самом татарском мучителе порывалось сознание того ужаса, которым он позорил человеческое имя. Наш летописец[255] рассказывает дальше: «Тимур осадил крепость Ван[256]; ее защитники провели сорок дней полных страха и убили большое число воинов безбожного потомка Джагатая, но, наконец, терпя недостаток в хлебе и воде, они не могли выдержать осады и предали крепость в руки врагов… Вслед за тем вышел приказ дикого тирана увести женщин и детей в рабство, а мужчин без разбора, правоверных и неверных, сбросить с зубцов укреплений[257] во рвы. Солдаты немедленно привели в исполнение этот свирепый приказ; они принялись беспощадно бросать всех жителей в окружавшие город пропасти. Кучи тел поднялись так высоко, что последние из тех, которые были сброшены, не были убиты мгновенно. Это видели мы своими глазами и слышали своими ушами из уст святого и достопочтенного архиепископа, господина Захея, а также отца и вартабеда (то есть диакона) Павла, которые оба спаслись из крепости, где они были заключены, потому что один джагатанский начальник, оставляя порученное ему отделение, выпустил своих узников на свободу, и это было случаем для спасения нескольких. Между тем вся местность вокруг крепости была затоплена невинной кровью христиан, равно как и чужеземцев. Тогда-то случилось, что один чтец[258] взошел на минарет в городе Негри[259] и громким голосом начал молитву последнего дня[260]: «Он пришел, день Страшного суда!» Безбожный тиран, душа которого не знала жалости, немедленно спросил: «Что это за крик?» Окружавшие его отвечали: «Пришел день страшного суда; провозгласить его должен был Иисус[261]; но благодаря тебе он наступил уже сегодня. Потому что ужасен голос взывающего, подобен трубному голосу!» – «Пусть раздробят эти уста! – воскликнул Тимур. – Если бы они заговорили раньше, ни один человек не был бы убит!» И он тотчас же отдал приказ не свергать больше никого в пропасть и всех еще остававшихся людей отпустить на свободу». Но слишком скоро должно было оказаться, что непривычный приказ Тимура о пощаде был вызван не побуждением милосердия, а только суеверием, которое заставляет всех жителей Востока пугаться каждого слова с дурным предзнаменованием. Едва успел Тимур, войска которого вышли не без урона из трудной горной войны, повернуть назад к Каспийскому морю, откладывая на будущее время довершения своей опустошительной деятельности, как он уже нашел повод еще превзойти армянские сцены ужаса на другой почве. Местом действия этих новых кровавых дел должны были явиться южноперсидские владения Музаффаридов.

Сыновья и остальные родственники Шаха-Шуджи, которые после смерти этого князя, последовавшей в 786 (1384) г., разделили между собой его значительные владения, – они обнимали собой Кирман, Фарс и часть Хузистана, – по обыкновению восточных государей, жили далеко не в мире между собой; достаточное основание – если нельзя было организовать дружное и сильное сопротивление, да еще против превосходящего их своими силами завоевателя, – для того чтобы продолжать политику мира, начатую эгоистичным, но умным Шахом-Шуджей. Несмотря на это, Зейн аль-Абидин, сын Шуджи и властитель Фарса, был настолько неосторожен, что летом 789 (1387) г., вопреки полученному им приглашению Тимура, отказался появиться в лагере этого последнего. Большего, конечно, и не требовалось, чтобы вызвать нападение татарской армии; осенью упомянутого года Тимур появился перед Исфаханом. Город, находившийся под управлением одного дяди Зейн аль-Абидина, был сдан без кровопролития; но один несчастный случай[262], как говорят, повел за собой бедствие, которое остается беспримерным даже в это ужасное время. Хотя жителям за уплату значительной контрибуции соизволили даровать пощаду, войска все-таки вели себя с обычной необузданностью, так что всеобщее отчаяние овладело народом. Когда же ночью в одном из предместий города по какому-то поводу поднялся шум, все сбежались и в внезапно вспыхнувшем возмущении напали на слабый[263] гарнизон, поставленный здесь Тимуром, и перебили его. Само собой разумелось, что за это должно было воспоследовать примерное наказание. Превышавшему силой войску не доставило больших затруднений немедленно вновь завоевать город; но чтобы никто из его людей, побуждаемый несвоевременным милосердием, не дал убежать кому-нибудь из пленных горожан, как это случилось в Армении по приведенному выше рассказу, отряды получили приказ представить по известному числу голов на каждое отделение, всего-навсего 70 тысяч. Тут сами татары пресытились убийствами. Рассказывают, что многие старались выполнить приказ, покупая головы, которые были уже отрублены менее чувствительными товарищами. Сначала голова стоила один золотой; когда же от этого предложение возросло, цена упала наполовину. Во всяком случае, Тимур получил свои 70 тысяч и по своему обыкновению велел выстроить из них башни в различных частях города.

Я не хочу требовать ни от читателя, ни от самого себя, чтобы мы углублялись в такие подробности больше, чем то необходимо для получения верного впечатления об ужасе страшной катастрофы завоевания; достаточно будет с этих пор следить за походами самаркандского бека и отдавать справедливость тому или другому из его врагов. Между ними по смелости и геройству первым стоит один из Музаффаридов, шах Мансур. В то время как Тимур вслед за наказанием Исфахана в том же году (789 = 1387) взял Шираз и другие селения области Фарса, и остальные члены дома Музаффара, дрожа, сбегались, чтобы засвидетельствовать свое почтение страшному полководцу, шах Мансур, как истый внук Шаха-Шуджи, держался в стороне в своих владениях около Тустера, в Хузистане, решившись дорого продать владычество и жизнь. Он был так же мало чувствителен к более тонким побуждениям совести, как и всякий князь в это время насилия: когда его дядя (во втором колене) Зейн аль-Абидин бежал к нему после потери Исфахана, он сумел переманить к себе его войска, посадил его самого под стражу и, когда тот через некоторое время спасся бегством, а потом снова был пойман, не задумываясь приказал ослепить его. Но тот, кто хотел бороться с Тимуром, не мог быть разборчивым в своих средствах; надо было прежде всего собрать такую силу, с которой можно было бы противиться такому сопернику на поле битвы; и при каких бы то ни было обстоятельствах то, чего достиг энергичный Мансур, является удивительным, если «война, покорившая под власть Тимура персидский Ирак и Фарс, оказалась не без опасности для победителя и не без славы для храброго князя, который достиг того, что заставил поколебаться весы победы»[264].

Вначале Мансур, правда, не имел недостатка и в благоприятных обстоятельствах, без которых едва ли была бы в действительности возможность покуситься на что-нибудь подобное. В то время как Тимур был еще занят тем, что принимал выражение верности остальных Музаффаридов, к нему пришла неожиданная весть, что центр его царства, сама Трансоксания, поставлен в серьезную опасность внезапными нападениями с двух различных сторон. Тохтамыш, который еще в зиму 787 (1385) г. потерпел поражение при одном вторжении в Азербайджан, и все еще мятежно настроенные джеты воспользовались долгим отсутствием Тимура с востока для того, чтобы напасть в 789 (1387) г. на земли Яксарта. Эти последние, конечно, не были беззащитны; в Самарканде оставался один из сыновей Тимура, Омар-шейх[265], с достаточным войском, и, хотя он потерпел поражение от Тохтамыша при Отраре, а при встрече с джетами при Андиджане[266] только с большим усилием удержал за собой поле сражения, противники все же не оказались в состоянии в своих вылазках проникнуть близко к столице. Между тем опасность, что на следующее лето нападения возобновятся с более многочисленными силами, была слишком близка, чтобы сам князь войны не счел себя вынужденным основательно восстановить порядок здесь, прежде чем продолжать завоевание Персии. Итак, зимою 789/90 (1387/88) г. Тимур повернул назад в Трансоксанию, в продолжение лета 790 (1388) г. опустошил провинцию Хорезм, начальники которой вступили в изменнический союз с иноземцами, и подготовлял на следующий год дальнейшие мстительные походы, когда в середине зимы (конец 790 = 1388 г.) Тохтамыш снова вторгся через верхний Яксарт у Хоканда. Тимур поспешил ему навстречу, разбил его, следующей весной (791 = 1389 г.) вновь овладел северными областями вокруг Отрара и прогнал кипчаков назад в их степи. Между тем он убедился, что если желает иметь сколько-нибудь продолжительное спокойствие на северо-востоке, то как его бывший данник, так и непокорные джеты должны быть наказаны более чувствительно. Поэтому, в то время как Миран-шах в ответ на новое восстание Сербедаров в Хорасане окружил и совершенно уничтожил этих удальцов, сам Тимур с Омар-шейхом и другими из своих способнейших полководцев отправился на восток.

Область джетов и остальные земли Кашгарского ханства между тибетской границей и Алтаем, Яксартом и Иртышом были совершенно опустошены войсками, разосланными лучеобразно по всем направлениям, все племена, встречавшиеся по дороге, были рассеяны и истреблены или загнаны в Монголию и Сибирь. Камар ад-дину, правда, удалось теперь, как и в следующем году (792 = 1390 г.), когда полководцы Тимура должны были для большей прочности повторить предприятие, ускользнуть со своей ближайшей свитой через Иртыш; но вскоре после того он, по-видимому, погиб, и Хизр-ходжа, которого мы встречаем позже ханом Кашгара и принадлежащих сюда провинций, после сделанных опытов счел благоразумным наконец покориться победителю. Дело кончилось – мы не знаем когда – заключением мира, который обеспечил на долгое время после смерти Тимура сносные отношения между обоими племенами под фактической верховной властью самаркандского государя. Оставалось покончить с Тохтамышем. Слух о последних успехах Тимура и о немедленно предпринятых новых вооружениях скоро проник во внутренность обширного Кипчакского царства, и, когда в начале 793 (1391) г. трансокеанские войска выступили в поход, уже в Кара-Самане, еще по эту сторону границы – к северу от Ташкента, бывшего сборным пунктом армии, – прибыли послы от хана Золотой Орды, чтобы начать переговоры. Но время для этого уже прошло; бесчисленные конные полки Тимура неудержимо помчались в степь. Тохтамыш не остался на месте: он хотел по способу северных народов воспользоваться пространством как оружием. Беглецы и преследователи мчались друг за другом сначала к северо-востоку, далеко вглубь киргизской земли, потом снова на запад через Урал (Яик), через нынешнюю Оренбургскую губернию до самой Волги, в общем на протяжении около трехсот немецких миль пути; наконец у Кандурчи Тохтамыш остановился. Здесь он находился в центре своего царства, перейти Волгу он не мог, не оставив незащищенной свою столицу Сарай[267].

Длинный переезд через пустыни, скудные жизненные припасы которых были по большей части исчерпаны предшествующими кипчаками, не обошелся без чувствительных потерь для трансоксанцев, несмотря на взятый с собой в изобилии провиант; армия Тохтамыша далеко превосходила их численностью, так что решительное сражение началось для него при благоприятных предзнаменованиях. Оно произошло 15 раджаба 793 = 19[268] июня 1391 г.; несмотря на всю храбрость, с которой сражались полки Тимура, Тохтамышу все-таки удалось сильным натиском пробить левый фланг противника, которым командовал Омар-шейх, и занять позицию в тылу у центра.

Но в привычки хитрого завоевателя совсем не входило иметь только одну тетиву у своего лука. У монголов и союзных с ними народов еще больше, чем в других армиях, имело значение высоко развевавшееся знамя предводителя, как знак, которым руководились все движения остальных полков; его падение обозначало обыкновенно смерть вождя. Тимуру же, в лагере которого не было недостатка в недовольных кипчаках, удалось подкупить знаменоносца своего врага; этот последний в решительную минуту опустил знамя, и Тохтамыш, отрезанный в тылу у врага от своих главных сил, на твердость которых он теперь не мог уже рассчитывать, сам лично подал немедленно пример к бегству. Орды его рассыпались, сам он спасся через Волгу, но весь его лагерь, его сокровища, его гарем, жены и дети его солдат попали в руки победителей, которые, преследуя беглецов, опрокинули крупные отряды в реку. Вслед за тем они рассеялись по восточному и среднему Кипчаку, всюду убивая и грабя, также опустошая и разоряя Сарай и все остальные города юга вплоть до Азова. Число пленных было так велико, что для одного только властителя оказалось возможным отобрать 5000 молодых людей и красивых девушек, и, хотя офицеры и солдаты тоже получили сколько хотели, бесчисленное множество других пришлось отпустить, так как невозможно было тащить всех их с собой.

Через одиннадцать месяцев после того, как войско выступило из Ташкента около конца 793 (1391) г., победоносный владыка «возвратил радость и счастье своей столице Самарканду, удостоив его снова своим присутствием».

В общем, поход против Тохтамыша был едва ли не самым блестящим военным действием Тимура. Во всяком случае, продолжение похода в Переднюю Азию, так внезапно прерванное за четыре года до того, пошло далеко не так скоро, хотя войска мелких переднеазиатских князей не выдерживали никакого сравнения с войсками кипчаков, по крайней мере по числу. Но им во многих областях приходила на помощь природа горной местности, по которой татарские наездники плохо могли двигаться, а по мужеству и упорству ни туркмены, ни Музаффарид Мансур не уступали своему страшному противнику. Мансур с пользою употребил отсрочку, поневоле данную ему Тимуром, чтобы быстрыми походами отнять у большинства своих родственников их владения, и теперь он господствовал из Шираза над Хузистаном, Фарсом и Южной Мидией с Исфаханом, когда татары, которым в течение 794 (1392) г. пришлось еще усмирять восстания в Табаристане, приблизились к его государству в начале 795 (1392/93 г.). Для того чтобы шах Мансур не мог найти убежища в труднодоступных горах верхнего Хузистана, как при первой войне с Музаффаридом, сторона к Курдистану и Южному Ираку была заранее занята летучими отрядами, тогда как сам Тимур выступил из Султанин прямо через горы на Тустер, главный город Хузистана.

Далее войско шло сначала через удобную холмистую страну, которая отлого спускается к Персидскому заливу, до входа в поперечные долины, ведущие в горы, окружающие Шираз; после взятия штурмом одной горной крепости, считавшейся неприступной, дорога в столицу Мансура была свободна. Как говорят[269], Мансур с умыслом дал Тимуру зайти так далеко, чтобы между горами персидской горной страны вести с ним неутомимую партизанскую войну; наконец, осажденный просьбами жителей Шираза, он счел своим долгом сделать хотя бы попытку к прикрытию города. Так дело дошло однажды после полудня до битвы в долине перед Ширазом. Но Тимур снова послал подкуп впереди своих наездников: главный из эмиров Мансура покинул своего господина в средине битвы с большей частью войска, сражения нельзя было больше остановить, все казалось потерянным. Мансуру удалось все же продержаться до самой ночи, и, пока усталые от битвы татары плохо караулили, он с небольшим отрядом своих последних верных – их оставалось, говорят, всего только пятьсот – напал в утренних сумерках на неприятельский лагерь. В первой суматохе ему удалось, рубя направо и налево вокруг себя, произвести большое кровопролитие и пробраться до самого Тимура. Но крепкий шлем неуязвимого, на несчастье мира, татарина выдержал удар меча отважного Музаффарида; между тем примчались новые толпы врагов, и неустрашимый герой пал в рукопашной схватке, а с ним и последняя надежда династии[270]. Остальным ее членам нисколько не помогло, что они смиренно покорились завоевателю; чтобы никому из них опять не пришло в голову разыграть из себя Мансура, они были посажены в тюрьму и позже убиты.

Из Шираза Тимур повернул затем к Багдаду, где жил Ахмед ибн Увейс, со времени потери Тебриза, и теперь с тревогой ожидал исхода войны в Ширазе. Его попытка прийти к мирному договору с противником, равняться с которым он не чувствовал себя в силах, встретила мало поощрения со стороны последнего; тогда Джелаирид решил бежать со своими сокровищами в Египет, который теперь снова, как в дни Хулагу, казалось, должен был сделаться спасательным якорем утлого кораблика, какому уподоблялась мусульманская западная провинция посреди бури татарского нашествия. В Каире к этому времени уже давно перестали распоряжаться потомки Килавуна. Во время непрерывных волнений и дворцовых революций при последних бахритах возвысился эмир Баркук, один из черкесских мамелюков, которые теперь играли главную роль на Ниле; его первая попытка лишить власти малолетнего султана Хаджи II после семилетних войн между вельможами страны привела все-таки к вторичному воцарению устраненного, но уже шесть месяцев спустя Баркук окончательно завладел властью и царствовал с 792 (1390) г. в Египте, а с 794 (1392) г. также и в Сирии, самого энергичного эмира которой, Тимурбога Минташа, удалось победить и умертвить только с помощью измены и после упорного сопротивления. Баркук был вовсе недюжинным человеком: храбрый и коварный, как все мамелюки, он, однако, как политик, далеко не мог тягаться со своим великим предшественником Бейбарсом. Хотя он понимал, что успехи самого Тимура на западе требуют соединения всех сил Египта и Сирии с воинственными туркменами племен Черного и Белого Ягненка, как и со всемогущими тогда в Малой Азии османами и, наконец, с Тохтамышем, мало-помалу собиравшимся с силами после своего поражения, он тем не менее считал, что сделал достаточно, выставляя против татар по очереди этих полезных союзников и не вмешиваясь деятельно в войну сам. Пока он жил, его намерение, казалось, удавалось ему; но когда он умер в 801 (1399) г., его наследнику и сыну Фараджу (801–815 = 1399–1412) пришлось искупить близорукий эгоизм своего отца потерей Сирии, и только благодаря смерти Тимура он в конце концов остался неприкосновенным по крайней мере в Египте.

У Баркука хватило, однако, проницательности для того, чтобы оказать доброжелательный прием бежавшему от татар Ахмеду ибн Увейсу, когда он в 795 (1393) г. прибыл в Каир через Халеб и Дамаск, и продержать его гостем при своем дворе, пока не представился благоприятный случай для обратного завоевания его царства. Ему не пришлось долго ждать этого. Правда, Багдад сдался без сопротивления приближавшемуся Тимуру, и в течение годов 795, 796 (1393, 1394) были завоеваны весь Ирак и Месопотамия, а вновь проявившаяся непокорность Черных Ягнят была наказана вторичными ужасными опустошениями в Армении и Грузии при Кара Юсуфе, преемнике умершего в 791 (1389) г. Кара Мухаммеда. Но прежде чем Тимур, который после взятия Багдада уже обменялся грубыми письмами с Баркуком, успел выступить против Сирии, он был опять вызван на север нападением Тохтамыша, снова собравшего все свои силы, на Ширван, владетель которого еще раньше стал под покровительство мирового завоевателя. Вблизи от нынешнего Екатеринограда, к югу от реки Терека, Тохтамыш потерпел в 797 (1395) г. поражение, еще худшее, чем при Кандурче: от него он уже никогда не мог оправиться. Шайки Тимура свирепствовали по обыкновению, на этот раз в собственной области Золотой Орды между Волгой, Доном и Днепром, и оттуда далеко вглубь русского государства[271]; потом он назначил там ханом Койриджака Оглана, сына Урус-хана, который опирался на сильную партию в Орде. Имевшаяся в виду цель совсем устранить таким образом неблагодарного Тохтамыша была достигнута: спасаясь сначала беглым скитальцем у литовского князя Витовта, потом блуждая в глубине Внутренней Азии, он, говорят, был убит семь лет спустя.

Зимой 798 (1395/96) г. Тимур, чтобы доказать свое рвение к исламу, занялся разорениями в христианской Грузии и произвел еще раз поход в устье Волги. Затем летом того же года (1396) он вернулся назад в Самарканд, чтобы набрать там новые войска для своих дальнейших предприятий; на западе он оставил Мираншаха с частью войска, для охранения сделанных завоеваний. Исполнить это тому удалось, правда, далеко не блестяще.

Едва успел удалиться Тимур, как Черные Ягнята под предводительством Кара Юсуфа стали напоминать о себе в Месопотамии[272]. Арабские бедуины также вторглись из сирийской пустыни, и с помощью их обоих Ахмеду ибн Увейсу, уже поджидавшему в Сирии, удалось снова овладеть Багдадом, в котором он и процарствовал несколько лет в качестве вассала египетского султана. Мираншах должен был сразиться с Кара Юсуфом при Мосуле и не был в состоянии прийти к решительному результату, так что даже маридинские Ортокиды, которые перед тем, по своему обыкновению, покорились Тимуру без больших затруднений, сочли благоразумным войти в дружбу с туркменами и египтянами. Так прошло около четырех лет, в продолжение которых Мираншах весьма мало проявлял свои прежние способности (как уверяют панегиристы его фамилии, вследствие падения на голову); однако восстание покоренных не захватило собой Персии, и Тимур, прежде чем вернуться в Ирак, мог без большой заботы обратить свое внимание на другую страну, до сих пор еще не бывшую предметом его благотворных усилий.

Чтобы верно понимать образ действий завоевателя мира, не надо забывать, что его главным образом, а его татар исключительно занимала забота о захвате добычи. Персия и земли Кавказа были изрядно разграблены во время неоднократных войн, предстоявшая в будущем борьба против мамелюков и османов обещала быть более затруднительной, чем выгодной; неудивительно поэтому, что он, не задумываясь, последовал за приманкой, увлекшей его совсем в другую сторону. Индия, которую мы уже давно потеряли из виду и судьбу которой в продолжение последних двухсот лет мы можем обозреть в общей связи только позже, также не вполне избегла дальнейших нашествий монголов со времени отступления Чингисхана. Проходы Кабула и Газны, эти ворота для вылазок из Афганистана, послужили для прохода джагатайских орд в Пенджаб одиннадцать раз в течение этого промежутка времени, и три или четыре турецкие династии, царствовавшие тем временем одна за другой в Дели, были часто в затруднении, как избежать этого бедствия. Но продолжительных успехов эти нападения никогда не имели. Вследствие раздробления, так быстро постигшего царство джагатайское, здесь всегда выступали только сравнительно незначительные силы провинций Балха и Газны, которым никак не могло удаться совершенное завоевание большой страны, хотя они и могли пользоваться значительной свободой действий между Хулагуидами и ханами востока; но индийские владетели до половины XIV века располагали внушительными военными силами. В упомянутое время было иначе; делийские султаны более и более лишались своего влияния на отдаленные провинции; из прежних наместничеств Бенгалии и Декана образовались новые самостоятельные государства; и когда после смерти Фируз-шаха (790 = 1388 г.) его дети и внуки, или скорее вельможи, которые подымали на щит то одного, то другого, растратили свои силы в ссорах и частых переменах престола, коренные провинции верхнего Ганга и Пенджаба тоже начали приходить в чрезвычайное расстройство. Известия об этом, дошедшие до Тимура, звучали очень заманчиво; и так он решил, прежде чем отправиться на запад, предпринять хищнический набег в больших размерах через Инд. Решение было приведено в исполнение в 800 (1398) г.

Бо́льшая часть похода совпала с жарким временем года, что естественно заставляло татарскую армию держаться как можно дальше к северу. Мультан, который уже в предыдущем году осаждался Пиром Мухаммедом, внуком Тимура, и самый Дели были южнейшими пунктами, до которых они достигли; но округи между обоими этими городами и Гималаями тем более подверглись всем ужасам войны. Сам Тимур, или тот, кто от его имени составил рассказ об этом походе, говорит с большим хладнокровием, что мало-помалу сделалось тягостным тащить вслед за войском многочисленных пленных, взятых в битвах с воинственным населением Пенджаба, поэтому, при приближении к столице, их всех, числом 100 тысяч человек, убили в один день.

Не менее ужасна была судьба самого Дели. Уже при последних турецких султанах эта столица, некогда соперничавшая со старым Багдадом по блеску и богатству, чувствительно пострадала вследствие превратных распоряжений своих властителей, но она все еще была первым городом Индии по числу жителей и по сокровищам. После того как ее султан Махмуд со своим майордомом Меллу Икбаль-ханом проиграли сражение у ворот Дели и с трудом спаслись в Гуджерат, жители немедленно сдались; но несколько драк между вторгавшимися полками Тимура и несколькими оставшимися турко-индийскими солдатами или индусами послужили достаточным предлогом, чтобы дать повсюду свирепствовать с обычным варварством грабежу, убийству и пожарам. Характеристично, как высказывается об этом повествование Тимура: «По воле Божией, не вследствие моего желания или приказа, были разграблены все три квартала Дели, называемые Сири, Джехан-Пенах и Старый Дели. Хутба[273] моего владычества, которая обеспечивает безопасность и защиту, была прочитана в городе. Моим горячим желанием было, чтобы никакое несчастье не постигло местное население. Но Богом было определено, что город должен был быть опустошен. Поэтому он внушил неверным жителям дух упорства, так что они сами навлекли на себя судьбу, которая была неизбежна». Чтобы это лицемерие не казалось слишком чудовищным, надо помнить, что еще в наши дни очень часто возлагают на Бога ответственность за те гнусные дела, которые совершает человек. Во всяком случае, день 18 декабря 1398 г. (8 раби II 801 г.) обозначает конец Дели, как блестящей и далеко славившейся столицы мусульманской Индии; при последующих султанах, даже еще прежде, чем последние афганистанские цари на продолжительное время свели ее фактически на степень провинциального города, она является лишь тенью самой себя.

После того как Тимур достиг своей цели, то есть снабдил себя и своих людей сокровищами и пленными, он немедленно отправился в обратный путь. То обстоятельство, что после его ухода один изменник эмир из Мультана, по имени Хизр-хан, который помогал иноземным грабителям против своих соплеменников, мало-помалу расширил свои владения и наконец овладел господством над Дели, дало повод ошибочно думать, будто династия Тимура в продолжение некоторого времени управляла Индией через Хизра и нескольких последующих наместников. Это совсем неверно[274]: как тучи саранчи появились татары, и так же точно они покинули страну, после того как опустошили ее дочиста, и здесь принося лишь смерть и разрушение, без малейшей попытки создать что-либо новое.

Едва возвратившись в Самарканд, завоеватель с рвением принялся за то, чтобы снова ближе заняться делами запада. Обстоятельства там выглядели несколько угрожающе. Правда, в Египте только что скончался (801 = 1399 г.) султан Баркук, Ахмед ибн Увейс лишь с трудом держался в Багдаде, где его ненавидели за его жестокость, при помощи Черных Ягнят Кара Юсуфа, а с этим последним можно было надеяться справиться, как бывало уже часто. Около этого же времени туркмены Белого Ягненка под предводительством Кара Иелека[275] (или Османа, если называть его магометанским его именем) лишили власти и жизни Бурхан ад-дина Сивасскаго, которого она преследовали; раньше это могло бы казаться благоприятным для Тимура: но теперь на то же самое место действия выступил другой противник, который казался более равным грозному князю войны, чем все предыдущие. В 792–795 (1390–1393) гг. состоялось присоединение султаном Баязидом большинства маленьких турецких эмиратов к Османскому государству[276], возвысившемуся после битвы при Амзельфельде (791 = 1389 г.) до значения державы и на европейской почве; а когда Баязид, по просьбе жителей Сиваса, которые не могли быть слишком довольны обращением грубых туркменов, около 801 (1399 г.) овладел также страной до Евфрата между Эрзинганом и Малатией, он сделался непосредственным пограничным соседом провинций Армении и Месопотамии, на которые заявлял притязания Тимур. Это было прямым вызовом Тимуру, который раньше взял под свою защиту Эрзинган, принадлежавший уже собственно к Армении. К этому прибавилось еще то, что при приближении Тимура, который в 802 (1400 г.) вступил с большими толпами в Азербайджан и после одного из своих обычных хищнических набегов на Грузию собрался идти на Багдад, Ахмед ибн Увейс и его союзник Кара Юсуф бежали оттуда к Баязиду и нашли у него доброжелательный прием, между тем как, наоборот, многие из развенчанных последним малоазиатских эмиров появились в лагере Тимура и прожужжали ему уши громкими жалобами на произведенное над ними насилие. Тон дипломатических переговоров, которые последовали по поводу этих вопросов между обоими, почти одинаково могущественными и, во всяком случае, одинаково надменными государями, был более чем ясен; несмотря на это, в поведении Тимура можно было заметить несвойственную ему в других случаях медлительность. Он не скрывал от себя, что здесь ему предстояла самая серьезная борьба в его жизни.

Баязид имел в своем распоряжении силы всей Малой Азии и большей части Балканского полуострова, сербы которого составляли одну из самых превосходных частей османской армии; сам Баязид едва ли уступал Тимуру в смелости и энергии, а этот последний находился на самой крайней западной границе своего огромного царства, посреди порабощенных и притесненных народов, которые легко могли бы превратить в окончательную гибель первое же поражение, нанесенное ему османами. Зато Баязиду недоставало одного качества, особенно драгоценного для полководца и которым Тимур обладал в высшей степени: предусмотрительности, которая допускает все на свете скорее, чем презрение к противнику. Уверенный в своем всегда победоносном, как он полагал, войске, он не счел нужным делать особенные приготовления в Малой Азии для встречи могучего врага и остался спокойно в Европе, чтобы, если возможно, довести еще до конца осаду Константинополя, которой он был занят с некоторого времени[277]. Там застало его известие, что Тимур в начале 803 (1400) г. перешел через Евфрат и взял приступом Сивас. Даже один из сыновей Баязида был будто бы взят в плен при этом и вскоре после того умерщвлен[278], но и без этого он имел достаточно поводов чтобы собрать теперь все силы против опасного соперника.

В то время как полки Баязида набирались в Европе и Азии, Тимур решился, прежде чем двинуться дальше вглубь Малой Азии, обезопасить сначала свой левый фланг, которому легко могли угрожать мамелюки из Сирии; также и Багдад находился еще в руках одного оставленного Ахмедом ибн Увейсом наместника, а на мелких месопотамских князей, как мы уже видели, нельзя было положиться. Для того чтобы держать последних в страхе, он воспользовался пока туркменами Белого Ягненка под предводительством Кара Иелека, который, конечно, был чрезвычайно восстановлен против Баязида и охотно взялся оберегать крепость на Евфрате, Малатию, без труда завоеванную татарами; сам же Тимур поставил себе задачей осенью 803 (1400) г. начать войну с Сирией. Она оказалась легче для него, чем он мог предполагать. Сыну Баркука Фараджу было только 15 лет, и его эмиры только что перессорились до такой степени, что все государство грозило расшататься через это, и Сирия едва не освободилась от египетского господства. Хотя в данную минуту внутреннее согласие было кое-как восстановлено, но между предводителями войск все еще существовали разные смуты и взаимное недоброжелательство; нечего было и думать об общем, руководимом одной сильной волей сопротивлении татарскому нападению. Только одни сирийские эмиры решились выступить навстречу врагу при Халебе, однако и они не приняли сообща твердого намерения рисковать последним; таким образом, Тимур одержал победу; Халеб был страшно разорен, остальные города Северной Сирии заняты без сколько-нибудь значительных затруднений, и уже во второй половине 1400 г. (конец 803 г.) завоеватель стоял перед самым Дамаском, куда, наконец, нашли дорогу и вялые египтяне, в сопровождении своего слишком юного султана. Они могли бы так же хорошо остаться дома: в то время как то там, то здесь происходили стычки, раздоры между эмирами снова взяли верх; многие затеяли план – понятный при данных обстоятельствах – заменить царственного отрока человеком, способным к действию, а когда проведали об этом приближенные Фараджа и он сам, все было кончено. Им удалось в безопасности вернуться в Каир, предоставив сирийцам справляться, как сумеют, с врагом. Оказалось, что дело плохо. Хотя нечего было думать о деятельной обороне и город Дамаск вскоре добровольно сдался, лишь замок продолжал еще некоторое время сопротивляться, однако едва ли даже сам Тимур свирепствовал где-нибудь хуже, чем здесь и потом опять в Северной Сирии. Цель этого ясна: он хотел дать такой убедительный пример мамелюкам и их подданным, чтобы они не отваживались еще как-нибудь мешать его дальнейшему наступлению в Малую Азию.

В самом Дамаске не оказалось недостатка в предлогах религиозного характера для того, чтобы оправдать самое ужасное обращение с жителями. Тимуру, который и здесь разыгрывал роль шиита, возмущенного несовершенствами правоверных, доставляло особенное удовольствие пугать несчастных заступников суннитского духовенства коварными вопросами об отношении между Али и предшествовавшими ему законными халифами; потом, в лицемерном негодовании на порочность жителей Дамаска, – которые были, во всяком случае, не хуже, чем остальные турки или даже персы этого времени – и на безбожие Омейядов, которые почти всегда жительствовали тут же, он велел своим татарам расправляться здесь так же, как между христианами в Грузии и Армении. В конце концов, город был «по ошибке» подожжен и большей частью выгорел; во всяком случае, трудно поверить, чтобы не было умысла при разрушении мечети Омейядов. Древняя почтенная церковь Святого Иоанна, которую арабы только приспособили к своему богослужению, а позже турки тоже пощадили, была все еще одним из первых храмов ислама, несмотря на повреждения, причиненные ранее одним пожаром; теперь она была умышленно разорена и вновь предана пламени, от которого на этот раз пострадала гораздо хуже – позднейшее восстановление могло только отчасти вернуть ей ее прежнюю красоту. Несмотря на заключенные условия капитуляции, жителей города истребляли массами, оставшиеся в живых были ограблены самым бесстыдным образом, и подобным же образом была опустошена вся страна до границы Малой Азии. Такими решительными мерами Тимур, конечно, достиг своей цели: сирийские и египетские эмиры, которые и без того находили подходящим воспользоваться слабостью правительства, лишь увеличившейся вследствие постыдного бегства султана Фараджа, для новых взаимных ссор, конечно, остереглись становиться впредь поперек дороги завоевателю мира, и сам беспомощный государь, который вскоре после того (808 = 1405 г.) должен был уступить на год власть одному из своих братьев, оставался до смерти Тимура совершенно покорным; можно предположить[279] – это, конечно, не вполне доказано, – что он даже беспрекословно подчинился обращенному к нему в 805 (1402) г. требованию чеканить монеты с именем Тимура, чтобы только не вызвать нашествия на самый Египет.

После того как татары восстановили по-своему спокойствие в Сирии, их толпы потянулись обратно через Евфрат, чтобы тоже осилить снова Месопотамию и Багдад. Это не стоило им большого труда, так как Белые Ягнята представляли надежную опору при Малатии, а Черные были значительно ослаблены долгим отсутствием своего предводителя Кара Юсуфа в Малой Азии. Правитель Багдада Джелаирид Ахмед тоже не хотел отказаться от безопасности пребывания под защитой Баязида, но наместник Фарадж[280], управлявший там вместо него, имел общего с египетским султаном только одно имя; это был храбрый человек, и во главе арабских и туркменских бедуинов, которыми он командовал, он не боялся самого дьявола в человеческом образе. Отряд, посланный Тимуром против древнего города халифов, не был впущен, он должен был отправиться туда лично с главными силами, и сопротивление, оказанное также и ему, оказалось так сильно, что он тщетно осаждал город в течение сорока дней, пока старой лисе не удалось застать защитников врасплох в минуту недосмотра. Как говорят[281], он вторгся в город в самый священный день мусульманского года, в большой праздник жертвоприношения (зуль-хиджжа 803 г. = 22 июля 1401 г.), и тут лишь слишком точно исполнил ужасный обет, будто бы данный им, зарезать людей вместо обычных жертвенных овец. В этот день каждый воин должен был представить не по одной голове, как при Исфахане, а по две, чтобы с соответствующей празднику роскошью соорудить излюбленные пирамиды из черепов[282], а так как оказалось затруднительным собрать наскоро все число голов, простиравшееся до 90 тысяч, то убивали не только некоторых из приведенных с собой из Сирии пленных, но еще множество женщин. Храбрый Фарадж погиб со многими из своих людей при попытке пробиться на лодках вниз по Тигру.

Теперь Тимур уже не оставил ни одного достойного внимания противника ни в тылу, ни с обоих флангов; хотя после отступления Тимура на зимнюю квартиру в Карабах (Азербайджан) Ахмед ибн Увейс, вероятно в надежде на подвигавшиеся приготовления Баязида и стараясь отвлечь от него врага на восток, внезапно появился снова на развалинах Багдада и начал собирать вокруг себя рассеянные остатки своего прежнего войска, однако пока нечего было опасаться серьезных затруднений от этих слабых набегов, и приготовления к решительному удару против Баязида могли идти в полном спокойствии. Тимур сделал еще одну последнюю попытку прийти к мирному соглашению с турками.

Несмотря на то что приближался теперь уже к 70 годам, он обладал все в той же степени прежней самоуверенной энергией, едва ли он все-таки мог с совсем легким сердцем вступать в борьбу с османским султаном, который недаром носил прозвище Ильдирим («молния») и силы которого, если и менее значительные, чем у Тимура, могли быть вполне собраны и готовы в короткий срок, между тем как его собственные войска были рассеяны по всей Передней Азии от Евфрата до Инда и Яксарта. Последние войны в Сирии и Месопотамии тоже стоили многих людей; к тому же можно было заметить признаки меньшей готовности в эмирах, которые предпочли бы утопать в приятном покое на награбленных сокровищах, чем беспрестанно сызнова подвергаться тягостям войны. Одним словом, Тимур мог желать пополнить сначала свое войско на родной почве Трансоксании и освежить его новыми силами[283], как он многократно делал это уже в прежние годы. Поэтому он, в первый раз в своей жизни, хладнокровно перенес тот вызов, что Баязид снова овладел издавна спорной пограничной крепостью Эрзинганом, пока татарское войско было занято Багдадом. Он снова назначил там своим наместником Тахерта, того же князька, которому, собственно, принадлежал город и который с большой приятностью справлялся со своей задачей лавировать между обеими державами. Но Тимуру как бы то ни было необходимо было блестящее удовлетворение, если он не хотел в глазах всего света склониться перед Османом. Что он и теперь еще стал искать его путем дипломатических переговоров, мало похоже на его прежнюю манеру; но, во всяком случае, из этого ничего не вышло. Баязид оставил в продолжение целых нескольких месяцев без ответа его посольство, в котором он, между прочим, настоятельно требовал выдачи предводителя Черных Ягнят, Кара Юсуфа; когда наконец прибыло ответное известие, отрицательное и притом довольно невежливое, оно застало завоевателя мира уже к западу от Евфрата, на пути от Сиваса к Цезарее, после взятия приступом одного турецкого пограничного городка.

Армия Баязида стояла справа от Тимура возле Токата; но он знал, что она вынуждена будет за ним последовать, если он пойдет на главный город, Бруссу. Армии обеих сторон сошлись при Ангоре; но в то время как султан, не обращая внимания[284] на недовольство, поднимавшееся в его войсках, с некоторым хвастовством отправился на охоту в виду врага и слишком долго промешкал там, чтобы успеть позаботиться о тактических подробностях, Тимур обеспечил за собой выгоды положения и посеял по возможности недовольство в рядах турок, чего он никогда не упускал делать относительно могущественных врагов. Кроме собственно османских войск, янычар и надежных сербов, армия Баязида заключала в себе солдат из мелких государств, упраздненных им лет за десять до того, и некоторые отряды татарских наездников, находившихся в Малой Азии еще с первых монгольских времен. Последние охотно поддавались наущениям, приглашавшим их перейти на сторону соплеменников; первые были все еще преданы своим прежним государям, которые также находились в стане врагов, и, кроме того, были раздражены против Баязида из-за всего его поведения: так и у них посланные хитрого Тимура находили благоприятный прием для своих предложений. Когда около конца 804 г. (середина 1402 г.[285]) началась решающая битва, в критическую минуту большая часть малоазиатов и все татары перешли к Тимуру: весь правый фланг Баязида был расстроен, и поражение его решено. Но в то время как все кругом обратилось в бегство, султан непоколебимо стоял в центре армии со своими янычарами. Он не имел намерения признать себя побежденным, пока его верные телохранители не были совершенно истреблены. Когда при наступлении ночи он наконец согласился покинуть поле битвы, было уж слишком поздно: падение его лошади предало его в руки преследовавших врагов, и, как некогда греческий император перед сельджуком Альп-Арсланом, султан османов, при одном имени которого еще незадолго дрожала Византия, явился пленником перед татарским беком.

Основан ли на истине распространенный рассказ о том, что Тимур возил его с собой в железной клетке во время своего дальнейшего шествия по Малой Азии, была ли эта клетка клеткой или, скорее, носилками, окруженными решетками[286], в конце концов, так же безразлично, как достоверность множества анекдотов, передаваемых о личной встрече и дальнейших сношениях между победителем и побежденным: достаточно, что Баязид не долго терпел раздирающую муку глубоко пораженной гордости. В то время как войска его тюремщика опустошали огнем и мечом Малую Азию по всем направлениям, наполовину разрушили Бруссу, колыбель османского величия, наконец отняли даже Смирну у родосских рыцарей-иоаннитов и жестоко расправились с ней, в то время как его собственная дочь принуждена была отдать свою руку внуку Тимура, сокрушенный султан видимо угасал, и прежде еще, чем укротитель его буйной головы выступил в обратный путь на восток, Баязид умер в своем заточении (14 шабана 804 г. = 27[287] марта 1402 г.).

Тимур, разумеется, не мог думать о том, чтобы распространить свои завоевания на османское государство и по ту сторону Босфора; от такой мысли его заранее должно было удержать сознание самой слабой стороны его большого царства: что собственно коренная часть его лежала на восточной границе. К тому же, еще до войны с Баязидом, византийские государи Трапезунда и Константинополя вошли с татарами в переговоры, для того чтобы избавиться с их помощью от опасного османского противника, и обязались платить им дань[288]; этим они, по восточным понятиям, сделались вассалами Тимура, за которым таким образом без дальнейших стараний была обеспечена слава подчинения своему скипетру этих непримиримых врагов ислама. Поэтому, раздав снова Малую Азию выгнанным Османами эмирам, как своим вассалам, он предоставил остальное османское государство, находившееся исключительно на европейской почве, самому себе, что он мог сделать с тем большим достоинством, что сын Баязида, Сулейман, которому удалось спастись из Ангоры в Румелию, очень смиренно просил оттуда о мире. Кроме того, татарину оставалось, как мы помним, устранить еще одного старого и беспокойного врага, находившегося в тылу у него, в Багдаде. Ахмед ибн Увейс не без труда – его собственный сын восстал против него – удержал Багдад во время малоазиатских событий, преимущественно с помощью своего старого друга Кара Юсуфа, который при приближении Тимура снова явился с запада к своим Черным Ягнятам. Позже между самими союзниками возникли несогласия; Ахмед должен был бежать в Сирию от туркменского вождя, и этот последний играл роль государя в Багдаде, пока Тимур находил удобным разрешить ему это удовольствие.

Это длилось недолго. После того как вся Малая Азия была покорена и победитель Баязида снова водворил выгнанных им эмиров в их княжествах, как своих вассалов, он направился в Армению и дал почувствовать тяжесть своей руки тем, которые показали себя строптивыми в последнее опасное время. Ортокид из Маридина, который, дрожа, явился лично со многими подарками, был еще милостиво принят, но грузины, тоже оказавшиеся опять непокорными, были чувствительно наказаны, а Кара Юсуф был разбит при Хилле (806 = 1404 г.) посланным на юг войском. Теперь он тоже бежал в Сирию, но был заключен в замок в Каире вместе со своим прежним союзником Ахмедом, по приказанию султана Фараджа, боявшегося гнева своего повелителя. Теперь уже ничто не мешало Тимуру возвратиться на родину, после четырех лет, проведенных в войнах в Персии и западных странах: по дороге были еще уничтожены некоторые мятежники в прикаспийских землях, и в мухарреме 807 г. (июле 1404 г.) победоносный полководец снова вступил в свою столицу Самарканд во главе своего войска.

Но неутомимый завоеватель намеревался дать себе только немного месяцев не для отдыха, но для приготовления к новому, гигантскому предприятию. От Москвы до Дели, от Иртыша до Средиземного моря не осталось больше ни одной страны, земле которой не пришлось бы стонать под копытами его коней; теперь взоры его обратились на восток. Кашгарское ханство, которое со времени похода 792 (1390) г. лежало беспрекословно у его ног, примыкало уже непосредственно к границе Китая. Предлог к тому, чтобы вторгнуться теперь и в Срединную империю, было легко найти. Уже в 1368 (769/770) г. Чингисханиды из рода Хубилая, царствовавшие там до этого года, должны были уступить место основателю национальной Минской династии, это было достаточным основанием для Тимура, державшего себя до самой своей смерти как мажордом потомков монгольского владыки мира, чтобы представить своим эмирам как неоспоримую необходимость присоединение вновь этого потерянного члена к царству.

Немедленно созванный им курилтай одобрил эту достохвальную мысль с воодушевлением, которое могло бы несколько сравниться с чувствами французского сената к великому Наполеону. Немедленно приступлено было к выполнению ее: семидесятилетний старик, в сущности, не мог терять много времени. Уже на пятый месяц после въезда в Самарканд армия, с невероятной быстротой снова дополненная до 200 тысяч человек, выступила через Яксарт. Но слишком скоро ей пришлось остановиться. В Отраре, еще на правом берегу реки, Тимур заболел горячкой, настолько сильной, что почти с первого момента можно было предвидеть смертельный исход.

17 шабана 807 г. (18 февраля 1405 г.) время восторжествовало и над самым могущественным и прославленным из всех когда-либо живших мусульманских государей.

Был лишь один человек, который равнялся с Тимуром по внутренней силе, именно Омар; он, правда, только издали посылал распоряжения своим войскам, но силой своей личности господствовал вполне над каждым из своих полководцев и показал все свое величие в другой области, создавая из едва организованных шаек бедуинов и расстроенных иноземных провинций государство, основания которого в продолжение восьми веков служили рамками для народного развития, при всех переменах все же до известной степени равномерного и непрерывного. Разрушение этих оснований было уже издавна подготовлено турками, потом ускорено монголами и татарами, за исключением лишь недоконченной попытки доблестного Газан-хана создать новый организм: навсегда завершить это разрушение стало печальной заслугой Тимура, когда он из всей Передней Азии произвел хаос, в котором больше уже не таились силы, нужные для восстановления нового исламского единства. Таким образом, из двух самых великих государей ислама Омар стоит в начале собственно магометанской государственной жизни, как ее творец, а в конце, как ее разрушитель, стоит Тимур, прозванный Тамерланом.

Книга четвертая

Конец средневекового Востока и новое время

Глава 1

Наследие Тимура и Османское царство

История ислама, как целого, обусловленного взаимодействием внутренних и внешних движений, в главном заканчивается Тимуром. Передней Азии потребовалось еще целое столетие, чтобы привести в ясность наследие завоевателя мира, то есть неопровержимо выяснить фактическую невозможность действительно расчистить все груды развалин. Теперь нам остается присутствовать только при последней сцене эпилога, хотя и несколько растянутого; она кончится в тот самый момент, в который европейские государства соединятся для разделения между собой магометанских государств с колонизаторскими целями, что едва ли будет сопровождаться значительными материальными затруднениями. Каждый знает, что, к сожалению, это соединение состоится еще не так скоро; и таким образом мертвенное окоченение мусульманского Востока, только при случае нарушаемое судорожными подергиваниями, продолжится еще некоторое время, пока какой-нибудь болгарский или афганский камешек не сдвинет с места нависшую лавину.

Царство Тимура, которое даже при нем не без труда сдерживалось невероятной энергией этого государя, конечно, должно было распасться в момент его смерти; это было неизбежно, разве что он оказался бы почти в небывалом в истории положении – иметь возможность завещать свое царство столь же выдающемуся наследнику, как он сам, ибо ведь его честолюбию чуждо было предпринятие государственных мер, которые дали бы известную внутреннюю опору награбленной им куче земель. Но судьба была теперь настолько справедлива, что между многочисленными сыновьями и внуками, оставшимися после его смерти, тотчас начались всевозможные распри, которые естественно повлекли за собой немедленное распадение плохо или, скорее, совсем несогласованного целого. Тимур, кажется, помышлял о престолонаследии по прямой линии, когда, будучи уже на смертном одре, обошел двух еще живых детей, давно уже, правда, непригодного Мираншаха и Шах-Роха[289], и назначил себе в преемники своего внука (сына своего покойного старшего сына Джехангира), Пир Мухаммеда. Но так как только что названные дяди, Мираншах – в качестве правителя Тебриза, Шах-Рох – в качестве государя Хорасана, получили в управление от самого Тимура большие участки государства, то Пир Мухаммед мало мог надеяться на возможность управлять так же неограниченно, как его дед, даже если бы все эмиры Трансоксании вместе со своими войсками подчинились бы ему; но и тут случилось как раз противоположное. Большая часть войска подняла на щит Халиль-Султана, сына Омар-шейха, также умершего до Тимура[290]; дело дошло до многочисленных схваток между ним, Пир Мухаммедом и другими членами этого рода, и, в то время как в самой Трансоксании в конце 808 (1406) г. Халиль окончательно одержал верх и Пир Мухаммед должен был довольствоваться господством над Афганистаном, в Мидии между находящимися там Тимуридами произошли всевозможные столкновения, которые заставляли опасаться полнейшего распадения этих владений. Но так как уже тотчас после заключения мира между Халилем и Пир Мухаммедом последний был убит в Кандагаре своим визирем, то Шах-Роху было не трудно, из своей резиденции в Герате, завладеть Афганистаном, так что уже в 810 (1407) г. все земли между Оксусом, индийской границей и Западной Персией повиновались ему.

Счастье и впоследствии благоприятствовало сыну Тимура. Как это ни покажется невозможным для внука завоевателя мира, Халиль, вопреки времени и обстоятельствам, среди которых жил, был сентиментальный пастушок, всецело поглощенный своею любовью к Шади-и-мульк[291], красивой, хотя и низкой по рождению женщине, в честь которой он писал стихи. Так как он не мог подарить ей солнце, луну и все звезды, то он, по крайней мере, растратил для ее прихотей все государственные доходы; конечно, это было совсем не по вкусу эмирам, и скоро произошло восстание, в котором Халиль был схвачен одним из мятежников (812 = 1409 г.). Под конец ему удалось спастись у джетов, где он сокращал время сочинением поэтических элегий к своей возлюбленной, которую поневоле должен был покинуть[292]. Шах-Рох между тем благоразумно вмешался в начинавшийся беспорядок: без особого труда – ибо даже недовольные эмиры в большинстве случаев сознавали необходимость быстрого единения – овладел он всей Трансоксанией и уже в конце 811 г. (начале 1409 г.) торжественно въехал в Самарканд. Хотя позднее он снова перенес свою столицу в Герат, который благодаря его заботам снова стал процветать, все же его власть, если не считать немногие эпизоды в течение его долгого царствования (807–850 = 1405–1446), признавалась всеми и по ту сторону Оксуса, так что ужасные бури последних десятилетий сменились благодетельным спокойствием.

Шах-Рох, вероятно, был столь же прекрасный государь, сколь ужасный тиран был его отец. Он всюду старался залечить те раны, которые были следствием войны, и особенно в Хорасане далеко еще не зажили. Сокровища, добытые предыдущим поколением из всех стран света, теперь пошли не только исключительно на пользу Кеша и Самарканда, но и городов Восточной Персии. Среди построек, воздвигнутых по приказанию Шаха, одна в особенности должна была доставить ему расположение его персидских подданных – сооружение великолепной надгробной мечети Имама-Ризы (Али-Риды) в городе Мешхеде – хотя он не представлялся таким шиитом, как его отец, и счел более благоразумным относиться одинаково терпимо к обоим направлениям, как персов Хорасана, так и турок Трансоксании. Хотя его нельзя назвать невоинственным – во время походов Тимура он не раз отличался в серьезных случаях, – но все же основной чертой его характера была рассудительность; он был чужд всякого честолюбия, направленного исключительно на завоевания; его живой интерес был обращен на дела мира и заботы о внутреннем управлении.

При его дворе в первый раз после большого промежутка времени даровитые поэты и выдающиеся ученые находили любезный прием и заслуженное вознаграждение; и когда сын его, Улугбек, бывший долгое время губернатором Трансоксании и прилежащих к ней земель, велел построить в Самарканде большую обсерваторию и предписал лучшим астрономам того времени составить еще доныне знаменитое собрание звездных таблиц, то это было вполне в его духе. Но при этом Шах был человек вовсе не склонный выказывать уступчивость слабого человека в отношении к внешним и внутренним врагам. Сломив в первые годы своего царствования всякое противодействие, на какое отваживались в восточных провинциях, он принялся за водворение порядка в Фарсе, Мидии и Азербайджане. Со смерти Тимура различные мирзы[293], сыновья Омар-шейха, враждовали из-за первых двух названных провинций, между тем как в последней Мираншах, которому еще отец передал управление странами к западу от Каспийского моря, сделался игрушкой в руках двух своих сыновей, и, наконец, и между ними и персидскими владетелями дело дошло до войны. Все это были бы мелочи, если бы подобные распри не надломили сил Тимуридов в этих местностях и этим не облегчили бы неутомимым противникам их в кавказских землях и аравийском Ираке, а именно начальнику племени Черных Ягнят, Кара Юсуфу, и Джелаириду, Ахмед ибн Увейсу, снова появиться в этих округах, из-за которых было столько споров. В то время как первый имел успех в Дияр-Бекре и Армении, Ахмед в конце 808 (1406) г. завладел Багдадом и отсюда в 809 (1406) г. – на короткое время и Тебризом, столицею Азербайджана.

Правда, он уже через несколько месяцев после этого должен был снова отступить к Багдаду ввиду возвращения сына Мираншаха, Абу Бекра Мирзы; но тот, в свою очередь, немедленно испытал нападение Кара Юсуфа, надвигавшегося из Армении. У реки Аракса произошла битва, в которой пал Мираншах, а Абу Бекр потерпел поражение, заставившее его очистить свои владения для племени Черных Ягнят. Эти последние заняли весь Азербайджан и Арран, конечно к немалому неудовольствию Ахмеда, которому еще более неприятно было видеть, что потерянная для него добыча очутилась в руках его старого приятеля. Их взаимные отношения, ставшие во время общего изгнания более близкими, постепенно все ухудшались и, когда в 813 (1410) г. Кара Юсуф должен был бороться с Белыми Ягнятами, предводимыми Кара Иелеком, из-за Эрзингана, Ахмед вторгся в Азербайджан и пошел на Тебриз. Но прежде чем его армия достигла города, быстро подоспевший противник был уже налицо: несмотря на все усилия и проявление редкой личной храбрости, Джелаирид был побит, а когда, пытаясь спастись бегством, он был изменнически пойман, то его казнили вместе с сыновьями. Багдад, хотя и после довольно продолжительной осады, теперь также достался Черным Ягнятам; последние князья из династии Ильханов – два внучатые племянника и один внук Ахмеда – продержались еще некоторое время в Южном Ираке и части Хузистана, пока в 835 (1431) г. и этот остаток династии, которая с самого начала испытала почти беспримерные превратности судьбы, но несмотря на это, просуществовала почти целое столетие, был окончательно устранен одним из сыновей Кара Юсуфа.

Но еще задолго до того, как за падением Ахмеда последовала и погибель его династии, в Армении, Азербайджане и соседних владениях, простиравшихся даже дальше Багдада, всякое другое влияние отступало перед возраставшею силою туркменов племени Черных Ягнят. Уже в 811 (1408/09) г. Кара Юсуф уговорил Ортокида Ахмеда из Маридина уступить ему этот город, которым он желал обладать благодаря его стратегической важности, в обмен за Мосул. Однако вскоре после этого тот умер, а в 814 (1411/12) г. за ним последовали двое его сыновей, которые держались еще в месопотамском городе Синджаре. В лице их прекратилась и эта царствующая династия, одна из самых бессильных династий всего Востока, но именно поэтому и вместе с тем вследствие гибкости спины, наследственной у ее членов, одна из наиболее прочных: она более трехсот лет сидела в Маридине и только она (если не считать нескольких ничтожных Эйюбидов) пережила Крестовые походы и нашествия монголов.

Присоединив к своим владениям и их маленькое государство, Кара Юсуф, как в Месопотамии, так и у армяно-малоазиатской границы, сделался непосредственным соседом своих соплеменников племени Белого Ягненка, поэтому неудивительно, что столкновения между обоими племенами все увеличивались. Несмотря на близкое сродство Ак-Коюнлу и Кара-Коюнлу (Белый и Черный), между ними с самого первого момента их исторической жизни сказывается резкая противоположность, столь же непобедимая, сколько постоянная. С самого появления Тимура Белые Ягнята примкнули к нему и его преемникам, а Черные – к османам и мамелюкам; таким образом, после битвы при Ангоре господствовали первые, пока смерть Тимура и раздоры между его преемниками в Персии не дали повода Кара Юсуфу вновь утвердить свою власть, которой он так хорошо сумел пользоваться. Из других его войн, судя по дошедшим до нас сведениям, непрерывная война с Белыми Ягнятами, состоявшими под начальством Кара Иелека, велась с переменным счастьем; в ней принимали участие и мамелюкские эмиры Сирии, но на первых порах успех оставался на стороне Черных Ягнят. Положение Кара Юсуфа было во всех отношениях вполне обеспечено, пока раздоры Тимуридов прикрывали фланг его на востоке; поэтому Шах-Рох, который едва ли мог не мстить за постыдное изгнание своих ближайших родственников из Азербайджана и за смерть своего брата Мираншаха, имел двойную причину прежде всего подчинить своей непосредственной власти Фарс и Мидию.

Племянники его, боровшиеся там друг с другом, не преминули прекрасно заверить в своей преданности могущественного и признанного главу всего государства, но действия их мало согласовались со словами; а в 816 (1413) г. Искендер-мирза, который наконец победил и устранил своих двух соперников за обладание обеими провинциями, отважился даже объявить себя независимым. Но теперь терпение Шах-Роха истощилось; он сам немедленно двинулся на непокорного, побил его под самым Исфаханом и после осады, продолжавшейся несколько месяцев, завладел городом (817 = 1414 г.). Искендер-мирза был пойман во время бегства и посажен в темницу; а владения, которыми он до тех пор управлял, были без труда отобраны: теперь Кара Юсуф вместо борющегося за свое существование князька имел у своей границы самого великого хана. Шах-Рох на основании прежнего опыта знал, какие затруднения представляет покорение в армянских возвышенностях столь же диких, сколько храбрых туркменов: поэтому он предпринял основательные приготовления, чтобы затеянное нападение на Азербайджан было непобедимо по своей силе. Кара Юсуф воспользовался этим предоставленным ему сроком для нанесения довольно крупного поражения (821 = 1418 г.) Кара Иелеку при Калат-ар-Руме (на среднем Евфрате); он преследовал побитого в области Северной Сирии, куда тот бежал, вплоть до Халеба, но должен был отступить перед эмиром этого города, которому вовсе не нравилось иметь в своих владениях орды, внушавшие страх своею дикостью. Это столкновение испортило отношения с мамелюками, которые пока, согласно прошедшему, были довольно сносны, но оно не имело других серьезных последствий, так что Кара Юсуф мог всецело обратить свое внимание на предстоящее нападение Шах-Роха. Осенью 823 (1420) г. он двинулся навстречу приближавшемуся сыну Тимура; но еще прежде, чем сошлись войска, он неожиданно умер в пути. По смерти своего предводителя туркмены рассыпались в разные стороны; пока сын его Искендер, который тотчас поспешил отправиться из Багдада на север, снова набрал достаточное войско, татарские войска проникли в самую глубь Армении. Дело дошло до битвы только в долине Пакраванта, севернее верхнего Евфрата. Искендер, не уступавший в дикой отваге никому из своих соплеменников, пробился далеко в лагерь врагов, но наконец должен был уступить превосходившим его силам.

Однако и Шах-Роху этот поход стоил больших потерь; по крайней мере, он не завладел снова Азербайджаном, чего, в сущности, можно было ожидать, как результата победы. Напротив того, войска завоевателя позднее снова покидают эту провинцию, и она опять переходит во власть Черных Ягнят, которых могущество, правда, на некоторое время было ограничено междоусобною войною между братьями Искендером и Исфаханом, другим сыном Кара Юсуфа. В конце концов Исфахан оказывается оттесненным на юг, Армения и Азербайджан остаются во власти Искендера, и уже в 828 (1425) г. последний чувствует себя достаточно сильным, чтобы напасть врасплох на Султанию. Правда, это был вызов, немедленно повлекший за собой (829 = 1426 г.) чувствительное наказание: Шах-Рох снова поторопился явиться сам, побил туркменов при первом столкновении и в следующую весну (830 = 1427 г.) послал из Карабага, где он стоял на зимних квартирах, сильный отряд войска в армянскую горную страну, которая между тем подвергалась опустошению Белых Ягнят со стороны Амида. Искендер еще раз потерпел поражение у северного берега озера Ван.

Но и на этот раз его противник ограничился этой острасткою, и только позднее, когда через несколько лет после этого этот вечно неукротимый предводитель вторгся в земли ширванские, владетель которых находился в зависимости от сына Тимура, терпеливый Шах-Рох решился покончить с ним. Между тем и среди самых близких к храброму, но грубому и своевольному Искендеру людей не было недостатка во всевозможном неудовольствии; так, собственная жена его и один из его сыновей согласились заключить за его спиной союз с татарами, а самого его устранить при первой возможности. Благодаря своей недоверчивости он на минуту избег погибели; но ему пришлось бежать с небольшим отрядом на запад, и только в Эрзеруме ему удалось найти новые толпы, с которыми он мог что-нибудь предпринять. С быстротой молнии накинулся он на Кара Иелека и его Белых Ягнят, которые, согласно условию, должны были со стороны Эрзингана напасть на его фланг вместе с преследовавшими его татарами: с 3000 человек он уничтожил 20 тысяч своего ненавистного противника, который сам с одним из своих сыновей погиб на поле битвы (839 = 1435 г.). Когда через день после этого отряды Шах-Роха достигли места сражения, они к стыду своему не нашли ничего, кроме трупов своих союзников. Тем не менее они продолжали еще некоторое время гонять Искендера между Евфратом и Халисом; когда же им не удалось поймать его, они пустились в обратный путь, очистили опять Азербайджан, но благоразумно лишь после того, как господство над провинцией утвердилось за одним из братьев Искендера, Джехан-шахом, и таким образом первый был сделан безвредным. Правда, вечно беспокойный воин попробовал еще раз похитить власть у своего соперника, но большинство его войск покинуло его, а в конце концов, он был убит своим собственным сыном (841 = 1437/1438 г.).

Таким образом, если Шах-Роху и не удалось соединить опять под своим скипетром все царство своего отца, то он достиг по крайней мере того, что с некоторым правом можно было утверждать, что кавказские земли, Армения и Месопотамия, снова присоединены к его царству, между тем как Западная Персия и Мидия в действительности были ему подвластны. Когда же этот мужественный государь умер в 850 (1446) г., то прекратились и лучшие времена. Улугбек, наследовавший ему (850–853 = 1446–1449), унаследовал от отца только его миролюбивые наклонности, но ни его энергии, ни умения в деле управления, ни его счастливой звезды, что было бы необходимо для того, чтобы держать в повиновении мирз, которые в третьем и четвертом поколении становились теперь все более многочисленны и продолжали быть одинаково беспокойны. Не только в каждой провинции – даже в каждом округе сидело по Тимуриду, из которых каждый, стоя во главе подчиненных ему войск, считал себя ничуть не хуже остальных внуков и правнуков завоевателя мира и мнил, что имеет не менее основательные притязания на верховную власть. Все это сложное государство сейчас же после смерти Шах-Роха распалось на части, и даже те из наследников Тимура, которые на короткое время повелевали значительными его частями, все же никогда в действительности не имели в своей власти всего целого. Сам Улугбек был признан государем в Трансоксании, которой он управлял при Шах-Рохе в качестве наместника; но в Хорасане появились два брата, Ала ад-Даула и Бабур[294], племянники Улугбека, и так поделили между собой земли, что первый получил собственно Хорасан со столицей Гератом, а второй Джурджан со столицей Астерабадом.

Когда Улугбек отправился через Оксус, чтобы усмирить обоих мятежников, ему удалось, правда, в данный момент снова утвердить свою власть над этими провинциями (852 = 1448 г.); но едва успел он вернуться в Самарканд, как Бабур I в сопровождении Ала ад-Даулы снова появился в Герате, где его приняли с распростертыми объятиями. В то же время и Абд аль-Латиф, собственный сын Улугбека, отказался повиноваться и завладел Балхом, а в то время как Улугбек находился на пути к Хорасану, второй сын его, Абд аль-Азиз, оставленный в Самарканде, был изгнан Абу Саидом, одним из потомков сына Тимура, Мираншаха, который при Шах-Рохе был наместником Фарса, позднее же был свергнут Мухаммедом-мирзой, одним из братьев Бабура I, и бежал в Трансоксанию. Улугбек принял его любезно, даже выдал за него одну из своих дочерей; теперь против теснимого князя поднялись как племянник и сын, так и зять, так что он затруднялся, против которого из этих почтительных родственников ему направиться. Главное дело, в конце концов, заключалось в том, чтобы снова завоевать Самарканд, это старое гнездо могущества Тимура и самого Улугбека; поэтому он повернул назад, как вдруг Абд аль-Латиф (853 = 1449 г.), который, быстро решившись, перешел через Оксус, заградил ему путь. В противоестественной борьбе отца с сыном последний одержал верх и не погнушался запятнать свои руки кровью своего родителя – должно быть, для того, чтобы туркмены ни в чем не стояли выше татарской династии.

Правда, преступнику недолго пришлось ждать возмездия за свое преступление; он мог еще изгнать из Самарканда Абу Саида, но уже через шесть месяцев после этого он был убит своими собственными войсками, и государем провозгласили другого внука Шах-Роха, Абдуллу. Абу Саид, утвердившийся в Бухаре после потери Самарканда, направился теперь против Абдуллы, но потерпел поражение и должен был бежать через Яксарт к Абуль Хейру, начальнику узбеков, стоявшему лагерем около нынешнего города Туркестана.

Узбеки представляют из себя союз восточнотурецких племен, которые при Чингисхане и его кипчакских преемниках, потомках сына его Джучи, принадлежали к числу народностей, входивших в состав Золотой Орды. После того как Тимур погубил Тохтамыша, сила всего Кипчака была надломлена. Он постепенно распадается на ряд отдельных ханств – Казанское, Астраханское, Крымское и т. д., борьба которых с Россией и, в конце концов, поглощение их ею представляют различные ступени развития, лишь в наши дни закончившиеся подчинением Бухары[295]. Эти ступени могут интересовать нас здесь лишь постольку, поскольку они соприкасаются с историей Тимуридов.

Около середины IX (XV) в., который мы теперь изучаем, узбеки[296], одна из орд, которые составлялись из часто сменяющихся отдельных турецко-татарских племен прежних владений Джучи, владели степью к северу от нижнего Яксарта, из которой они уже в последние годы Шах-Роха предпринимали хищнические набеги на владения Самарканда и Хорезма – походы, вначале не имевшие большого значения, но которые могли представить серьезную опасность могуществу Тимуридов, как только внутренние раздоры последних уменьшили их способность противодействовать внешним нападениям. Но такие соображения никогда не приходили в голову восточному государю, когда дело касалось удовлетворения собственного честолюбия. Подобно тому как сделал это хорезмшах Атсиз относительно Гур-хана и халиф Насер относительно Чингисхана, Абу Саид указал Абуль Хейру дорогу в страну, которая даже слишком скоро должна была пасть от сильного натиска узбеков, этого эпилога великого переселения народов. Вся серьезность такого образа действия могла, правда, выясниться Тимуриду уже тогда, когда Абуль Хейр, следуя приглашению беглеца, вторгся в 855 (1450) г. в Трансоксанию, побил и убил Абдуллу и подчинил себе самый Самарканд. Правда, он назначил здесь правителем Абу Саида; но последнему только с трудом, путем вручения больших подарков, удалось побудить неудобных союзников к отступлению на родину. Позднее[297] узбеки воспользовались восстанием другого мирзы против Абу Саида для новой попытки к вмешательству; но они стали действовать более серьезно только через сорок лет после этого, так как после смерти Абуль Хейра (874 = 1469 г.)[298] основанное им могущество узбеков снова распалось на некоторое время при его незначительных сыновьях.

Зато у Тимуридов явилось достаточно других забот. Пока был жив Шах-Рох, Джехан-шах, посаженный им в Азербайджане, вел себя как следует, то есть он позволял своим Черным Ягнятам грабить и убивать в Армении и Грузии, но ничего не предпринимал против своего сюзерена. Но с тех пор, как тот сомкнул свои вежды, начальник туркменов только поджидал удобного случая, чтобы распространить свою власть на восток. Мидия, всего ближе граничащая с Азербайджаном, досталась вместе с Фарсом в руки Мухаммед-мирзы. К этому брату и бежал Ала ад-Даула, когда Бабур I сильно заподозрил его после вторичного взятия Герата: между тремя братьями теперь установились приблизительно такие же приятные отношения, какими наслаждалась династия Улугбека. Мухаммед-мирза и Ала ад-Даула оба двинулись против Бабура I, которому многие внутренние затруднения отравляли обладание Хорасаном и Джурджаном и который охотно мирно разошелся бы с ними на сколько-нибудь выгодных условиях. Но так как они выказали себя слишком нескромными, то дело дошло до битвы; Бабур I победил и даже захватил в плен обоих братьев, после чего он велел убить Мухаммеда и ослепить Ала ад-Даулу (855 = 1451 г.). Но в то время как он после этого направился на Шираз, туркмены вторглись в Мидию под предводительством Джехан-шаха, а так как новые волнения снова отозвали его в Хорасан, то Черные Ягнята в 856 (1452) г. завладели даже землею Фарса. Бабур I не мог пока помышлять о том, чтобы снова отнять его, тем более что с другой стороны теперь его теснил Абу Саид, который, после предварительного утверждения своего господства над Трансоксанией, начал нападать и на Хорасан. В конце концов, все-таки успокоились на признании пределов владений тех и других; несмотря на это, Бабур I и впоследствии не предпринял ничего против Черных Ягнят. Он всегда был развратник, а в последние годы он столько пьянствовал, что, наконец, стал самому себе противен: хотя несчастный и пытался избавиться от своего порока путем клятвы у гроба имама Ризы, это удавалось ему так же мало, как большинству других людей, находящихся в таком же положении, и уже в 861 (1457) г. он, подобно многим другим монгольско-татарским князьям, пал жертвой алкоголя. Наряду с своеобразным пониманием братских обязанностей он, говорят, имел и хорошие качества: во всяком случае, его двор много выигрывал от присутствия прекрасного визиря, Мир[299] Али Шира, знаменитого покровителя литературы, с которым впоследствии мы еще встретимся. Смерть Бабура I решила судьбу Хорасана: Абу Саид немедленно вторгся сюда, завладел Гератом и изгнал сына своего предшественника.

Черные Ягнята приготовились оспаривать у него добычу. Джехан-шах двинулся на Герат; но он потерпел чувствительный урон, а так как, кроме того, другие заботы призывали его обратно в Азербайджан, то он согласился на мир, по которому Тимуриду предоставлялась по крайней мере страна к востоку от Семнана (863 = 1459 г.). Тем не менее Абу Саид до конца своей жизни не мог успокоиться. То на крайнем востоке Трансоксании, то в Джурджане или Седжестане поднимались родственники слишком уж плодовитой династии, и когда ему удавалось покончить с одним, то, наверное, уже другой являлся узурпатором в противоположном конце его царства. Один из самых упорных из этих мирз был Султан Хусейн, сын Бейкары[300], правнук Тимура по сыну его Омар-шейху; этот сумел найти в болотах и горах Мазандерана всевозможные лазейки, из которых он постоянно выползал после того, как его изгоняли из Хорасана. Между тем Абу Саид храбро держался против него, равно как против других, и в конце концов ему, быть может, все-таки удалось бы добиться признания себя государем всей местности между персидскою пустыней и Яксартом, если бы ему не вовремя не пришла в голову мысль разыграть Шах-Роха и пожелать сделать туркменов снова вассалами своего царства. Он счел обстоятельства для этого тем более благоприятными, что как раз пришло известие о неожиданной смерти Джехан-шаха, этого до сего времени столь могущественного государя Черных Ягнят, владения которого простирались от Кирмана вплоть до Грузии.

После поражения и смерти Кара Иелека (839 = 1435 г.) сыновья его поделили между собой земли, заселенные Белыми Ягнятами на обоих берегах Евфрата, лежащие, с одной стороны, между Амидом, Эрзинганом и Эдессой, а с другой – между Сивасом и Абулустейном. Владения эти были непрочны, в особенности на западе, где им отравляли существование сирийские мамелюки и полузависящие от них эмиры из рода Зуль-Гадира, турецкого племени, засевшего еще до Тимура в горах между Северной Сирией и владением Сивас. Собственно говоря, там дрались из года в год, но без существенной выгоды для Ак-Коюнлу: ведь, несмотря на всю свою храбрость, туркмены, как Черные, так и Белые, никогда не были в состоянии создать порядочного государственного строя, без которого последовательная военная политика против мамелюков была невозможна; но уже и то, что такие организованные разбойничьи шайки, беспутному поведению которых нужно приписать окончательную гибель Ирака, Месопотамии, а также западной части Малой Азии, опустошение которых начали татары, могли вообще играть серьезную роль в истории Востока, ясно свидетельствует о полном истощении как персидских, так и египетско-сирийских земель, которые должны были терпеть эти дни орды Ягнят между своими владениями. Мы до сих пор в точности ничего не знаем о взаимных отношениях их в течение последних лет; по-видимому, Джехан-шах, поглощенный своими завоеваниями в Персии, предоставил Ак-Коюнлу между Тигром и Евфратом большую свободу, чем какая была в интересах его западной границы, хотя при случае и давал им маленького щелчка[301].

Во всяком случае, размер занятых ими земель далеко уступал владениям Кара-Коюнлу; но если бы между обоими дело дошло до столкновения, то оно зависело бы не от этого, а от случайного исхода сражения между наездниками, и таким образом все большое царство Джехан-шаха на самом деле походило на известный колосс с глиняными ногами. Теперь, после различного рода войн, между потомками Кара Иелека, приблизительно с 853 (1449) г., возвысился внук последнего, известный под именем Узун-Хасан («длинный X.»), который постепенно вытеснил своих родственников из их владений и соединил под своим начальством разрозненные толпы Ак-Коюнлу. Уже в 855, 861 (1451, 1457) гг. он мог отважиться напасть между прочим на владения Черных Ягнят, и именно новое нападение его заставило Джехан-шаха в 863 (1459) г. прекратить свой поход на Хорасан. Хотя Черные направили теперь все свои силы против Узун-Хасана, этот уже в 867 (1462/63) г. взял Хисн-Кефу, а так как, в довершение несчастья, вскоре после этого один из сыновей Джехан-шаха возмутился в Багдаде, то грозившая катастрофа могла бы наступить тотчас же, если бы Длинный не был между тем отвлечен мамелюками Северной Сирии.

Развязка и без того наступила достаточно быстро. Помирившись с своим непокорным сыном, Джехан-шах хотел предупредить все возраставшую опасность и направился в 872 (1467) г. через Армению в Дияр-Бекр, главный город которого, Амид, был собственно местопребыванием Ак-Коюнлу; но в дороге он заболел, и, когда он поэтому решился на этот год отступить, на него неожиданно напал Узун-Хасан, рассеял его войско и убил его вместе с одним из его сыновей; другого, также попавшегося ему в руки, он велел ослепить, а когда на следующий год третий, Хасан Али, поставил против него на ноги целое войско, Белые Ягнята разбили и его. Как кажется[302], Тимурид Абу Саид еще до этой второй победы Узун-Хасана решился воспользоваться падением Кара-Коюнлу для восстановления татарского влияния в Азербайджане, если бы это предприятие удалось, оно неизбежно повлекло бы за собой обратное присоединение остальных персидских западных провинций. В 873 (1468) г. он во главе своих войск перешел границу Азербайджана, предварительно отпустив часть их для занятия Фарса и Мидии. Длинный Хасан, которому, должно быть, было всего важнее утвердить за собой только что добытые владения, прежде чем им будет угрожать опасность со стороны новых войн, был согласен на мирные переговоры; но Абу Саид, который, как кажется, отличался манией величия, свойственной стольким восточным (и нескольким западным) государям, мало заботился о переговорах, а напротив того, продолжал свой поход вовнутрь страны.

Согласно дошедшим до нас сведениям, предводительские способности Хасана состояли в умении отступать при численном превосходстве или превосходстве вооружения, но зато неотступно утомлять врагов отрядами своих наездников, отрезывать им подвоз, словом, вести настоящую войну кочевников, как то делали парфяне и бедуины. В этом случае ему это удалось вполне: усталые и голодные солдаты Абу Саида падали, как мухи, войско его, благодаря дезертирству, таяло со страшной быстротой, и когда, наконец, он решился отступить, Белые Ягнята напали на павшие духом остатки его боевых сил и вблизи Ардебиля окончательно истребили их. Сам Абу Саид был взят в плен; как говорят, Узун-Хасан хотел сначала пощадить его, но потом, уступая требованиям своей свиты, велел казнить его. В лице его умер последний Тимурид, который еще мог помышлять о восстановлении царства Тимура в его целом. Понятно, что после решительного поражения Абу Саида при Ардебиле Ак-Коюнлу не только окончательно завладели провинциями Мидией и Фарсом, завоеванными их черными соотечественниками, но старались распространить сделанные завоевания еще далее на восток. Тимуриды могли бы еще продержаться между ними и узбеками, пока действительно ослабленными своими внутренними раздорами, по ту сторону Яксарта; но это удалось бы Тимуридам, только если бы они достигли общего единения все еще значительных сил, находившихся в их распоряжении в округах Трансоксании и Хорасана вместе с Джурджаном, Балхом и Афганистаном. Но ничто не было им так несвойственно, как единство, а еще более дело усложнялось тем, что Абу Саид оставил одиннадцать сыновей; кроме того, смерть его снова развязала руки султану Хусейну Бейкару для возобновления своих прежних походов против Хорасана.

После различного рода столкновений между ним – а это был один из наиболее выдающихся потомков Тимура в Персии – и сыновьями Абу Саида дело кончилось тем, что четверо из них сохранили за собой собственные княжества. Старший, султан Ахмед-мирза, властвовал над Самаркандом и Бухарой; третий, султан Махмуд-мирза, должен был удовлетвориться Бадахшаном[303] и прилежащими к нему мелкими округами; четвертый, султан Омар-шейх-мирза, владел Ферганой, то есть позднейшим Конаном (Хоканд) с окрестностями; наконец, один из младших братьев, Улугбек-мирза, получил область Кабула и Газны. Все остальное из западной части царства Тимура, что еще не досталось в руки туркменов, то есть Хорасан с Седжестаном, Балхом и главным городом Гератом, Мазандеран и Джурджан, Хорезм (но не Кирман, который Длинный Хасан занял, велев напасть на него из Фарса), составили царство султана Хусейна Бейкары, умного и способного правителя, который опять вызвал к деятельности, в качестве визиря, Мир Али Шира и еще раз сделал свой двор средоточием научных изысканий и стремлений в области искусства, плоды которых были последними светлыми точками в истории персидской литературы. Во время его долгого правления (873–911 = 1469–1506) ему удалось возвысить свой авторитет как внутри государства, так и извне, тогда как остальные Тимуриды частыми войнами все более ослабляли друг друга. Правда, Хусейн с самого начала должен был еще раз на короткое время отступить перед соперником, Ядгар-мирзой, правнуком Шах-Роха, который с помощью Длинного Хасана завладел в 874 (1469/70) г. Хорасаном. Туркмен, однако, мог лишь короткое время носиться с мыслью, что в лице этого ленника он косвенно будет господствовать почти что до Оксуса[304]. Ядгар был совсем непригодный человек, на которого Хусейн мог напасть, а потом убить его, уже в следующем году (875 = 1470/71), а Узун-Хасан благоразумно воздержался лично слишком выдвигаться на восток, так как у него были кое-какие дела с мамелюками и малоазиатскими турками, которые в достаточной мере поглощали его на западе. С этой стороны Хусейн на будущее время не имел нападений, но и отношения его к остальным государствам Тимуридов до 901 (1496) г. были крайне миролюбивы. Однако предпринятая попытка вмешаться в распри родственников и в этом году не имела дальнейших последствий. Только в последние годы его жизни его постигли несчастья. Спокойная и удобная жизнь при довольно роскошном дворе и общение с поэтами и литераторами постепенно ослабили энергию, столь значительно проявленную вначале. Двое из его сыновей восстали против него, и стареющий властитель сумел смирить только одного из них; другой, Веди аз-Земан[305], с помощью наместника Гура, которому он кинулся в объятия, противостоял войскам отца (902 = 1497 г.), который должен был предоставить ему и его помощнику округа Балха, Кандагара и Седжестана и почти всецело подчиниться их руководству. Между тем по ту сторону Оксуса все давно перевернулось вверх дном.

С самого начала отношения между султанами Ахмедом Самаркандским и Омар-шейхом Ферганским были нехороши. В распри их – узбеки все еще были разрознены – вмешались монгольские ханы из дома Чингисхана, которые со времени заключения мира с Тимуром продолжали царствовать к востоку от вернего Яксарта, – хотя и нельзя сказать, чтобы они вполне обладали достойной внимания властью, так как Кашгар достиг при одном мирзе самостоятельности, а остальные племена также разбились на две группы. Таким образом, здесь находились одни около другого семь мелких или средней величины государств, между которыми распри едва ли прекращались; беспорядок сделался полным, когда в 899 (1494) г. умерли султаны Ахмед и Омар-шейх, а в 900 (1495) г. и Махмуд. Четвертый из братьев, Улугбек, жил до 907 (1502) г., но держал себя в стороне от бесконечных войн, которые вели между собой потомки его братьев, пользуясь при случае и помощью монгольских ханов. Мы не можем здесь следить за ходом этих войн; я ограничусь лишь указанием, что в это время, благодаря испытаниям и похождениям, ими обусловленным, подрастал юный воин, которому суждено было переселить свое племя, все быстрее погибавшее в старой отчизне, на новую землю для новых успехов: Бабур II, один из сыновей Омар-шейха Ферганского.

Так обстояли дела, когда в 905 (1500) г. стал поспевать тот плод, который за пятьдесят лет до этого был посеян Абу Саидом.

Среди узбеков выступил внук Абуль Хейра, которого дурные и хорошие качества, храбрость, равно как вероломство и коварство, в равной степени делали его способным к воссоединению разрозненных частей своего народа и к основанию нового царства на развалинах наследия Тимура. Этот честный турок принадлежал к разряду таких людей, которые достигают многого, если их по ошибке не вешают слишком рано; его звали Мухаммед Шейбани[306] (Шейбанид), то есть потомок сына Джучи, Шейбана, от которого Абуль Хейр и его род вели свою родословную; соответственно этому начинающуюся с него новую династию обозначают Шейбанидами, хотя его власть перешла по наследству не к его огромному потомству, а к другой ветви потомков Абуль Хейра, и, следовательно, вернее было бы называть ее Абуль-Хейридами. Когда Шейбани вырос, то, вследствие новых несчастий, постигших его семью, он очутился во главе всего не более трехсот всадников, с которыми не мог предпринять ничего серьезного. Таким образом, он бежал с этой маленькою толпою в Бухару к наместнику султана Ахмеда Самаркандского; здесь он встретил ласковый прием, дарованная ему поддержка дала ему не только возможность поселиться между владениями Тимуридов, монгольских ханов и узбеков, прежде при Абуль Хейре единых, а теперь распавшихся на отдельные племена, но на собственный риск объявить войну враждующим с ним членам его рода. Ему удалось напасть ночью на одного из двоюродных братьев, стоявшего во главе одного многочисленного племени, и убить его; эта удача, как эго бывает обыкновенно среди этих кочевников (да и у других), увеличила число его приверженцев, и скоро он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы держаться самостоятельной политики. До этого времени он, наряду с собственной смелостью, был обязан своим успехам главным образом Тимуридам, которых границы он помогал защищать в качестве их ленника; но вследствие поражения, которое войско султана Ахмеда потерпело в борьбе против отрядов обоих ханов, Шейбани, недолго задумываясь, перешел на сторону последних. Они имели неосторожность предоставлять смелому предводителю войск, военные способности которого сказывались при каждом случае, все большую и большую власть в деле ведения войны против Трансоксании; к тому же с возрастающей славой о подвигах Шейбани к нему постепенно примкнули не только все те, которые прежде шли за знаменами его деда, Абуль Хейра, но и множество других странствующих больших и малых племен, которые, вследствие все продолжающегося распадения бывшего Кипчакского царства, слонялись то здесь, то там. Таким образом, в течение немногих лет он очутился во главе тридцатитысячного войска. Когда же наконец около 907 (1502) г. ханы поняли, что они позволили водить себя за нос, было уже слишком поздно: Шейбани в 908 (1503) г. напал также и на них и, после нанесения им основательного поражения, взял их в плен. Но уже до этого он овладел большей частью Трансоксании.

В 905 (1500) г., ровно через 50 лет после первого хищнического похода Абуль Хейра, он занял Бухару и Самарканд, и хотя некоторые Тимуриды, прежде всего Бабур II, с большим упорством отстаивали каждую пядь земли, он все-таки к 910 (1505) г., после нескольких нерешительных битв, окончательно изгнал их из Трансоксании, Ферганы и Бадахшана. Бабур II укрепился между тем (910 = 1504 г.) в Кабуле, где после смерти Улугбека возникли различного рода беспорядки; мужественный молодой князь был принят с готовностью и высматривал, где бы он мог набрать новых союзников для продолжения борьбы против узбеков. Следующий из тех властителей, государству которых грозила опасность, был султан Хусейн-и-Бейкара, старый властитель Герата.

И действительно, уже в 911 (1505) г. Шейбани, несмотря на храбрую защиту гарнизона, завоевал город и округ Хорезм и непосредственно после этого принялся за осаду Балха. Несмотря на свою старческую слабость и на уменьшение власти, обусловленное событиями последних лет, Хусейн имел еще возможность противостоять и сильному врагу; он собрал свои войска и в то же время вступил в переговоры с Бабуром насчет взаимного действия против общего врага. Государь Кабула не заставил повторять себе это дважды, но на пути к Хорасану он получил известие, что будущий его союзник только что умер (в конце 911 = весной 1506 г.). Желая узнать, как обстоят дела, он тем не менее пошел дальше, пока не достиг военного лагеря союзных войск. Если султан Хусейн в последние годы своей жизни не был таким энергичным государем, как прежде, то от его двух сыновей, наследовавших ему, и подавно ничего нельзя было ожидать. Конечно, ни Веди аз-Земан, ни брат его Музаффар Хусейн не хотели уступить друг другу престол; но даже эти двое мирз понимали, что начинать междоусобную войну, имея пред собой узбеков в самой стране, было бы вопиющею глупостью. Средство, к которому они прибегли для предотвращения опасности, было почти столь же опасно, как и сама опасность; так как никто не хотел допустить, чтобы другой за него властвовал, то было условлено, что оба будут управлять вместе. Конечно, дело пошло так, как обыкновенно бывает, когда запрягут одну лошадь впереди, а другую позади кареты: в то время как Шейбани в течение всего лета 912 (1506) г. осаждал Балх, оба государя даже не придумали плана похода, и, когда наконец все так же мужественно защищаемая крепость должна была сдаться и Бабур, покачивая головой, отправился обратно в Кабул, они распустили войско до следующей весны, должно быть в надежде, что тем временем им придет в голову что-нибудь разумное. Это и случилось в том смысле, что в следующем году, когда войска опять благополучно сошлись между Гератом и Балхом, каждый мирза имел свой собственный план. В то время как спорили, который из двух может оказаться лучшим, неожиданно узнали, что Шейбани выступил с 50 тысячами человек из Балха, обошел с севера хорасанские войска и направился на Серахс.

В настоящее время всякий читающий газеты знает, что оттуда, вверх по долине, идет прекрасная дорога в Герат; тогда, конечно, она лежала далеко в тылу умных султанов и оставалась незанятой. Теперь всё стремительно и без всякого порядка бросилось в столицу; правда, ее достигли еще до прихода неприятеля, но каждое мгновение можно было опасаться его неожиданного появления. Всюду господствовали страх и смятение, нигде – твердая воля; старый Тимур перевернулся бы в своем гробу, если бы там, внизу, узнал что-нибудь о том, насколько жалки стали эти люди, единые с ним по плоти и крови. Каждый мирза или другой какой-нибудь начальник устраивал так, чтобы уйти оттуда вместе со своими войсками и вернуться на родину – как будто можно было надеяться на безопасность каждого из них в отдельности в Мерве или Астерабаде, когда все они вместе не могли защититься около столицы. Шейбани обманул такие ожидания: после того как его узбеки без труда взяли Герат и разграбили эту богатую резиденцию, как после монголов умеют делать это только турки (913 = 1507 г.), они прошли по всей стране, уничтожили рассеявшиеся остатки хорасанского войска и схватили различных мирз, которых находили то тут, то там. Все они, за исключением тех, которые предпочли умереть защищаясь, были впоследствии убиты, так что вся династия Хусейна погибла. Только тот, подстрекательства которого впервые произвели беспорядок и разорение в цветущем государстве его отца, а именно мирза Веди аз-Земан, бежал на запад и через десять лет умер бездомным беглецом в Константинополе.

Из всего царства Тимура в руках его потомков не осталось ничего, кроме горных крепостей Кабула и Газны, где стоял начеку Бабур II, которому было едва двадцать пять лет, но который уже теперь вполне созрел и как полководец, и как государственный человек, и, смотря по обстоятельствам, думал или двинуться на Шейбани, или, в случае если бы превосходящие силы узбеков стали слишком теснить и его маленькое царство, наброситься на Индию, где уже не один мусульманский удалец находил свое счастье. Подобно тому как Тимур некогда вместе со своими турками и татарами сделал набег на Персию, так, казалось, новое царство его внуков делалось добычей новых орд той же расы.

Со времени упрочения власти Хусейна Длинный Хасан обратил свое внимание исключительно на запад. Теперь и мы с своей стороны должны посмотреть, какова там была между тем судьба наследников Тимура. Всех малоазиатских эмиров, которые после битвы при Ангоре были снова водворены в своих владениях, было восемь. Здесь, однако, все пошло как везде: как только Тимур повернулся спиной к тому миру, который он составил из отдельных частей, все опять расшаталось, так как он забыл спаять эти отдельные части. Известно[307], как быстро османы, особенно благодаря энергии сильного султана Мухаммеда I, отдохнули после поражения Баязида. Таким образом, их соперникам в Малой Азии предстояло лишь кратковременное существование. Уже преемник Мухаммеда, Мурад I, мог в 829–832 (1426–1429) гг. окончательно снова присоединить к своему царству все эмираты западной половины этого полуострова[308], а те два, которые одни уцелели, а именно эмират Карамании и лежащее в Пафлагонии государство Кастамуния, обязаны были продлением своего существования на несколько десятков лет тому обстоятельству, что европейские завоевания пока отнимали у османских султанов слишком много времени, для того чтобы они могли иначе, как случайно, вмешиваться в дела Малой Азии. Положение этих стран, в особенности Карамании, между владениями османов, мамелюков и туркменов Ак-Коюнлу – причем каждому из этих государств было выгодно ослабить другое – побуждало к постоянным нападениям на эмират и сделало его наконец яблоком раздора между ними. Но центральное положение этой страны, все еще располагавшей серьезными силами, могло бы доставить значительные выгоды, если бы только она вела искусную политику. Но случилось как раз обратное. Государи ее, Насер ад-дин Мухаммед (805–829[309] = 1403–1426) и Ибрахим (829–868 = 1426–1464), не сумели ни сделать себя необходимыми тому или другому из своих крупных соседей, ни натравить одного на другого для собственной выгоды. Нападение, предпринятое Мухаммедом на Бруссу (он слишком понадеялся на свои силы), стоило ему большей части его владений. Союз с египтянами, который он заключил после этого несчастья, помог не надолго, так как сын его, Ибрахим, был настолько глуп, что испортил отношения и с ними. Таким образом, это маленькое государство должно было неизбежно погибнуть; но в тот момент, как один из пограничных соседей собирался завладеть им, дело дошло до столкновения между ними самими. С самого начала установились натянутые отношения между османами, с одной стороны, и мамелюками и Белыми Ягнятами – с другой; и если в то время, как государь Карамании одинаково враждовал со всеми своими противниками, эти последние на время были дружны друг с другом, то это никогда не могло быть на сколько-нибудь продолжительное время. В течение всего IX (XV) в. вся история Передней Азии зависит главным образом от этих обстоятельств; окончательная развязка произошла не ранее начала X (XVI) в. – европейские войны до и после завоевания Константинополя приковывали к себе османскую военную политику, но помимо того тут играло роль и почти полное истощение государства мамелюков, которое началось со времени отступления Тимура из Сирии.

С тех пор как существует мир, Египет не очень-то был избалован хорошим управлением. Но, без сомнения, самой гадкой из всех династий была вторая мамелюкская династия, так называемая черкесская или бурджитская. Первая, бахритская, имела свои слабые стороны, но почти до самого ее падения все еще чувствовались благодетельные влияния энергии Вейбарса и дипломатической и торгово-политической мудрости Килавуна и Насера: страна достигла благосостояния, даже богатства, народ если не был счастлив, то, по крайней мере, был менее несчастен, чем подданные большинства исламских государств. Слабость последних бахритских султанов и возрастающая непокорность мамелюков, правда, принесли здесь много несчастья еще до прибытия Тимура, и если Баркук и ввел некоторый порядок, а уступчивости его сына Фараджа Египет был обязан той завидной выгодой, что снова избег татарского разорения, то все-таки бедствия, которые причинили ему мамелюки со времени смерти первого черкесского султана, почти превышали всякие вероятия. Разницу между обеими династиями можно кратко обозначить так: во времена бахритов эмиры и войска выказывали свою необузданность и дикость по отношению друг к другу, при черкесской же династии – преимущественно по отношению к мирным жителям. Кроме того, хорошие учреждения и верные политические принципы первых попирались их преемниками столь же неразумно, сколько умышленно. Непрочность положения султана среди своих непокорных военных слуг в оба периода действительно почти одинаково неизменна. Число бурджитов, которые существовали одно столетие с четвертью, также равнялось двадцати четырем. Обыкновенно поступали здесь так: царствующий султан, чувствуя приближение смерти, назначал себе в преемники своего сына. Но тот неизменно свергался: если он был несовершеннолетним, то своим опекуном, а если он был уже взрослым, то каким-нибудь эмиром, который после этого с своей стороны напрасно снова пытался утвердить наследственное престолонаследие за своим родом.

В сущности, только пятеро из этих государей могли изъявлять претензии хоть на такую относительную власть. О Баркуке мы знаем уже достаточно; как ни были недостаточны результаты его усилий, его правление все-таки было благодетельным противодействием полному беспорядку при последних Бахритах. После его смерти все пошло вверх дном, и не только во время Тимура; сын Баркука, Фарадж, два раза свергался с престола и, в конце концов, был убит; шейх Махмудий (815–824 = 1412–1421) был человек храбрый, который во внешних дедах выступил несколько более энергично и восстановил сильно павший авторитет мамелюков в Северной Сирии, но, как и другие, не умел излечить внутренних недугов страны. Наследовавший ему после нескольких дворцовых революций Бурс-бей[310] (825–841 = 1422–1438) был самый могущественный, но и самый отвратительный из этих султанов, правление его, отличавшееся блеском внешних успехов, в то же время, благодаря хищническому управлению, привело страну к обеднению. Государем, достойным похвалы, был Джакмак (842–857 = 1438–1453), которому удалось, не роняя своего достоинства, водворить порядок у себя дома и установить мир с соседями, однако он все же не смог сдвинуть мамелюкское государство с тех ложных путей, по которым оно шло. Позднее дикость солдат свирепствовала еще с большей силой, пока Каит-бей (872–901 = 1468–1496) временно не поднял свою страну. Правда, и он не был хорошим братом. Но действительно честный и добрый человек вообще не мог удержаться на такого рода троне: если же он и был достаточно жесток, то, по крайней мере, умел при этом хоть до некоторой степени держать войска в своих руках и несколько более, чем его предшественники, позаботиться о спокойствии внутри и энергичной политике извне. Вместе с ним однако действительно рушилось все; после его смерти одна дворцовая революция сменялась другою, и государство почти всецело распалось на множество эмиратств, государи которых непрестанно дрались и которых даже приближение османов могло побудить только к мгновенному и то неполному единению.

Основная ошибка этой военной аристократии – отсутствие всякого закона о престолонаследии при полном общем беззаконии – до окончательной погибели усугублялась злом, тесно связанным с этим и имевшим еще худшее действие: неправильным управлением финансами. Те, кто в настоящее время любуется одной из величайших достопримечательностей Каира, так называемыми гробницами халифов, расположенными к востоку от города, у подошвы горы Мукаттам и представляющими из себя целый город великолепных зданий, увенчанных куполами, и изящных минаретов, вероятно, редко дают себе отчет в том, что эти надгробные здания черкесских султанов хотя и служат памятниками их могущества, но в то же время представляют собой одну из главных причин его печального прекращения. Подобно древним фараонам, каждый мамелюкский государь желал иметь свой надгробный памятник, и все они, начиная с Баркука и до Каит-бея и Кансувы, осуществляли свою волю, насколько им это позволяло время их царствования. Но эти постройки стоили много денег. А так как в то же время притязания эмиров и солдат только возрастали, то доходы государства, как ни быстро увеличивалось богатство страны благодаря тому, что Килавун и его преемники поощряли и защищали индоевропейскую сухопутною торговлю, все же были недостаточны для покрытия расходов.

Вследствие этого уже при шейхе Махмуде II этой курице, несущей золотые яйца, приставили нож к горлу, а Бурс-бей, столь же своевольный, сколько неумелый, зарезал ее. Дело обстояло так плохо, что между 830 и 840 (1427 и 1437) гг. европейские торговые государства, в особенности Венеция и испанцы, энергично протестовали против злоупотребления этими мерами, а последние подтвердили свое заявление нападениями своего флота. Бурс-бей был наконец принужден прекратить свои главнейшие злоупотребления, но, конечно, никто не избавил его собственных подданных от грабительской системы. После него все же никто не вел дела столь бессовестным образом, но и лучшие из его преемников не сумели остановиться на том скользком пути, на который вступил Бурс-бей. Пока индийская торговля не могла избежать дороги через Египет или Сирию, источник благосостояния все же не совсем иссяк, но, как только открытие морского пути в Ост-Индию открыло для товаров этой страны новые пути на запад, экономическое падение мамелюкского государства стало неизбежным. Это случилось тем более скоро, что португальцы с самого первого появления своего на востоке естественно имели враждебные столкновения с мусульманскими купцами, до тех пор единственными господами на индийско-персидском море. Кажется, не подлежит сомнению, что именно магометане различного рода насилиями первые испортили отношения, которые христиане завязали с индийскими князьями.

Понятно, что оба флота старались уничтожить друг друга: христиане перехватили все египетские корабли, какие только могли взять; в 914 и 915 (1508, 1509) гг. у берегов Индии произошло несколько морских сражений, а в 919, 922 (1513, 1516) гг. португальцы пытались напасть со стороны моря на Аден и даже на Джедду. Борьба эта продолжалась до самого владычества османов. Последствия все возрастающих денежных затруднений султанов обнаружились с ужасающей ясностью еще до наступления окончательной гибели. При каждой возможности эмиры и простые солдаты начинали ссоры с мирными гражданами, чтобы иметь предлог к грабежу, должности и почести продавались тем, кто больше предлагал, бывали даже такие ужасающие факты, что правительство за большую сумму денег по всем правилам продавало людям, желавшим кому-нибудь отомстить, личных врагов этих последних, так что те могли утолить свой гнев пытками и убийством. Такие чудесные государственные меры должны были при первом удобном случае принести свои плоды. Состоявшие из рабов войска, которым и теперь нельзя было отказать в храбрости во время битвы, еще годились для какого-нибудь хищнического набега вглубь Малой Азии или Месопотамии, но с ними нельзя было вести крупной военной политики.

В то время как османы медленно, но постоянно подвигали свои малоазиатские границы на восток, мамелюки не могли сделать крепким оплотом своего могущества хотя бы даже только пограничный Тавр. В Абулустейне и окрестностях сидели эмиры из династии Зуль-гадир[311], которые номинально были вассалами мамелюков, но были туркменского происхождения и сильно стремились к самостоятельности; по соседству с ними жили бену-рамадан[312], также туркменского происхождения, поселившиеся в Восточной Киликии на месте малоармянского королевства, уничтоженного с 776 (1375) г. Оба эти маленькие государства были окружены владениями своих египетских ленных государей, Караманией и Ак-Коюнлу, и само собой разумеется, что непрерывные попытки последних распространить свои владения, в особенности на юго-запад, приводили здесь к постоянным мелким войнам. Но как только Белые Ягнята оставляли их в покое, Зуль-гадиры, равно как бену-рамаданы сейчас же начинали важничать, держали себя дерзко по отношению к мамелюкам или же приставали к Карамании. На границе между мамелюками и Караманией постоянно поддерживалась зияющая рана, и ни одна из этих двух общин не обладала достаточной силой для восстановления порядка в этих хищнических государствах.

В попытках не было недостатка; причина их неудачи в значительной степени зависела и от Ак-Коюнлу, которые вели такую же игру, только в большем масштабе, как и их гадиридские соотечественники. Кара Иезек, как и его сыновья, и позднее Узун-Хасан, а также случалось, Черные Ягнята при Кара Юсуфе и Джехан-шахе, которые довольно часто бывали вовлечены в эти дела, при каждом удобном случае следовали политике нападения на владения Абулустейн и Северной Сирии и разорения их; но если мамелюки сколько-нибудь энергичнее нападали, то они гнули свои спины, объявляли свою неизменную преданность египетскому правительству и клялись, что в будущем все будет хорошо; конечно, все это только для того, чтобы немедленно, как только сирийско-египетское войско пустится в обратный путь, вернуться к прежнему образу действий.

Одно время казалось возможным воспользоваться враждою между Черными и Белыми для их обоюдной нейтрализации, и смерть Кара Иелека в борьбе против Искендера действительно была неожиданным счастьем для египтян; но радость продолжалась недолго, так как Джехан-шах снова стал относиться враждебно, а когда он погиб в борьбе с Узун-Хасаном, Длинный, правда, послал голову убитого врага с своими наилучшими пожеланиями в Каир к Каит-бею, но как и в прежние годы, так и немного спустя вел себя так же строптиво, как любой из его предшественников. Словом, в Месопотамии, Северной Сирии и в восточной части Малой Азии со всех сторон силы растрачивали в вечных раздорах и племена взаимно ослабляли себя для предстоящего поглощения османами. Мы не будем останавливаться на запутанных подробностях этих событий и заметим только, что как шейх Махмудий (820–822 = 1417–1419), так и Бурс-бей (838–841 = 1435–1438) путем нескольких походов добились временного подчинения мелких государств и случайной присяги Карамании, но что уже Каит-бей (872–877 = 1468–1472), благодаря храбрости способного гадирида Сивара, очутился в очень затруднительном положении и только путем измены смог завладеть этим непокорным вассалом. Между тем как в отношении к белым и черным туркменам вообще не получилось ничего, кроме мнимых успехов, которыми очень хвастались в Каире, но которые не имели в действительности никакого значения. Напротив, действительный перевес и на востоке Малой Азии все более переходил на сторону Ак-Коюнлу, особенно после того, как они приобрели в лице Узун-Хасана предводителя, имевшего необыкновенное значение.

Из всех владетелей тогдашней Передней Азии только один этот туркмен имел верное представление как об опасности, угрожавшей им всем от османов, так и о той политике, которой, во всяком случае, еще можно было сдерживать их. Еще до распространения своей власти над прежними владениями Черных Ягнят он завязал сношения с византийцами Трапезунта, женился на племяннице тамошнего царя Давида и в 863 (1459) г., хотя и понапрасну, попытался путем грозного послания остановить предстоящее нападение на город османа Мухаммеда II Завоевателя. Когда, несмотря на это, тот в 865 (1461) г. все-таки напал на город и слабый Давид не мог найти в себе достаточно мужества для энергичного противодействия, Хасан действительно предоставил его своей участи, равно как последнего государя области Кастамунии, которая в 864 (1460) г. была окончательно занята османами. Неудобство непосредственного соседства последних сказалось, правда, тотчас же, так как в том же 864 г., самое позднее в 865 (1460/61) г., османы уже напали на владения Хасана. Несмотря на это, дело еще не дошло до настоящей войны, так как в это время борьба с Кара-Коюнлу поглощала все силы Ак-Коюнлу. Но со времени падения Джехан-шаха и с тех пор, как вся Западная Персия находилась во власти Хасана, он оставил в стороне мамелюков, непригодных для общих предприятий и к тому же только что запутавшихся в войне с Сиваром, и вошел в сношения с венецианцами, повсюду вербовавшими себе союзников против османов, в сношения, имевшие целью единодушный образ действий[313]. Однако Мухаммед имел сравнительно с этими отделенными друг от друга слишком большими пространствами противниками все выгоды центрального положения; он мог наносить свои удары когда и где хотел, прежде чем один из них мог даже известить другого, и таким образом могущество Хасана было сломлено, и приготовленная венецианским флотом диверсия не принесла на самом деле никакой выгоды.

Первое открытое столкновение между Хасаном и Мухаммедом II произошло на почве Карамании. Здесь в 868 (1464)[314] г. в ссоре с собственными сыновьями умер Ибрахим, государь этой страны. Он назначил себе преемником Исхака; но сводные братья последнего, сыновья одной тетки[315] Мухаммеда II, отказались признать это распоряжение и подняли открытое восстание. После вскоре за тем последовавшей смерти Ибрахима можно было, наверное, ожидать вмешательства султана, так как Исхак и брат его Ахмед, завладевшие отдельными частями страны, конечно, не могли существовать рядом друг с другом. Чтобы как можно скорее получить в свои руки все наследие, Исхак обратился за помощью к Хасану; последний, занятый различного рода делами с мамелюками Северной Сирии, послал всего один довольно многочисленный отряд наездников, который хотя и натворил много бед, но не достиг окончательного изгнания Ахмеда (869 = 1464 г.). По приказанию Мухаммеда, после ухода Белых Ягнят в дело вмешался наместник Ат Али; но едва успел он окончательно обеспечить власть за Ахмедом, как тот, неспособный предаваться иллюзиям насчет конечных целей завоевателя относительно Карамании, приготовился храбро защищать страну от всяких дальнейших нападений. И действительно, хотя в 871 (1466) г. он был основательно побит самим Мухаммедом, он мужественно защищался по крайней мере до 873 (1468) г. и напрягал все усилия, чтобы получить помощь от Узун-Хасана, мамелюков, венецианцев.

Но Хасан Длинный был как раз занят отражением нападения Абу Саида; египетские султаны вплоть до вступления на престол Каит-бея (872 = 1468 г.) были просто нулями, которые даже не умели усмирить анархии в своей собственной столице, и сам Каит-бей до 877 (1472) г. держался настороже, благодаря восстанию Сивара из Абулустейна, которое было, вероятно, обусловлено османами и которому, по всей вероятности, последние тайно помогали. Кажется, в конце концов, чтобы завладеть Абулустейном, Каит-бей допустил падение Карамании, требуя за это той уступки, чтобы Мухаммед отказал в помощи Сивару; во всяком случае, в 876 (1471) г. османы владели всей Караманией, последний эмир которой, Ахмед, укрывался у Узун-Хасана. Последний после двадцатилетней борьбы достиг теперь вершины своей власти; владея Кирманом, Фарсом, обоими Ираками, Азербайджаном, Арменией и Месопотамией, он был вправе считать себя не менее могущественным, чем завоеватель Мухаммед. Благодаря венецианским послам, посещавшим его около этого времени, мы имеем указание насчет его личности и состояния его царства. Судя по описаниям[316], это был высокий, худой человек с очень открытым и симпатичным лицом; о его войсках рядом с этим говорится, что устройство их было не особенно хорошее. И действительно, иррегулярная кавалерия туркменов не могла казаться европейскому глазу очень надежной, и если Узун-Хасан и мог справедливо гордиться их заслугами в борьбе против татар и мамелюков, то все же он делал неверный вывод, когда поэтому ставил ее выше османов. По всей вероятности, он, как и большинство азиатских противников последних, недостаточно знал преимущества их вооружения. С самого начала, с тех пор, как они впервые познакомились в Европе с новым изобретением пороха, османы обратили особенное внимание на усовершенствование своей артиллерии. Пушки всегда пользовались в их войске большим почетом, топджии, пушкари, считались лучшими элементами турецкого военного сословия. Нечего объяснять, какой перевес для того времени это столь превосходное орудие давало им над их азиатскими врагами, у которых его вовсе не было или которые далеко уступали османам в качествах самого вооружения или искусстве пользования им. Поэтому попытка Хасана Длинного нанести поражение Мухаммеду окончилась довольно скверно, как некогда попытка Тимура против Баязида.

Чтобы вновь водворить на своих местах укрывшихся у него караманских государей, Ахмеда и его брата Касим-бея, Хасан с большим войском нанес в 876 (1471) г. сильный удар османским войскам в Малой Азии, удар, на время заставивший их отступить и предоставивший большую часть Карамании в его руки. Успех, однако, был непрочен. Мы не знаем, что побудило Хасана оставить на западе только 10 тысяч человек, а самому с остальным войском вернуться на родину. Там он засел на весь 876 (1472) г., между тем как венецианский флот только что приближался к южному берегу Малой Азии, и этим указывалось, что следовало бы энергично направить все свои силы на это место. Пока наше знание не будет увеличено дальнейшими разоблачениями, вся эта история остается для нас совершенно непонятной. Во всяком случае, оставшиеся в Карамании и совершенно потерявшие почву под ногами отряды туркменов в 877 (1472) г. потерпели поражение у озера Керелю[317] еще прежде, чем сам Мухаммед успел прибыть в Малую Азию; а когда в конце того же года (весной 1473 г.) главное османское войско перешло через Босфор под предводительством своего султана, то он должен был искать своего врага в местности около верхнего Евфрата.

Сначала счастье благоприятствовало Узун-Хасану, но в решительной битве при Терджане[318] его мужественно сражавшиеся отряды наконец должны были пасть под выстрелами ужасной османской артиллерии. Участь Малой Азии была решена на целые столетия: если Хасан, следовать за которым в его азербайджанское убежище Мухаммед, по совету своего знаменитого визиря Махмуда, благоразумно не позволил себе и после уничтожившего его удара и до самой своей смерти, последовавшей между 880 и 883 (1475 и 1478) гг., думал о мести, то все же дело не дошло до новой войны с османами. В то время как после его смерти созданное им царство распалось, благодаря междоусобным войнам между его преемниками, в 886 (1481) г. умер и Мухаммед Завоеватель, преемник которого Баязид II не походил на одноименного предка и на отца, а был более миролюбив. Таким образом, дело кончилось не только прекращением военных действий между Ак-Коюнлу и османами, а и на долю мамелюков выпала короткая отсрочка, на которую едва ли можно было рассчитывать и которая продолжалась свыше 30 лет.

Каит-бей взирал на войну между Хасаном Длинным и стамбульским султаном с таким спокойствием, как будто бы это дело вовсе его не касалось. Правда, что Мухаммед II, знавший, с кем имел дело, успокоил его и его эмиров на то время, пока был занят Узун-Хасаном, дав ему лакомый кусок в виде Абулустейна, но уже через несколько лет после этого (884 или 885 = 1479 или 1480 г.) осман позволил себе заместить эмира, посаженного сюда Каит-беем, своим родственником.

Мамелюкам не могло прийти в голову соединиться против все более своевольно выступающего завоевателя с Ак-Коюнлу, все еще могущественными, несмотря на свое поражение; ибо хотя это и было бы разумно, ненависть их к ним пустила слишком глубокие корни: но, во всяком случае, надо отдать справедливость египетскому султану, что, верно сознавая невозможность мирных отношений к османам, он теперь сделал все, чтобы помешать дальнейшим успехам этих опасных соперников, стремившихся приобрести руководящее влияние в Передней Азии. Без сопротивления стерпел он обиду, когда Кипр, который со времени нескольких походов Бурс-бея (827–829 = 1424–1426 гг.) платил дань мамелюкам и которому мамелюки и позднее напоминали при случае о его зависимости от них[319], в 894 (1489) г., благодаря увольнению Катерины Корнарос, сделался венецианским; но тем энергичнее выступил он против Малой Азии, когда Баязид II, раздраженный ласковым приемом, оказанным в Египте[320] враждующему с ним брату Джему, и некоторыми другими дипломатическими столкновениями[321], объявил войну мамелюкам. Несмотря на все затруднения, обусловленные непокорностью эмиров, генералы Кишт-бея в нескольких походах 890–896 (1485–1491) гг. нанесли османским войскам чувствительные поражения, и в конце концов Баязид, удовлетворившись несколькими формальными уступками, должен был все-таки заключить мир, по которому как Зуль-гадиры Абулустейна, так и бену-рамаданы Киликии оставались под верховной властью Египта. Это могло бы быть хорошим началом энергичной оборонительной политики, если бы положение мамелюкского государства хоть до некоторой степени допустило последовательное ее продолжение. Но еще до смерти Каит-бея (901 = 1496 г.) всеобщая расшатанность, алчность и непокорность войск, нужда населения, усиленная чумою и голодом, бессилие и отсутствие средств у правительства настолько увеличились, что во внешних делах нельзя было ничего предпринять; а что было впоследствии, мы видели уже выше. Только внутренние раздоры в Османском царстве, начавшиеся в конце жизни Баязида II[322], и другого рода дела, не дававшие Селиму I передохнуть до 920 (1514) г., отодвинули падение могущества мамелюков еще на два столетия; но как только самый свирепым из османских султанов получил некоторую свободу движений, он обратился против Сирии или, вернее, против Абулустейна.

В 921 (1515) г. этот округ был завоеван, династия Зуль-гадиров была совершенно уничтожена, затем в 922 (1516) г. была окончательно покорена и близлежащая Месопотамия, на которую османы нападали еще раньше. Даже сирийские и египетские эмиры не могли более скрывать от себя, что дело дойдет до их шкуры; после долгих десятилетий по крайней мере большинство из них доказали свою готовность помочь друг другу. Но, к сожалению, и теперь нашлось несколько бесчестных, которые путем измены товарищам постарались приобрести милость предполагаемого победителя: не только превосходство османской артиллерии, но и преднамеренное слишком поспешное бегство Хейр-бея – и этого не следует забывать – были причиной поражения мамелюков при Халебе 25 раджаба 922 г. (24 августа 1516 г.), благодаря которому вся Сирия перешла в руки Селима. Большинство из остальных эмиров и солдат дрались так хорошо, что показали себя достойными прежней славы этого войска, а сам султан Кансува аль-Гурий, почти восьмидесятилетний старец, пал на поле битвы: впрочем, эти люди, вообще говоря, довольно неответственные, никогда не были трусами. Теперь их нерешительность и отчаяние все увеличивались. Правда, что Туман-бей, второй государь, носивший это имя, и последний султан Египта, избранный главою всеми мамелюками, которым удалось достигнуть Каира после победы османов, был человек храбрый. Но, как часто бывает после неудач, среди знати не хватало в высшей степени нужного единодушия и самоотречения; только нехотя и колеблясь, отправились они на войну, которая предстояла им с надвигающимся Селимом. Опираясь на гору Мукаттам, возвышающуюся над Каиром на востоке, Туман-бей 29 зуль-хиджжи 922 г. (22[323] января 1517 г.) дал бесполезную решительную битву: план его действий был выдан, его геройство и геройство его единомышленников не могли спасти мамелюкского государства, погибшего прежде всего по их собственной вине. Он, равно как и другие эмиры, не унизившиеся до перехода на сторону османов, еще отбивались некоторое время в столице или в поле, но организованное сопротивление было уже невозможно: мамелюков побивали всюду; сам храбрый государь, опять-таки благодаря измене, был предан в руки Селима, и тот, по совету низкого Хейр-бея, велел повесить его.

Так прекратила свое независимое существование своеобразная военная аристократия, которая господствовала над Египтом и Сирией свыше 250 лет. Правда, оставшиеся мамелюкские войска были реорганизованы согласно старым принципам, и впоследствии, как только турецкое центральное управление в Константинополе стало слабеть, мамелюкские эмиры начали снова играть более самостоятельную роль, пока наконец во времена Наполеона I они снова не проявили себя настоящими господами Египта. Но предварительно им нужно было гнуться перед победителем; Египет и зависящие от него округа, особенно Мекка и Медина, занятая османами в 927 (1521) г. Южная Аравия, вошли в состав султаната Стамбульского, владетель которого, благодаря Селиму I, незаконно захватившему халифат, высший духовный сан, достиг и степени главы суннитского ислама. Но раз вследствие этого вся Передняя Азия к западу от Тигра[324] вошла в состав Турецкой империи, эти страны, отныне находясь в зависимости от Турции, имеют связь с новой историей Запада. А так как последняя, естественно, выходит из рамок нашего изложения, то отныне нам следует распроститься с арабами и турками Востока.

Глава 2

Новая Персия и ханства

В первой половине[325] VIII (XIV) в. в Ардебиле, одном из городов Восточного Азербайджана, жил шейх, считавшийся замечательной личностью. Его звали Исхак и прибавляли прозвище Сефи ад-дин[326], «Правоверный». Он вел свой род от Мусы аль-Казима, седьмого имама секты дюжинников: он был Алид, и даже прямой потомок одного из тех членов этого рода, которым большинство шиитов воздавало почти божеское почитание. Такой человек, если жизнь его соответствовала столь знатному происхождению, мог быть окружен лишь всеобщим уважением шиитского народа; к тому же он был суфий, то есть принадлежал к общине тех дервишей (а быть может, был и их главою), возрастающее влияние которых, особенно усилившееся со времени упадка, нам уже известно. Когда же, приблизительно в середине этого (VIII = XIV) столетия, он умер, окруженный благоуханием святости, он передал свое звание и уважение к себе своему не менее святому сыну, шейху Садр ад-дину («Грудь веры»). Последний, как рассказывают, жил до времен Тимура, и почтение, которым он везде пользовался, было так велико, что даже этот ужасный завоеватель искал его дружбы и при личном свидании позволил ему обратиться к нему с просьбой. Этот неэгоистичный человек Божий счел для себя самым лучшим пожелать освобождения множества пленных турок, которых Тимур только что вывел из Рума[327]. Его желание было исполнено: турки поселились около Ардебиля, и семь племен, на которые постепенно распалось их потомство, отблагодарили своего спасителя неизменной, верной преданностью его роду, который, опираясь на столь опытные в военном деле отряды, скоро мог приобрести и политическое значение (конечно, без ущерба для традиционного благочестия). Напротив того, это благочестие побудило сына Садр ад-дина, Ходжу Али, совершить паломничество в Мекку, чтобы не отнять у этой Богом благословенной семьи ни одного атрибута ее святости; возвращаясь оттуда, он умер в Иерусалиме. О его сыне Ибрахиме известно немногое, но тем больше знаем мы о внуке его Джунейде, который играл такую роль в Ардебиле и его окрестностях, что Джехан-шах, государь Черных Ягнят, начал бояться его. Он заставил его покинуть страну; изгнанный, конечно, отправился к самому крупному противнику своего врага, к Длинному Хасану; тот принял его с распростертыми объятиями и выдал за него одну из своих сестер. Джунейд погиб (863 = 1458/59 г.) среди напрасных стараний снова стать твердою ногою между Джехан-шахом и владетелем Ширвана, граничившим с ним с другой стороны Ардебиля; сын его шейх Хайдер[328] снова вернулся к своему дяде Узун-Хасану и получил руку его дочери. Та подарила ему трех сыновей: Али, Ибрахима и Измаила, из которых последний, должно быть, родился в 885 (1480) г.[329], следовательно, уже после смерти своего деда со стороны матери. Смерть Узун-Хасана была в то же время началом погибели его царства. Дошедшие до нас отдельные известия о подробностях борьбы между его сыновьями и внуками слишком скудны и противоречивы[330], чтобы мы могли составить по ним ясное представление о последних временах Белых Ягнят. Кажется достоверно, что сын Хасана Яку-бек после нескольких столкновений взял верх, несмотря на то что не был выдающимся правителем, до самой своей смерти, последовавшей в 896 (1490/91) г., хоть до некоторой степени не давал стране распасться; но после его смерти между его братьями и сыновьями начались раздоры из-за наследства, которые повели к войнам, быстрым и насильственным переменам на троне, а так как члены семьи имели своих главных приверженцев каждый в особой провинции, то, естественно, это привело к действительному распадению всего государства на отдельные части.

Из числа родственников Узун-Хасана то тут, то там появлялся претендент, который, перешагнув через труп брата или племянника, завладевал на короткое время верховной властью; честолюбивые и бессовестные наместники раздували эти раздоры, которые быстро привели династию на край погибели. Шейх Хайдер не дожил до этого беспорядка, который побудил бы смелого человека к энергическому вмешательству. После победы своего тестя, Длинного Хасана, над Черными Ягнятами он вернулся в Ардебиль; позднее он пытался увеличить свою власть (несмотря на все усвоенные потомками Сефи благочестивые ужимки, мы должны представить себе эту власть как чисто политическое господство над Ардебилем и его окрестностями с помощью вышеупомянутых турецких племен) снова за счет Ширван-шахов. Шурин его Якуб стал завидовать ему в этом, соединился с владетелем Ширвана, и Хайдер пал в борьбе с обоими войсками (893 = 1486 г.). Его трех сыновей перехватили и заперли в одной персидской крепости, но после смерти Якуба им позволили вернуться в Ардебиль. Через несколько лет после этого старший из них, Али, во главе своих приверженцев принял участие в уже разгоревшейся междоусобной войне, в которой и погиб (приблизительно в 900 = 1495 г.). Другие двое, Ибрахим и Измаил, бежали в Гилан, ту местность в юго-западном углу Каспийского моря, в которой с древнейших времен гнездились алидские традиции. Государь этой страны, которая, как кажется, всегда была обеспечена от нападений туркменов пограничными высокими горами, принял их охотно; когда, после вскоре за тем последовавшей смерти Ибрахима[331], звание шейха суфиев перешло к Измаилу, он начал вербовать себе приверженцев среди турецких племен, окружавших Ардебиль, равно как и в других местностях, с которыми имел сношения его дервишский орден. Когда он собрал их 7 тысяч, он отправился отомстить Ширван-шаху за смерть отца и деда; он победил и убил его (905 = 1499 г.), завладел его столицею Шемахой и получил таким образом крепкую опору для своих дальнейших предприятий. В последних ему везло необыкновенно.

В течение десятилетних распрей между государями и знатью Белых Ягнят могущество их, а прежде всего дисциплина их войск все более и более падали. Напротив того, Измаил пользовался безусловным повиновением среди своих войск. Их называли в насмешку кизил-баши, «красноголовые», так как чалмы их, состоявшие из белой материи, заложенной по числу двенадцати имамов в двенадцать складок, имели красные серединки; уже этот внешний знак, введенный еще Хайдером, обличал в них шиитов, хотя и турецкого происхождения, и они следовали за своим верховным главою, справедливо ли, нет ли называвшим себя Алидом, с той слепою преданностью, какою всегда отличались тайные члены шиитского толка и дервиши в отношении к своим духовным начальникам. В общем, это был дикий народ, напоминавший также имевших связь с дервишами сербедаров, которые еще за полтора столетия до этого пытались выдвинуться в качестве нового государства. Хотя и не верится тому, что говорят о них их суннитские противники, а именно чтобы они после победы поедали своих наиболее ненавистных врагов в жареном или вареном виде, но все же кизил-башей никак нельзя назвать приятными малыми. Зато они были прекрасные солдаты; таким образом вместе с ними и несколькими отрядами Белых Ягнят, привлеченных первыми победами на его сторону, Измаил победил одного за другим обоих последних внуков Узун-Хасана (значит, своих троюродных братьев), Элвенда у Нахичевани на Араксе (907 = 1501 г.) и Мурада в Мидии у Хамадана (908 = 1502 г.), завладел названными провинциями и устроил свою резиденцию в Тебризе; он называл себя шахом (царем), а не просто шейхом суфиев Ардебиля, как делали это его предки. Таким образом он положил основание новой династии, династии Сефевидов, как ее называют по прозвищу, или Суфиев по званию ее родоначальника, Сефи ад-дина[332].

Этой-то династии, в первый раз со времени Сасанидов, то есть почти что после девятисот лет, суждено было снова дать персидскому народу действительно прочное национальное существование. На персидской земле правили: до 1135 (1722) г. сами Сефевиды, потом, после злосчастного эпизода чужеземного владычества афганов, могущественный Надир-шах, после него – Зендиды и, наконец, еще теперь существующие Каджары; хотя во времена сельджуков и монголов персидская народность не сохранилась в своей чистоте, хотя особенно в настоящее время в Персии живет масса турок, все же новое государственное целое, в противоположность государствам, основанным до этого времени, отличается национальным персидским характером; если последний не сказывается во всем своем объеме с самого начала, то, во всяком случае, он заметен со времени Аббаса Великого (995—1037 = 1586–1628), который гениальным образом упрочил то, что было почти случайно без всякого плана начато его предком Измаилом. В своей учредительной и организаторской деятельности и тот и другой прибегали к тому главному средству, без которого, на Востоке по крайней мере, невозможны никакие прочные политические формы, а именно: пользовались религиозным, а в данном случае, вернее, конфессиональным (вероисповедным) отличием. Мы давно уже знаем, что персы лишены всякого чувства политического единодушия; ведь благодаря их неспособности к самостоятельному образованию государств и не могло образоваться одно цельное национальное государство во времена Бундов и Саманидов. Сефевиды, а именно уже первый шах Измаил, восполнили этот недостаток тем, что дали внутреннее единство и крепкую подпору всем повинующимся их власти, в общем для всех, строго выдержанном вероисповедании. Ведь персидский дух всегда был сродни шиитизму и был предан ему, но при арабском и турецком владычестве чиновничий круг должен был, по крайней мере внешним образом, исповедовать Сунну, и, хотя равнодушие монголов к религиозным верованиям своих подданных немало способствовало распространению шиитского учения, все-таки в различных провинциях было слишком много суннитов, чтобы могла идти речь о сознании народа как одного целого, хотя бы только в религиозном отношении. Поэтому привязанность к шиитизму не могла быть, вследствие указанной выше особенности персидского характера, единственной опорой для достижения обединения Сефевидами всех сил, находившихся в их распоряжении: ибо в начале их власти они не могли рассчитывать на персов, давно отвыкших от войны, а предварительно должны были рассчитывать на красноголовых турок. Последние были шииты, большинство персов – также: этим обясняется, что из царства Сефевидов образовалось национальное государство, которого язык и управление были персидские, а государственная религия – шиитизм.

Не следует думать, что шах Измаил, будучи государем Азербайджана и Мидии и начавший расширять свое новое царство, имел хотя бы малейшее понятие о чем-нибудь вроде персидского национального государства. Что первый шах Сефевидов не руководился им, видно уже из того простого обстоятельства, что после победы над двоюродными братьями он направил свое оружие сначала не на восток, в чисто персидский Хорасан, а против Зуль-гадиров, владетелей Абулустейна, к западу от Евфрата, которые, правда, оказали поддержку и помощь Мураду, спасавшемуся от Измаила, когда тот несколько раз пытался утвердиться в Багдаде. Видно, что на первых порах шах только и мечтал о захвате царства и ведении прежней политики Белых Ягнят; только то обстоятельство, что на западе они не могли бороться с османами, побудило его потомков перенести центр тяжести своего государства далее на восток и соответственно этому свою резиденцию на чисто персидскую почву, сначала в Казвин, потом в Исфахан. Сам Измаил воспользовался следующими годами после побед 907 и 908 (1501 и 1502) гг. для завершения своего успеха, а к 914 (1508) г. ему действительно удалось распространить свою власть над владениями Узун-Хасана от Кирмана до Эрзингана и Амида (Дияр-Бекр), равно как над Багдадом. Скоро, однако, неожиданные события натолкнули его на новые пути, о характере которых мы уже упомянули: у Каспийского моря и в Кирмане он сделался соседом узбеков, а начальник их Мухаммед Шейбани был вовсе не таков, чтобы оставлять его в покое. Хищнические набеги узбеков многократно затрагивали в особенности кирманские владения, а послы, через которых Измаил требовал удовлетворения, принесли резкий, даже оскорбительный ответ. К тому же узнали, что Шейбани, который, как и все узбеки, придерживался крайнего суннитизма, отправил послов в Константинополь, к турецкому султану Баязиду, с которым Измаил был уже в довольно натянутых отношениях из-за трудных пограничных вопросов: необходимо было торопиться, чтобы молодое царство не подверглось серьезной опасности быть защемленным между этими двумя могущественными противниками. Между тем мы уже не раз имели случай заметить, что редко что-нибудь выходило из таких неудобных сношений слишком далеко отстоящих друг от друга государств. Шах Измаил зато, напротив, выказывал много энергии и проницательности: продолжая успокаивать узбекского хана насчет его безопасности путем дипломатических переговоров, он уже осенью 916 (1510 г), поспешно двигался к Хорасану во главе своих красноголовых. Шейбани, никак не предвидевший столь близкой войны, только что распустил большую часть своего войска на родину, а немногочисленные гарнизоны, которые имелись в городах, не могли оказать большой помощи. Из Герата он вернулся обратно в Мерв, чтобы собрать вокруг себя остатки войск, находившиеся еще поблизости, и в то же время быстро призвать в высшей степени необходимые подкрепления из Трансоксании.

Однако если Сефевид не превосходил его в таланте полководца, то, несмотря на все его татарское коварство, он был умнее его: он сумел так долго завлекать и раздражать Шейбани, что тот, уверенный в успехе и без ожидаемых подкреплений, пустился в погоню за кизил-баши. Когда Измаил завлек его далеко от города и на удобное место, то напал на него с двух сторон: узбеки, хотя захваченные врасплох, бились с бешеным мужеством, но все же более многочисленные и в то же время не менее храбрые солдаты, красноголовые не только одержали победу, но, что было гораздо важнее, окружили самого Шейбани, который попытался пробиться со своими, но был убит (29 шабана 916 г. = 1 декабря 1510 г.). Для Измаила это был большой успех, обеспечивший за ним и за его династией прочное обладание Хорасаном; только благодаря этому их царство стало носить персидский характер. Правда, страна постоянно была открыта для нападений и хищнических походов узбеков с той стороны Оксуса, и, как известно, в последние столетия один округ за другим медленно сделались их жертвами, а позднее жертвами их соотечественников, туркменов, живших между Каспийским и Аральским морями; в то же время с другой стороны афганы завладели Гератом и его окрестностями. Таким образом, теперь лишь самая незначительная часть провинции Хорасана осталась в руках персов, и в течение всех 370 лет, во время которых они старались о ее защите, главной заботой каждого персидского правительства было отражение турецкого наводнения, волны которого постоянно набегали на пограничные холмы, подобно тому, как это делают теперь первые волны русского моря. Но это владение, без которого царство не могло бы иметь никаких сношений между северными и южными провинциями, разделенными большою пустынею (исключая дальнего окольного пути через Мидию), имело такое значение, что действительно вознаграждало всякое напряжение сил, равно как с другой стороны прямо можно сказать, что победа Измаила над Шейбани, собственно говоря, решила вопрос о вступлении в жизнь новоперсидского государства.

Ближайшей работой шаха было всеми возможными путями извлечь выгоды из этой победы. Если нельзя достаточно измерить, насколько выгодна была смерть такого энергичного и беспощадного врага, то все же вновь основанное им могущество узбеков на этот раз пережило смерть его основателя: ведь в момент поражения при хане было не все войско, а только малая часть его, огромное же большинство его воинов оставалось невредимым в Трансоксании и Туркестане и находилось под властью предводителей, подобных сыну Шейбани, Мухаммеду Тимуру, и его племяннику Убейдулле, из которых последний едва ли уступал в энергии своему умершему дяде. К тому же Измаил, у которого было достаточно забот на западе, вовсе и не думал о том, чтобы делать захваты у противоположной границы; у него было простое средство держать в страхе этих противников. В Кабуле сидел еще Тимурид Бабур II и внимательно высматривал удобный случай для того, чтобы перейти через Гиндукуш, наброситься на долину Оксуса и снова отбить у разбойников узбеков свое отцовское наследие. Поэтому, тотчас по получении известия о битве при Мерве, он снарядился в путь, двинулся среди зимы через горные проходы, занесенные снегом, на север и расположился в Кундузе, к востоку от Балха (в конце 916 г. = в начале 1511 г.). Шах Измаил не преминул обеспечить за собой столь полезного союзника: с обеих сторон обменялись дружественными посольствами, и хотя весной Сефевид и согласился на мир с узбеками, которые, опасаясь нападения с обеих сторон, держали себя довольно смирно, но это, однако, все-таки не помешало ему, после блестящих успехов Бабура в Бадахшане и Фергане, под предлогом нарушения узбекскими войсками договора, признать его недействительным и заключить формальный союз с победителем. Бабур получил в свое распоряжение вспомогательное персидское войско, и ему было обеспечено спокойное владение всеми захваченными у узбеков провинциями. В то время как Измаил возвращался с остальным войском в Азербайджан, где его присутствия требовал все увеличивающийся беспорядок соседнего Османского царства, Тимуриду действительно удалось совсем изгнать общего врага из Трансоксании и завладеть Самаркандом и Бухарой, равно как по ту сторону Яксарта – Ташкентом (917 = 1511 г.). Однако как для него, так и для шаха радость продолжалась недолго.

Всякая вещь имеет свою оборотную сторону, одну, если не несколько; так и возвышение шиитизма на степень государственной религии наряду со многими выгодами повлекло за собой и условия неблагоприятные. Поднятое везде Измаилом, чтобы придать больший вес своему делу, преследование суннитов, при котором как он, так и его кизил-баши вели себя в только что завоеванном Хорасане крайне жестоко, должно было вызвать сильное озлобление везде, где только симпатии народа не были, как вообще говоря в Персии, на стороне шиитского учения. Любовь, которой пользовался Бабур среди оседлого населения Трансоксании в качестве члена прежней царствующей династии, равно как вследствие своих личных качеств, сразу перешла в чувство ей противоположное, когда он в угоду своим союзникам стал одеваться по-персидски и так же одевал свою свиту, а в особенности когда он перенял у шиитов их чалму о двенадцати складках, ведь трансоксанцы всегда были ревностными суннитами и с явным неудовольствием смотрели на действия, которые не могли не предвещать им начала религиозного гонения и у них. Так положение Бабура было поколеблено прежде, чем узбеки, которые тем временем приводили в Туркестане в порядок свои боевые силы, начали против него враждебные действия; когда же следующею весной (918 = 1512 г.) это случилось, достаточно было одного чувствительного удара, который нанес ему Убейдулла, чтобы тотчас же принудить Бабура к отдаче Бухары и Самарканда. Правда, теперь сюда подоспел персидский правитель Хорасана с значительными военными силами: но он был столько же высокомерен и притом груб, сколько плохой полководец, поведение которого повредило Бабуру больше, чем помогли ему вспомогательные войска. Таким образом, решительная битва против Убейдуллы была проиграна; перс погиб с большей частью своих спутников, Бабур же, после напрасной попытки оставить за собой по крайней мере Кундуз, очутился в 920 (1514) г. в таком же положении, в каком он был три года тому назад.

Так окончилась последняя попытка изгнать узбеков из Трансоксании и Ферганы. С этих пор эти восточные турки окончательно завладевают областями Бухары и Самарканда, равно как лежащими на правом берегу Яксарта (Сырдарьи) Ташкентом и Ферганой, а с 932 (1526) г. и к югу от Оксуса Балхом и близлежащими округами, которые Бабур вынужден был оставить после начала его индийских походов. Перечисление их владений на этом не заканчивается. В то время как Бабур боролся еще за Трансоксанию, узбекские толпища под предводительством Ильбарса, внука родственного Абуль-Хейридам Ядгара, с согласия суннитски настроенного населения Хорезма изгнали чиновников, посаженных туда персами после битвы при Мерве (приблизительно 918 = 1512 г.), и начали властвовать над страной, сначала имея резиденцию в Ургендже и только гораздо позднее в Хиве, от которой, как известно, это государство получило свое название, подобно тому как другое государство, куда Убейдулла перенес свою резиденцию после формального принятия высочайшего сана (939 = 1533 г.), привыкли называть Бухарой.

Верховные правители этих двух новых земель также назывались ханами, как с давних пор монгольско-татарские государи: поэтому-то оба эти государства называют просто ханствами. Они были устроены по древнему образцу Чингисхана, к потомкам которого принадлежали как Абуль-Хейриды, так и Ядгариды: беки узбеков выбирали хана из семьи основателя династии, но не отдавая предпочтения наследникам по прямой линии; власть его над своими подданными никогда не была безусловна, так как основывалась на добровольном признании. Устройство курилтая, то есть собрания беков для решения наиболее важных вопросов, даже Тимур сохранил в целости; но всецело подчинить влияние беков на свои племена воле хана удавалось только совсем особенно выдающимся личностям. Такой личностью был Шейбани, а позднее Убейдулла (939–946 = 1533–1539) и Абдулла II (991-1006 = 1583–1598), но подобных правителей мы находим так же мало в изобилии здесь, как везде. Таким образом, военные способности узбеков, которые, по-видимому, не ослабевали в течение целого столетия, к сожалению, даже слишком часто тратятся на внутренние раздоры; между обоими ханствами в отношении друг к другу также не всегда господствует доброе настроение. Поэтому, несмотря на все военные дарования узбеков, они в конце концов никогда не могли играть значительной роли в истории исламских государств; представляя источник постоянных мучений и вечных опасений для пограничных персидских провинций, при случае и для временных владетелей Кабула и окрестностей, они то завоевывают, то теряют ту или другую полосу Хорасана и Джурджана, никогда не достигая полного обладания обеими областями. Позднее, к концу XI (XVII) в., уменьшается и их воинственность. Следствием этого было то, что в 1165 (1751/52) г. афганы завладели округами Балха и Кундуза (к югу от Оксуса), которые и доныне находятся в их руках; что еще раньше, приблизительно в начале прошлого века, от ханства Бухары отделяется новое ханство Хоканд (Кокан или Фергана); что позднее этот процесс раздробления выразился образованием других мелких государств, которые, правда, отчасти находились под формальною верховной властью Бухары, например Уратюбе, Шехрисебз, Хисар – этот процесс продолжается еще в нынешнем столетии. Династии обоих государств также не остаются одни и те же. Шейбаниды или Абуль-Хейриды правят в Бухаре до 1006 (1598) г., когда их отстраняют астраханцы, то есть потомки астраханских ханов, также происходивших от Чингисхана, которые в 961 (1554) г. были лишены русскими своей власти, позднее, около 975 (1567) г. поселились в Бухаре под защитой Абуль-Хейридов, породнились с государями страны и, наконец, заняли их место. Астраханцы, могущество которых уже по прошествии одного столетия было окончательно поколеблено возрастающею непокорностью эмиров и уменьшившеюся воинственностью войск, сохраняют свою номинальную власть, уступив действительную своим домоправителям, до 1214 (1799) г., когда их замещает Хайдер-хан, принадлежащий к узбекскому племени мангутов, но по матери, однако, родственник древней царствующей династии. К династии последнего принадлежат и нынешний представитель его, прозябающий в Бухаре, также носящий название хана, но с тех пор, как сюда уже в 1285 (1868) г. проникли русские, этот титул имеет столь же малое значение, как и титул его соседа в Хиве и существует только в угоду англичанам для поддержания дипломатической фикции. Хивинские ханы также уже не потомки Ядгаридов: а именно уже с 1126 (1714) г. хивинские узбеки, которые находили, что государи их забрали слишком большую власть над ними, приняли следующую оригинальную меру: в названном году они устранили царствующую династию и на ее место сажали какого-нибудь Чингизида какой-нибудь другой ветви из Бухары или какого-либо другого места; по своему усмотрению они то назначали, то свергали его; такой хан получал жалованье и мог свободно избрать себе место жительства, пользовался торжественным почетом, между тем как управлением занимался представитель знати, который по деликатности назывался инак, «младшим братом», и должен был принадлежать к числу родственников определенной знатной семьи.

Однако в конце концов один из инаков, стоявших у кормила правления, пришел однажды к заключению (1219 = 1804 г.), что кто несет тягость, тому должна принадлежать и честь; выгнал хана, дав ему большие деньги, и сам принял ханский титул. Не прошло и семидесяти лет после этого (1287 = 1870 г.), как восьмой преемник этого самодельного хана, в свою очередь, получил «младшего брата» в образе известного русского генерала, который так охотно готов был избавить среднеазиатских государей от всяких тягостных обязанностей и в то же время снова присоединил, скажем, к ханству Бухары туркменов, живущих между Оксусом и Каспийским морем, уже давно ускользнувших из-под верховной власти Бухары и отчасти Хивы.

Поглощение ханств Россией было истинным счастьем для населения всех этих стран. Никогда и нигде в мире не существовало более негодного управления, как в этих ханствах. Произвол государей и непокорность беков (или эмиров, если называть их более почтительно), всегда склонных к самому разнообразному произволу, принесли едва ли не больше зла, нежели единственное средство, которое персидско-турецкое[333] население этих стран нашло против таких недугов, а именно: всемогущая сила столь же фанатического, сколько необразованного духовенства – улемов и дервишей. Если суннитское духовенство в Константинополе и Каире, вообще говоря, не отличается особым свободомыслием и терпимостью, то сравнительно с духовенством Бухары и Хивы оно кажется состоящим из одних Спиноз и Лессингов.

Правоверие турецких элементов, господствующих в ханствах благодаря недостатку собственно истинного ума, равно как ради противовеса шиитизму ненавистных персов, усилилось до безумного фанатизма, породило суеверное уважение к духовенству, от которого не могли уклониться и правящие и которое поэтому полагало известные, хотя и недостаточные границы злоупотреблениям светской власти. Зато повсюду господствующее внешнее благочестие и неразумное исполнение суннитских религиозных предписаний до такой степени проникают в гражданское общество и даже в самые недра частной жизни отдельных лиц, что такое положение было бы невыносимо, если бы несчастным не пришло на помощь лицемерие, заимствованное у персов и доведенное до истинной виртуозности.

Если, оставив главных восточных противников Новой Персии, мы обратим свои взоры на их западных соседей, то и тут мы найдем неблагоприятные условия, обусловленные традициями прошедшего и еще более обостренные самым способом Измаила основывать государства. Красноголовые шаха в конце концов были из тех самых турецких племен, которые под знаменем Белых Ягнят сражались при Узун-Хасане против османа Мухаммеда, а многократные походы против Зуль-Гадиритов показали, что в Тебризе никоим образом не желали окончательно отказаться от прежних туркменских владений. С другой стороны, сын султана Баязида Селим, с некоторого времени наместник Трапезунта, в 914 (1508) г. счел время благоприятным для нападения на округ Эрзинган, который принадлежал к прежним владениям Ак-Коюнлу; очевидно, отношения были натянуты и легко могли привести к разрыву, как только миролюбие и добрая воля прекратились бы на одной стороне.

Сначала миролюбие преобладало, так как шах, помня несчастье своего деда Узун-Хасана, вовсе не жаждал войны с обладателем стольких пушек, а Баязиду, человеку старому и слабому, было довольно дела при плохом поведении своих сыновей и янычар. Трудно было заблуждаться насчет продолжительности столь непрочных отношений с тех пор, как шах Измаил, предприняв в своей стране гонения против суннитов, присоединил к различию интересов той и другой стороны еще разногласие принципиального характера; и когда в 918 (1512) г. Баязид был как раз свергнут с престола самым грубым, необузданным и жестоким из своих сыновей, Селимом I[334], Измаил нисколько не скрывал от себя, что в скором времени дело дойдет до войны с новым султаном. Он не пренебрег ничем, чтобы заручиться могущественными союзниками: он вступил в переговоры с Венецией и Египтом, но первая только что заключила довольно выгодный мир с Турцией, а мамелюки, как кажется, воспользовались предлогом религиозных разногласий, чтобы прикрыть им свое нежелание основательно и энергично нападать на османов. Хотя Измаил и остался таким образом один, однако все же было совершенно в порядке вещей, что после падения Баязида он заключил союз с братом и соперником Селима, Ахмедом, который до этого времени был наместником Амазии; но быстрота, с которой тот потерпел поражение от янычар и был убит ими (919 = 1513 г.), обманула надежду, возложенную и на него шахом. С тех пор же, как Измаил отказался признать Селима, война была неизбежна; таким образом, сыновья Ахмеда и также спасавшийся бегством брат его Мурад были ласково приняты в Тебризе, и кизил-баши с большим рвением принялись за приготовления к войне, чтобы с честью выйти из предстоящей борьбы.

В это время в Персию пришло известие, которое должно было увеличить нерасположение государя и его красноголовых к суннитским османам до самого дикого фанатизма: чтобы обеспечить предстоящий поход против персов от возможных восстаний (какое недавно было при Баязиде) шиитов, которых, особенно в Малой Азии, было довольно много, султан велел хватать всех живущих в его царстве – то есть именно в Малой Азии, так как в Европе их едва ли нашлось бы много. Шиитам, личность которых была предварительно установлена шпионами, велел отсечь голову, а остальных ввергнуть на всю жизнь в темницу. Жертвой этого кровавого распоряжения пало сорок тысяч человек от семи– до семидесятилетнего возраста, по крайней мере, столько стояло их в списках. «Если, – замечает один льстец чудовищного Селима, – посланные для исполнения приговора из алчности (а именно чтобы получить плату за большее число голов) превзошли свои полномочия и казнили и невинных, то да простит им это Бог в день судный»[335]. Этот зверский поступок, которому не было подобного со времен Тимура, навсегда уничтожил возможность мирных отношений между Турцией и Персией: ожесточение, с которым естественно велись войны, начавшиеся подобным образом между обоими государствами, только еще более обострило между суннитами и шиитами ненависть, которая и без того, как всякая религиозная ненависть, достаточно склонна была к ядовитости. Противоположность между землями, лежащими к востоку и к западу от Тигра, уже со времен Хулагу назрела настолько, что они готовы были совершенно разделиться; но она увеличилась до непримиримой вражды, благодаря тому что Измаил возвел догмат дюжинников на степень государственной религии, и благодаря избиению шиитов Селимом.

Эта борьба между Персией и Турцией, продолжающаяся теперь вот почти уже четыреста лет (я даю обеим странам общепринятые у нас названия, хотя красноголовые Измаила были такими же турками, как и османы), – эта борьба, теперь скрытая только благодаря бессилию обеих партий, началась с решительной неудачи шаха. Правда, в 919 (1513) г. он двинулся на Малую Азию; но когда в 920 (1514) г. Селим, походивший на Тимура не только по своей жестокости, но и по военным талантам, подступил с 140 тысячами человек, Измаил предпочел уклониться и завлечь врага по возможности как можно далее в глубь, чтобы ослабить войско неудобствами перехода по пустынным местностям. Кизил-баши приготовились к бою лишь на равнине Калдиран[336], чтобы защитить столицу царства; но даже фанатическая храбрость этого несравненного конного полка была побеждена турецкой артиллерией и огнестрельным оружием янычар (2 раджаба 920 г. = 23 августа 1514 г.). Селим получил удовлетворение: он торжественно въехал в главный город своего противника. Но непокорность его янычар, которым вообще не нравилась война в этой недоступной и вместе с тем не очень-то богатой стране, не позволила ему расположиться здесь по-домашнему. Шах Измаил отделался подбитым глазом и потерей Месопотамии и Западной Армении, которые в 921 (1515) г. были завоеваны и надолго заняты турками вниз до Мосула. В следующем году Селим, как мы знаем, направился против Сирии и Египта; шах Измаил с этой стороны мог быть спокоен до самой своей смерти, которая положила предел его подвигам в 930 (1524) г., когда ему было около 45 лет.

Довольно трудно составить себе верное понятие о личности первого Сефевида. Персы боготворят его, не только как героя, но и как святого. Называть его святым по меньшей мере странно не столько вследствие его беспощадности в отношении к суннитам, сколько вследствие его странных склонностей. Бросать живых людей в котлы с кипящей водой, как он это делал, когда хотел примерно наказать разбойников или мятежников, кажется нам недопустимым даже для святого, а четырнадцать членов царских семейств, которые, по вычислению одного турецкого историка[337], поплатились головой, дают немалое понятие о его насильственном образе действий. Однако дикость времени, в которое он жил, извиняет многое, и ни в каком случае основателю персидского царства нельзя отказать в уме и энергии. Если мы хотим верно оценить все его значение, то нужно вспомнить непрочность всех тех государственных образований, которые до него создавались Черными и Белыми Ягнятами из тех же туркменских племен. Только гениальный человек мог создать из этих полукочевых толпищ наездников и персидских горожан и земледельцев действенное государство. Конечно, это было сделано не сразу и не обошлось без того, чтобы как при нем, так и после него в этом отношении не возникали вследствие характера его подданных затруднения.

Прежде всего, как ему, так еще больше его преемникам много тяжелых забот доставляла необузданность турецких племен. Классическое число семь, первоначальное число родов кизил-башей впоследствии, когда сюда присоединились еще другие из завоеванных шахом провинций, значительно увеличилось, и каждое из этих племен: устаджлу, афшар, каджар и т. и. – составляло одно замкнутое целое и в отношении к другим чувствовало себя приблизительно так же, как арабские бедуины. Племенная зависть и кровавая месть между ними, составлявшими, в сущности, главную опору нового царства и со времени Аббаса II, хотя и в меньшей мере, составляющими ее и до сих пор, переполнили многие страницы новейшей истории Персии рассказами о внутренних неурядицах самого серьезного характера; легко понять, насколько такие зародыши раздора, довольно часто быстро разрастающиеся, увеличивали внешнюю опасность, грозившую от нападения суннитских турок с востока и запада. Правда, общее шиитское вероисповедание и ненависть к суннитам, в конце концов, все объединили; но во времена, последовавшие скоро после смерти шаха Измаила, казалось, все готово было не раз снова распасться на части.

Сын умершего шах Тахмасп, согласно шиитскому престолонаследию, вступивший на престол, был еще несовершеннолетен, когда лишился отца[338]; но и будучи взрослым, он выказал себя человеком живого ума и образованным, даже не лишенным изобретательности, иногда даже способным сильно возвыситься, но он не проявлял той обдуманной, руководимой высшей точкой зрения деятельности, какой требовало время. Не понимая, в чем заключается главное несчастье страны, и не отличаясь творчеством в области мысли, он тратил свои силы на борьбу с отдельными явлениями по мере того, как они становились ему на пути. Таким образом, во время его долгого правления (930–984 = 1524–1576) раздоры между красноголовыми, которые в 931–933 (1524–1527) гг. и в 937 (1530/31) г. привели к ожесточенным междоусобным войнам, а с другой стороны опустошительные пограничные распри с узбеками и жестокие поражения от турок, которые в 941 (1534) г. завоевали Багдад и Армению до озера Вана и далее[339], а в 956 (1549) г. и 961 (1554) г. еще многократно опустошали Азербайджан и пробирались вглубь этой страны, – все эти несчастья должны были подвергнуть царство серьезной опасности, так как едва ли оно могло встретить их надлежащим отпором. Особенно чувствительна была потеря Багдада, не только потому, что это был старинный город халифов, а потому, что вместе с ним в руки турок достались в то же время и главные святыни шиитов – Неджеф и Кербела.

Почти столь же священное место мученичества имама Ризы и гробница основателя династии шаха Сефи в Ардебиле, которая также делалась все более предметом всеобщего поклонения, все же не могли вполне заменить первых, и, конечно, на завоеванной земле турки не позволяли никому из ненавистных шиитов предаваться своему еретичеству. Несмотря на все эти неудачи, Тахмасп до конца своей жизни (984 = 1576 г.) не дал еще царству распасться; но затем началась десятилетняя анархия, во время которой сыновья и внуки шаха спорили из-за престола, а настоящая власть перешла между тем к начальникам племен кизил-баши, которые в отдельных провинциях отбывали гарнизонную службу. Сначала устаджлу возвели на престол одного из сыновей Тахмаспа, Хайдер-мирзу, а афшары – брата его, Измаил-мирзу; первый был немедленно убит, а второй провозглашен в Казвине шахом под именем Измаил II (984–985 = 1576–1577). Он первым делом велел убить всех принцев царского дома, которые находились в столице, и разослал в области такие же приказания. Но к счастью, их не послушали, и этот во всех отношениях ужасный деспот умер уже на второй год своего царствования; неизвестно, произошло ли это от злоупотребления опиумом или от яда, данного ему каким-нибудь разумным человеком. Теперь на престол возвели старшего сына Тахмаспа, Мухаммед-мирзу с прозвищем Худа-бенде[340] (985–994 = 1577–1586); так как он был слеп и неспособен править самостоятельно, то он передал управление сначала в высшей степени способному визирю, мирзе Сулейману, потом, после того, как он должен был принести его в жертву дурному расположению духа кизил-баши, – собственному сыну Хамза-мирзе.

Но ни одному из них не удалось водворить порядка: в Хорасане устаджлу держали себя самостоятельно и в 990 (1582) г. провозгласили шахом одного из младших сыновей Мухаммеда, Аббас-мирзу, бывшего до тех пор их правителем; в Азербайджане в 992 (1584) г. восстали могущественные Таккаду; кроме того, бывали набеги узбеков и турок, из которых последние постепенно завладели всей Арменией и Азербайджаном; в довершение несчастья, в 994 (1586) г. был убит Хамза-мирза, который только что воевал с турками. Впрочем, еще до этого устаджлу вместе с своим претендентом сами направились на столицу; Мухаммед обратился в бегство – до сих пор еще достоверно не знают, что было с ним после, – а в первые дни следующего года Муршид Кули, начальник устаджлу, въехал в Казвин в сопровождении назначенного им шаха Аббаса.

Аббасу I (995—1037 = 1586–1628) было в то время лет двадцать восемь[341]. Мы хорошо знаем его наружность. «Лицо, – так описывают его, – было красиво, и характерною его особенностью были резко выступающий нос и острый, проницательный взгляд. Он не имел бороды, а длинные усы. Ростом он был довольно мал, но, должно быть, отличался замечательною силою и выносливостью, так как всю жизнь славился своей способностью переносить тягости войны и до последних дней своей жизни предавался своему любимому удовольствию (это было любимым удовольствием всех персидских царей со времен монголов) – охоте». Персидский портрет, сохранившийся до сих пор, соответствует этому описанию; но было бы очень ошибочно думать, что любезное выражение этого лица есть признак добродушного характера. Нет ни малейшего сомнения в том, что правление Аббаса, продолжавшееся более сорока лет, было не только самым блестящим, но и самым благодетельным из всех тех, какие существовали в Персии с самого начала монгольского времени: но для достижения этого, главное, для водворения хоть какого-нибудь внутреннего порядка среди полной расшатанности, необходима была не только сильная, но прямо даже беспощадная воля. Ей обладал шах; и если мы будем следить за ее проявлениями в отдельных случаях, когда выказывалась столь противная нам жестокость истинного перса, то мы почувствуем желание дать более чем неблагосклонный отзыв о том, кто, по-видимому, столь несправедливо называется в истории Великим. По мы не должны забывать, что в данных обстоятельствах, в стране, одичавшей при монголах и турках, среди непокорных турецких племен и персидских горожан и земледельцев, отвыкших от военного дела, только беспощадное и грозное правление могло восстановить нечто вроде действительной государственности; кроме того, одна вещь совершенно определенно говорит в пользу Аббаса: он прибегал к жестоким мероприятиям и приговорам не из желания избивать и мучить людей, а единственно из убеждения в политической их необходимости. Те ужасы, которые совершались его войсками во время войн с турками и узбеками, иногда прямо по приказанию свыше, как нельзя более ясно свидетельствуют о том, что в последние столетия сделалось на Востоке обыденным явлением; самый возмутительный из этих ужасов – избиение пойманных в Багдаде суннитов – был возмездием за шиитскую резню Селима.

Итак, если никому не придет в голову отрицать, что Аббас Великий был истинный азиатский деспот, то сейчас же надо прибавить, что он был один из «просвещенных» деспотов, которые обращались с людьми, как с ничего не стоящим материалом, не из пустого произвола, а ради великих целей, и путем жертвы все-таки сравнительно небольшого числа действительно на долгое время обеспечили благо большинства. Он, без сомнения, отличался политическою проницательностью и ясностью суждения, которые обусловливают возможность понимания государственных нужд и средств к их удовлетворению, и таким образом имел право насильственно требовать того, в чем отказывали ему непокорность и мятежное себялюбие правящих классов. Правда, счастье благоприятствовало ему; никогда не улыбалось оно ему в большей степени, как в самом начале его правления, когда ему удалось опасное предприятие: устранить путем убийства того, кто думал сажать царей на престол, начальника устаджлу Муршида Кули; этим поступком он выказал не столько свою благодарность, сколько понимание характера своей будущей власти. Выказав таким недвусмысленным образом желание стоять на собственных ногах, он тотчас же принялся разумно и энергично противодействовать тому главному злу, которое подтачивало силы Персии.

С турками он в 998 (1590) г. заключил пока мир, который оставлял за ними все сделанные ими завоевания; также против узбеков, которые под предводительством воинственного Абдуллы II опустошили даже священный город Мешхед, он принял только самые необходимые меры для защиты – все это до тех пор, пока необходимое переустройство его войска и государства заставляло его обращать внимание на задачи по внутреннему управлению. Он был всецело занят освобождением царства от тех оков, какие возложили на него турецкие племена и их начальники. Малейшее, даже кажущееся предпочтение, оказанное одному из них, тотчас возбуждало неудовольствие других, и раздоры и побоища, возникавшие при малейшем поводе, никогда не позволяли вполне рассчитывать на войска провинций, которые были ими заняты. Шах был настолько умен, что нашел самое действительное и простое средство, чтобы помочь горю: он объявил, что к уже существующим товариществам кизил-баши присоединится еще новое, во главе которого будет стоять один шах; примкнуть же к нему позволяется без различия всем членам прежних племен. Это новое товарищество, которое образовало теперь собственно ядро турецкого элемента в стране, было названо Шах-Севен, «Товарищи шаха»; а так как привилегии этих добровольцев естественно соответствовали этому лестному титулу, то понятно, что красноголовые стекались со всех сторон. Число семейств этого общества «товарищей шаха», как говорят, возросло под конец до ста тысяч; с этих пор оно стало главной опорой Сефевидской династии и настолько увеличило власть шаха, что давало возможность обходиться отчасти без остальных племен и увеличить их покорность.

Наряду с товарищами шаха появилось еще учреждение другого рода, хотя и преследовавшее те же цели. До сих пор все отряды, которые набирались из всех племен и простирались до 60 тысяч человек, управлялись и содержались своими начальниками, и шах не мог назначить начальником никого, кто не принадлежал к соответствующему племени. Таким образом, военные силы страны находились прежде всего в руках начальников племен, и, хотя новое товарищество «товарищей шаха» изменяло это положение вещей в пользу правительства, все-таки следовало бы еще иным образом создать войска, подчиненные непосредственному управлению шаха. Для этого Аббас уменьшил наполовину количество людей, которое племена выставляли для военной службы; место остальных заступили набранные солдаты, которые получали свое жалованье из государственной казны, а своих офицеров – от шаха. Теперь только он сделался полным господином своей страны. И если опасность, угрожавшая повсюду на Востоке, да и нередко и в европейских государствах и заключающаяся в том, что какой-нибудь наместник не находящейся под рукой у шаха провинции выкажет в своей резиденции стремление к самостоятельности, ни в каком случае не была совсем уничтожена, то все же и до теперешнего времени она не привела к действительному распадению персидского царства, и последствия дальнейшего существования отдельных племен сказались лишь в многократной смене династий со времен Сефевидов.

Уверенный в своем войске, которого способность действовать была еще увеличена введением огнестрельного оружия, Аббас принялся за восстановление престижа своего государства извне. Узбеки были основательно побиты при Герате уже в 1006 (1597) г., и их держали в таком страхе, что северо-восточная граница пользовалась такой безопасностью, какой не привыкла видеть уже десятки лет; а против турок шах, которому благоприятствовали внутренние затруднения и падение османского царства при Мухаммеде III и Ахмеде I, открыл в 1012 (1603) г. столь энергичные наступательные действия, что к 1016 (1607) г. он вновь завоевал три области: Азербайджан, Ширван и Грузию. Но ликование народа не знало меры, когда в 1032 (1623) г. достославные успехи великого государя увенчались завоеванием Багдада с его святыми местами, Неджефом и Кербелой; для нас же блеск этого военного подвига значительно затемняется рядом ужасающих жестокостей, совершенных над несчастным населением и достигших своего верха в избиении большинства суннитов в самом Багдаде. Добрые персы и до сих пор менее сентиментальны, чем мы, и, во всяком случае, это строгое мероприятие не повредило популярности, какой Аббас пользовался у своих подданных тогда, как и позднее, и которая превышала даже популярность его предка Измаила. Его образ, конечно окруженный и украшенный различного рода легендарными чертами, еще до сих пор живет в памяти персидского народа подобно тому, как среди народов, говорящих на арабском языке, жив Харун ар-Рашид, и число анекдотов и остроумных рассказов, в которых он, часто наряду с своим придворным шутом, играет главную роль, бесконечно велико. Аббас заслужил право на почетную память в своем народе не только усмирением кизил-баши и своими военными успехами. Заботы даровитого и умного государя были направлены не только на внешний порядок государственного управления и на восстановление прежних границ, но в равной степени и на оживление и поддержку более глубоко лежащих стремлений к духовному и материальному прогрессу и поднятию культурного состояния местами все-таки столь плодородной почвы Персии, которое со времени первого нашествия монголов во многих местах дошло до полного запустения. Постройкой дорог и мостов, базаров и караван-сараев он особенно старался способствовать обмену продуктов между различными провинциями и развитию торговли с другими странами; с этой же целью была проведена, по-видимому, столь жестокая мера, согласно которой во время турецкой войны 1013 (1604) г. армянское население лежащего у Араса Джульфы заставили выселиться и поселиться около самого Исфахана, который между тем был сделан столицей, в то время как жители Эривана, Нахичевани и других мест персидско-турецких пограничных стран были переведены в Северную Мидию и Азербайджан. Ближайшею целью этого было опустошить большую часть Армении и затруднить этим нападения турок на персидские владения; но в то же время, особенно для жителей Новой Джульфы, как называли тогда колонию около Исфахана, было сделано все возможное, чтобы ободрить промышленных армян в их занятиях ремеслами и торговлей и тем самым послужить на пользу обедневшей стране.

В то время как Аббас старался увеличить собственные хозяйственные силы народа, он во внешней торговой политике старался, по возможности, держаться вдали от превосходящих их силой европейских элементов, угрожающие успехи которых на почве Индии не укрылись от взгляда дальновидного повелителя. При входе в Персидский залив еще во времена падения Ак-Коюнлу и возникновения могущества Сефевидов, когда еще не могло быть речи о сильной государственной власти в Южной Персии, португальцы в 913 (1507) г. при великом Альфонсе де Альбукерке первые завладели островом Ормуз[342], уже в течение многих столетий имевшим собственных мелких князей, но платившим дань временным государям Кирмана; позднее англичане, французы и голландцы заложили фактории в Гамруне, лежащем против острова на самом материке. Несмотря на начинавшееся падение португальского могущества, цветущий Ормуз все еще был складочным местом первостепенной важности, и Аббаса это беспокоило как бельмо на глазу; поэтому он с хитростью опытного дипломата, с какой нелегко было бы тягаться европейцу, воспользовался завистливой конкуренцией англичан и португальцев, чтобы прогнать последних из их владений и разрушить этот богатый и важный для европейской торговли город (1031 = 1622 г.).

Однако, как один прекрасный английский писатель[343], не ослепленный национальными предрассудками, с справедливою горечью заметил, в этом случае близорукий эгоизм индийской компании только повредил ее собственным интересам: Аббас сумел так ловко ссылаться на условия заключенного договора, что, в конце концов, и англичанам ничего не оставалось, как смотреть на то, что собственная их фактория в Гамруне, которую им не позволили укрепить, также постепенно погибала, так как местные судебные места относились к ним недоброжелательно. Однако и Аббас в этом случае написал счет, не спросив хозяина. Персы не имеют никакого понятия о морском деле и обо всем, что с ним связано; шах, который торжественно переименовал Гамрун, долженствовавший, по его мнению, сделаться средоточием будущей заморской торговли, в Бендер-Аббас, «Гавань Аббаса», должен был убедиться, что его подданные совершенно не обладают силами заступить место европейцев.

Из всех отраслей человеческой деятельности торговля всего чувствительнее ко всякому вмешательству власти, вне ее стоящей, и недаром еще в наше время все купечество охватывает смертельный страх, когда какое-нибудь доброжелательное правительство хочет помочь ему иначе, чем путем создания новых путей сообщения, или же старается изменить условия его существования из любви к какому-нибудь прекрасному идеалу. Однако, несмотря на эту неудачу, деятельность Аббаса Великого на пользу народного хозяйства все-таки принесла его народу много добра; еще до сих пор существуют некоторые из построенных им мостов и караван-сараев и способствуют тому, чтобы жалкие пути сношения теперешней Персии не заглохли окончательно. Конечно, восточный государь, отличавшийся таким могуществом, не мог ограничиться только такими общественными постройками: большая мечеть, зимний дворец «сорока колонн» (Чихель-Сутун), большой «четвертной сад» (Чихар-Баг, то есть парк с летним дворцом) и множество других зданий, которыми он украсил свою резиденцию Исфахан, хотя отчасти уже разрушились, и до сих пор еще свидетельствуют об эстетическом вкусе великого шаха и любви его к роскоши.

Воспользуемся последним промежутком спокойствия, который являет собой правление Аббаса I, для краткого знакомства с умственной жизнью. Величайший персидский лирик Шемс ад-дин Мухаммед из Шираза, известный под именем Хафиз, сочинял в своем тихом уединении бессмертные песни в честь вина и любви, к крайнему неудовольствию Музаффарида Шах-Шуджи, под властью которого он жил и который из-за личных недоразумений охотно привязался бы к нему с обвинением в недостаточном правоверии. Нет сомнения в том, что великий поэт умел сохранять известное душевное равновесие между мечтательностью суфизма и светскими наклонностями. Именно переливы неопределенной смеси благочестия и жизнерадости, которые перс находит у своего любимого певца, больше всего ему по нутру. Его соотечественники ценят в нем не только великого поэта, но и неподдельного представителя национального характера, они наполняют свои рассказы и легенды множеством черт, в которых его индивидуальность совпадает с характером его племени. Он умер в 791 (1389) г. в Ширазе, где его гробница, наряду с могилой его предшественника Саади, служит предметом всеобщего поклонения. Вместе с ним кончается блестящий период персидской поэзии, хотя она доцветает еще долго и оставляет еще много хороших памятников.

Но в тяжелые времена, когда монголы и татары разбили персидский мир на мелкие кусочки, на первый план сравнительно с нею все-таки выступает забота о завтрашнем дне и потребность во время непрестанно сменяющихся бедствий спасти все, что возможно спасти. Поэтому все те, кто под гнетом нужды или прирожденного низкопоклонства старались угодить вкусу завоевателей, набросились на историографию, классический период которой начинается как раз тогда, когда поэзия умолкает при звуке оружия. Среди тех картин, которые она начинает перед нами развертывать, главное место принадлежит, конечно, выше всех стоящим образам Чингисхана и Тимура, жизнь и подвиги которых нашли подробных описателей-панегиристов в лице Ала ад-дина Джувейни и Шереф ад-дина Али из Иезда. Между тем как история ильханов, отчасти начатая уже Джувейни, поскольку она касается Тимуридов и монголов, в общем изложена Абдуллой, по прозвищу Вассаф, Рашид ад-дином из Хамадана, Абд ар-Раззаком из Самарканда и другими. Все эти люди получают от монголов плату за свои писания и поэтому часто самым бессовестным образом стараются прикрывать ужасы татарского хозяйничанья или же даже говорят о его удивительных преимуществах; но высокие должности, которые многие из них занимали, их близость по месту и по времени к происшествиям, которые они должны были описывать, придают необыкновенно большую цену материалу, содержащемуся в их исторических сочинениях. Поскольку упомянутые исторические сочинения высших сановников касаются пережитого ими лично, наряду с изложениями, подобными изложению Джелал ад-дина Мингбурния, секретаря Мухаммеда из Несы, о падении хорезмшахов и которые можно поставить наряду с дневниками Бейхакия и других, теперь выступает совсем новый и в высшей степени характерный род литературы – собственные рассказы татарских и персидских государей о их действиях и событиях их жизни, в которых попадаются иногда очень обширные военно-политические размышления, постановления и критика на самих себя. По своей форме не все они написаны на персидском языке; Тимуриды, по крайней мере вначале, писали на своем родном восточнотурецком диалекте, на джагатайском, как обыкновенно называют этот язык по имени прежнего царства. Однако джагатайская литература и в этом случае, и вообще по своему складу находится в зависимости от персидской, между тем как самое содержание мемуаров, написаны ли они по-турецки или по-персидски, всегда касается их татарских авторов.

Прежде всего это Тимур – если только сохранившиеся под его именем памятники составлены не только в его духе, но были занесены на бумагу под его диктовку – и его потомки, которые имели совершенно определенную склонность к подобного рода писательской деятельности. Как правнук сына Тимура Мираншаха Бабур II, так и внук его Джехан-гир оставили записки; мемуары Бабура на джагатайском наречии написаны так умно и свидетельствуют о таком знании людей, заключают в себе такую объективную самооценку без взякой примеси самохвальства, что их можно считать одним из прекраснейших произведений всеобщей литературы вообще[344].

Однако не одна только эта семья находила удовольствие в том, чтобы самой описывать историю своей деятельности; до нас дошли персидские мемуары и от одного из потомков Чингисхана, кашгарского принца и в то же время двоюродного брата Бабура, Хайдера мирзы Дуглата, который в борьбе с узбеками сражался не менее храбро, чем Бабур; точно так же, благодаря Сефевиду Тахмаспу I, у нас есть личный отчет о большей части его правления, по которому видно, что он стоял выше как писатель, чем как государь. Война и политика – вот те явления, которые теперь и после вплоть до падения вновь основанных монгольских царств составляют предмет литературы; только в одном месте еще один раз умевший ценить более тонкое образование Тимурид Хусейн-и-Бейкараиз Герата, подобно Самантам, Газневидам и Сельджукам, собрал вокруг себя придворных поэтов, так что при дворе его раздавались прекрасные отголоски древней персидской поэзии. Хусейн был обязан славою последнего великого персидского мецената прежде всего Мир Али Ширу, умному и деятельному визирю султана. Мир Али был татарского происхождения, но проникнут персидским духом: сам он сочинял прославившиеся стихи и, согласно тогдашним восточным обычаям, писал под псевдонимом Мир Неваи на джагатайском языке и Фенаи – на персидском; вместе с тем он очень старался привлечь ко двору своего господина и других поэтов, литераторов и ученых, какие тогда существовали. Успех был блестящий. К концу IX в. в Герате жил величайший из позднейших персидских поэтов, Джами, который с недосягаемой разносторонностью и творческим талантом умел соединить в себе различные направления Низами, Хафиза, Саади и Джелал ад-дина Руми; немногим уступал ему Хатифи, который кроме «Дивана» и романтическо-эпических сочинений особенно прославился как автор «Тимур-наме», эпического изложения подвигов завоевателя мира в стиле Фирдоуси.

Литературно-историческая оценка и обзор произведений прежних поэтов (при почти бесконечном множестве их уже тогда можно было опасаться невозможности обозреть их) теперь интересовали знатоков в большей степени, чем прежде, хотя начали интересоваться ими еще раньше: самый известный из персидских биографов-поэтов, Даулетшах, также пользовался благосклонностью султана. Но как ни велики были к концу XIX – началу XX в. плоды всех этих стремлений, в скором времени, вследствие принципиального поворота персидского ума, они должны были отступить на задний план перед новыми интересами.

И тут возвышение Сефевидов заканчивает средневековое развитие страны и кладет основание новой истории Персии. Измаил сделал шиитизм государственной религией и начал, а Аббас Великий последовательно продолжал учреждать иерархию и настойчиво оказывать предпочтение обособленности шиитского вероисповедания. Мы рассмотрели лишь одну сторону, быть может, загадочного явления, заключающегося в том, что как раз вместе с основанием национального государства прекращается собственное, живое развитие Персии. Внешняя ее история от смерти Аббаса и до наших дней почти исключительно история постоянного падения, а внутренние движения, которые указывали бы на предстоящее перерождение, едва ли существуют. Персия была до смерти утомлена всеми тяжелыми испытаниями, но, конечно, никто не мог и думать о каком-нибудь смелом отступлении от ислама. Но если уже у суннитов иссякли жизненные силы исламских идей, то официальный шиитизм с своим голым отрицанием, который был господствующею церковью, был прямо неспособен пробудить или хотя бы воспринять в себя новую духовную жизнь. Всё носит отпечаток утомления и непроизводительности; всякий рад прислониться на время к сухим палкам царской сефевидской государственной религии, но зато не может ожидать, что она снова пустит корни, даст почки, зазеленеет и обратится в дерево, под тенью которого могли бы укрыться на поле все животные, на ветвях которого птицы сидели бы под самым небом и которым питалось бы все живущее. Поэтому, как ни ценны заслуги Аббаса для упрочения государственного строя, ни он, ни вообще кто-либо из азиатских деспотов не могли достигнуть того, чтобы вызвать к действительной жизни создание, уже с момента рождения старческое и неспособное ни к какому развитию.

Уже в последние годы Аббаса Великого не было недостатка в дурных предзнаменованиях относительно будущности этой династии. Недоверие, с которым слишком неограниченно правящий властелин должен взирать на свое окружение, принимало все более мрачные очертания в душе стареющего государя. Когда с ужасом узнаёшь, что он велел убить своего сына Сефи-мирзу, старшего из всех и как по личным качествам, так и по любви народной подававшего большие надежды, а двух младших велел ослепить, то хочется приписать это помрачению рассудка. Он до конца жизни не мог избавиться от черных мыслей по поводу того, в чем он, вероятно, убедил себя, как в политической необходимости; они привели его к решению назначить себе преемником сына убитого, Сам-мирзу, семнадцати лет от роду. Этот выбор не принес счастья. Шах Сефи, как назывался юный принц со времени своего вступления на престол (1037–1051 = 1628–1641), стал одним из самых жестоких тиранов, какие когда-либо существовали; и в то время как наиболее достойные люди пали жертвами его кровожадности и жестокости, он не мог помешать турецкому султану Мураду IV в 1048 (1638) г. снова завоевать Багдад с священными местами и таким образом навсегда отнять их у персидского царства. В течение более двухсот лет шииты совсем не могли совершать паломничеств в Мекку, а при посещении Кербелы и Неджефа подвергались многочисленным притеснениям и обидам со стороны турок: только со времени правления добродушного Абд аль-Меджида (1839–1861) их снова допускают ездить в Мекку. В этот промежуток времени они могли, правда, в достаточной мере назидаться и в святилищах самой Персии, а так как в течение XI (XVII) в. сила и любовь турок к дальнейшим захватам уменьшилась, то при сыне Сефи Аббасе II (1051–1077 = 1641–1666) и внуке его Сефи II (или Сулеймане, как он назывался, сделавшись шахом, 1077–1106 = 1666–1694), если не считать вечных пограничных войн с узбеками, наступило довольно спокойное время, в течение которого государственные учреждения Аббаса Великого достаточно поддерживали внутренний порядок, хотя оба названные шаха и жили исключительно гаремом и вином. Примеру столь высокопоставленных лиц последовали, конечно, придворные и народ. Упадок нравов сделался всеобщим, и европейские путешественники этого времени рассказывают поистине ужасающие истории, в особенности о позорных деяниях дервишей, не знавших более никакого удержу.

При преемнике Сулеймана (который между прочим велел казнить и одного из своих сыновей), при сыне его Хусейне (1106–1135 = 1694–1722) упадок выказался и извне. То сочувствие, которое династия уже вследствие своего происхождения питала к суфизму, исчезло вместе с возрастающим тяготением шахов к официальной церкви – последняя ведь всегда должна была встать вразрез со свободомыслящими стремлениями мистиков.

Итак, шах Хусейн старался прежде всего быть благочестивым человеком: при его дворе влиятельную роль играли не визири или ханы (этот старый титул турецких начальников давали обыкновенно высшим офицерам), а господствовали муллы[345], которые, благочестиво возводя очи к небу, во множестве расхаживали по дворцу; и они-то, всей природе которых противно было дервишество, подбивали неспособного властелина к преследованию всякого суфийского духа, как ереси. Если принятые к тому меры вызывали неудовольствие в собственно персидской части населения, среди которого дервиши имели наибольшее число приверженцев, то и турецкие войска были также недовольны уменьшением своего влияния, вызванным духовенством: достаточно было одного сильного удара, чтобы уничтожить, по-видимому, столь упроченную власть Сефевидов. Он был нанесен извне, с той стороны, которая с этих пор вообще стала всегда опасна персидскому царству. Со времени первых войн между Узбеком Шейбани, Тимуридами и Сефевидом Измаилом область Кандагара, которая уже воспользовалась слабостью султана Хусейн-и-Бейкары для приобретения довольно большой самостоятельности, была не только предметом раздоров между персидским шахом и вскоре затем возвысившимися Тимуридами Индии, которые владели и Кабулом. Но благодаря любви к раздорам живущего поблизости афганского населения стала источником частых затруднений для того из обоих государств, к числу провинций которого, исключая саму крепость, она принадлежала. Во время правления Хусейна город управлялся за шаха хорошим правителем, но в 1121 (1709) г. Мир Ваиз, лукавый начальник афганского племени гилзиев[346], тонко обманув неспособный исфаханский двор, достиг влиятельного положения, которое дало ему возможность, как будто дружески, приблизиться к персидскому правителю, а затем избить его вместе со всеми его окружающими на одном пиршестве. Прошло много времени, пока жалкий шах собрался с силами отправить войска против дерзкого мятежника; но до смерти Мира Ваиза (1127 = 1715 г.) персидские войска потерпели несколько поражений, а в 1129 (1717) г. его сын, человек невыдающийся, был изгнан своим двоюродным братом Махмудом, который своей храбростью и беспощадностью, пожалуй, превосходил своего дядю. Соединив многочисленные племена и приняв начальство над ними, он напал на персидское царство, как раз терпевшее нападения от узбеков, курдов турецкой пограничной полосы, даже арабского флота имамата Маскатского[347], население которого в 1053 (1643) г. изгнало португальцев и теперь стало самостоятельным; кроме того, персидскому правительству именно теперь мешали бессовестные интриги влиятельных мулл. Поэтому, когда в 1135 (1722) г. персидское войско потерпело поражение под Исфаханом, то все было кончено. Ханы, которых не сдерживала крепкая воля, рассыпались вместе со своими войсками по областям. Храбрые армяне Джульфы, несмотря на мужественное сопротивление, пали жертвой свирепости афганов. После этого шах не нашел ничего более разумного и достойного, как позволить осадить себя в Исфахана. Жители этой столицы издавна отличались большей словоохотливостью, нежели храбростью; теперь же шах не сумел воспользоваться даже их отчаянием для энергичного сопротивления: город был заморен голодом, и 22 октября 1722 г. (11 мухаррема 1135 г.) последний Сефевид должен был сдаться, причем он передал свою корону афганскому варвару.

Мы говорим последний Сефевид, так как если катастрофа, обусловленная больше слабостью и невероятною глупостью Хусейна и его мулл, чем могуществом афганов, еще не означала продолжительного падения персидской самостоятельности, то для этой давно уже не управлявшей династии действительно наступил конец. Капитуляция Хусейна, правда, спасла ему жизнь, но не избавила от смерти его детей и других родственников: для того чтобы обезопасить себя от грозных соперников, грубый афган велел убить всех их уже в 1137 (1725) г. Только один из сыновей Хусейна, который еще раньше бежал из Исфахана, мог еще попытаться продолжить борьбу в Мазандеране: он внесен в список шахов рядом с узурпатором Махмудом, под именем Тахмаспа II, но никогда не мог достичь самостоятельного значения. Государство было обязано своим спасением, как некогда и своим основанием, силе турецких племен. Каджары, имевшие стоянку на юго-востоке Каспийского моря, собрались вокруг Тахмаспа, и с такой же, по-видимому, готовностью поступил на службу к законному наследнику престола один предводитель вольных отрядов, который собственными силами начал в Хорасане войну с афганами и уже отнял у ненавистных врагов важную крепость Нишапур. Надир – так звали неожиданного помощника в нужде – еще до этого вел жизнь далеко не безмятежную. Он родился в Хорасане в 1100 (1688) г., происходил из племени афшаров и, будучи еще мальчиком, был схвачен рыскающими узбеками; позднее он бежал от них, поступил на военную службу, но вскоре, благодаря своей необузданности, перешел за границы всего дозволенного. Выступая то в качестве предводителя разбойников, то в качестве солдата, он снискал себе большую известность своею громадною силой и военными способностями, когда полная перетасовка, вызванная афганской войной, дала ему настоящее поле деятельности.

Убив своего дядю, который стоял во главе части афшаров и управлял незначительной крепостью Хорасана, он сам сделался их предводителем, и успехи его с афганами в малых войнах заставили Тахмаспа не пренебрегать помощью такого энергичного человека. Надир не заставил долго упрашивать себя. Он явился к шаху с 3000 человек (1139 = 1727 г.); беспощадно вытеснив начальника каджаров, он обеспечил единственно за собой благорасположение мнимого государя, который надеялся навсегда привязать его к себе дарованием ему титула Тахмасп Кули-хан («Хан, слуга Тахмаспа»), между тем как слуга с самого начала только о том и помышлял, как бы как можно скорее сделаться господином. Теперь весь Хорасан был быстро завоеван: со всех сторон под знамена персидских шиитов, теперь опять победоносно поднятые против афганов-суннитов, стекались новые военные отряды; в 1141 (1729) г. Ашраф, сын умершего в 1137 (1725) г. от сумасшествия Махмуда, был разбит наголову у Дамегана, куда он придвинулся с своим войском навстречу Надиру, и персидские провинции одна за другою достались теперь на долю освободителя. Ашраф доставил своему ярому сопернику удовольствие: на обратном пути он велел убить Хусейна, все еще жившего в плену; во время дальнейшего бегства на родину от неутомимо преследовавшего его Надира Ашраф погиб в столкновении с одной разбойничьей шайкой белуджей (1142 = 1730 г.). Народ со всех концов набросился на разъединенных афганцев, грубость и жестокость которых уже в течение восьми лет приводила в отчаяние всю Персию, и скоро и последняя пядь отечественной земли была освобождена от иноземного владычества.

Блестящий успех был лишь началом военных подвигов, которые скоро заставили говорить о Надире не только на Востоке, но и на удивленном Западе и которым не было равных со времени Тимура. Сперва Надир, или Тамас Кули, как его обыкновенно называют в Европе, в 1145 (1732) г. сверг совершенно огорошенного Тахмаспа II, несовершеннолетний сын которого, Аббас III, провозглашенный государем только для виду, умер уже в 1149 (1736) г.; тогда Надир заставил знатных страны – он всегда был комедиантом – упрашивать себя целый месяц, прежде чем согласился сам надеть на себя корону; и когда, наконец, он уступил настоятельным мольбам, он сделал это лишь под тем условием, чтобы все они согласились отступить от шиитского вероисповедания и вместе с ним снова вернуться к Сунне.

Это значило требовать многого, но освободитель от иноземного ига мог решиться на это. Он сделал это, чтобы удалить пятно незаконности, которое лежало на его власти, отторгнутой у сефевидских Алидов, чтобы сломить могущество духовенства, слишком усилившееся при шахе Хусейне, и чтобы устранить главное препятствие к увеличению своего царства путем присоединения соседних суннитских афганов и узбеков. Если бы это ему удалось, оно свидетельствовало бы о дальновидной политике. Первое время, конечно, все преклонялось перед могущественным военачальником; слабое сопротивление мулл было подавлено самым беспощадным образом; войска, одушевленные недавними успехами, приняли нового шаха с восторгом, и в течение нескольких лет казалось, что не только уничтожится последний след сефевидского владычества, но впервые с незапамятных времен Персия сделается снова центром большого переднеазиатского царства. Уже в 1143 (1730) г. Надир прогнал турок, которые воспользовались всеобщим смятением после вторжения афганов для новых завоеваний в Азербайджане и Мидии; он их прогнал по крайней мере из этой последней области; в 1146 (1733) г. он возобновил войну, которая хотя и велась с попеременным счастьем, все-таки имела последствием постепенное отодвигание границы на запад, а после нескольких походов в 1158 (1745) г. привела к восстановлению прежних границ, причем Эривань осталась за персами, а Багдад за турками.

Но тем временем еще гораздо большие предприятии ведутся на востоке. 1151 (1738) г. ознаменовался сдачей Кандагара и подчинением афганов. Они принуждены были поступать на службу в войска своего победителя, и скоро они стали принадлежать к числу самых надежных войск великого полководца, который лучше всех их собственных начальников умел доставлять им победу и добычу. Еще в том же году узбеки были встречены и побиты на той стороне Оксуса, а потом предпринят был большой поход через Кабул в Индию, государь которой, Тимурид Мухаммед, хотя и носил, после окончательного распадения царства, гордый титул падишаха Индостана только по имени, осмелился защищать афганских беглецов от гнева персидского шаха. При Кариале на Джумне, к северу от Дели Надир одержал большую победу (в конце 1151 г. = 1739 г.): слабый Мухаммед сдался ему сам и сдал свою столицу. Несмотря на это, сдавшаяся столица в наказание за мятеж (вероятно, весьма обрадовавший завоевателей) была отдана на избиение и разграбление. Заключив мирный договор, по которому Инд был принят за границу его владений, шах с неизмеримыми сокровищами вернулся на родину, а уже через год после этого мы снова находим его у Оксуса, где он должен был отомстить за новые нападения узбеков на Хорасан. Бухарский хан подчинился добровольно, а Хива не могла противостоять нападению: таким образом Надир властвовал над царством, которое простиралось от Яксарта и Инда до Евфрата.

Но момент наибольшего успеха обусловил и поворот к худшему. В 1154 (1741) г., во время похода на Кавказ для наказания беспокойных лезгинов, Надир был ранен пулей одного заговорщика. Правда, он отделался легкой раной, но с тех пор стал до такой степени подозрителен, что напоминал Аббаса, который из-за своей подозрительности натворил ужасы. Надир стал подозревать, что сын его Риза Кули, храбрости которого он был обязан многими своими успехами, знал о заговоре, он был ослеплен, и с тех пор всякий, кто имел несчастье так или иначе возбудить подозрение прежнего народного героя, обратившегося в мрачного деспота, мог быть уверен в своей погибели. Теперь он ненавидел все персидское, так как он подозревал в каждом привязанность к отмененному шиитскому учению, в связи с которым он объяснял себе и покушение на свою жизнь. Его кровавые преследования всех тех, которых образ мыслей казался ему сомнительным, доходили прямо до безумия. Скоро дошло до того, что он, который некогда освободил свое отечество от афганов и узбеков, мог держать своих персов в страхе только при помощи афганских и узбекских войск, и любовь и поклонение его подданных обратились в ненависть и страх. Наконец, и главные отряды персидского войска не могли более выносить его: начальники его собственного племени, афшаров, составили против него заговор ив 1160 (1747) г. напали на него и убили его.

Так покончил свое существование последний выдающийся государь, пытавшийся еще раз вырвать Персию от погибели и поднять ее на известную высоту. Хотя шах Надир в лучшее свое время и был беспощаден и ничем не стеснялся, но он был не только героем в битве, но и человеком выдающегося и дальновидного ума, который отлично понимал несовершенства религии, управления и экономического положения своего персидского царства. Говорят, он хотел основать новую религию; но достоверно то, что он усердно старался снова оживить персидскую торговлю, и, хотя он это и сделал странным образом, все же его неудавшаяся, как Аббасу, попытка основать флот свидетельствует о верном понимании вещей. Можно удивляться его большому уму, который мог в несколько лет все это измыслить и выполнить: несчастье Персии повергло этого замечательного человека сначала в духовный мрак, потом довело до бесславной смерти, а после него не было больше никого, кто мог бы внести свежий дух в жалкую рутину неумелого и бесчестного правления, в войско, становившееся все менее годным, или же в пустую церковность окостеневшего шиитизма. Все, что создал великий государь, немедленно распалось: предводитель его афганцев, Ахмед-хан, возвратился в свои горы, чтобы основать там самостоятельную династию, сменяющиеся преемники которой и до сих пор все так же стараются урывать от Персии один клочок за другим. Узбеки и туркмены на севере, пока Россия не могла препятствовать этому, не переставали опустошать Хорасан своими хищническими набегами. На западе армянские пограничные области сейчас же снова переходят к туркам, а позднее (1827 г.) Северный Азербайджан достается русским.

В то же время и внутреннее состояние государства находилось в самом печальном положении. Конечно, в противовес притеснениям шиитского духовенства, равно как в противовес безусловному деспотизму правительства, немедленно последовала реакция, которая привела все к противоположной крайности. Влияние духовенства с тех пор только усилилось и еще до сих пор во многих случаях тормозит деятельность светского суда; а разногласия между племенами сказываются с новою силой. После тринадцатилетней анархии, во время которой спорили между собой за власть сначала племянники и внуки Надир-шаха, а потом начальники различных племен, как то: бахтияриев, каджаров, зендов, афшаров, начальнику зендов Керим-хану удалось наконец в 1174 (1760) г. устранить всех соперников и до самой смерти (1193 = 1779 г.) править так, что хотя его правление и не отличалось внешним блеском, но все же представляло еще раз новую эру в смысле справедливости и человечности властелина: но едва закрыл он глаза, как между его родственниками начались раздоры, которые довольно скоро злополучно перепутались с восстанием племени каджаров, находившихся в Астерабаде и его окрестностях под предводительством Ага Мухаммеда. Прошло еще тринадцать лет в междоусобной войне, пока Ага Мухаммед не принудил к сдаче последнего зенда, Лутфа Али-хана, юношу необыкновенно храброго и отличавшегося самыми привлекательными личными качествами (1206 = 1792 г.). Ага Мухаммеду помогла в этом измена одного визиря города Шираза, который служил резиденцией семье Лутф Али; три года спустя (1209 = 1795 г.), после неутомимой и достойной удивления защиты, Лутф Али, которому было всего двадцать пять лет, был взят в плен, опять-таки благодаря низкой измене, и противник его, один из самых подлых и кровожадных негодяев[348] во всемирной истории, сначала несказанно мучил его, а потом убил. Таким образом, для несчастного народа исчез последний луч надежды. Правда, что преемники Ага Мухаммеда из каджарской династии, его племянник Фатх Али-шах (1212–1249 = 1798–1833), внук его Мухаммед-шах (1249–1264 = 1834–1848) и сын этого последнего, ныне царствующий Насер ад-дин, вели себя не слишком непростительно для восточных деспотов; но это – неспособная династия, которая в трудных вопросах, касающихся общего обеднения страны и расшатанности финансов и войска и угрожающего вмешательства западного влияния, оказывается еще более беспомощной, чем ее смертельные враги и все-таки товарищи по несчастью, суннитские султаны Константинополя.

К концу тридцатых годов нашего столетия заставил говорить о себе один еще молодой человек из Шираза, по имени Али Мухаммед, который возбуждал всеобщее удивление как своим необыкновенным благочестием, так и примерною жизнью. Скоро стало известно, что он ищет и нашел новый смысл в словах Корана и преданиях, что он именует себя Баб, «Ворота», так как благодаря своему учению он представляет собой ворота к истинному богопознанию. Это учение, которое мы узнали позже из писаний Баба, отличается характером возобновленного пантеистического суфизма с особой окраской, которую считали гностическою, но которая не чужда и коммунистического элемента: мы помним, как в прежние века на персидской почве крайние шиитские движения, которые поднимались против сухой требовательности аравийского ислама, сопровождались совсем подобными явлениями. Возвышенное поведение Баба и многочисленных других мучеников, павших жертвой его дела, только увеличили число его тайных приверженцев, и нам придется в будущем услышать что-нибудь неожиданное от персов, которые имеют гораздо более живой ум, чем другие восточные народы, и слишком уж долго скованы мертвым формализмом. Было бы слишком хорошо, если бы можно было надеяться, что нация, давшая в науке и поэзии больше, чем какая-нибудь другая из восточных наций – и это несмотря на вековой насильственный гнет, – каким-нибудь образом будет спасена для новейшей цивилизации: но Аллах ведает это лучше.

Глава 3

Великий Могол

В настоящее время в передней Индии число исповедующих ислам превышает сорок миллионов; это число больше, чем все население древних магометанских стран, области нынешней Турции, Персии и ханств, вместе взятых. Благодаря успешному поощрению со времени английского господства, их образование и научная деятельность стоят, по нашим понятиям, гораздо выше того, что было средним числом достигнуто даже в Константинополе и Каире; как известно, они представляют одну из тех частей туземного населения, с которыми всего серьезнее приходится считаться индийскому правительству. И несмотря на все это, влияние, которое оказывает и оказало на судьбы собственно ислама это, по-видимому, внушительное мусульманское население, бесконечно мало. Индийские воззрения и идеи, медленно подвигаясь на запад, произвели сильное воздействие на развитие важных движений преимущественно среди жителей Персии. Но чисто индийские изменения магометанского учения до сих пор заключены в границах той области, где они возникли, и за пределами Инда собственные произведения индийских мусульман оказали так же мало влияния в области искусства, как и в науке; они не шли дальше подражания иноземным, преимущественно персидским образцам, подражания хотя и искусного, но без новых идей. Самый выдающийся поэт мусульманской Индии, эмир Хосрау из Дели, живший в начале VIII (XIV) столетия, по стилю и содержанию своих сочинений едва ли значительно отличается от какого-либо из своих современников по ту сторону Инда. Персидский язык, на котором писал он, был тогда почти повсеместно литературным и придворным языком магометанской Индии. Конечно, рядом с этим языком образовался с течением времени собственный народный язык, так называемый урду, то есть лагерный, называемый также индустани, – смешанное индо-персо-турецкое наречие, которое и должно было возникнуть в военных лагерях при общении между различными национальностями. Но в область литературы оно вошло довольно поздно и всегда занимало скромное место сравнительно с чисто персидским языком, окрашенным лишь немногими местными выражениями.

В одном только проявляется действительно величественная творческая сила индийского ислама, едва ли достигнутая где-нибудь в другом месте: в архитектуре. Здесь побудительным поводом послужил совершенно особенный элемент: страсть к постройкам турецких и татарских завоевателей, по мановению руки которых высокоразвитая техника туземных, позже также и европейских, художников соединялась уже с прочно установившимися формами магометанской архитектуры в почти неисчерпаемый источник вдохновения созидателей не только оригинальных и замечательных, но часто художественно прекрасных памятников. Соединение магометанских и индийских мотивов представлено всего оригинальнее в постройках Акбара, который здесь, как и во всех областях, старался достигнуть полного поднятия национальных и религиозных особенностей до более высокого уровня. Особенную страсть индустанские владыки имели к величественным гробницам. Они разрастались позже в обширные дворцы большей частью очень грациозной архитектуры, прелесть которых увеличивалась их положением среди больших парков: здесь Акбар и его потомки справляли обыкновенно свои веселые пиры на том самом месте, которое предназначено было впоследствии принять их смертные останки.

Нельзя считать случайным, что именно в зодчестве мы находим единственное проявление истинной оригинальности на индо-магометанской почве – ведь ее создания вполне зависели от воли государя. Но в других областях духовного творчества он был бессилен. Эти области, для того чтобы стать в самом деле плодоносными, требовали действительного слияния мусульманских и национально-индийских начал, а до этого дело не дошло. Под многовековым гнетом иностранного владычества миллионы индусов могли более или менее наружно приспособиться к исламу. Но его отвлеченное единобожие никогда не могло быть истинно симпатичным мечтательно-фантастической природе этого народа; а для того, чтобы просто переделать на свой лад новую религию, как то сделали персы, индусы были слишком неловки – или слишком честны. Конечно, правоверно-суннитское учение не могло сохраниться здесь навсегда без послаблений: уже возникла конкуренция шиитизма, большая снисходительность которого в отношении догматов и морали была гораздо более понятна толпе в этом климате и с течением времени принудила даже самых упрямых улемов несколько приспособиться к народным верованиям и обычаям. Ведь сколько бы десятков тысяч турецких, афганских, персидских и джагатайских пришельцев ни прибывало внутрь страны через Пятиречие, завоеватели всегда находились по отношению к туземцам в почти смешном меньшинстве; при малейшем раздоре между ими самими – а в этом почти никогда не было недостатка – каждая сторона должна была пытаться так или иначе привлечь к себе туземный элемент, то есть делать ему уступки. Эти уступки, конечно, были необходимы для упрочения ислама в Индии, но в то же время значительно ослабили настоящую деятельную силу в характерную энергию этой воинственной религии.

Мы оставили магометанскую Индию в тот момент, когда самый сильный и могущественный из царей-рабов, турок Алтытмыш, снова соединил в своих руках все владения, когда-либо покоренные исламу. Конечно, мы не должны представлять себе слишком неограниченной верховную власть как его, так и его преемников. Отдельные области, которые составляли царство Индустанское[349] или, как его называют, Делийское, – Пенджаб с Синдом, управлявшимся наследственными наместниками, и с Гуджератом, лишь в малой части магометанским, область собственно Дели с лежавшими к югу от нее Гвалиором и Мальвой, с Восточным Бихаром и Бенгалией – все эти провинции находились под управлением своих собственных турецких или афганских князей. Они вместе с остальными высшими военачальниками, находившимися при дворе, образовали род военной аристократии, члены которой были часто несогласны между собой в силу племенных различий, но всегда были готовы устранить нелюбимого или слабого государя или сделаться самостоятельными в одной из отдаленных провинций. Положение совершенно такое было у иранских сельджуков; здесь оно было немного менее опасно для прочности всего государства только потому, что мусульманское меньшинство всегда видело себя вынужденным держаться вместе против индусов, которые даже гораздо позже превышали их численностью по меньшей мере в пять раз. Общую картину исламской Индии можно лучше всего определить как кучку больших и меньших государств, правители которых номинально признавали одного общего верховного главу в лице делийского султана, но в действительности вспоминали о своем зависимом положении только тогда, когда уважение к нему внушалось энергичными проявлениями силы. Если же этого не было, то они при удобном случае объявляли себя независимыми и пытались основывать новые династии. Которые, при большой величине некоторых государств, часто подвергались подобной же участи, как и верховная власть.

Алтытмыш до конца жизни держал в единении государство, усмирял случайные мятежи наместников и предпринимал величественные постройки в память свою и своего предшественника и благодетеля Кутб ад-дина, хотя границы его государства или его вассалов и не остались без ущерба от набегов монголов при Чингисхане и беспрестанных походов хорезмшаха Джелаль ад-дина. После смерти Алтытмыша (633 = 1236 г.) тотчас наступила десятилетняя анархия, вызванная распрями из-за престола между его сыновьями и внуками, причем достойно замечания только то, что в продолжение нескольких лет (634–638 = 1236–1240) даже одной из его дочерей, Разии, удалось быть признанной султаншей. Наконец, при одном из его сыновей, Насер ад-дине Махмуде (644–664 = 1246–1266), наступило спокойствие, не столько благодаря ему самому, как его энергичному визирю Улуг-хану, или Балбану, как он собственно назывался. Частые нападения монголов, всегда причинявшие большие опустошения, конечно, продолжали быть тягостными, но они всегда походили на мимолетные грозы, которые не оставляли после себя продолжительных следов.

По смерти Махмуда, Балбан (664–686 = 1266–1287) сам сделался султаном; этот энергичный человек старался обеспечить[350] власть для своих потомков истреблением могущественных турецких предводителей в своей ближайшей свите; между тем он этим только разровнял дорогу к высшему сану одному из своих наместников, Джелал ад-дину Фирузу, который устранил несовершеннолетнего правнука Балбана, вошедшего на престол в 689 (1290) г., и этим сделался господином Дели. Он был главою турецкого племени халдж, по имени которого основанная им династия называется династией Халджей. Она была довольно недолговечна, однако к ней принадлежит один победоносный воин, племянник Джелал ад-дина, Ала ад-дин Мухаммед. Сначала как полководец своего дяди, царствовавшего в 689–695 (1290–1296) гг., потом, после смещения сына этого последнего, как султан (695–715 = 1296–1316) он первый отправился за новыми завоеваниями внутрь Южной Индии и далеко подвинул вперед границы магометанского государства за Нербудду в Декан до реки Кришны. На короткое время ему удалось даже снова покорить раджпутов, которые давно ускользнули из-под мусульманского влияния и очень стеснительным для мусульман образом держались тесно вокруг своей столицы Читор (Chitor) в Меваре, между Дели и Гуджератом; но уже в 700 (1301) г. они опять свергнули иго, и до 933 (1527) г. этот клин отделял столицу от одной провинции, которая слишком скоро должна была воспользоваться выгодой такого положения для окончательного отделения от государства.

Ала ад-дин сознавал, что своей узурпацией и связанным с ней возвышением халджей над другими турками он возбудил сильное недовольство между последними: поэтому он сделал попытку упрочить свой трон сближением с индусами. Он взял в свой гарем индусскую девушку, как законную жену, что было неслыханно до тех пор, на своих монетах называл себя в качестве первого индийского князя халифом, то есть самостоятельным духовным главою своих подданных, и как таковой намеревался основать новую, то есть смешанную с индийскими основаниями, религию. Но ему не удалось ни это, ни обеспечение прочности своей династии: после его смерти, при двух его несамостоятельных сыновьях, некогда предпочтенные индусы совершенно забрали власть в свои руки, а это не могло нравиться турецким военачальникам, хотя бы индусы наружно и представлялись магометанами. Когда же в 720 (1320) г. один из индийских царедворцев, Хосрау-хан, захотел даже сам занять место султана, терпение наместников истощилось: один из них, Тоглук, храбрый воин низкого происхождения, из смешанного рода турок с индусскими женщинами, но испытанный в пограничной службе против монголов и достигший уже высших почестей, выступил на Дели, свергнул узурпатора и захватил сильной рукой бразды правления. В течение своего короткого царствования (720–725 = 1320–1325) он снова подчинил Бенгалию, которая по смерти Ала ад-дина отказалась от всякого повиновения, и велел своему сыну Мухаммеду восстановить спокойствие в Декане, полуязыческое, полушиитское население которого совершенно не было согласно на водворение сурового суннитско-турецкого правительства в Дели. Этот самый сын подозревается в том, что он способствовал несчастному случаю, преждевременно стоившему жизни его отцу; во всяком случае, ранняя смерть последнего была несчастьем для только что основанной династии Тоглука.

Мухаммед Тоглук (725–752 = 1325–1351) был, без сомнения, самостоятельно мыслящим оригиналом, но оригинальность его была турецкая, смелость мыслей не смущалась никаким знанием дела. Правительство выиграло бы в силе, если бы оказалось возможным устранить господствующую ленную систему, которая, опасная уже сама по себе, становилась еще более опасной вследствие вражды, царившей между различными турецкими и афганскими племенами. Но попытка заменить ее чиновничеством, вполне зависимым от воли султана, должна была стать неудачной уже потому, что не было годных для того элементов и приходилось замещать должности любыми искателями приключений, которые издавна привыкли стекаться в страну чудес из всех мусульманских государств.

Уже с давнего времени финансы даже этих, по-видимому, неистощимо богатых провинций пришли в угрожающий упадок вследствие постоянных войн и расточительности и алчности турок. Но когда в один прекрасный день султан повелел, чтобы золотые монеты чеканились впредь из меди, которую каждый подданный должен был под страхом смерти принимать за золото, то подобный порядок мог продолжаться, только пока первая из этих воображаемых золотых монет не дошла до границы и не стало ясным, что по ту сторону ее люди слишком ограниченны, чтобы постигнуть тождество золота и меди. Тогда произошел, конечно, большой крах, оказавшийся гибельным для султана уже потому, что он и войскам платил деньгами этого гениального изобретения. Наконец, было справедливо и то, что податная реформа могла бы привести к увеличению доходов: между тем если и гораздо более рассудительные правительства под такой реформой слишком часто подразумевают просто повышение податей, то Мухаммед Тоглук сразу принялся за нее так основательно, что беднейшие землевладельцы не были больше в силах вносить подати. Они имели дерзость не обрабатывать своих полей и приготовились к тому способу пассивного сопротивления, который терпеливый индус практиковал так часто, к сожалению, даже в новейшие времена, именно к голодной смерти.

Султан, который, как истый турок, был не столько зол, как упрям, он в самом деле ужаснулся, увидев распространявшееся вокруг него запустение. Так как положение дел все же тяготило его, он решил перенести свою резиденцию в менее истощенный Декан, и в один прекрасный день приказал всему населению Дели переселиться вместе с ним в Деогир, место, лежавшее на 150 немецких миль дальше к югу, по ту сторону гор Виндья и реки Нербудды, которое он избрал своей столицей, для того чтобы оттуда вновь наполнить свою казну грабежом нетронутых еще южноиндийских областей. Половина этих несчастных, разумеется, погибла от напряжения и голода по дороге или туда, или обратно – так как вдобавок этот прекрасный план оказался невыполним, – и из него ничего не вышло, кроме того, что и самое Дели было разорено на долгое время. Не требует дальнейшего обяснения, что подобного рода опыты должны были скоро привести к гибели государства. Еще в царствование Мухаммеда Тоглука произошло отделение двух больших стран, которые отчасти вернулись было к общему магометанскому государству, по крайней мере на короткое время: Бенгалии и Декана.

Первая, благодаря значительной отдаленности от столицы, была всегда довольно самостоятельна под управлением частью боковых линий царствующих династий, частью других наместников. В 739 (1338) г. Мубарак-шах, в руках которого находилась в то время провинция, окончательно отказался признавать верховную власть делийского султана. Впредь до завоевания ее Акбаром в 984 (1576) г.

Бенгалия остается независимым государством, часто раздираемым внутренней борьбою между вельможами и многочисленными, отчасти быстро сменявшими одна другую династиями турок, индусов, афганцев, однажды даже абиссинских рабов. С не меньшими превратностями развивалась судьба Декана. Здесь национальный индийский элемент всегда оставался гораздо могущественнее, чем в Индустане, гораздо ранее подпавшем влиянию ислама; этому способствовало то обстоятельство, что и вторгнувшиеся мусульмане большей частью исповедовали шиитизм.

Шиитом был и Хасан Ганго – второе имя указывает если не на индийское происхождение, то все-таки на близкую связь с туземцами; оно указывает на такую связь также и потому, что его династия рядом с обыкновенным именем Бахманис, мало разъясненным сомнительным анекдотом, носит также название брахманской. Основатель ее в 748 (1347) г. освободил от индустанского владычества обширную область между горами Виндья и рекой Кришной, и приблизительно до 924 (1518) г. она оставалась единым государством. Во время царствования неспособного Бахманида Махмуда II, окончившегося в упомянутом году, оно начало распадаться на части, и тогда здесь образовались не совсем одновременно пять новых династий: Низам-шах II в Ахмеднагаре, Имад-шах II в Бераре, Барид-шах II в Бейдере, Адил-шах II в Биджапуре и Кутб-шах II в Голконде, рядом с которыми несколько меньших княжеств, как, например, Хандешское (к югу от нижней Нербудды), образовавшееся уже в 771 (1370) г., не играли важной роли. Хотя эти государства довольно часто воевали друг с другом и при случае даже лишали одно другое самостоятельности, однако они составляли сильную защиту исламу от чисто индийских государств, таких как области Ориссы на востоке и особенно могучее царство Виджаянагар на юге, в переменной борьбе с которым они сами еще дальше расширили свои владения. Между тем на севере безостановочно подвигался процесс разложения султанства Дели. Сын и преемник Мухаммеда Тоглука, Фируз-шах (752–790 = 1351–1388), обладал, без сомнения, менее властным характером, чем его отец; он делал что мог, чтобы залечить раны, нанесенные его стране.

Множество общеполезных работ – восстановление каналов, плотин и мостов, починка пришедших в упадок построек его предшественников и тому подобное – указывали, что он заботился о возможном сохранении того, что вообще еще можно было сохранить. Что миролюбивому и добродушному государю действительно удалось достигнуть многого в этом направлении, показывает уже то цветущее состояние, в каком Тимур нашел Дели скоро после конца его царствования; но характер правления Фируз-шаха естественно исключал энергичное преобразование порядков армии, и потому почти само собой разумеется, что после его смерти нельзя было воспрепятствовать дальнейшему отделению больших провинций, тем менее, что от 790–795 (1388–1393) гг. пятеро его преемников последовали один за другим при беспрестанных революциях, а внук умершего, Махмуд, последний Тоглукид, носивший наконец титул султана в продолжение двадцати лет (795–815 = 1393–1412), был совершенным ничтожеством. Приходилось допускать царствовавшего в Синде шаха не обращать больше никакого внимания на делийский двор; но еще хуже было то, что управлявший с 778 (1376) г. в Гуджерате наместник Зафир-хан безнаказанно занял довольно самостоятельное положение, и последовавшее в 793 (1391) г. пожалование ему знаков царского достоинства, после которого он называл себя Музаффаром-шахом, было, вероятно, только застенчивой попыткой сохранить по крайней мере внешние формы: о том, чтобы вернуть обратно отдаленную область, вдобавок отрезанную от Дели раджпутанским государством Меваром и теперь предоставленную самой себе, до 980 (1572) г. нечего было и думать, особенно с тех пор, как в 796 (1394) г. соседняя с ней на востоке обширная и плодородная провинция Джонцур с принадлежащим к ней Бихаром тоже объявила себя самостоятельным государством.

Пенджаб также не был больше надежным владением: в 798 (1395/96) г. восстал мультанский эмир Хизр-хан, Сейид, то есть человек шиитского образа мыслей, как утверждают, алидского происхождения; однако мажордому слабого Махмуда, Меллу Икбаль-хану, удалось еще при помощи посланных войск победить и взять в плен мятежника. Он спасся бегством и жестоко отомстил за себя: когда в 800 (1398) г. в Индию ворвались татары под предводительством Тимура, Хизр-хан употребил все свое влияние, чтобы проложить дорогу хищникам. Мы знаем все ужасы, которые причинил этот поход во всей стране и столице, и после предыдущего нас не удивит, что он фактически положил конец династии Тоглука, хотя враги и покинули разграбленный Индустан уже в том же году.

Не один Музаффар-шах Гуджаратский сбросил теперь последнюю тень зависимости, но и провинция Мальва (между Гуджаратом, Меваром и горами Виндья) в 804 (1401) г. воспользовалась случаем отделиться от Дели и основать отдельное государство, просуществовавшее до 937 (1531) г., когда оно было присоединено к владениям Гуджарата. Даже области Инда и верхнего Ганга, древние коренные земли ислама, не остались соединенными: в Пенджабе распоряжался Хизр-хан, который снова утвердился там с разрешения Тимура; а наместники остальных областей, которые после ухода татар привели насколько можно было в порядок подведомственные им округи, гораздо меньше заботились о беспокойно скитавшемся султане, чем о том, кому из них удастся отбить у другого клочок его земли. Наконец Махмуд нашел защиту у Икбаль-хана, снова овладевшего самим Дели; но и эта радость продолжалась недолго. Хизр-хан наметил теперь более высокую цель своему честолюбию: в 808 (1405) г. он напал даже на древнюю столицу, и хотя он был отбит Икбаль-ханом, но этот последний должен был заплатить жизнью за свою победу. Теперь Дели остался во власти еще находившихся там войск, во главе которых выступил один афганский предводитель, Даулет-хан Лодий[351]; Махмуд был оставлен для вида султаном до своей смерти, последовавшей в 815 (1412) г., тогда же высшим вождем был избран афганец. Назвать себя сам султаном он не мог; царствование его, если вообще можно называть его так, тоже продолжалось недолго, так как в 817 (1414) г. вторично подступил Хизр-хан, и Даулет Лодий должен был сдать ему город. Затем следует сорокалетний промежуток времени, самый несчастный из всех несчастных периодов в истории этих династий. Хизр-хан (817–824 = 1414–1421), его сын Мубарак-шах (824–837 = 1421–1433) и племянник последнего, Мухаммед ибн Ферид (837–847 = 1433–1443), Сейиды, как их обыкновенно называют, были одинаково мало в силах внушить уважение к своей власти где-либо вне тесных пределов провинций Дели и Пенджаба; даже Пятиречие принадлежало им, собственно, только по имени, а область вокруг столицы, разделенная между несколькими мелкими царьками, все больше уменьшалась, благодаря беспрестанным грабительским набегам царей Джонпура и Мальвы, особенно при последнем из трех Сейидов. Наконец, не зная больше, что делать, он призвал для защиты столицы своего наместника или, вернее, несмотря на это название, самостоятельного государя Лахорского, афганца Бахлуля Лодия. Он спас город, но лишь для того, чтобы потом самому делать неоднократные попытки к его завоеванию, как до смерти Мухаммеда, так и во время мнимого царствования его сына Алем-шаха (или Ала ад-дина Мухаммеда, как его обыкновенно называли (847–855 = 1443–1451). Так как с Алем-шахом в самом деле нельзя было ничего предпринять, а суннитские афганцы и турки вообще тяготились шиитами Сейидами, которые, со своей стороны, естественно благоволили к индусам, то в конце концов турки и афганцы согласились устранить мнимого владыку и возвести на престол Бахлуля Лодия. Турки давно изнежились под расслабляющим солнцем Индии и уже с некоторого времени должны были терпеть рядом с собой другие элементы; с Бахлулем Лодием их место заняли собственные афганцы (патаны).

Пришедшее в упадок государство нуждалось прежде всего в тех качествах дикой храбрости и несокрушимой энергии, какими обладал этот сильный горный народ. Действительно, Бахлулю (855–894 = 1451–1489), успехи которого, вероятно, привлекали под его знамена все новые толпы его соплеменников из прежней родины, удалось в продолжение почти сорокалетней борьбы опять создать сильное государство из одного только города с округом в несколько квадратных миль. Его меч покорил одного за другим всех мелких окрестных князей; а когда он покончил с ними, наступил черед более значительных. У царей Джонпура снова было отнято шаг за шагом все то, что они присвоили себе при Сейидах; не довольствуясь этим, до 879 (1474) г. Лодий завоевал и самый Джонпур, султан которого, Хусейн-шах, вынужден был отступить в Бихар. Сын Бахлуля Сикендер[352] (894–924 = 1489–1518), перенесший свою столицу из Дели в Агру в 909 (1503/04) г., тоже был сильным государем, который ревностно продолжал работу, начатую его отцом: он прогнал Хусейна и из остальных его владений, укрепил восточную границу с Бенгалией, расширил свои владения к югу опять до Мальвы; короче, он снова соединил под своим скипетром кроме уже принадлежавшего ему Северного Пенджаба – Южный с Мультаном остался еще самостоятельным, пока не сдался Бабуру в 933 (1527) г. – также весь Индустан в узком смысле, исключая Бенгалию. Между тем после его смерти, при сыне его Ибрахиме (924–932 = 1518–1526), дали себя почувствовать те же затруднения, которые одинаково ощущаются везде, где является победительницей нация, составленная из отдельных племен и не чувствующая себя обязанной к безусловному повиновению общему главе. Как известно, афганцы и теперь еще не могут привыкнуть к подчинению тому, кого они называют своим эмиром; тогда же они, впервые с тех пор, как их толпы вступили на индийскую почву в свите турецких султанов, почувствовали себя неограниченными господами прекрасной страны – неудивительно, что они скоро начали становиться слишком заносчивыми.

Случайное недоразумение между султаном Ибрахимом и его братом Джелаль-ханом, которому было передано наместничество Джонпура, было раздуто завидовавшими один другому предводителями в свите обоих князей до открытого разрыва. Война между братьями окончилась поражением Джелаля, который позже попал в руки Ибрахима и был убит по его приказу; но заключение, выведенное последним из всех этих происшествий, а именно что надо дать почувствовать силу властителя эмирам, всегда склонным к непокорности, совсем не пришлось им по вкусу. Выставляемое напоказ недовольство вельмож вызвало подозрения владыки; когда он заключил в тюрьму нескольких из заподозренных, вспыхнуло восстание; когда же оно было подавлено с большим кровопролитием, произошла революция. Пока Ибрахим предпринимал походы в Читор, против раджпутов, во главе которых стоял теперь один из величайших военных героев того времени, Рана Сайка, злое семя созрело; в 930 (1523) г. весь Бихар был охвачен мятежом, в Пенджабе восстал даже соплеменник султана, Даулет-хан Лахорский, и, в то время как военные силы правителя, все еще располагавшего значительными войсками, были таким образом заняты на противоположных концах его владений, извне внезапно ворвалась чужеземная сила, которая сильным толчком привела к падению все здание государства. Удар явился со стороны, откуда давно уже грозила беда, – из Кабула.

Мы оставили смелого и неутомимого Тимурида Бабура II в тот момент, когда он снова прибыл в свою старую стоянку Кабул, отступая перед победоносным узбеком Убейдуллой. В то время (920 = 1514 г.) он имел за собой не менее двух десятков лет беспрестанных войн, хотя ему было всего 32 года, и прошел через все возможные состояния полной приключений жизни, начиная от положения главы царства с по меньшей мере десятимиллионным населением до опасной роли бесприютного предводителя вольных отрядов. Колесо Счастья внезапным поворотом только что сбросило его с высоты блестящего успеха опять к началу его поприща, к сомнительному господству над ограниченной областью, полной беспокойных жителей, и командованию над несколькими тысячами человек немногим более надежных всадников. Особенно много хлопот доставляли ему при всяком удобном случае монгольские отряды, частью случайно попавшие к нему на службу во время превратностей войны между узбеками, Тимуридами и монгольскими ханами. На своих соотечественников, из своего прежнего княжества Ферганы, он скорее мог положиться, хотя, если какой-нибудь строптивый родственник или эмир отказывал ему в повиновении, и они готовы были стать на любую из двух сторон. Достойно удивления, с каким знанием людей, энергией и, однако, если это казалось нужным, с каким спокойствием и терпением Бабур умел непрестанно преодолевать такие затруднения и с каким непреклонным упорством, с какой отвагой, возобновлявшейся с новой силой после каждого несчастья, он не переставал строить самые гигантские планы в самых, по-видимому, угрожающих положениях. Он сознавал, что от Бухары и Самарканда ему приходится отказаться; поэтому он снова вернулся к мысли, уже раньше часто занимавшей его, но до сих пор отступавшей на задний план перед привязанностью его к отечеству: к мысли о покорении Индии. В его тогдашнем положении подобное намерение было приблизительно равносильно тому, если бы прусский король после Иенской битвы захотел бы завоевать Россию, с той разницей, конечно, что отдельные государства в тогдашней Азии походили на большие или меньшие кучки из наносного песка, которые сильный ветер мог одним порывом или развеять, или смешать вместе, – тот, кто думал о Тимуре, не мог считать ничего невозможным.

Без сомнения, для достижения такой цели и требовалась вся неслыханная стойкость могучего татарина. Но что на долю Бабура досталось ее больше, чем обычная наследственная часть, он доказал уже истекшими двадцатью годами; не в меньшей степени унаследовал он от своего могучего предка и то редкое соединение смелости и осторожности, которое не оставляет ничего на произвол случая, пока дело идет о постепенной подготовке предприятия, и, однако, устремляется с быстрой решимостью, когда наступает момент действия. Итак, следующие четыре года (921–924 = 1515–1518) он посвятил неутомимым походам по всем направлениям, без которых нельзя было внушить должного уважения к его власти горным племенам около Кабула и Газны. Потом, в 925 и 926 (1519 и 1520) гг., он сделал набеги на Северный Пенджаб, пока только с целью порадовать свое войско добычей и осмотреться в стране; когда же он достиг этой цели, выяснилась необходимость для защиты его тыла присоединить также к его владениям Кандагар с окрестностью, бывший самостоятельным со времени последних лет султана Хусейн-и-Бейкары. Это совершилось до 928 (1522) г.; в то же время он справился с задачей по возможности привести везде в порядок управление и установить тот прочный строй, который избавил его от необходимости ежеминутно вмешиваться самому. Теперь были выполнены все приготовления, участь делийского царства как раз в это время пришла в колебание, при котором вес соломинки мог оказать перевес.

Одновременные восстания в Джонпуре и в Пенджабе не были единственными трудностями, с которыми пришлось бороться султану Ибрахиму Лодию. Один из его дядей, Алим-хан, или Ала ад-дин, как он больше любил называть себя, по смерти Сикендера заявлял притязания на трон Дели. Так как настоять на своем он не мог, то по крайней мере старался, и не без успеха, приобрести себе несколько личных приверженцев между предводителями афганцев, помощь которых в данный момент могла доставить ему владычество. Но их не было достаточно, чтобы рискнуть уже в этот момент (930 = 1524 г.) самостоятельно вступить в борьбу; поэтому Ала ад-дин отправился к Бабуру, надеясь обеспечить себе его поддержку в своих планах. Бабур, разумеется, не медлил ни минуты воспользоваться таким прекрасным случаем: к султану Ибрахиму и Даулету Лодию, войска которых уже бились между собой в Пенджабе, обещал теперь явиться еще третий, Ала ад-дин, и Бабур мог достаточно положиться на свою храбрость и дипломатическую ловкость, чтобы быть уверенным, что его вмешательство в предстоявшие войны между приверженцами этих трех должно оказаться решающим.

По-видимому, между ним и Ала ад-дином дело предварительно дошло до уговора, который обещал последнему достижение султанского достоинства, а Бабуру за его помощь – обладание Пенджабом; также более чем вероятно, что Бабур в число своих дипломатических мер включил тайное поощрение к новым нападениям на Дели Рана[353] Санки Читорского, того воинственного раджпутанского предводителя, который в течение последних лет сражался кроме Ибрахима еще с князем Мальвы и почти удвоил свое могущество присоединением большей части этой провинции к своему родовому индийскому государству. Он и Бабур были единственными в общей сумятице, которые твердо знали, чего они хотят, в то время как Ибрахим не был в силах защищаться одновременно от врагов, восстававших или грозивших ему со всех пунктов его границ, Даулет Лодий колебался то туда, то сюда между Ала ад-дином и Бабуром, а Ала ад-дин со своей стороны не мог решиться, отказаться ли от помощи Бабура или надолго подчиниться этому более искусному политику. Случилось как следовало предполагать при таких обстоятельствах: Даулет Лодий, который, как непосредственный сосед Бабура, раньше всех попал в беду между ним и войсками султана Ибрахима, должен был после нескольких битв подчиниться пока первому, который еще в 930 (1524) г. двинулся на Лахор, а Ала ад-дин, выступивший в 931 (1525) г. против своего племянника Ибрахима, во главе своих приверженцев и небольшого войска, ссуженного ему Бабуром, потерпел поражение, которое в то же время отняло последнюю опору у недавно склонившегося на его сторону Даулета Лодия. Таким образом, все три афганца достаточно ослабили друг друга, когда Бабур, который в это время был занят нападением узбеков на Балх, снова вторгся в Индию в начале 932 г. (конец 1525 г.), чтобы довести дело до конца.

При нем было только 12 тысяч человек, и число людей, оставленных им раньше в Лахоре и некоторых других местах Пенджаба, конечно, не было больше этого, но сильная артиллерия, а главное, единство и энергия управления с самого начала давали этой армии значительный перевес над гораздо большей силой афганцев, несогласных между собой и уже через это лишенных своей прежней самоуверенности. Тем не менее оставалось почти беспримерной смелостью отважиться вторгнуться внутрь большой страны с населением по крайней мере в 15–20 миллионов, имея немного больше 20 тысяч человек. Удар мог удаться только благодаря дипломатическому искусству и политичному самообладанию Бабура, которые то здесь, то там привлекали на его сторону какого-нибудь афганского предводителя или умно рассчитанным снисхождением к побежденному противнику приобретали ему доверие последнего; с другой же стороны, решительность его наступления и энергия поступков снискивали везде почтение и уважение к его имени. В начале 1526 (932) г. он принудил сдаться Даулета Лодия, который все еще не хотел безусловно присоединиться к делу завоевателя и был осажден в своей главной крепости Мильват, которая занимала сильное положение к северу от Лахора, касаясь уже предгорий Гималаев. Теперь Пенджаб был уже покорен Бабуру, несмотря на то что в отдаленных местностях и держались еще кое-где афганцы с небольшими отрядами.

К нему бежал теперь снова и Ала ад-дин, правда не принося с собой пока значительного подкрепления, так как со времени поражения, нанесенного ему Ибрахимом, он лишился приверженности и помощи благоволивших к нему прежде эмиров: все же некоторые остатки его рассеянного войска присоединились еще к толпам Бабура. Они уже перешли Сетледж и непрерывно подвигались к Дели. Большая равнина верхней Джумны, где до сих пор решались все битвы за обладание Индустаном, от победы Махмуда при Танесваре до сражения Надир-шаха при Карнаде, также и на этот раз была местом решительной битвы. Войска встретились близ Панипата, около десяти миль к северу от Дели; армия афганца, как говорят[354], состояла из 100 тысяч человек, тогда как в войсках Бабура насчитывалось никак не больше 25–30 тысяч человек. Но Ибрахим, как судил о нем сам Бабур, был хотя лично храбрый, но опрометчивый молодой человек, военные таланты которого совсем не были достаточны для того, чтобы деятельно руководить такими массами; между тем как на стороне Бабура одинаково стояли и проницательность, и военная опытность. Кроме того, большая часть афганских войск немногим отличалась от тех, которые раньше были побеждены в Пенджабе: климат и образ жизни в великой стране двух рек собственного Индостана искони в короткое время расслабляли и изнеживали самые сильные племена, раз только они спускались вниз со своих гор. Несколько стычек, в которых под конец афганцы как бы одержали верх, придали Ибрахиму мужество отважиться 9 раджаба 932 г. (21 апреля 1526 г.) на общее нападение. Бабур постарался сравнять численную разницу между сражающимися выбором позиции, обдуманным распределением своих сил, устройством окопов и укреплений; поэтому, когда неприятельские массы стремительно, но без должного порядка бросились на приступ, оказалось возможным продлить битву, пока легкая монгольская кавалерия не напала на врагов с тылу и не принялась осыпать их градом стрел, между тем как спереди делали свое дело пушки Бабура. Сражение началось рано утром, к полудню сила афганцев была сломана. 15 тысяч остались на поле битвы, остальные бежали; но всего важнее было то, что сам султан Ибрахим находился в числе павших. Трон Дели и Агры был свободен, и Бабур не имел намерения предоставить его другому. Уже 12 раджаба 932 г. (24 апреля 1526 г.) он вступил в Дели, а в следующую пятницу, 15-го (27-го), в большой мечети в первый раз молились за нового падишаха, за первого могольского императора Индии.

В представлении Запада Великий Могол стоит – или, вернее, стоял, так как мало-помалу он начинает приходить в забвение – вместе с Великим Турком константинопольским и ставшим уже отчасти мифическим халифом Багдадским, как третье лицо союза, являющегося воплощением сказочного восточного величия и пышности. Если добрый бюргер прошлого столетия воображал себе с внутренней дрожью Великого Турка в виде свирепо сверкавшего глазами, очень гневного и страшного изверга с кривой саблей на боку, зеленым шелковым шнурком в кармане и тысячью прекрасных и очень несчастных христианок-невольниц в гареме, который стерегут негры с оскаленными зубами, то Великий Могол был ему симпатичен, как дородный пожилой господин, который сидит в приятном покое на золотом троне, ни в чем себе не отказывая, и коротает время, играя бриллиантами величиной с куриное яйцо.

«Ты сидишь точно Великий Могол», – приходилось слышать в моей молодости, если за столом или вообще расположишься более величаво, чем это кажется подходящим. Классический пример преходимости земного величия: потому что, хотя с начала прошлого столетия от Великого Могола не осталось почти ничего, кроме пустого блеска, и скоро исчезла даже тень прежнего могущества, то все же в продолжение почти двухсот лет он был неограниченным владыкой большей половины Индии, то есть одним из могущественнейших царей мира. Значит, не было пустой хвастливостью, если Бабур и его потомки придавали цену тому, чтобы называться монголами, как потомки Тимура, а вследствие официальной генеалогии последнего, тоже и Чингисхана. Слово «могол» есть, следовательно, не что иное, как слегка измененное правописание имени известного у нас как «монгол»; этим словом, соответственно обстоятельствам, скоро стали называть во всей Индии всех тех, кто пришел из-за Инда с «великим монголом», с новым царем Бабуром и его родом, будь то монголы, или джагатайцы, или персы. Величие вновь ожившего рода грозного завоевателя мира особенно выступило в трех выдающихся личностях: Бабуре, который основал царство индийских монголов, Акбаре, которому оно обязано своим почти ровно столетним процветанием, и Ауренг-Зебе, который подготовил его падение, – смелый и счастливый полководец, великий правитель и коварный деспот, в котором еще раз проявились главные черты характера его предка Тимура.

В привычки Бабура не входило почить на завоеванных лаврах: к тому же и положение его совсем не позволяло этого. Он сумел воспользоваться междоусобными войнами афганцев, чтобы окончательно уничтожить без того уже расшатанное ими султанство Лодия. Но был и другой вопрос: окажется ли он со своей горстью людей в силах противостоять таким же и сильнейшим бурям? Свойственное ему сдержанное благоразумие, соединенное с отважной решимостью, и в этом случае обеспечило прочность его минутному успеху. Вблизи дело казалось еще опаснее, хотя Агра, официальная столица афганского Индустана, скоро после Дели увидела его в своих стенах как победителя. Остальные города, укрепленные и имевшие в своих стенах войска, приготовились к сопротивлению; командовавшие ими предводители сговорились между собой, выставили своим государем брата Ибрахима, Махмуда, и обменялись посольствами с раджпутом Рана Сайкой, который со своей стороны, может быть, вследствие ранее сделанного уговора с Бабуром, потребовал для себя большую часть правого берега Джумны.

Но и теперь, на счастье Бабура, личная вражда, прихоти и зависть уже давно заглушили у афганцев всякое единодушие. Войска, посланные в Джонпур еще Ибрахимом, одержали под начальством шейха Баязида значительный перевес над тамошними мятежниками, но эти последние выбрали себе из племени лохани нового шаха, по имени Мухаммед, который все еще повелевал всем Бихаром. Теперь между ними и Бабуром находился только Баязид; он счел невозможным союз с Мухаммедом – ему не оставалось, значит, ничего другого, как войти в соглашение с Бабуром. Император принял с распростертыми объятиями его и его приверженцев, пожаловал им большие лены в Джонпуре и Бихаре, которые им стоило только отнять у бунтовщиков, и теперь тыл его был в безопасности. Если не совсем так, то очень похоже на это обстояло дело у предводителей запада; и здесь также Бабур сумел привлечь на свою сторону не одного противника умной смесью благосклонной учтивости и твердости. Одну минуту положение действительно ухудшилось, когда войска Мухаммеда Бихарского снова подступили к Джонпуру; но вспомогательное войско под начальством сына Бабура, Хумаюна, помогло единомышленникам императора с Баязидом во главе снова отбросить их к Бенгалии, и скоро после начала 933 (1527) г. все войска Бабура были собраны вместе в Агре. Сам он в это время также не оставался праздным, а трудился над покорением отдельных мелких княжеств и вооружался к предстоящей трудной борьбе с раджпутом Рана Санкой.

Пока в конце 932 (1526) г. удалось еще взять с помощью хитрости важный Гвалиор; оба поссорившиеся союзника пересылались разными посольствами с обоюдными упреками, причем каждый из них обвинял другого, и, может быть, оба с основанием, в ненадежности и вероломстве, – но как только Хумаюн с подчиненными ему войсками опять прибыл в столицу, Бабур тронулся в поход против Раны. Это было без сравнения опаснейшее предприятие из всех индийских войн, вместе взятых. Не говоря уже о самом старом раджпутском государе, который почти удвоил объем своего государства в беспрестанных распрях с магометанскими царями Дели и Мальвы и при этом получил восемьдесят ран, потерял один глаз и одну руку и стал хромым на одну ногу, благодаря пушечному ядру, не говоря о таком предводителе, 80 тысяч раджпутов, во главе которых он стоял, представляли силу иного рода, чем уже сильно пришедшие в упадок афганцы или смирные индусы страны двух рек. Надежды Бабура основывались, как всегда, на превосходстве военного искусства его и его помощников, особенно на целесообразном употреблении его артиллерии, которой раджпуты не могли противопоставить ничего. Но на этот раз враги не поддались с самого начала на его старую тактику: окопаться со своими пушками на сильной позиции, вблизи неприятельской армии, и дать противнику разбить себе голову об укрепленную таким образом переднюю линию. Рана оставил стоять его на месте, а сам с частью своих войск, доходивших вместе с союзниками, как говорят, до 120 тысяч человек, принялся осаждать крепости, охранявшиеся для императора его афганскими друзьями, а с остальными, которые все еще превышали численностью монголов, наблюдал за движениями последних. Если же Бабур высылал несколько тысяч человек на некоторое расстояние, чтобы со своей стороны побеспокоить врагов, то более сильные массы храбрых раджпутских наездников прогоняли их назад с окровавленными головами – положение было неприятное, и удержать его продолжительное время было невозможно.

Бабур понял, что он должен взять быка за рога; но как сильно действовало на его дух, закаленный теперь уже тридцатилетними войнами, сознание, что в этой борьбе дело идет о том, быть или не быть, – должно было обнаружиться замечательным образом незадолго до решительного боя. Хотя Бабур никогда в своей жизни не был прямо невоздержным или порочным, однако по примеру своего джагатайского племени он никогда не придерживался особенно точно предписаний мусульманской религии – он любил выпить стакан вина или арака и часто проводил время со своей свитой за пирами, которые имеют двойную прелесть в походе между напряженными переходами и битвами.

Теперь он почувствовал потребность возвыситься нравственно над самим собой; он дал обет впредь больше не грешить против заповеди Аллаха, велел разломать все золотые и серебряные сосуды, которые он вез с собой, и куски раздать бедным, запасы вина с помощью соли сделать негодными для питья и потом вылить и побуждал всех последовать его примеру. Потом он собрал вокруг себя всех беков и офицеров, пылкими словами вдохновил их к битве с неверными раджпутами, пробудив в них тот дух воинственного фанатизма, который Мухаммед некогда вызвал в своих арабах, и заставил их поклясться вместе с ним над Кораном, что они победят или погибнут с мечом в руках. Если мы вспомним, как мало значения придавали до тех пор и он сам, и его окружающие своим религиозным верованиям, по обычаю старых монголов и татар, то можно изумиться внезапному действию такого воззвания. Между тем кто припомнит то своеобразное очарование, которое должна иметь для воинственных душ простых людей мысль, что они сражаются за самого Бога, раз эта мысль охватывает их со всем огнем рвения Корана, тот поймет, каким образом здесь звук древней исламской военной трубы, почти затихшей и позабытой в большинстве войн последних веков, веденных большей частью мусульманами против мусульман, мог здесь еще раз неудержимо увлечь всех за собой. Этот звук и теперь еще при случае производит свое действие…

Со своим маленьким, но отважным войском Бабур двигался теперь прямо на Рану, который со своей стороны был слишком храбрым воином, чтобы уклониться от предлагаемой битвы. В виду готового к сражению врага, близ Канвы, около семи миль к западу от Агры, Бабур с удивительной быстротой вторично импровизировал окопы и насыпи для орудий, которые должны были заменить ему десятки тысяч: и, несмотря на почти неистощимое геройство нападавших раджпутов, его мастерская тактика, подкрепленная превосходством артиллерии, одержала победу в десятичасовой горячей борьбе, 13 джумады II 933 г. (16 марта 1527 г.). Нападения храбрецов отбрасывались одно за другим, потом сами орудия были выдвинуты вперед, и центр врага поколеблен общим нападением. Раджпуты не уставали постоянно снова бросаться под смертельный огонь, но к вечеру даже их силы истощились. Победа была полная: первая военная сила Индии была на время совершенно сокрушена, и этим царский трон Бабура упрочен до конца его жизни.

Он был уже довольно близок, этот конец человека, который между всеми завоевателями был самым великим, потому что с самыми маленькими средствами он достиг наиболее невероятного, не забывая, однако, при всей своей энергии и, где было необходимо, непреклонности, как какой-нибудь Тимур или Наполен, всякую человечность, когда заходило дело о его честолюбии, и не презирая средства, которыми не тела порабощаются, а привлекаются сердца, – великодушие к побежденным и мудрую предупредительность, не рассчитанную исключительно на обман противника. Без сомнения, он все-таки был азиатским завоевателем – и при случае не задумывался ни минуты перерезать гарнизон завоеванного города или награждать храбрость своих солдат, разрешая им разбой и грабеж.

Но нигде в нем нет грубой страсти к разрушению или холодного пренебрежения ко всем более мягким чувствам; всегда видна цель: основать прочное государство, подданные которого не только боялись бы завоевателя, но и уважали бы правителя. При этом самопознание и верное суждение о самом себе человека, который не хочет обманывать красивыми словами насчет своих ошибок и слабостей ни потомство, ни тем более самого себя. Одним словом, это был человек – хотя бы он скрывался в чуждой одежде джагатайца и Тимурида.

Пусть не все еще затруднения были устранены победой при Канве: Рана Санка, «неуничтожимый», мог до смерти своей, последовавшей в 934 (1528) г., постоянно делать новые попытки к сопротивлению; ненадежные афганцы в Джонпуре могли в том же году неожиданно соединиться со своими бывшими противниками, чтобы поставить преграду слишком опасно возросшей силе Бабура, а в следующем (935 = 1529), после смерти Мухаммеда Лохания, призвать на восток Махмуда Лодия для вступления во власть; бенгальский султан мог вскоре после того присоединиться к врагу, когда война дошла до его границ – все равно: сила Раны была сокрушена, всегда несогласные между собой афганцы не одержали больше никаких действительных успехов, и даже бенгалец был рад после понисенного поражения заключить сносный для обеих сторон мир с Бабуром, побеждавшим всякое сопротивление.

Но настало время, чтобы и этот успех мог увенчать великие дела нашего героя. В средине 937 г. (конец 1530 г.) ему не было еще пятидесяти лет; но почти сорок из них он провел в бесчисленных походах между Яксартом, Индом и Гангом, и если те, кто стоял близко к нему, не имели в это время много покоя, сам он уж совсем не знал отдыха. Здоровье его начало слабеть; не упоминая о том, какой недуг изнурял его, сообщается о быстром ухудшении болезни, которая и похитила его 5 джумады I 937 г. (25 декабря 1530 г.). Несмотря, однако, на то, что его ранний конец и неспособность преемника опять подвергли сомнению владычество Тимуридов в Индии, даже на пятнадцать лет передали императорский скипетр еще раз в руки афганцев, – если в конце концов, при возвращении прежних беспорядков, Тимуриды могли во второй раз овладеть этим скипетром, и теперь уже на целые века, этим они прежде всего были обязаны все-таки воспоминанию народа о сильном правлении и человечности Бабура.

Сын императора Хумаюн (937–947 = 1530–1540), которого он сам на своем смертном одре назначил преемником, показал себя под начальством своего отца способным к исполнению данных ему военных поручений; но ему совершенно не хватало самостоятельного ума, который был необходим государю при таких трудных обстоятельствах. Лично храбрый, не без дарований, он не обладал ни знанием людей, ни разумением условий столь оспариваемого владычества, ни достаточным рвением, чтобы совершить что-нибудь как политик. Непостоянный и преданный удовольствиям, он жил изо дня в день, курил опиум и довольствовался полумерами, когда требовалось действовать основательно и решительно. Если принять во внимание, что в продолжение с лишком 75 лет афганцы распоряжались как хотели во всем государстве и что, за исключением мало-помалу редевшей толпы ветеранов Бабура, прежние вельможи царства и теперь занимали руководящие должности, то неудивительно, что с начала царствования такого вялого государя среди афганской аристократии начали думать о свержении монгольского ига. В первом ряду между этими вельможами стоял Ферид, сын Хасана, владетель значительного лена в Бихаре, которому лоханийский султан Мухаммед пожаловал за храбрость почетное звание Шир-хана («лев-хан»). Он хвастался своим происхождением от древнего царского рода афганских Сури, который даровал его родине грозный царственный дом Гуридов; во всяком случае, это был необыкновенный человек, на которого не имело никакого действия расслабляющее влияние индийского климата, вообще слишком заметное на остальных его соотечественниках.

Он сумел ловко держать себя в войнах между Лодием и Бабуром и даже расширить свое уже значительное влияние в Бихаре; посещение двора Великого Могола открыло ему многое относительно силы и слабостей нового владыки. Хумаюн был совершенным ребенком сравнительно с человеком, который, как он, знал страну и людей, мог рассчитывать на большую личную партию и умел обдуманно воспользоваться завистью афганцев к новому завоевателю. Удовлетворенный знаками внешней покорности, он предоставлял Фериду совершенно свободно действовать до тех пор, пока в 945 (1538) г. не увидел его распоряжающимся всей восточной частью своего царства, устраняющим давно погибшее правительство Бенгалии и, после запоздалых попыток принудить его к повиновению, появляющимся во главе сомкнутого афганского войска в округе столицы Агры.

При Канодже на Ганге, едва в двадцати милях от столицы, слабый сын Бабура проиграл решительное сражение и императорский трон (947 = 1540 г.) смелому мятежнику – или, если угодно, восстановителю власти на основании исторического права. Хумаюн должен был бежать в Кабул, откуда некогда вышел его великий отец. Он ссорился из-за Кабула и Кандагара со своими ближайшими родственниками, с которыми не был в силах справиться, должен был провести продолжительное время в Персии в качестве гостя шаха Тахмаспа, где с ним обходились, едва соблюдая приличия, – короче, несчастий у него было больше чем он мог побороть. Тем временем Шир-шах (947–952 = 1540–1545), как он называл себя со времени битвы при Канодже, сильной рукой водворил в Индустане и Пенджабе не только афганское владычество, но также порядок и управление; если бы за двадцать лет до того трон Агры занимал такой человек, как он, вместо слишком неблагоразумного Ибрахима Лодия, то и сам Бабур никогда не овладел бы Индостаном.

Но судьба преследовала афганцев: стараясь прочно обеспечить свое царство дальше к югу, шах был смертельно ранен взрывом пороха при осаде крепости Калинджар (около 10 миль к западу от Аллахабада), находившейся еще под начальством своего собственного раджи, и скончался в тот же день. Можно сказать, что с его смертью судьба его дома была решена. Его сын Ислам-шах (952–960 = 1545–1553) добился трона не без противодействия одного из старших братьев; это был энергичный воин и человек далеко не без способностей, но он впал в ошибку Ибрахима Лодия, слишком легко возможную при необузданности афганского дворянства, – он раздражил эмиров резким обращением – и это, конечно, имело последствием снова восстания, которые повергли в новое смятение только что успокоенную Шир-шахом страну. Ранняя смерть Ислам-шаха довершила несчастье. Его малолетний сын был убит самым жестоким образом своим дядей, и скоро между ним и другими родственниками была опять в полном разгаре междоусобная война. Не столько вялый Хумаюн, как его способный полководец Бейрам-хан сумел с энергией и искусством воспользоваться раздроблением афганских сил и всеобщим настроением народа, жаждавшего возвращения порядка, для восстановления монгольского владычества. При Сирхинде[355] афганцы потерпели в 962 (1555) г. поражение от монголо-имперских войск, прошедших через Пенджаб почти без сопротивления, поражение, которое при тогдашнем положении дел было решающим. Через несколько недель Хумаюн опять вступил в столицу, покинутую пятнадцать лет назад, население которой, помня великого Бабура, встретило его с ликованием.

Не было несчастьем, что несколько месяцев спустя этот добрый государь причинил себе смертельные повреждения падением с мраморной лестницы своего дворца (963 = 1556 г.). Чтобы из монгольского государства в Индии что-нибудь вышло, оно должно было попасть в другие руки, и, хотя наследнику и сыну Хумаюна Акбару (963—1014 = 1556–1605) было всего 13 лет, судьба Индии захотела, чтобы среди интриг восточного двора, которые не раз угрожали опасностью молодому государю, созрел характер, который в истории человечества остается достопамятным, а в истории ислама – единственным. Конечно, трудно решить, имеем ли мы право считать этого величайшего из могольских императоров мусульманином. Но история ислама не должна упустить его: так как он, за исключением нескольких редких людей, как Абу-иль-Ала и Омар Хайям, единственный выросший в магометанских верованиях государь, стремлением которого было облагородить ограниченность этой чуть не самой исключительной из всех религий и возвести ее до истинной человечности. Конечно, здесь не могло быть удачи; но задача была велика, как велик был и тот, кто взялся за нее.

Что этот государь, царствование которого еще теперь представляется северному индусу золотым веком его отечества, сильно установил свою власть на протяжении всего Индустана, что он опять присоединил к общему государству Бенгалию, остававшуюся еще некоторое время в руках афганцев, потом Мальву, Хандеш, Читор и Гуджерат, – обо всем этом можно упомянуть здесь вообще, не входя в подробности. Мы должны обратить внимание не на эти внешние успехи, которые постепенно начинают совпадать с умножавшимися европейскими поселениями в Индии. То, что было у его деда Бабура следствием военного и дипломатического искусства, у Акбара является следствием широкого взгляда великого политика и государственного человека, принимающего свои меры не ради минутных тактических соображений, а для действительно идеальных целей. Можно пожалеть, что жизнеописание Акбара не попалось в руки Лессингу. Это был бы подходящий человек для него: потомок такого чудовища, как Тимур, возымел мысль, невероятную для восточного человека и неясную даже для многих западноевропейцев, – мысль править Индией не для своей собственной особы или для ислама, но для блага индусов.

Этот падишах был первый и единственный, который захотел вместо победителей и побежденных создать равноправных граждан одного и того же отечества; и насколько возможно было до его столетия, он предугадал также понятие о религиозности, основанной единственно на личной ответственности человека, которое мы привыкли обозначать словами «свобода совести». Не следует слишком поспешно произносить приговора над религиозными выводами Акбара. Он был искренний искатель истины; от него далеко подозрение, что он хотел пользоваться религиозными мотивами для политических целей. Когда его не удовлетворили мусульманские улемы, он обратился к индийским брахманам, наконец, выпросил себе у португальцев из Гоа иезуитских патеров – и мы знаем, что ему прислали не самых неискусных. Все это он делал для того, чтобы разрешить великую тайну. Восточный государь XVI столетия из несогласимости учений, из которых ни одно не сумело убедить его[356], вывел следствие, что все они ничего не стоят и что его обязанность – найти новое, которое удовлетворило бы всем требованиям. Этим, без сомнения, ошибочным воззрением он все же опередил тех из своих западных коллег, которые предоставляли другим людям диктовать себе догматику, а потом поступали по принципу cuius regio eius religio[357]. Разумеется, мы исключим Генриха VIII Английского, но и его догматика отстала от Акбаровой, так как последний под конец сделался настолько немагометанином, что запретил последователям своей новой веры многоженство: тем же, которые предпочли свою старую религию, он никогда не отравлял существования, пока они молчали.

Акбар, конечно, не был, по нашим понятиям, ученым-философом: его новая религия, «дин-и-илахи» («божественная религия»), была скорее отрицанием мусульманских догматов с пантеистической окраской, чем самостоятельной, логически составленной системой. Формулой ее под влиянием льстецов стало, в конце концов, «Аллах акбар», что представляло первоначально военный клич магометан, прежний ясный смысл которого «Аллах (есть) высочайший» теперь допускал толкование для правоверных, конечно богохульственное: «Аллах (есть) Акбар»; это можно было понимать, смотря по надобности государя или слишком ревностных приближенных, в общепринятом или особом смысле. Бедное магометанское духовенство было в отчаянии; официально они должны были, в конце концов (987 = 1579 г.), уступить свою власть царю после высылки наиболее твердых характером улемов «на паломничество в Мекку», путешествие, для совершения которого из Индии требовалось несколько лет; как при этом чувствовали себя эти люди, легко можно себе представить. Между тем, несмотря на все то полусмешное, полупечальное впечатление, которое производит основание этой «божественной религии», Акбару принадлежит одна великая заслуга. Его религия прерывает исключительное господство магометанства, и, доставляя официальное значение едва прикрытым индийским религиозным мыслям и даже обычаям, она имеет в виду расчистить дорогу равноправности мусульман и индусов, совершенно не магометанской, но истинно человечной. Здесь религиозные идеи императора совпадали с политическими. Такой умный человек не мог думать, что столь небольшое меньшинство, как господствующие магометане, могло на продолжительное время удержать верх над подавляющим их большинством индусов. Таким образом, он сделал все, чтобы разрешить невозможную задачу примирения между двумя классами людей, из которых один употреблял в пищу свиней, но не коров, а другой коров, но не свиней.

Самым искусным образом довел он дело до того, что ему в супружество отдана была дочь одного из раджпутских князей – которая браком с иноверцем исключалась из своей касты, – а каждого раджпутского предводителя, который соглашался служить в его войске, он осыпал всевозможными почестями и наградами. Его замыслы удались лучше, чем можно было ожидать: значение личности Акбара и хорошо понятая собственная выгода мало-помалу сблизили между собой мусульман и индусов. Как раджпутские всадники, так и турецкие пушкари научились чувствовать себя прежде всего войсками великого императора, со временем установилось между ними если не соглашение, то взаимная терпимость. К этому присоединилось отличное управление, которое при Акбаре было учреждено и строго поддерживалось в провинциях, опять-таки с устранением гнетущих привилегий мусульман. Магометанские, а также новейшие писатели хотят приписать эту заслугу еще Ширшаху, особенно устройство хорошей полиции, справедливого распределения податей, почтового сообщения и т. д.

Как правитель, Акбар не удержался от обычных насилий восточных государей, в частной же жизни, как и во всех вещах, сколько-нибудь касавшихся его личных интересов, он отличался достойной высочайшего уважения добросовестностью. Трогательно следить, как с каждым более смелым шагом, который он делает за пределы магометанского катехизиса, увеличивается его строгость к самому себе, его потребность к простому, даже монашескому образу жизни, как веселые часы в кругу одушевленных друзей должны все больше и больше уступать дням поста и временам непрерывного серьезного созерцания. Дальше его правила – не принуждать индусов и магометан непосредственно к отречению от веры, но привлекать их к новой религии, по его убеждению предпочтительной обоим их верованиям, только дружески или посредством невольного очарования добродушием государственной церкви, – дальше этого правила не дошли и англичане в Индии. Во всяком случае, последствия его мер еще долго действовали смягчающим образом на рознь между мусульманами и необращенными индусами, хотя потомки Акбара немного делали для того, чтобы продолжать царствовать в духе великого императора.

Оба следующих императора, Джехан Гир («Завоеватель мира», 1014–1037 = 1605–1627) и Шах Джехан («Царь мира», 1037–1068 = 1628–1658), были «великими моголами» в обыкновенном смысле слова, однако с дополнением восточной похотливости и жестокости. Уже при переменах царствований, которые привели их к правлению, не было недостатка в кровавых сценах, и уже когда умер Джехан Гир, ясно было видно, как снова ожила старая вражда между раджпутами и мусульманами. Нур-и-Махалль, «Свет гарема», любимая жена Джехана Гира, которая является в таком привлекательном свете, как героиня прелестной поэмы Мура «Лалла Рук», на самом деле была чрезвычайно злая и притом необразованная интриганка – сообразно этому можно представить себе и всю обстановку приблизительно в реальном виде. Шах Джехан имеет по крайней мере одну заслугу: он возводил постройки так же усердно, как до него Акбар, и если в менее выдержанном стиле, то с несравненной грацией; гробница любимой жены, которая была воздвигнута по его приказанию в Агре, Тадж-и-Махалль («Венец гарема»), осталась хотя не самым прекрасным, но самым грациозным зданием во всей Индии.

Только с Ауренг-Зебом («Краса трона») (1068–1118 = 1658–1707) вступил на трон снова человек с характером, но долгое царствование его, к сожалению, было очень злополучно. Он начал его свержением с престола своего отца и убийством двух братьев, тоже, может быть, не лучших, чем он сам, которые стояли на его дороге. А продолжал в духе узкого фанатизма, который устранял даже последние следы благотворной терпимости Акбара, как отвратительную ересь. Этот человек имел неприятное сходство с Людовиком XI, только переделанным на магометанский лад, то есть он был не более благочестив или жесток, но благодаря своему благочестию более ограничен в понимании настоящих интересов своего дома. Возможно, что он верил в способность своих мусульманских подданных проявить всесокрушающий фанатизм против индусов Южной Индии и против европейцев, постоянно пытавшихся проникнуть в Индию. Расчет его был неверен. Одного действительно успел достигнуть страшный деспот: ополчением всех сил своего большого государства, с помощью измены и хитрости, он на время покорил своему скипетру исламские княжества Декана и распространил далеко вглубь языческой Южной Индии ужас мусульманской войны за веру; но с английским гарнизоном Мадраса он заключил уговор, уже самая возможность существования которого была суровой критикой всех действий этого рыцаря веры. С другой стороны, он, который преследовал все индийское, не мог справиться с раджпутами и со становившимися все сильнее в пограничных горах Бомбея и Сурата махаратами, которые не раз кроваво мстили ему за преследование индийских обычаев. К концу своего царствования он даже грубым обманом не мог поддерживать веры в успех распространения ислама в южноиндийских областях или в торжественно возвещенные победы над вновь пробудившимися волнениями на западе. Его сыновья готовились последовать им самим поданному примеру: уничтожить друг друга и силы государства в братской войне. После смерти Ауренг-Зеба, хотя ограниченного, но все-таки энергичного и последовательного тирана, не нашлось больше никого, кто придавал бы значение имени Великого Могола. Сикхи, махараты, афганцы, персы при Надир-шахе могли безнаказанно разрушать пришедшее в упадок и все более распадавшееся государство, потомки завоевателя мира Тимура больше не играли руководящей роли в истории Индии уже задолго до того, как в 1857 (1274) г. англичане стерли последнюю тень прежней империи.

В то время как в Индии готовилась попытка навязать исламу, вопреки его основным началам, идеи, слишком возвышенные для пророка и его духовного потомства, на противоположном конце мира религия Мухаммеда уже давно оказалась несостоятельной. Мы считаем своим долгом бросить взгляд и на эту хотя грустную, но в сравнении с Востоком менее безотрадную картину. Каков бы ни был ее конец, эта переменчивая и между тем полная прелести история ислама в Испании не осталась без пользы ни для собственной страны, ни для цивилизации Европы.

Том 4

Книга пятая

Утверждение и расцвет арабского государства в Испании

Глава 1

Курейшитский сокол

Волшебная привлекательность, свойственная всему необыкновенному, значительно увеличивается, когда произносят слово «Альгамбра»… Здесь произошло слияние восточного характера с западным, после долгой борьбы и на короткое время, но с полным взаимным проникновением. Чуждым и полным резких противоречий кажется нам этот характер даже там, на Востоке, но в жилах большинства испанских мусульман текла кровь басков, римлян и вестготов, разбавленная лишь несколькими каплями арабской крови. Вот почему для нас в происшедшем от такой помеси народе гораздо больше родного, чем во всех остальных магометанах. Потому он не отталкивает нас и действует на нас своим романтизмом.

Арабы и испанцы создали культуру западного ислама; но, чтобы создать его историю, нужен был третий фактор, третий народ – берберы. Берберы дрались под предводительством Тарика при Фронбере и решили победу ислама над королевством вестготов. Впоследствии берберам не раз приходилось мечом отстаивать мусульманское владычество против могучего напора христиан, а с уничтожением берберского элемента настал и конец этому владычеству. Число арабов было ничтожно, и им пришлось при покорении Северной Африки больше пользоваться внутренними раздорами среди берберских племен, чем собственною силой. Поэтому поддержание господства халифов стоило им крайних усилий, а успех становился все сомнительнее. Ничтожно было и число представителей господствующего класса в Испании, и им приходилось поддерживать свое право не только по отношению к покоренным христианам, но и по отношению к берберам-союзникам. В том, что им удавалось до поры поддерживать это право, – настоящая причина существования испанско-арабского государства. В том, что они никогда не могли обойтись без берберов, – причина его слабости, его больное место, от которого оно впоследствии погибло.

Берберы по всему своему складу племя, враждебное культуре, как бы обреченное на умственную неподвижность. Вследствие этого вышло, что когда испанцам и арабам удалось сойтись и примириться на почве общей культурной работы, добровольное соглашение с берберами все еще казалось невозможным, и между ними и их единоверцами продолжалась все та же отчужденность. Из всех великих мыслителей и поэтов западного ислама ни один, насколько ныне известно, не принадлежит к берберскому народу – все они арабского, западного или еврейского происхождения; только в богословии берберы играют выдающуюся роль, и всегда в смысле фанатического правоверия. Глубокая пропасть отделяет этих африканцев от остальных подданных, и, когда у властителей не хватило силы, чтобы совладать с этими противоположностями, берберы первые, наполовину разрушив блестящую Кордову, нанесли этим первый тяжелый удар испанско-арабской культуре, достигшей высоты своего развития. Правда, они позже, когда раздробленность на мелкие государства дошла до того, что натиску христианских королей с севера нельзя было дать отпора, еще раз на четыреста лет укрепили положение ислама, по крайней мере шестой части его бывшей области, но за эту услугу остальным мусульманам пришлось дорого расплатиться. С берберским господством на полуострове воцаряется дух нетерпимого фанатизма, враждебности к просвещению, бессердечно подавляющий свободу, несмотря на все старания испанских арабов противопоставить жизненность и бодрость его угнетающему давлению.

Как доказывает решающая роль берберов, на историю западного ислама прежде всего влияют его отношения к христианским государствам. В самом деле, восьмисотлетняя история этих отношений представляет непрерывное и неутомимое стремление христианских князей и народов стеснить ислам, сначала в Испании, а затем вытеснить его через пролив обратно в Африку, стремление, возникшее с момента окончательного арабского завоевания. С этой точки зрения мы можем рассматривать ход испанско-арабских событий в связи с общей системой всемирной истории и соединить их с историей Северной Африки, Сицилии и Южной Италии в одну общую картину, точно так же как на Востоке неразрывные связи между тремя народами – арабами, персами и турками – позволяют нам рассматривать судьбы населенных ими стран как одно в течение ряда столетий неделимое целое.

Обмен влияния между этими двумя группами, на которые распадается территория ислама, не мог значительно развиться, и это объясняется уже географическими и национальными условиями. Восточные Аббасиды и Омейяды долго старались удержать провинцию Кейруван, впоследствии берберы завоевали Египет для Фатимидов, однако никогда не удавалось перекинуть прочный политический мост через ту широкую разъединяющую область, которая здесь представляется в виде Сиртов и песчаной полосы Триполи, между дельтой Нила и западными провинциями. И как бы значительно ни было общение запада с востоком благодаря обязательному паломничеству в Мекку, как ни оживлен был духовный обмен между обеими группами мусульман, устранить это внешнее и внутреннее разобщение не было возможности. Впрочем, если даже выделить ту группу, которая расселилась по западной части Средиземного моря, то и тут трудно говорить о дальнейшем общем развитии. Сицилия, как остров, и впоследствии сохраняет относительную самостоятельность, и на нее имеют влияние, главным образом, судьбы соседней Южной Италии; и даже развитие Северной Африки только мало-помалу поддается более решительному влиянию соседней Испании, причем сказывается разобщающее влияние пролива. Но все же они составляют одно целое подобно тому, как два передовых отряда, стоящие отдельно от армии, находящейся у них в тылу, составляют одно целое между собой и с ней. И в великой средневековой драме народов нам предстоит рассмотреть и проследить в одном акте, как надвигающиеся народы запада нападают сперва на один, затем на другой из этих форпостов – на мусульманскую Испанию со стороны Леона и Астурии, на Сицилию в лице южноитальянских норманнов – и как первая погибает для ислама после восьмисотлетней борьбы, вторая – после непродолжительного сопротивления. Естественно, что сила, с которой христианские и мусульманские государства вступают в борьбу, зависит от внутренних условий, в которых находится та или другая сторона. Но успех или поражение всегда наполовину зависят от того, в каком состоянии находится управление другой: раскол среди христиан тотчас оказывается победой мусульман, а междоусобие у последних обеспечивает успех первым. Так образование Астуро-Леонского королевства делается возможным благодаря восстанию берберов против арабов в 123 (741) г. и тем раздорам, которые вскоре за этим последовали; и наоборот, только продолжительные дурные отношения между христианскими князьями, Леонским, Кастильским и Наваррским, и частые споры этих династий из-за престола дали возможность продлиться, правда, жалкому существованию мусульман в период их распада на мелкие государства. Но, сообразно с рамками поставленной нами задачи, мы не будем пытаться изобразить это взаимодействие во всех подробностях, как бы интересны и поучительны они ни были. Мы должны рассматривать это развитие со стороны ислама[358].

После поражения, которое потерпели берберы от арабов и мединская партия от сирийцев Балджа, казалось, наступало спокойное время при эмире кельбите Абуль Хаттаре 125 (743) г. Но надежде на продолжительность внутреннего мира, столь необходимого уже ввиду нового христианского Астурийского государства, снова не суждено было осуществиться. Это совершенно понятно: если враждующие друг с другом племена кайситов и кельбитов ни в Африке, ни в самой метрополии халифата Омейядов, даже там, где их господство и господство арабов не было делом решенным, не могли сдерживать унаследованную ненависть, то в Испании нечего было думать о каком бы то ни было самообладании, которое вовсе не в характере этого народа.

Ас-Сумейль ибн Хатим, военачальник из кайситского племени килаб, по деятельности своей и храбрости был одним из наиболее выдающихся вождей сирийских арабов, которые, после победы над противными партиями, поселились в прелестной Андалузии[359]. Как-то к нему обратился за помощью какой-то человек из кайситского племени кинана, обиженный несправедливым приговором йеменца-наместника, и Сумейль, не задумавшись ни на минуту, отправился к эмиру и решительным тоном потребовал изменения приговора. Абуль Хаттар рассердился на этот поступок одного из членов ненавистного ему племени и резко отказался исполнить это требование, а когда Сумейль ответил ему с раздражением, он велел за его хвастливую требовательность надавать ему пощечин и выгнать вон. Сумейль был потомком того Шамира, по приказанию которого когда-то при Кербеле был зарезан Хусейн, внук пророка, почти так же, как предок его, он мало стеснялся предписаниями религии; храбрый и щедрый, беспощадный и жестокий, презирающий смерть и жаждущий наслаждений, он не был похож на верующего мусульманина, а скорее на одного из древних героев пустыни времен язычества, которые, под влиянием того или другого настроения, то дрались на поле брани, то бражничали и выше всего прочего считали личную честь. У такого человека мог быть только один ответ на обиду. Небольшого труда ему стоило заручиться для осуществления своего плана мести содействием кайситских племен[360], которым, конечно, было не по душе молча переносить обиду, нанесенную одному из их лучших людей. Но чтобы не быть в меньшинстве в борьбе с йеменцами, решено было переманить на свою сторону из их среды лахмитов и джузамитов, что было не трудно благодаря множеству ссор из-за пустяков между отдельными племенами, ссор, в которых, конечно, не было недостатка. Переманить их удалось обещаниями, что один из их начальников будет предводителем союзного войска, а в случае победы ему достанется испанский эмират. Эта приманка возымела действие; оба племени присоединились к заговору и весною 128 (745) г. начали военные действия к югу от Кордовы.

Эмир Абуль Хаттар во главе своего йеменского войска двинулся навстречу восставшим, но участие лахмитов и джузамитов, из среды которых, согласно условию, Суваба ибн Селама был избран предводителем восстания, имело дурное влияние на правительственные войска, которым важно было только, чтобы высшая власть была в руках у йеменца – будь то Абуль Хаттар или Суваба, – а бороться против родственного племени у них не было ни малейшего желания. Таким образом, сражение, происшедшее на берегах Гуадалете[361], не могло быть серьезным, так как все было заранее сговорено и хитро обставлено. После вялой схватки, только для вида, люди Абуль Хаттара обратились в бегство, сам эмир был взят в плен, но, несмотря на то что ему скоро удалось снова получить свободу при помощи одного храброго кельбитского вождя, большинство йеменцев не были склонны серьезно вступиться за него. Он был вынужден удалиться в область своего племени, а Суваба в качестве эмира поселился в Кордове. Дело в том, что в это время на востоке, после смерти халифа Хишама в 125 (743) г., происходила междоусобная война, которая впоследствии привела династию Омейядов к гибели и принудила их с самого начала предоставить Испанию самой себе. А арабам в Африке тем более нечего было и думать о вмешательстве в дела полуострова, так как у них было много дела – сперва борьба между собою, а потом с берберами запада[362]. Таким образом, Суваба мог беспрепятственно держать себя как властитель Испании. Однако, чтобы не возбуждать ревности у знавших себе цену арабских вождей кажущимся высокомерием, он, как и его преемники, велел по-прежнему в мечетях молиться – сперва за последних Омейядов, а потом за Аббасидов, как за настоящих носителей верховной власти.

Вожди привыкли подчиняться власти наместника халифа, который был лишь primus inter pares (первый среди равных) и каждую минуту мог быть сменен, но они ни за что не повиновались бы начальнику, не происходящему даже из царствующего рода халифов, если бы он вздумал заявить самодержавные права. И без того авторитет эмиров был не велик. В стране господствовал полный беспорядок. Берберские племена в северных провинциях, уже ослабевшие от борьбы со своими соседями-арабами с 123 (741) г., а также гарнизоны пограничной области Южной Франции должны были воевать с христианами, а так как они редко и в недостаточном количестве получали помощь от Кордовы и Сарагосы, то понятно, что им все более приходилось отступать: через несколько лет, в 142 (759) г., они потеряли Нарбонну, а еще ранее, в 138 (755) г., Пампелуна опять попала в руки басков. А в западных провинциях и в самой Андалузии кроме тех мест, которые на основании особых капитуляций были предоставлены прежним жителям, как, например, значительная часть юго-востока, расселились арабы, раздававшие в качестве господ подчиненным христианам землю в наследственную аренду, и получали хороший доход, требуя львиную долю в свою пользу. Благодаря этому они имели достаточно времени (кроме разве тех, которые жили по соседству с беспокойными берберами), чтобы заниматься государственными делами – то есть по всякому поводу нападать на чужие племена или даже восставать против правительства и вообще производить всякие беспорядки. Сам эмир располагал доходами с отобранной в казну пятой доли земельной площади, которая отдавалась покоренным на подобных же условиях; все его влияние на остальных арабов зависело от добровольного повиновения, которое поддерживалось уважением к его личности и племени и более или менее целесообразным употреблением бывших в его распоряжении средств. Что касается побежденных, то они в это время еще не играли никакой политической роли.

Там, где вестготское дворянство сумело вовремя заявить покорность и таким образом спасти свое имущество, еще в V (XI) столетии мы встречаем христианских дворян, которые, держась в стороне от мятежных движений, устояли, несмотря на все случайности промежуточного времени[363]; они могли обеспечить себе дальнейшее существование только самым добросовестным выполнением всех возложенных на них обязательств и безукоризненным верноподданничеством. Крестьяне же, которым предоставлено было право пользования землею и возможность обрабатывать ее, под надзором новых господ, смотрели на господство арабов, вначале проявлявшееся очень снисходительно, только как на улучшение своего прежнего угнетенного положения, и им в голову не приходило восставать против новых порядков. Если они принимали ислам, что, естественно, с течением времени случалось все чаще, то они и их дети могли пользоваться известными преимуществами, принадлежавшими господствующему классу, так как в таком случае необходимо было встать под покровительство одного из арабских племен. В качестве клиентов влиятельных господ им легче было дойти до благосостояния; они могли занимать места в управлении, поступать в войско и т. д. Но, конечно, прежде чем эти муваллады («усыновленные») – их удачно прозвали «ренегатами» – составили самостоятельный класс, который мог бы влиять на политическое развитие страны, должно было пройти много времени, тем более что теоретическая равноправность между новообращенными и арабскими мусульманами здесь, как и везде, существовала только на бумаге.

Этим объясняется, что уже скоро после завоевания этой большой страны завоеватели, не обращая никакого внимания на берберов и христиан, пошли по тому же пути, по которому они шли на востоке после смерти халифа Валида I: личные распри и племенные междоусобицы наполняют следующие десятилетия, пока наконец одному честолюбивому и энергичному человеку не удается снова собрать в одно целое раздробленные элементы и этим остановить в Испании падение владычества ислама, которому теперь уже угрожали с севера астурийцы и франки, пользуясь тем, что арабы ничего не делали для защиты себя извне.

Уже через год после провозглашения Сувабы эмиром, когда, казалось, было на мгновение восстановлено единение между арабскими партиями, новый наместник умер в 129 (746/47) г. Понятно, что его племя само желало избрать преемника. Из вождей Яхья ибн Хурейс считал себя наиболее достойным этого высокого звания. Но Сумейль не считал его подходящим. Он сам помышлял о том, как бы захватить бразды правления, чтобы затем выместить свою злобу на йеменцах, на своем личном враге Абуль Хаттаре, который был еще жив. Ему нужно было подставное лицо, и он нашел его – это был правнук Укбы, знаменитого покорителя Африки, Юсуф ибн Абдуррахман. Такое происхождение служило для него хорошей вывеской, точно так же и принадлежность к племени фихр, ветви курейшитов; племя это, как наиболее близкое по родству к пророку, считалось в глазах обеих племенных групп высшей, в некотором роде стоящей выше партий, аристократией. Родословными преимуществами этого ничем не выдающегося вождя удачно воспользовались, и Юсуф был провозглашен эмиром (129 = 747 г.), а Ибн Хурейса удовлетворили, дав ему видное наместничество в Рейе[364]; и все пошло бы на лад, если бы кайсит Сумейль сумел сколько-нибудь обуздать свой гнев против йеменцев, то есть если бы он перестал быть кайситом. Но едва ему показалось, что его ставленник стоит твердо на ногах, как он склонил его, готового следовать всем его указаниям, отрешить от должности Ибн Хурейса, который едва успел отправиться в свою провинцию. Гнев обманутого Яхьи нашел немедленно отклик у его соплеменников. Йеменцы взялись за оружие; даже старого Абуль Хаттара, который не ждал от этого добра, заставили принять участие в восстании. Но ему не везло. Когда оба войска встретились у Секунды на берегу Гвадалквивира, прямо против Кордовы (130 = 747 г.) завязался продолжительный горячий бой, не дававший перевеса ни той ни другой стороне; наконец к вечеру Сумейль призвал на помощь жителей Кордовы, к которым в другое время он отнесся бы с презрением. Как ни незначительно было это подкрепление, усталым йеменцам не удалось ни отразить их натиска, ни даже воспользоваться бегством: многие из них, между ними Ибн Хурейс и Абуль Хаттар, попали в руки победителей. Теперь Сумейль мог отомстить, и он воспользовался этим безумно и безжалостно, и даже если бы он мог предвидеть, что через несколько лет ему придется поплатиться властью и жизнью за свою жестокость, он и тогда не остановился бы ни перед чем. Нечего говорить, что Ибн Хурейс и Абуль Хаттар были казнены; но когда он приказал рубить головы подряд всем остальным пленникам, то и самым жестоким из его союзников стало жутко. Когда таким образом пало более семидесяти взятых в плен, его приверженцы заставили его прекратить эту резню, но было уже поздно: воспоминание об этом кровопролитии навсегда и непоправимо отравило отношения между йеменцами и кайситами в Испании.

Через несколько лет началось тяжелое для мусульман время. Вследствие неурожаев в 132 (750) г. обнаружился голод, повторившийся в 134 (751) г. и затем до 136 (753) г. принявший такие размеры, что погибло множество людей. Всюду господствовала страшная нужда, и берберы, и до того озлобленные против арабов и сильно стесняемые христианами, во множестве устремились обратно в Африку. Здесь Сумейль показал себя с лучшей стороны. Уже в первый год бедствия – 132 (750) – эмир Юсуф, которому надоела постоянная опека, просил его принять наместничество в Сарагосе. И хотя опытный политик хорошо понимал цель эмира, но принял предложение: в этой провинции жило много йеменцев, и он предвкушал удовольствие при мысли о том, как он им убавит спеси. Но когда он увидал нужду, выступавшую здесь особенно ярко, хорошие чувства в нем взяли верх: теперь он стал всеми способами смягчать страдания бедных, и, благодаря его щедрости и доброжелательности к друзьям и врагам, заслуга его по отношению к подчиненным его управлению округам была действительно велика. Но ничто не помогло: из тех, кто держал сторону йеменцев, никто не мог забыть палача Кордовы. Едва только голод стал прекращаться – 136 (753/54) г., как вокруг Сарагосы начали подниматься враги наместника. И надо сказать, что не только южные арабы были против него. Выше мы уже указали на удивительное на первый взгляд явление, что вожди и племена господствующих партий, завидуя могущественному положению, в которое была поставлена личность эмира, в их глазах не стоявшего выше той среды, из которой он вышел, не брезговали заключать союзы с противниками для его низвержения. Те же условия, которые тогда дали Сумейлю перевес над Абуль Хаттаром, теперь обратились против него. Многие из кайситов были недовольны жестокостью и самовластными привычками этого опасного человека; многие из принадлежавших к самым знатным родам курейшитов с презрением относились к фихриту Юсуфу, происходившему все же от одной из ветвей этого племени, еще сначала пользовавшейся наименьшим уважением, и ничтожному в качестве правителя. К числу таковых принадлежал и Амир, из старого рода Абд ад-Дар, который поставлял знаменоносцев еще в языческие времена, а затем при пророке и даже при Бедре.

Вследствие этого, а также благодаря своим военным подвигам, он считал себя гораздо выше эмира; когда же этот, по какому-то поводу, лишил его должности командующего одной частью войск – чаша была переполнена. После неудачной попытки Амира у самой Кордовы против Юсуфа он поспешил со своими приверженцами к йеменцам на ту сторону Эбро, где был встречен с распростертыми объятиями; к ним присоединились из окрестностей шайки берберов, и вскоре Сумейль, у которого было немного надежного войска, оказался осажденным в своей крепости в 136 (754) г. Еще недавно почти всемогущий вождь теперь был в крайности: его эмир в Кордове пользовался слишком незначительным авторитетом, чтобы в короткое время собрать ему на выручку войско, и не скоро Сумейлю через своих посланных удалось призвать на помощь кайситов, живших в провинциях Эльвира[365] и Хаэн (по-арабски Джайян). Но лишь к середине 137 г. (началу 755 г.) войско наконец настоящим образом выступило, еще несколько дней – и Сарагоса не выдержала бы. Союзным войскам, не желавшим оказаться между двух огней, пришлось прекратить осаду, но войну они не прекратили, пока у них в руках было оружие. Спасение Сумейля значительно увеличило усердие кайситских племен, а в течение весны Юсуф появился с следующими отрядами, так что когда они соединились у Толедо, то это соединенное войско было уже значительно сильнее мятежников и могло, не сомневаясь в успехе, опять перейти через Эбро. Йеменцы – потому ли, что были обескуражены своею неудачей, либо решили дождаться готовившегося восстания их соплеменников у Севильи – приняли мирные предложения, которые им сделал Сумейль с необыкновенной умеренностью и которые состояли только в требовании снова покориться эмиру и выдать Амира с сыном и еще одного курейшитского вождя. Трудно было предположить, чтобы им грозила опасность со стороны северных же арабов – их соплеменников; таким образом, йеменцы без особых затруднений согласились на это условие, не заключавшее, по-видимому, ничего позорного. Договор был заключен, и три курейшита были выданы, но – ужас овладел всем кайситским войском, кода Сумейль высказал намерение казнить пленников. Гнев его с йеменцев перешел всецело на курейшитов, благодаря вмешательству которых восстание, правда, стало действительно угрожающим; снова жажда мести сделала его недоступным для каких бы то ни было соображений, человеколюбивых или политических. Правда, он должен был уступить энергичному протесту уважаемых вождей, главным образом Сулеймана ибн Шихаба и Хусейна ибн ад-Даджна из племени бенукаб ибн Амир, и до поры до времени пощадить трех пленников. Но он уговорил эмира послать неудобных для него заступников с их войском в Пампелуну против басков, которые незадолго до этого сбросили иго ислама, а когда вскоре затем до войска, медленно возвращавшегося в Кордову, на берегу реки Ярамы[366] дошла весть, что кабиты побеждены в горах Наварры христианами, что Ибн Шихаб пал, а Хусейн с остатками войска бежал в Сарагосу, то коварный Сумейль принудил все-таки слабого Юсуфа казнить курейшитов осенью 138 (755) г. Это новое проявление бесчеловечного произвола повлекло за собою для виновника не лучшие последствия, чем его злодеяния в битве при Секунде: как там он приобрел навсегда смертельных врагов в лице всех йеменцев, так теперь от него отвернулись очень уважаемые курейшиты с их многочисленною роднею и приверженцами, жившие в разных концах страны. Еще больше он отвратил от себя значительную часть кайситов, стоявшую близко к Хусейну, который теперь был раздражен до крайности; да и привязанность всех остальных значительно уменьшилась, благодаря этой кровавой расправе, совершенной над своими соплеменниками. Так храбрый, но одержимый страстью килабит сам расшатал основы своей власти, в то время когда тот, кому предстояло привести его к окончательной погибели, находился уже недалеко от берегов Испании.

В то время как Испания страдала от потрясения междоусобной войны, от голода и от наступления астурийцев и басков, на востоке закончилась кровавая драма, виновниками которой и вместе с тем главными действующими лицами были Аббасиды. С 132 (749) г. над главными странами ислама властвовал кровопийца халиф Саффах, а с 136 (754) г. – жестокий Мансур, между тем как немногие Омейяды, которым удалось спастись после воздвигнутого на них гонения, либо прятались в каких-либо убежищах, либо искали приключений, странствуя по Северной Африке. Мы уже знаем, какая судьба постигла и здесь двоих из них, а с третьим, Абдуррахманом ибн Муавией, мы расстались после того, как он после долгих странствований и приключений наконец прибыл в дальний Магриб. Его попытки основать государство между Баркой и Атлантическим океаном при помощи бесчисленных берберских племен должны были кончиться неудачей вследствие отвращения этой расы ко всему арабскому, а когда он наконец, спасаясь бегством от маленького кабильского властителя, прибыл в окрестности Цеуты, у него не осталось никаких средств и его сопровождал только верный вольноотпущенник Бедр. Но легенда[367] гласит, что ему еще в ранней молодости были предсказаны власть и могущество и что с тех пор он не расставался с мечтой сделаться главою самостоятельного государства, и даже в том, почти отчаянном положении, в котором он находился, его поддерживала все та же мысль, которая его никогда не покидала. Доверившись сомнительному гостеприимству берберов у Цеуты, он еще в 137 г. (в начале 755 г.) послал Бедра через пролив в Испанию. Там были хозяевами не берберы, а арабы: арабы из Сирии, частью из Дамаска, самой резиденции Омейядов; немало здесь было и таких, которые в качестве клиентов (вольноотпущенников) или потомков клиентов владетельной династии были обязаны служить верой и правдой беглому внуку халифа. Посланец должен был тайно разыскать их и разузнать, на что может рассчитывать при борьбе партий член низверженной династии, если бы удалось заручиться деятельной помощью клиентов. Верный Бедр исполнил данное ему поручение не только с усердием и ловкостью, но и почти с неожиданным успехом. Но не только чувство привязанности к потомку их покровителя было причиною того, что клиенты со вниманием отнеслись к сообщениям посланца. Если каждый вольноотпущенник со всем семейством принадлежал к племени своего бывшего господина, то само собой разумеется, что у него были по отношению к последнему не только обязанности, но он пользовался и всеми преимуществами в том случае, если патрон достигал власти и почета. Пока в Испании не было ни одного члена самой династии Омейядов, ее клиенты могли надеяться только на наместника, как на его представителя. Можно себе поэтому представить, как взволновались клиенты, жившие в количестве около пятисот человек в области Эльвиры и Хаэны, которым нечего было ожидать от ничтожного эмира Юсуфа, когда перед ними открылась возможность заполучить влиятельные должности в стране, под властью члена династии Омейядов.

Вот почему вожди их, Убейдулла ибн Осман и Абдулла ибн Халид, с радостью приняли Бедра и без колебаний заявили себя готовыми сделать все, что окажется нужным для достижения цели их царственного покровителя. Правда, что они сами, при незначительном числе их сторонников, не могли ничего сделать; надо было привлечь на свою сторону одну из могущественных партий, которые в то время спорили о перевесе на полуострове. Тогда Сумейль еще не опорочил себя в глазах своих соплеменников убийством курейшитов; войско кайситов только что выступило на север, чтобы освободить Сарагосу от осады, и с ним был отряд клиентов Омейядов, которые ведь жили между кайситами. Так сама собою представилась возможность войти в сношение с самым могущественным из испанских вождей, не справившись с мнением которого трудно было бы добиться чего-либо. Сумейль был недоволен Юсуфом, благодаря неспособности которого он чуть было не погиб в Сарагосе; но, с другой стороны, он не скрывал от себя, что эмир из Омейядов мог бы быть опасен и для его собственного могущественного положения; поэтому он давал ответы смотря по настроению минуты – то утвердительные, то отрицательные. Наконец он принял единственное возможное, с его точки зрения, решение – лучше оставить слабого Юсуфа, чем взвалить себе на шею соперника, быть может очень опасного, и отослал клиентов домой, с предостережением и угрозой по поводу необдуманных и рискованных предприятий. Таким образом, с кайситами дело не выгорело. Значит, надо было обратиться к йеменцам, которые на севере еще не прекратили военных действий против Юсуфа и Сумейля; на юго-западе под Севильей они в этот момент, правда, были спокойны; но и здесь и там воспоминание о резне в Кордове говорило о мести. Йеменцы тотчас изъявили готовность принять участие в предприятии, которому почетное имя Омейядов обеспечивало лучший успех, чем тот, которым они до сей поры пользовались в своих попытках против кайситов. Таким образом, Бедр нашел то, что искал. Но теперь нельзя было терять времени, чтобы восстание могло вспыхнуть и на юге, прежде чем у Сарагосы будут побеждены йеменцы, против которых в это время уже двигались правительственные войска. Бедр быстро переправился через пролив с несколькими клиентами Омейядов, чтобы позвать своего господина, и в раби II 138 г. (в августе – сентябре 755 г.) Абдуррахман высадился у Аль-Муньекара (по-арабски Аль-Мунаккаб), к востоку от Малаги. Он был встречен Убейдуллой и Ибн Халидом и отправился в принадлежавший первому из них замок под названием Торрокс[368] (по-арабски Турруш), расположенный в области Эльвиры, несколько к западу от Лохи (Луши).

Внуку Хишама было только 24 года, когда он вступил на испанскую землю, где ему суждено было после более чем тридцатилетней борьбы добыть себе царство, неувядаемую славу правителя и омрачить ее неизгладимою виною. Высокого роста, крепкого телосложения, неутомимый и соответственно с этим энергичный, с неутолимой жаждой деятельности, он был храбрый воин и выдающийся начальник, всегда стоял сам во главе своих войск и никогда не полагался на других. Обладая острым, проницательным умом в соединении с поэтической жилкой, довольно обыкновенной у природных арабов, он при всяком удобном случае любил блеснуть остроумием, широким образованием и меткими выражениями. Но наиболее выдающиеся качества были в его характере: страстный и вспыльчивый, никогда не забывавший обиду или оказанное ему сопротивление, но всегда готовый забыть благодеяние или верную службу, если, по его мнению, последующие обстоятельства уравновешивали то и другое, он поразительно умел владеть собою, и его деятельная натура скрывалась под личиной внешнего спокойствия и светского обращения. Своим необыкновенным знанием людей, тонкою хитростью, совершенством своего искусства в обращении с людьми он напоминал своего предка, первого Муавию, который, пользуясь этими дарованиями, основал господство Омейядов на востоке, так же как теперь его потомок предпринял установить его на западе. И насколько вероломство и неразборчивость в выборе средств, присущие одному, проявились в не меньшей степени и в другом, настолько наклонность к излишней жестокости, так отвратительно проявлявшаяся у позднейших дамасских халифов, чужда им обоим в одинаковой мере. Словом, это была одна из тех натур, которые как бы созданы для того, чтобы силою и хитростью объединить народ, разъединенный партийной борьбой. Человек, во многих отношениях заслуживающий порицания, но достойнейший удивления политик и могучий властитель. Такому человеку, несмотря на свои молодые годы прошедшему через тяжелые испытания казавшейся неумолимою судьбы и закалившему свой характер, несмотря ни на какие превратности, до твердости непреклонный, нужно было только располагать самыми необходимыми средствами, чтобы в ярком свете выставить свое превосходство над рабом своих страстей Сумейлем и добродушным, но слабым Юсуфом.

И казалось, что в таких средствах не было недостатка, именно благодаря сказанным качествам его противников. Оказывается, что необходимые для первых шагов претендента деньги клиентам Омейядов удалось выманить у самого Юсуфа, и это обстоятельство производит просто комичное впечатление. А зверской расправе Сумейля с пленными курейшитами Абдуррахман обязан был тем, что кроме йеменцев и трех вождей из племени сакиф, которые со времени Хаджжаджа были безусловно преданы династии Омейядов, на его сторону стали еще кабиты под предводительством Хусейна и сына убитого на войне Ибн Шихаба, между тем как его противникам приходилось еще считаться с недовольством остальных северных арабов. Но все же положение молодого князя было далеко не надежно. Клиенты Омейядов хорошо сознавали, что они играли опасную игру, и были бы готовы тотчас пойти на сделку, по которой их господину было бы обеспечено некоторое количество земли и положение среди вождей арабских племен, несколько соответствующее его высокому происхождению. Йеменцы же и кабиты не были нисколько заинтересованы в личности князя; они преследовали одну цель – отомстить Сумейлю и кайситам. При таких условиях, чтобы создать из ничего дворцовое войско, которое было бы в личном распоряжение претендента, нужен был не только большой ум. Ума-то у него было довольно, – но нужно было еще счастье, нечеловеческое счастье. Счастье ему не изменило.

Сумейль и Юсуф еще стояли лагерем на берегу река Ярамы, когда прибыл посланец из Кордовы, сообщивший о высадке Абдуррахмана и о его прибытии в Торрокс. Несчастный эмир, мучимый угрызениями совести из-за казни курейшитов, усматривал в этом перст Божий, и сердце его чуяло недоброе. Сумейль, не боявшийся ни Бога ни черта, но всегда стоявший за решительные действия, настаивал на том, чтобы тотчас идти к местопребыванию непрошеного гостя и захватить его, прежде чем он успеет собрать вокруг себя недовольных из всей страны. Эмир одобрил это предложение, как и все, что предлагал его энергичный опекун; но войска думали иначе. Они только что совершили трудный поход, а того безусловного уважения, которым пользовался их вождь, он лишился по собственной вине. Как только наступила ночь, они толпами стали покидать лагерь, чтобы разойтись по местам своего настоящего пребывания. К рассвету исчезла большая часть войска, и оба военачальника оказались только со своими ближайшими приверженцами да очень немногими оставшимися кайситами. Несмотря на это, Сумейль, не легко отказывавшийся от окончания раз начатого предприятия, а тем более этого, настоял на продолжении похода. Но приближалась зима, проливные дожди замедляли движение вперед, а когда предстояло проникнуть в сиерры (горы) провинции Рей, разлив горных потоков сделал дороги непроходимыми.

Сумейля не остановили бы никакие препятствия, но теперь самые верные солдаты стали роптать, а в конце концов воспротивился и эмир; случилось нечто невероятное: он воспротивился воле своего господина и повелителя и объявил о возвращении в Кордову. Дело в том, что ему сообщили, будто Абдуррахману нужно лишь верное и почетное убежище; и в этом смысле он решил, прибыв в главный город, посулить Омейядам золотые горы. Он велел своему секретарю Халяду ибн Зейду, умному ренегату, составить послание в хорошем стиле, в котором он предлагал Абдуррахману мир и дружбу и сверх того руку своей дочери и богатые поместья в стране. В состав посольства, отправленного с этим посланием в Торрокс, вошел сам секретарь и еще несколько из уважаемых арабов. Клиентам нечего было желать лучшего, чем эта возможность мирного соглашения; поэтому они высказались в том смысле, что столь подходящие предложения, вероятно, будут приняты. Правда, что Абдуррахман пришел не для того, чтобы коротать время в качестве зятя эмира и мирного землевладельца; он мечтал о гораздо более блестящем будущем. Но пока его новое положение еще не было достаточно прочным; если бы он теперь разошелся с клиентами, то он каждую минуту мог бы превратиться опять в то же, чем он был три месяца тому назад, – в бездомного скитальца, лишенного самых первобытных жизненных удобств. Поэтому он не возражал; и, когда послы Юсуфа торжественно передали ему послание эмира, он передал его Убейдулле со словами: «Прочти это и дай ответ сообразно с моим известным тебе желанием». Услышав эти слова, секретарь Халид улыбнулся. Это был человек остроумный, образованный и умный, владевший в совершенстве арабским языком, самым тонким и самым трудным из всех; к сожалению, он не был чужд некоторого самоуверенного тщеславия, «которое, – нравоучительно замечает арабский рассказчик[369], – издавна угрожает временному и вечному благу человека». Он вспомнил, как, составляя этот документ, он пустил в ход всю ту изящную риторику, которая и теперь еще украшает государственные грамоты на Востоке. Мысль, что старому необразованному солдату Убейдулле придется вымучивать из своего тяжеловеснего мозга ответ, достойный этого труда, высокого по своему литературному достоинству и далеко выходящего за его кругозор, должна была поразить его примерно так, как в наше время был бы поражен профессор эстетики, если бы его новейший труд о гетевском «Фаусте» был отдан на суд прусскому фельдфебелю. Он улыбнулся, и при этом у него вырвалось насмешливое замечание: «Милейший Абу Осман[370], я думаю, что скорее у тебя вспотеет под мышками, чем ты составишь ответ на это»[371]. Вряд ли когда-либо порыв справедливой авторской гордости был менее уместен, чем теперь. Чтобы старый офицер, арабский мусульманин из наиболее приближенных к славному роду халифов стал выслушивать глупые остроты какого-то жалкого ренегата из презренной толпы побежденных испанцев, да еще в присутствии собрания военных! Грозно вскочил он и швырнул бесстыдному писаке в лицо его маранье со словами: «Этакий прохвост! Ничего я тебе не отвечу и не вспотеет у меня под мышками!» И велел увести растерявшегося остряка в тюрьму. Все это было делом одной минуты. Других посланных отпустили с честью, но переговоры были прекращены, и дело должно было решиться мечом.

Из всего этого видно, что арабы, при всей их храбрости и хитрости, были все же большие дети теперь, как и во времена старого Муавии, который не раз с расчетливостью хладнокровного политика пользовался для своих видов необдуманностью и вскипающею страстностью этих людей. Но и молодой отпрыск его рода не замедлил ковать железо, так неожиданно разгоряченное. В последующие за тем зимние месяцы во все концы полетели гонцы из Торрокса, призывавшие к восстанию дружественные племена йеменцев, кабитов и сакифитов, и в начале марта 138 (756) г. Абдуррахман выступил в поход во главе небольшого войска. Сначала направились через южные провинции на Севилью: в этих округах всюду перевес был на стороне йеменцев, и они многочисленными толпами переходили на сторону претендента. И из берберов, которые встречались уже здесь, особенно больше к западу, многие стали на его сторону, хотя, правда, многие другие пошли в Кордову на помощь к эмиру. Вокруг Севильи господствовали почти исключительно йеменцы, а в самом городе было мало арабов; жители его состояли почти исключительно из испанцев – христиан и обращенных; благодаря этому уже в середине марта Абдуррахман мог завладеть этим важным пунктом и, в качестве эмира, принять присягу на верность. Отсюда, собрав из окрестностей новые подкрепления, он пошел далее на Кордову. Между тем Юсуф и Сумейль также не теряли время. Но когда эмир, окончив снаряжения, собирался вступить в провинцию Эльвира, Абдуррахман успел опередить его переходом в Севилью. Ему пришлось повернуть обратно, и, в то время как Омейяд осторожно двигался вперед по левому берегу Гвадалквивира, навстречу ему пошли правительственные войска, шедшие по правому берегу, вниз по течению. Численностью восставшие были сильнее противника; но различие интересов, сталкивавшихся в их войске, создало некоторую неуверенность, между тем как кайситы, как только дело пошло о их наследственных врагах – йеменцах, были безусловно единодушны и опять безусловно подчинились своим двум вождям. Понятно, что Абдуррахману было очень важно возможно скорее завладеть Кордовой; для этой цели он стал двигать войско то в одну, то в другую сторону, надеясь этими маневрами обмануть неприятеля и незаметно приблизиться к столице. Но враги были настороже. Наступило половодье (это было уже в мае), и трудно было переправиться через реку, а каждое движение войска Омейядов на левом берегу вызывало соответствующий маневр на стороне противника. Наконец оба войска близко подошли к Кордове. Со стороны кайситов был город, лежащий, как известно, на северной стороне Гвадалквивира и защищенный таким образом рекою от нападавших, у которых при их сложных передвижениях были всякие затруднения в снабжении продовольствием. Уже в течение некоторого времени им приходилось питаться главным образом фасолью, а теперь, когда им пришлось обмануться в расчетах на Кордову, как на новый вспомогательный источник, они были поставлены в довольно неприятное положение. Наконец, в четверг, 9 зуль-хиджжи 138 г. (13 [14][372] мая 756 г.), вода в реке стала спадать. Чтобы иметь возможность перейти через нее на глазах у неприятеля, Абдуррахман велел передать Юсуфу, что он теперь готов принять сделанные ему прежде предложения, согласиться на которые раньше он не мог только благодаря бестактности секретаря Халида. Чтобы удобнее обсудить подробности договора, он просил позволения переправиться через реку; кроме того, он просил, чтобы ему доставили некоторое количество скота, так как его войско страдало от недостатка мяса. От добродушного Юсуфа можно было ожидать готовности во второй раз содействовать своему противнику в достижении его целей, но поразительно, что и Сумейль попал в ловушку: все дело в том, что Абдуррахмана еще не знали. Как бы то ни было, но его желание было удовлетворено: ему было позволено расположиться на правом берегу Гвадалквивира у Аль-Мусары[373], недалеко от Кордовы, и ему было доставлено изрядное количество волов и баранов, которыми его проголодавшиеся солдаты могли полакомиться всласть. Но когда на другое утро наивный Юсуф захотел узнать, что поделывает его новый друг, то оказалось, что он открыто расставляет свое войско в боевом порядке. Успех Абдуррахманова обмана поднял доверие к нему его сторонников и поверг в уныние ряды неприятелей; а с самого начала сражения молодому князю удалось выказать ту личную неустрашимость и отвагу, которые издавна служили самым верным залогом на уважение со стороны арабского народа. Несмотря на обычную храбрость, проявленную и здесь кайситами, победа была на стороне Омейядов; Юсуф и Сумейль около полудня должны были обратиться в бегство, после того как тот и другой потерял в сражении сына, а Кордова без сопротивления перешла в руки победителям 10 зуль-хиджжи 138 г. (14 [15] мая 756 г.).

Но как нетвердо было еще положение, которое занимал Абдуррахман среди унаследованной капризной необузданности племен, оказалось еще в самый день этой большой победы. Из соображений человечности и политических в одинаковой степени он возможно скоро прекратил бесчинства йеменских союзников, набросившихся с грабежами и насилиями на столицу, и оградил жен Юсуфа от грозившего им насилия со стороны грубых солдат. Этого было довольно для арабов, возмущенных таким деспотическим поведением, чтобы не в шутку поставить вопрос: не целесообразно ли будет после поражения их врагов, кайситов, теперь же свернуть шею этому человеку, становившемуся неудобным и вмешивающемуся в эту чуждую для него идиллию племенных отношений. К счастью, один из йеменских знатных людей вовремя выдал этот замысел, не по чувству приличия, совершенно чуждому этим людям, но по чисто личным побуждениям, так что Абдуррахман мог окружить себя клиентами и некоторыми другими, более надежными людьми. Его резкость и энергия были уже достаточно известны всем; поэтому недовольные сочли более удобным присмиреть и еще в тот же вечер, в пятницу, он мог в качестве имама совершать богослужение в главной мечети и этим формально принять сан эмира Кордовы и всей Испании. В качестве такового он управлял в течение тридцати двух лет, 138–172 (756–788) гг., если можно назвать «управлением» постепенное устройство дворцового войска, заменяющего настоящую государственную власть, посреди кучи раздробленных, но постоянно оказывающих сопротивление начинаниям правителя племен. Мы имеем известие о не менее чем тринадцати возмущениях, случившихся в это время, значит, средним числом более одного на три года, но между ними было одно, продолжавшееся десять лет.

Вряд ли можно сомневаться в том, что рядом с ними происходили менее крупные волнения, и совершенно несомненно, что, как везде в мусульманских государствах, различные провинции и небольшие округи были даже в спокойное время почти самостоятельны в делах внутреннего управления, под властью их более или менее могущественных арабских и испанских князьков. Авторитету самодержавия противопоставлялась аристократия, состоявшая из вождей отдельных племен, распоряжавшихся в своих округах на правах феодальных владельцев, и только благодаря господствовавшему в их среде разладу верховная власть могла сохранить свое влияние. Мы видим, как истощаются силы этой аристократии, то здесь, то там, в кровавой борьбе с дворцовой гвардией эмира. Мы не можем оставаться равнодушными к их участи, потому что причина, вызывающая непрерывные восстания, – нежелание вождей, не выносящих энергичного вмешательства государственных учреждений, подчиняться их власти, – стоит в неразрывной связи с лучшими чертами национального характера арабов – гордым чувством независимости, самоуважением и свободолюбием, которые были еще всюду живы при халифах из дома Омайи. Здесь повторяется та же картина, которую уже видел Аравийский полуостров во времена Мухаммеда. В жертву собственно благотворной и необходимой идее государственной пользы приносятся издавна укоренившиеся в народном характере и его привычках предания. Это произошло не без тяжелых жертв. Определение понятия свободы, как сознательного и добровольного самоограничения в пользу общего блага, – которое теперь общепринято у большинства людей, главным образом в теории, – для арабов VIII столетия, если бы его вздумали преподать им, было бы китайской грамотой. Здесь можно было добиться подчинения только путем принуждения, а такое подчинение нередко превращает мужественное чувство собственного достоинства в холопство, и поддерживать его можно только не ведущими к добру средствами ни перед чем не останавливающегося деспотизма. Оппозиция против его насилия и коварства рождается сама собою и сплошь да рядом, справедливо проявляясь в виде партии порядочных людей.

Впрочем, чтобы не быть несправедливыми по отношению к властителям, мы должны решительно указать на то, что о мало-мальски сносном положении народа нечего было думать, пока над страной тяготела все не унимающаяся борьба между враждебными племенами; что самому существованию мусульманской Испании грозила бы опасность вследствие успехов христиан на севере, если бы силы ее были в скором времени собраны воедино. К идеалу организации полуострова в виде ряда аристократических республик, которые составляли бы постоянный союз[374], с целью защиты северных границ, мы должны отнестись как к мечте, неосуществимость которой доказывается историей Испании от 124 (742) до 138 (755) г.

Путь развития, по которому предстояло пойти новому государству при таких обстоятельствах, был назначен самою природой вещей, и потому он для нас легко понятен. Сопротивление арабской аристократии, которое немного позже начало сплетаться с реакцией испанской народности против чужестранцев, могло быть сломано эмирами династии Омейядов только после того, как они создали находящуюся в их полном личном распоряжении военную силу, сначала путем привлечения возможно большего числа членов их династии вместе с их клиентами и другими личными приверженцами, а потом путем вербования наемного войска берберского и западного происхождения. Одержавшая наконец верх монархия обратилась в военную деспотию, которая, в свою очередь, благодаря заслуге двух выдающихся правителей и одного бессовестного, но гениального министра, приняла в течение одного столетия более мягкую форму просвещенного абсолютизма. Эта последняя благоприятствовала известному расцвету цивилизации, никогда более не достигавшемуся в этой прекрасной стране. Но после того, как сошли со сцены эти даровитые правители, умевшие прежде всего твердою рукою сдерживать заносчивость войска, наступили все ужасы преторианства. Вследствие борьбы между собой честолюбивых военачальников, среди которых берберы играют самую зловещую роль, государство раздробляется на множество мелких владений, которые истощают друг друга в борьбе и таким образом облегчают христианам на севере обратное завоевание большей части полуострова; последующее нам известно. Что этот ход развития, если не считать подробностей, представляет поразительное сходство с судьбами Востока при Аббасидах, это видно по первому взгляду. Но это сходство не удивляет нас: это тот ход, который, во всяком случае, должна принять история самодержавия при непримиримой борьбе партий; если течение событий в Испании более медленно и характер его менее злокачествен, то это следует поставить в заслугу, кроме названных мужей, еще характеру испанско-арабского народа, который тем временем развился очень счастливо. Но кроме того, здесь, на Западе, по милости Аллаха, не было турок.

Война Абдуррахмана I, «пришельца» (ад-Дахиль), как называют его в отличие от двух его преемников с тем же именем, с Юсуфом далеко еще не кончилась победой при Мусаре. Юсуф должен был принять битву для защиты Кордовы, прежде чем подоспели ожидавшиеся дальнейшие подкрепления из Толедо и Сарагосы. Казалось – стоило бы с ними и остатками разбитого войска снова попытать боевое счастье. Пока Абдуррахман пошел против прежних правительственных войск, которые теперь, в свою очередь, назывались мятежниками, неприятельскому летучему отряду удалось снова за его спиной взять Кордову и этим принудить его к возвращению. Но когда он, вторично взяв столицу, снова пошел против союзников в Эльвиру, случилось нечто неожиданное: не только Юсуф, но и энергичный Сулейль убедились в том, что им невозможно будет долго сопротивляться молодому властителю, и предложили мир. Быть может, они заметили, что после вечных междоусобиц последних десятилетий народные массы глубоко чувствовали потребность в мире и что разнообразные круги готовы были приветствовать возможность нового и более прочного порядка, что было плохим предзнаменованием для личных стремлений обоих вождей. Как бы то ни было, но они изъявили готовность признать власть Абдуррахмана, если он согласится обеспечить им и их людям беспрепятственное владение имуществом. Омейяд, которому важно было добиться не мести личным врагам, как остальным арабам, а подчинения политических противников, готов был на всякую разумную уступку. В сафаре 139 г. (июле 756 г.) был заключен мир, и вскоре после этого совершился торжественный въезд эмира в испанскую столицу, причем он ехал верхом между Юсуфом и Сумейлем как почетными столпами его владычества. Но проницательный князь отнюдь не был ослеплен этой чудесной быстротой своего успеха. Он знал, что между его династией, которая через полгода была упрочена рождением первого сына, Хишама, в 139 (757) г., и арабскими вождями дело еще не скоро дойдет до отношений, основанных на обоюдной доброй воле; поэтому он делал все, что, как ему казалось, могло усилить его личную власть. Народ он старался привлечь на свою сторону строгою справедливостью в судах и правлении, офицеров – предусмотрительною щедростью. Чтобы увеличить благонадежный элемент среди непосредственно окружавших его лиц, он пригласил скрывавшихся еще на востоке членов династии Омейядов переселиться в Испанию. Таких насчитывают десять, но в этот перечень попали не все.

Они с радостью приняли приглашение, обеспечивавшее им не только безопасность от преследований Аббасидов, но также обещавшее возвращение к положению членов царствующей династии. Между родственниками эмира, уже в 140 (757) г. прибывшими с большою свитой в Кордову и получившими теперь и имения из государственных имуществ, и высокие военные и правительственные должности, первое место скоро занял Абд аль-Мелик ибн Омар[375]. В качестве наместника Севильи в течение пятнадцати лет он успел заявить себя с самой лучшей стороны. Он был храбрый солдат и к тому же обладал невероятной силою характера. Когда в 156 (773) г., в одной из бесчисленных войн с восставшими арабами, один из его сыновей, Омайя, бывший начальником передового отряда, слишком поспешно бросился на врагов и затем обратился в бегство, подавленный их многочисленностью, отец велел отрубить ему голову на виду у войска, и войско победило. Тот же Абд аль-Мелик, тотчас после своего прибытия, принудил эмира отменить молитву за аббасидского халифа Мансура, произносившуюся еще в испанских мечетях, и этим объявить свою независимость от всякой чужой высшей власти. Абдуррахман было колебался исполнить его требование; тогда тот объявил ему, что скорее он лишит себя жизни, чем потерпит позор быть свидетелем, как Омейяды в собственной стране молятся за своих убийц; это возымело действие, и был издан приказ на будущее время в хутбе произносить только имя эмира, как имама испанских общин. Но, как ни ценно должно было быть для эмира содействие таких лиц, все же назначение их на высшие должности в государстве возбуждало зависть и негодование тех, которые до этого занимали эти места, соплеменников и других приверженцев фихрита Юсуфа. Они уши прожужжали бывшему эмиру и Сумейлю, которые, в качестве членов Абдуррахманова государственного совета, продолжали играть в Кордове видную роль, уговаривая их добиться восстановления старых порядков. Сумейль, который со времени заключения мира держал себя безупречно, отказался от сделанных ему предложений; Юсуф же, бесхарактерный, окончательно разучившийся давать отрицательный ответ, после некоторого колебания поддался искушению. В 141 (758) г. он тайно покинул двор и бежал в Мериду, где среди расположенного к нему населения поднял знамя восстания.

Потерпев поражение при столкновении с Абд аль-Меликом, наместником Севильи, он был убит, во время бегства в Толедо, несколькими людьми мединского происхождения, которые опасались возобновления печальных междоусобиц, а голова его была доставлена Абдуррахману в Кордову. Эмиру, казалось, пора было убедиться в том, что мягкость по отношению к врагам более неуместна. Чтобы покончить с ними, он велел одного из оставшихся после Юсуфа сыновей казнить, другого, сжалившись над его молодостью, только запереть в тюрьму; и вечным пятном на его памяти будет то обстоятельство, что и Сумейль, которого он велел арестовать по подозрению в сообщничестве с Юсуфом, по его приказанию был умерщвлен в темнице. Самое большее, в чем был виновен вождь кайситов, – он не донес эмиру о том, что ему сообщили недовольные, и это только говорило в пользу порядочности его образа. Уже одно то, что при начале восстания он спокойно остался в столице, должно было, как он сам указал разгневанному Абдуррахману, послужить лучшим доказательством его невиновности. В этом смертном приговоре выразилось справедливое возмездие за ту бесцельную жестокость, которую Сумейль несколько лет тому назад проявил по отношению к таким же невинным, каким теперь являлся он сам. Но видно было, что Абдуррахман уже был охвачен тем духом мрачной подозрительности, который всегда тяготеет проклятием над деспотическим правителем. С течением времени эта подозрительность находила все новую пищу, благодаря все повторявшимся заговорам и восстаниям, и требовала все новых жертв. Суровость, с которой эмир старался сломить сопротивление противников, вызывала все большее недовольство, которое, в свою очередь, могло породить только зло.

Благодаря непреклонной энергии его характера, он до конца выносил эту борьбу, из года в год не дававшую ему покоя. Но когда дух строптивости и возмущения против его власти, иногда неприятной даже наиболее приближенным, охватил даже его родственников, которых он спас от бедствий преследования Аббасидов, приблизил к престолу и осыпал всякими благами; когда после заговора, задуманного еще в 163 (779/80) г. при участии двух Омейядов, в 167 (783/84) г. его родной племянник, аль-Мугира ибн аль-Валид, попытался вызвать восстание для свержения дяди с престола, тогда, наконец, глубокая горечь проникла в это, как казалось, бесчувственное сердце и Абдуррахман излил свои чувства перед верным служителем, горько жалуясь на неблагодарность тех, которым он понапрасну оказал истинно отеческое покровительство. Но если эта неблагодарность задевала его больше внутренне, то гораздо больше опасности для него лично и для государства, чем эти неудачные попытки родственников, представляли большие восстания, на борьбу против которых уходила вся его неутомимая энергия, его хитрость и коварство, и которые все же, несмотря на это, дважды доводили его до края гибели. Менее сильного правителя они низвергли бы, но Абдуррахман удерживался личным мужеством, умением ловко разъединить врагов, а часто предательством и вероломством.

Самым блестящим подвигом в его жизни была война против Ала ибн Мугиса, который в 146 (763) г. склонил к восстанию йеменцев запада, в то время как эмир был уже занят подавлением восстания фихритов в Толедо. Этот Ала был послан халифом Аббасидом Мансуром, который хотел после покорения Северной Африки Мухаммедом ибн Ашасом и Аглабом вновь присоединить Испанию к халифату, а главное, воспрепятствовать возникновению новой династии Омейядов, да еще по соседству с его собственными западными провинциями. Ала сам принадлежал к южноарабскому племени; поэтому йеменцы, всегда склонные к распрям и тотчас после одержанной вместе с эмиром победы относившиеся к нему с недоверием и завистью, тем более были готовы взяться за оружие, как только Ала высадился в провинции Беха, и идти на Кордову под черным знаменем Аббасидов. Абдуррахман лично двинулся против восставших. Главная часть войска была занята войною с толедцами, а то, которым он располагал, было малочисленнее войска йеменцев. Поэтому он принужден был отступить в Кармону. Здесь он был тесно окружен врагами, настойчиво осаждавшими его в течение двух месяцев; не было никакой надежды на выручку, и грозила ежеминутно опасность со слабым отрядом быть подавленным превосходными силами неприятеля. Тогда он решился на крайне рискованный подвиг: во главе только семисот, но зато самых избранных солдат из гарнизона он неожиданно, как отчаянный, бросился на неприятелей, из которых многие, утомленные продолжительной осадой, на время разошлись вглубь страны. Среди оставшихся он произвел страшную резню, яростным нападением поверг в панический страх и смятение и разогнал их. Сам Ала был убит в схватке, а предприятие его таким образом разрушилось. Абдуррахман, как передают[376], велел отрезать головы у трупов аббасидского генерала и его главных товарищей, набальзамировать их и, привесив к ушам каждой из них по ярлыку с именем и чином убитого, сложить в мешок. Туда же было вложено черное знамя, грамота, которой Ала назначался наместником Испании, и еще лист с кратким описанием его поражения. Все это было передано купцу из Кордовы, который должен был отправиться в Кейруван, резиденцию аббасидского главнокомандующего в Северной Африке, и ночью оставить мешок на городском базаре. Ужасный подарок дошел до Багдада. Даже Мансур, которого не так-то легко было взволновать чем-либо и который даже питал некоторую слабость к человеческим головам с этикетками, все же при виде этих голов почувствовал себя не совсем хорошо. «Благодарение Богу, – сказал он, – за то, что он отделил меня морем от такого врага!»

Храброму Омейяду должен был представиться случай померяться силами с величайшим властителем запада, точно так же как с сильнейшим из Аббасидов. С 150 (767) г., с тех пор как Абдуррахман предательски убил одного из лучших йеменцев, Абу Саббаха, а также и других своих врагов, постоянно повторяющиеся от времени до времени восстания йеменцев очень опасно переплелись с теми своеобразными волнениями, которые возникли среди испанских берберов. Мы не забыли еще, что представители этого племени поселились в северных округах мусульманской области, то есть после первых успехов астурийцев, между Тахо и Гвардианой. Борьба с христианами и с арабскими единоверцами, наконец, вообще дурные отношения к арабам – все это вновь усилило давнишнее недовольство этих племен. В названном году оно сначала прорывалось в виде небольших волнений, но потом, быстро распространяясь и вспыхивая, как огонь, перешло в общее восстание, так что уже в 153 (770) г. эмир был вынужден лично выступить в поход против мятежников. Характер этого движения был тем более злокачественный, что основание его было религиозное. Со своеобразною восприимчивостью берберов к особому роду благочестия и к агитации, поведенной в этом смысле, мы уже имели случай познакомиться, а в дальнейшем изложении нам придется еще возвращаться к ней.

Нужда, в которую народ впал, благодаря ряду несчастных случаев за последние десятилетия, принудила, как нам известно, множество берберов возвратиться через пролив в Африку; правда – большинство осталось, но сделалось жертвой невзгод и даже нищеты. Поэтому они представляли самую восприимчивую почву для проповеди человека, который появился в 150 (767) г. под именем потомка Али и Фатимы, дочери пророка, но в действительности был школьный учитель из Западной Испании, либо полупомешанный, либо прямо обманщик. Со всех сторон примыкали к нему берберы, составлявшие в северной части государства значительное большинство населения; он завладел городом Меридой (Марида) и другими поселениями и в борьбе с войсками Абдуррахмана, продолжавшейся несколько лет, с 155 (772) г., успех был почти все время на стороне этого сомнительнего святого, имя которого дошло до нас в различных передачах – Шакья или Суфьян. Когда наконец эмиру удалось посеять раздор среди берберов и оттеснить возмутителя – его можно бы назвать махди – на севере, в тылу у Абдуррахмана восстали йеменцы в союзе с живущими в их соседстве берберами запада. Но и этих ловкий дипломат сумел разъединить, воспользовавшись их взаимным национальным нерасположением, так что в конце концов йеменцы, преданные своими союзниками, были благодаря решительности Абд аль-Мелика ибн Омара побеждены в кровопролитной борьбе при Бембецаре[377] в 156 = 773 г.

Но пока продолжалась война против Шакьи, один из йеменских вождей, Сулейман аль-Арабий, бывший наместником в Барселоне, задумал вместе с несколькими родственниками фихрита Юсуфа в высшей степени опасное предприятие. Как на всем Западе и даже на Востоке, так и в Испании тогда уже раздавалась весть о подвигах молодого германского правителя, короля неверных франков, – Кароло, как его называли христиане и мусульмане на полуострове – в Италии, где он только что покончил с королевством лангобардов. Столкновения между франками и арабами на севере и на юге Пиренеев не прекращались и после захвата Нарбонны Пипином в 142 (759) г., предупредить который не удалось эмиру благодаря междоусобным войнам, которыми он был занят. Было очень возможно, что Карл Великий, покончив со своими итальянскими делами, предпримет поход против мусульман. Три вождя, которых ненависть к смертельному врагу их соплеменников довела до предания своей веры презренным христианам, пробрались в Падерборн, где Карл 160 (777) г., после окончательного, как казалось, покорения саксов, собрал майский общий сейм (Campus Majus). Между Карлом и сарацинскими пришельцами состоялся союз, согласно которому в 161 (778) г. франки должны были вторгнуться в Испанию, где аль-Араби обещал им прийти на помощь из Барселоны или Сарагосы, и в то же время должно было начаться восстание фихритов в Юго-Восточной Испании при помощи приведенных из Африки берберов. Так как Абдуррахман со своею гвардией, только что в 160 (777) г. окончательно подавивший последние остатки приверженцев убитого между тем Шакьи, должен был таким образом попасть в середину между двух войск, да еще приходилось иметь дело с непобедимым полководцем – Карлом, то опасность была действительно очень велика. Но счастье и на этот раз не изменило Омейяду. Восстание на юге было начато слишком рано: ожидавшаяся помощь с Эбро не могла подоспеть вовремя, так как Карл был еще по ту сторону Пиренеев; это снова возбудило старую ненависть между йеменцами и фихритами, и последние в качестве нападающих направились на север, но были отброшены союзниками, сделавшимися теперь врагами, – словом, заряд пропал даром, а руководитель этого предприятия скоро пал под ударом кинжала подосланного Абдуррахманом убийцы.

Когда Карл вслед за тем вторгся со своим войском в Испанию, то тогда геройская Сарагоса уже отказала в повиновении бывшему в его стенах Араби и затворила ворота перед Карлом. Но едва он начал осаду города, как известие о восстании саксов под предводительством Витекинда заставило его немедля двинуться обратно в Германию, и тут-то баски в ущельях Пиренеев нанесли его арьергарду, бывшему под начальством Руотланда Бретонского – Роланда былин, – знаменитое поражение при Ронсево в 161 (778) г. Но больше помешали Карлу Великому еще раз лично напасть на испанских мусульман его последующие войны против саксов, баварцев, аваров, датчан и славян; да и при жизни Абдуррахмана франки вообще более не вмешивались в дела полуострова. Правда, несмотря на это, эмир не пользовался спокойствием: восстания непокорных вождей и наместников продолжались, хотя и с меньшей силой, до его смерти в 172 (788) г. Он, правда, победил и заставил покориться арабскую аристократию, но она была еще жива, и это должен был ясно почувствовать не один из его преемников.

Если после его смерти пришлось употребить еще много усилий, пока престол Омейядов был настолько обеспечен от потрясений, что малейший намек лица, занимавшего этот престол, вызывал беспрекословное повиновение даже в наиболее отдаленных окраинах, то все же необыкновенная жизнь Абдуррахмана более похожа на сказку – жизнь бедного пришельца, искателя приключений, которому удалось в качестве властителя большой страны с сильным и воинственным населением не только добиться признания себя на одно мгновение, но в течение нескольких десятилетий удержаться подобно скале, о которую разбивается прибой расходившихся волн. Правда, что дорогою ценою была куплена эта устойчивость нового владычества. Чтобы удержаться на престоле, Абдуррахману пришлось тем, кому он был им обязан, отплатить неблагодарностью и изменой. Его кровопролития и гнусные предательства заставили даже самых верных приверженцев боязливо отстраняться от него или, дав понять свое неудовольствие, навлечь на себя немилость грозного эмира. Такова была участь старика Убейдуллы ибн Халида и других. Ссылку на франкскую границу Бедра, которому он был обязан всем, можно, пожалуй, оправдать тем высокомерным тоном, который принял этот и без того слишком щедро награжденный клиент; но ничем не оправдывается то, что ему там пришлось терпеть недостаток в самом необходимом и погибнуть в нищете. Все это под конец сделало беспощадного правителя страшным и в глазах низших слоев населения, для которых он много сделал и среди которых он долгое время пользовался уважением, особенно в Кордове, благодаря частью своим личным качествам, частью ряду общеполезных или великих предприятий, как постройка обширного дворца, устройство знаменитой главной мечети и другие предприятия. Он чувствовал себя в последние годы своей деятельной и полной превратностей жизни покинутым. Но он имел то, чего желал: он был всемогущ.

Однажды, говорят, халиф Мансур Аббасид, разговаривая со своими царедворцами, вдруг задал им такой вопрос: «Кто курейшитский сокол (сакр)?»[378] Само собою разумеется, что этим господам совесть не позволила такое почетное прозвище присудить кому-либо другому, помимо самого его величества, но Мансур, который в данном случае не имел в виду такой дешевый фимиам (хотя возможно, что его людям и не поздоровилось бы, если бы они сразу не назвали его самого), ответил презрительно: «Ну, вот еще?» – «Муавия?» – «Опять не то». – «Абд аль-Мелик ибн Мерван?» – «Все не то!» Царедворцы объявили, что дальше их остроумия не хватает. «Сокол курейшитов, – сказал тогда халиф, – Абдуррахман, сын Муавии, который, избегнув острия копья и лезвия меча[379], через пустыни и море проник в чужую страну один, построил в ней крепости, создал войско, установил управление, восстановил правительство, от которого уже ничего не оставалось, и все это исключительно благодаря последовательности в его действиях и силе его характера. Муавия обязан успехом Омару и Осману, которые посадили его на ими же выезженного коня, Абд аль-Мелик – присяге, узы которой оказались крепкими[380], я – усердию моих приближенных и единодушию в моей партии; Абдуррахман был совершенно одинок, без помощника, кроме собственного разума, без товарища, кроме своей решительности». И прибавим от себя, не только для себя лично он достиг этих невероятных результатов: если исламу удалось пустить в Испании глубокие корни и, вопреки всем последующим бурям, для блага всей страны соединить арабов и испанцев в однородную национальность, деяниям которой суждено было вызвать заслуженное удивление современников и потомства, то наибольшая заслуга в этом деле будет всегда принадлежать дальнозоркому, отважному и грозному курейшитскому соколу.

Глава 2

Арабы и испанцы

После тридцатилетней борьбы аристократии с монархией последняя наконец одержала верх; спрашивалось – была ли эта победа окончательною. Вопрос этот мог бы разрешиться в утвердительном смысле только в том случае, если бы потомки Абдуррахмана унаследовали его страшную энергию в такой мере, чтобы ее можно было противопоставить возрождению ослабленного аристократического элемента. Но не всегда это удавалось, и к прежним затруднениям скоро присоединились новые, происходившие вследствие все осложнявшихся отношений между правителями-арабами и подданными-испанцами, между складом западного мусульманства и христианами. Но как ни чрезвычайны были эти затруднения, они еще усугублялись рядом второстепенных обстоятельств: неизбежными у восточных династий спорами из-за престолонаследия, дававшими о себе знать народными массами в городах, ухудшением отношений между правительством и мусульманским духовенством, мало-помалу развившимся до положения влиятельной корпорации. Взаимное попеременно преобладающее влияние различных классов населения, неизбежно происходящее вследствие соприкосновения отдельных лиц, живущих в одной местности, приводит между тем то к сближению различных элементов, благодаря которому подготовлялось образование испанско-арабского общества с некоторым однородным характером, то к более или менее острым столкновениям еще не согласованных резких религиозных и национальных противоречий. Со временем эмиры все менее в состоянии совладать с этими взаимно противоречащими стремлениями. Впечатление, произведенное правительственной деятельностью Абдуррахмана, мало-помалу ослабевает, аристократия снова поднимает голову. Одно, впрочем, более невозможно – это всякая попытка вытеснить Омейядов из Испании. Слишком сильно упроченное основателем их династии господство этого дома, а особенно значительно увеличенное в последние годы жизни Абдуррахмана войско из наемных берберов и купленных рабов представляло слишком прочную военную основу.

Но является общее стремление всех вождей – уклониться от верховного владычества эмира в провинциях, главным образом в отдаленных; и это удается мало-помалу в одной части страны за другою. В то же время начинает сильнее давать о себе знать сопротивление христиан, как на границе, так и внутри страны, а сродное ему, всячески раздражавшееся национальное чувство даже ренегатов сказалось, в конце концов, опасным взрывом, снова грозившим уничтожить власть арабов в большей части полуострова – на юге. Большая война против ренегатов ослабила эмиров не меньше, чем непокорность аристократов; но так как естественная вражда между арабами и испанцами, не исключая возможности их союза для низвержения династии эмира, скорее заставляет их с гораздо большей силой бороться друг против друга, чем против нее, то династии удается мало-помалу подняться путем искусного лавирования между враждующими сторонами, пока наконец не появляется блестящая личность нового Абдуррахмана, чтобы победоносно подчинить себе ослабевших в долгой борьбе и, установив сильное, но доброжелательное правительство, вызвать к жизни новый и единый народ.

В ряду событий мы обойдем молчанием те неважные в подробностях семейные раздоры, которыми сопровождались две смены на престоле. После нескольких замешательств Хишам I, сын Абдуррахмана I, согласно его последней воле, был признан эмиром, и его почти восьмилетнее правление (172–180 = 788–796) было потревожено только мимолетными внутренними волнениями. Он показал себя человеком далеко не слабым, но снисходительным по образу мыслей, а простое и лишенное страстности его обращение после недавнего мрачного времени при его предшественнике производило вдвойне отрадное впечатление и открывало подавленной аристократии желанную возможность наконец пожить в ладу с правительством. Благодаря этому оказалась возможность опять употребить, в первый раз после сорока лет, силы государства для внешней борьбы, – и притом борьбы наступательной против христиан в Северной Италии. Давно было пора: с 136 (753/54) г. Альфонс I оттеснил мусульман от границы Астурии за сиерру Гуадараму, и только благодаря невозможности в короткое время опять заселить большие пространства христианскими поселенцами черта по течению Тего не была еще в опасности. А на северо-востоке постоянно со времени обратного завоевания Пампелуны приходилось иметь дело с басками, и вторжение Карла Великого показало, какие опасные осложнения грозили с этой стороны. Но Хишам был не только энергичный правитель, но и верующий мусульманин, который смотрел на священную войну против неверных как на святую обязанность. Поэтому, едва он почувствовал, что прочно сидит на престоле, он немедленно выслал свои войска против Галиции и Астурии и, с другой стороны, против франков. Могущество испанских христиан после смерти короля франков Силона в 166/67 (783) г. было сильно ослаблено благодаря спорам правителей о престолонаследии и раздорам в среде знати; таким образом, в 175 (791) г. два мусульманских войска могли безнаказанно опустошить север полуострова. Но после вступления на престол Альфонса I Целомудренного (791–842 = 175–227) защита христианских областей стала более действенной: правда, полководец Хишама Абд аль-Мелик ибн Абд аль-Вахид мог в 178 (794) г. разграбить астурийскую столицу[381], но при отступлении он потерпел от преследовавших его астурийцев чувствительное поражение, стоившее ему самому жизни. Можно было предвидеть, что Хишам на этом не успокоится; поэтому Альфонс, все-таки не чувствовавший себя достаточно сильным для того, чтобы выдержать вторичное нападение, осторожно призвал на помощь басков и франков из Аквитании. Особенно последние не заставили просить себя дважды; аквитанское королевство, тогда уже номинально[382] управлявшееся юным Людовиком Благочестивым, вместо его отца Карла, в 177 (793) г. также подверглось нападению арабов под начальством Абд аль-Мелика, при котором Нарбонна сделалась жертвою пожара и враги проникли вглубь страны, страшно опустошая ее. И баски послали отряд; но, несмотря на это, поход, предпринятый мусульманами для отмщения в 179 (795) г. под предводительством брата их убитого полководца – Абд аль-Керима, окончился для христиан почти сплошною неудачей. Правда, им удалось нанести поражение одному из летучих отрядов, охранявших фланг главного войска арабов, но последнее побеждало всюду, взяло вторично Овиедо и еще до наступления зимы возвратилось на юг, нагруженное добычею.

Но тотчас после смерти Хишама, который слишком рано с точки зрения блага своей страны отошел в вечность в 180 (796) г., обстоятельства переменились. Сын и наследник эмира аль-Хакам I, послав Абд аль-Керима против Галиции осенью 180 (796) г., правда, выказал намерение продолжать воинственную политику отца, но его руки были связаны внутренними смутами: сперва восстание его дядей, оспаривавших у него престол, затем неповиновение наместников по ту сторону Эбро – пытавшихся, пользуясь этими благоприятными обстоятельствами, добиться самостоятельности, потом опасные вспышки в главных городах государства – все это до такой степени поглощало его, что ему нечего было и думать о каких-либо новых предприятиях против христиан; он должен был довольствоваться только отражением их нападений. Союз Альфонса с Карлом Великим продолжался, а восставшие против Хакама претенденты также отдали себя и свою партию в распоряжение короля франков, да еще арабские наместники Барселоны и Гуески (Уашка), надеявшиеся стать независимыми в своих владениях между своим эмиром и государем неверных, предательски вошли в сношения с Карлом и Людовиком, обещая передачу аквитанцам крепостей к северу от Эбро.

Хакам храбро защищался: он воевал с мятежниками и с франками то на юго-востоке, то в середине Испании, то у подножия Пиренеев. Но число врагов было слишком велико; эмир не мог воспрепятствовать Альфонсу в 182 (798) г. совершить опустошительный поход на запад, во время которого даже Лиссабон[383], правда на самое короткое время, был завоеван христианами; эмир также не мог помешать Людовику Благочестивому – который не любил мусульман и которому надоели уловки арабских военачальников в крепостях Каталонии и Арагона – после нескольких походов в эти провинции в 185 (801) г. усиленно осадить Барселону и принудить ее к сдаче, несмотря на упорную оборону в течение нескольких месяцев. Известно, что мусульманам никогда более не удалось обратно завоевать на долгое время этот укрепленный город и что обладание им служило прочной опорой графам испанской марки, которые отныне назначались по повелению Карла. К королевствам Астурии-Леону, к баскам Наварры присоединяется еще третье христианское государство – графство Барселонское. Затем последующие десятилетия продолжаются по линии Эбро военные действия, почти не прерываемые перемириями, но они мало изменяют отношения владений с той или другой стороны: Барселона и Пампелуна все же остаются у франков, Гуеска и Сарагоса – у арабов. И на севере Тего магометанам, правда, удается в 200 (816) г. произвести опустошительный набег под начальством Абд аль-Керима, но другое войско в том же году было наголову разбито Альфонсом, и мусульмане не имели здесь дальнейших успехов. Но и христиане не имели более успеха: Альфонс II был настолько занят устройством государства, восстановлением всего того, что было разрушено арабами и берберами во время их набегов, основанием многочисленных церквей (гробница святого Иакова[384] была в его царствование найдена в Галиции, и над нею был воздвигнут собор в Компостелле), что и он, даже при отсутствии упомянутых выше естественных препятствий, вряд ли был в состоянии думать о новых завоеваниях за счет эмиров Кордовских. Случайные набеги в пограничные области, само собою, не имеют особенной важности, и мы имеем полное право умалчивать о них, как теперь, так и в дальнейшем изложении.

Между тем как Хакаму все же удавалось, несмотря на всякия затруднения, задержать с успехом Каролингов в пределах умеренности и отстоять свои владения против астурийцев, при нем, а частью еще в правление Хишама, в кругах его подданных начали происходить глубокие изменения религиозного и общественного характера, влияние которых, вначале почти незаметное, довольно скоро распространилось и на политические события в стране и готово было повести к тяжелым осложнениям. Выше я уже имел случай упомянуть о том, что Хишам был правитель доброжелательный и человеколюбивый: но он был сверх того еще человек воодушевленный искренним благочестием, смотревший серьезно на исповедание ислама, и старался жить и действовать согласно его предписаниям. В этом стремлении его чувство согласовалось с чувством большинства испанских мусульман, правда, главным образом не настоящих хозяев страны – аристократов старой арабской крови.

Между последними только у жалких остатков старой мединской партии сохранились предания старого правоверия; все другие, йеменцы, точно так же как кайситы, за исключением разве немногих, предки которых во время междоусобных войн стояли на стороне Али или вообще были против Омейядов, были полны воспоминаниями о блеске двора в Дамаске и привыкли к безразличному отношению к вере и образу жизни, обратившемуся в правило в Сирии в лучшее время при Омейядах. Пить вино считал позволительным не один Сумейль; равнодушие к религии, отодвигавшее общее дело ислама на задний план, из-за побуждений личного честолюбия, как мы видели, позволяло вождям партий и наместникам не раз решаться на государственную измену, вступая в соглашение с христианскими государями.

Иначе дело обстояло у берберов и у испанцев, перешедших в ислам. Суеверному характеру первых скорее была по плечу всякая ересь, нередко с очень странной окраской, но ни в каком случае не полное неверие, а испанские ренегаты по многим причинам с первого же момента были склонны к строгому правоверию. Средние и низшие слои народа, бывшие в пренебрежении со времени покорения Испании христианством, видевшие со стороны даже духовенства не столько поучения, сколько разорения и обиды, в большинстве случаев не глубоко исповедовали христианство и во многих местах почти все были готовы не только внешним образом принять религию мусульман, пришедших, чтобы освободить их от гнета готского дворянства и духовенства, но и усвоить ее внутренне. Таким образом, массы уже сплошь успели отдаться правоверию, когда правительство благочестивого Хишама дало не имевшим до сей поры руководителя организацию и направление и этим преобразовало, соответственно всей сущности ислама, религиозное направление в политическую партию. Ни во времена старой аристократии, ни во время строгого правления Абдуррахмана I в руководящих кругах особенно не заботились о том, каким образом богословы, занимавшие должности имамов и кадиев, получали образование и как они исполняли свои обязанности. Было совершенно естественно, что благочестивые люди, которым было важно основательнее знать божественный закон, чем это было вообще принято в Испании, удаленной от центров мусульманской науки, отправлялись для совершения обязательного паломничества на Восток, чтобы там, у ног знаменитых хранителей преданий, воспринять в самом настоящем и законченном виде традиции пророка и истинного вероучения. Согласно со всем образом мыслей этих людей было само собою понятно, что они обращались туда, где исключительно проповедовалось слово Божие и подлинные выражения его пророка, без всяких человеческих прикрас, особенно без столь привлекательной для обыкновенного человека, но на деле не нужной и даже вредной мишуры соответствующего разуму изложения и дополнения. Итак, не в Куфу и Багдад, где при первых Аббасидах Абу Ханифа и его ученики проповедовали юридическо-богословскую систему с рационалистическим оттенком, направлялись испанские паломники, чтобы учиться, а в Медину – к благочестивому и надежному Малику ибн Анасу; его собрание правил и постановлений Мухаммеда, известное под названием Аль-Муватта («выровненное», то есть выровненная дорога), сделалось для них, и скоро через их посредство для всего Запада, непогрешимым руководством в богословской и юридической теории и практике. Испанцы остались верными этим началам до тех пор, пока вообще ислам существовал на полуострове; и еще теперь маликитская школа права занимает господствующее положение в Северной Африке. Точка зрения Малика состоит в безусловной вере в положения и предписания, тщательно и с полной добросовестностью выбранные из массы преданий согласно с методом хранителей преданий, и в принципиальном отречении от какой бы то ни было рациональной критики. Все должно быть принимаемо в том виде, в каком было передано первыми сподвижниками Мухаммеда. Всякая попытка, путем искусственного толкования, аналогии и т. п., стать на более свободную и самостоятельную точку зрения, на развитие и применение права при новых условиях, должна быть признана предосудительной. Значит – точка зрения честной и поэтому достойной уважения, но естественно исключающей научный прогресс ортодоксии; в одном отношении она была симпатична испанцам, в другом – берберам. Вполне соответствовала эта точка зрения также Хишаму, бывшему далеко не ничтожеством в качестве правителя и вместе с тем простым, благотворительным и благочестивым человеком; поэтому он усердно вводил Муватту в юридическую практику кадиев, назначал учеников Малика на влиятельные места и так решительно содействовал значению этих факихов, как их называют на Западе вместо улама[385], что навсегда обеспечил их иерархии, в качестве самостоятельной силы, влияние на народ. Пока Хишам правил сам, это влияние, конечно, служило поддержкой престолу; факихи неутомимо восхваляли набожность эмира и всюду распространяли похвальные отзывы своего учителя Малика о таком необыкновенно богобоязненном Омейяде.

Но влияние этого духовенства легко могло сделаться опасным, если бы только эмир вздумал отказаться плясать под его дудку. Об их тогдашнем главе Яхье, Ибн Яхье, который слушал и самого Малика, и еще избранных богословов в Мекке и в Каире и по совету которого была введена Муватта, сохранилось два анекдота, очень характерные для всего духа этих факихов, как в хорошем, так и в дурном смысле. Яхья – родом бербер, получил довольно хорошее образование под руководством кордовских богословов, и когда он достиг 28-летнего возраста, то он отправился в Медину к Малику. Его усердие скоро обратило на себя внимание старого учителя, которого окружали сотни учеников. Как-то раз, во время лекции, один из учеников шепнул своему соседу, что в городе появился слон и что его можно видеть поблизости[386]. Когда известие это распространилось между слушателями, аудитория мало-помалу опустела, и вскоре Малик увидел перед собою только бербера Яхью. «Почему же ты не пойдешь с ними? – спросил он его. – Ведь на твоей родине нет слонов!» – «Я пришел из Андалузии, чтобы посмотреть на тебя и пользоваться твоими наставлениями и твоими знаниями для скорейшего уразумения, а не для того, чтобы зевать на слонов!» С тех пор Малик прозвал его «самым рассудительным из андалузцев». Но он сам предпочитал, уже после того, как он в Испании пользовался всеобщим уважением в качестве величайшего из современных факихов, чтобы его называли «хранителем преданий», то есть руководящим знатоком текста и толкователем Муватты. Сам он, непритязательный и некорыстный, отказался от предложенной ему должности судьи; но вполне соответствовало его склонности, в качестве советника эмира по богословским вопросам и высшего авторитета в делах религии и права, свободно жить при дворе и давать чувствовать свое духовное превосходство над светскими арабами.

Но нет положения опаснее, как быть призванным для властвования над совестью других; до какой степени лицемерного фанатизма выродилось благочестие этого человека, показывает его поведение по одному поводу. У второго преемника Хишама, Абдуррахмана Среднего, была натура в духе госпожи Крюднер, соединявшая похотливость с благочестием. Он находился одинаково под влиянием своей любимой султанши и своего духовника Яхьи. Как-то раз он не мог воздержаться от посещения первой, между тем как, согласно строгому закону, запрещающему вход в гарем во время поста Рамадана, ему следовало иметь дело с последним; но все же, смущенный раскаянием, он предложил этот случай на обсуждение членов своей – по-нашему – консистории. Еще никто не успел высказаться, как Яхья решительно заявил: «Этот грех можно искупить двухмесячным дополнительным постом». Так как в Испании всегда было безопаснее не возражать великому инквизитору, то остальные промолчали; но по окончании заседания они обратились к духовному главе с вопросом: «Почему ты не произнес приговор согласно учению Малика? Ведь имам[387] в подобных случаях допускает в виде искупление вместо поста освобождение раба или насыщение нищего?» Яхья отвечал: «Если бы мы ему открыли этот выход, то он не стеснялся бы грешить каждый день и отпускать на волю раба; поэтому я приговорил его к самому тяжелому покаянию, чтобы впредь не грешил».

Для Хакама I (180–206 = 795–822) такой человек не был подходящим. Этот деятельный правитель был далеко не враждебно настроен по отношению к церкви, но был несравненно менее склонен к аскетизму, чем его отец. Вместо того чтобы, как тот, посещать жилища нуждающихся в помощи бедняков или больных, он ходил на охоту, пил вино и сверх того еще не соглашался признавать все это грехом; но что было ужаснее всего – это то, что он решительно отклонял попытки на самом деле вмешиваться в государственные дела. Духовенство слишком привыкло к своему влиянию, чтобы молчаливо согласиться с этим; оно тотчас стало восстанавливать народ против эмира, прежде всего в самой Кордове, где быстро возросшее население[388] уже тогда благодаря своей численности представляло значительную силу. Нечего говорить, что эти происки сопровождались неизбежным благочестивым закатыванием глаз и забавным чисто иезуитским пронырством. Представьте себе действие, которое должны были иметь слова, произнесенные как бы по долгу службы в виде продолжения общей молитвы за царствующего государя при пятничном богослужении: «О, злодей, упорствующий в неповиновении (Богу), коснеющий в высокомерии, презирающий повеления Аллаха, отрезвись от твоего опьянения, пробудись от твоего греховного сна!» Население Кордовы не приходилось долго возбуждать, чтобы вооружить его против эмира. Несмотря на постоянные мятежи, бывшие при Абдуррахмане I во всех концах его государства, самая Андалузия сравнительно мало пострадала от проходивших по ней по всем направлениям войск, и столица ее скоро пришла в цветущее состояние; благодаря целесообразным мероприятиям умного правителя значительно увеличилось благосостояние, а также уровень образованности жителей, но вместе с этим возросла и страсть к выражению неудовольствия против существующего порядка, которая и без того в больших городах как бы висит в воздухе.

Но в то время как подготовлялись подобные крупные осложнения в столице, борьба Хакама с соперниками о власти и с франками должна была дать большой простор для стремлений областей к обособленности и независимости, чем это было допущено в видах государственного единства. И здесь не арабские феодальные владетели, уже прежде слишком ослабевшие, причиняют затруднение правительству, но сами испанцы; и не случайно местом, где впервые проявляется неповиновение этого коренного слоя общества, является старая столица вестготского государства – Толедо (Toleitola). Естественно, что в этом совместном местопребывании светской власти и высшего церковного управления число христиан и настроенных враждебно против арабов было больше, чем где бы то ни было. И даже ренегаты, рядом с которыми число бывших в городе арабов и берберов было ничтожно, держали себя в Толедо по отношению к чужеземным завоевателям так гордо, как нигде в Испании. Когда таким образом силы Хакама были, по-видимому, надолго связаны на юге и на востоке, толедцы, не объявляя прямо своей независимости, захватили во всем существенном управление городом в свои руки. В свободолюбии христиане сходились с ренегатами, но это не мешало последним не допускать и мысли об отступлении от той веры, которую они с таким восторгом приняли, а тем более о переходе на сторону астурийцев или франков. Им удалось без особых затруднений установить нечто вроде республиканского самоуправления и дать обеим сторонам полное удовлетворение до тех пор, пока хватало решимости подчинять религиозные разногласия чувству независимости.

Хакам хорошо знал, что нечего было думать о насильственном одолении Толедо до тех пор, пока не изменятся остальные обстоятельства или же какая-нибудь благоприятная случайность не облегчит ему это дело. Наконец, в 187 (803) г. он окончательно победил последнего из своих мятежных дядей; но вскоре после этого отношения между ним и партией правоверных настолько ухудшились, что ему надо было быть готовым на все. От молитв о его исправлении возбужденный народ скоро перешел к насилиям; уже в 189 (805) г., когда он как-то проезжал верхом по улицам Кордовы, произошло возмущение, причем в него из толпы летели камни, а когда это возмущение было подавлено, то факихи устроили заговор с целью свергнуть его и возвести на престол одного из его двоюродных братьев. Это предприятие не удалось только благодаря необыкновенной преданности к нему этого родственника; многие из виновных были захвачены, и семьдесят два из них, между ними шесть из лучших людей города, были распяты. Другим, правда, удалось бежать, и как раз самым опасным, как, например, Яхье, который пробрался в Толедо, где был встречен с распростертыми объятиями. Пример двух самых больших городов государства придал бодрости беспокойным частям населения в других местах сейчас же, в 190 (806) г. восстали жители Мадрида, большинство которых состояло из берберов и христиан, а пока Хакам, лично поспешивший туда, был еще занят подавлением этих беспорядков, в тылу у него, в Кордове, вспыхнуло новое, на этот раз гораздо более опасное восстание. Правда, эмир поспешно возвратился в столицу, и ему удалось восстановить спокойствие; но спокойствие это не обещало быть продолжительным, пока пример Толедо доказывал, что можно безнаказанно презирать власть правительства. Омейяд, уже в течение десяти лет истощавший свои силы в борьбе со всевозможными мятежниками, решил во что бы то ни стало положить этому конец. По природе он не был склонен к жестокости, но при таких условиях должно было лопнуть самое стойкое терпение. Победить Толедо силой казалось невозможным, ввиду величины и укрепленности этого места и решительности жителей; поэтому Хакам решил употребить хитрость и учинил такую страшную расправу над непокорным городом, какой еще никогда не видала мусульманская Испания.

После смерти в 191 (807) г. главы толедской общины он назначил туда наместником ренегата Амруса, на которого он вполне полагался. Этот человек старался, где возможно, тайно высказывать о своей преданности делу свободы и о своей ненависти к Омейядам, и сумел скоро до того овладеть доверием граждан, что они разрешили ему построить внутри города укрепленный замок. Под различными ловко придуманными предлогами ему удалось затем мало-помалу перевести большое количество войска из Кордовы и разместить в замке. Когда он наконец располагал достаточными силами, чтобы быть в состоянии дать отпор любому нападению, то он заманил в замок[389], как передают, всех выдающихся граждан Толедо, пригласив их на торжество. Устроили так, что им приходилось проходить поодиночке через особый проход во дворе, где несчастных жертв ждали палачи, тут же отрубавшие голову каждому входящему, как только за ним затворялась роковая дверь. Говорят, что семьсот[390] из самых уважаемых и состоятельных граждан города пали жертвой этого кровопролития. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что после того, как наместник Хакама крепко уселся в Толедо, было совершено очень много казней с чрезвычайной беспощадностью. И ужаса, наведенного этими казнями, было довольно, чтобы на целых семь лет подавить дух независимости у этого свободолюбивого населения.

И в Кордове факихи и руководимые ими ренегаты успокоились на время. Правда, что Хакам всячески постарался доказать им бесполезность дальнейших попыток возмущения. Город был окружен укреплениями и казармами; перед укрепленным замком эмира день и ночь стояли на страже 1000 всадников – из отряда телохранителей, составленного из негров и купленных рабов (мамелюков), разделенного на десять эскадронов, каждый под начальством офицера, и готового по первому приказанию скакать в ту или другую сторону и произвести нападение в любом месте города. Сверх того все увеличивались и остальные войска гвардии. Но в той же мере постепенно росло и ожесточение жителей Кордовы против Хакама и против чужеземных войск, при помощи которых он думал поработить своих подданных; то и дело на улицах города происходили столкновения между чернью и солдатами, да и сам эмир, даже в мечети, не был застрахован от грубых оскорблений; а в южном предместье, по ту сторону Гвадалквивира, сеял смуту во главе своих четырех тысяч большею частью молодых и воинственных факихов – невольно вспоминаются известные софты в пылающем Константинополе – Яхья, глава клерикальной партии, безбоязненно возвратившийся в столицу и резче, чем прежде, громивший безбожие эмира. Драка между каким-то ремесленником и одним из мамелюков послужила наконец (в рамадане 198 = мае 814 г.) сигналом к страшному взрыву возбужденного народного негодования. В одно мгновение поднялась вся Кордова, и не успел еще застигнутый врасплох Хакам принять необходимые меры, как уже вокруг его замка со всех сторон бушевала расходившаяся толпа. Попытка со стороны стоявшей на карауле конницы оттеснить шедшую приступом толпу потерпела неудачу вопреки ожиданиям: толпою овладела бешеная злоба, придававшая ей необыкновенную храбрость и еще увеличившая значение ее численного перевеса. Хакам был отрезан от тех войск, которые были размещены по укреплениям и по казармам, и, вследствие этого, общее руководство обороной стало невозможным; прежде чем одному или другому полку удалось бы пробиться к Хакаму, замок мог попасть в руки мятежников и судьба Омейяда могла быть решена. Он знал, чего ему ждать от своих смертельных врагов; несмотря, однако, на беспомощность, царившую в рядах его окружающих, он ни на мгновение не терял самообладания. Он отдавал приказания с тою быстротою и вместе с тем холодною рассудительностью, которая в такие отчаянные минуты присуща только исключительным натурам, а уверенная твердость его поведения скоро возвратила офицерам и солдатам хладнокровие. Ядро мятежной толпы составляли факихи и их ближайшие приверженцы – ремесленники, рабочие и мещане из южного предместья; если бы удалось отделить эту группу от остальных, то можно было надеяться справиться с теми и другими. Имея это в виду, он поручил одному из своих двоюродных братьев, Убейдулле ибн Абдулле, с кучкой избранных, пробиться к Гвадалквивиру и поджечь часть города за мостом. Как только замечен был поджог, жители предместья, как Хакам и рассчитывал, бросились назад, чтобы спасать свое имущество и тушить пожар; но в тот момент, когда толпа в беспорядке устремилась к реке, Убейдулла повернул обратно и атаковал ее с фронта, и в то же время эмир, наблюдавший с крыши дворца и не упускавший из виду ни одного движения, с остальным войском ударил им в тыл. Теперь другие части, из казарм, могли принять участие в уличной борьбе. Когда таким образом надежды на победу рушились, лихорадочное возбуждение горожан перешло в отчаяние; дело кончилось страшной резней, произведенной озлобленными солдатами в заключенной со всех сторон толпе. Триста из более уважаемых лиц, схваченных во время этой свалки, были взяты живьем и затем распяты вниз головою рядом, вдоль по берегу Гвадалквивира. Но Хакам в конце концов прекратил бойню и, как человек рассудительный, отклонил предложение нескольких возмущенных царедворцев истребить всю эту сволочь до последнего человека. Но хотя он здесь, как и везде, доказал, что, производя беспощадную расправу там, где это казалось необходимым, он все же знать ничего не хотел о бесполезной жестокости; для него, однако, было ясно, что для предупреждения повторения подобных событий, за которые ему чуть было не пришлось поплатиться престолом и жизнью, надо было принять решительные меры. И вот вышло повеление снести все южное предместье, не оставить ни одного дома, а всех жителей в три дня изгнать за пределы Испании. Число изгнанных таким образом только мужчин достигало 23 тысяч, а с женщинами и детьми, наверное, более 60 тысяч. Сломя голову, многие нуждаясь в самом необходимом, они должны были бежать к морю. Там они разделились: 15 тысяч из них отправились на восток, где нашли второе отечество, сначала в Египте, потом на Крите, остальные переправились через пролив в Африку к Алиду Идрису II, который поселил их во вновь основанном им городе Феце.

Несравненно легче, чем эти несчастные совращенные, отделались настоящие зачинщики революции – главари-факихи. Это – в силу известной справедливости «высших политических соображений». Ведь это были почти сплошь арабы или берберы, и Хакам боялся жестокою расправою с ними возбудить неудовольствие их земляков, в поддержке которых он нуждался для борьбы с ренегатами. Почти все они получили прощение, кроме немногих, слишком сильно провинившихся, и даже эти последние спустя некоторое время были помилованы.

Само собою разумеется, что толедцы, бывшие в постоянных сношениях с недовольными частями населения в остальной Испании, не пропустили такого прекрасного случая и одновременно с восстанием кордовцев прогнали омейядский гарнизон в 198 (814) г. Но и на этот раз умному эмиру удалось их провести. Через несколько месяцев в 199 г. (осенью 814 г.) он с большим треском отправился в провинцию Тодмир[391], с тем чтобы двинуться на Каталонию против франков. Когда толедцы узнали об этом, им стало казаться, что опасность миновала уже настолько, что не стоило даже запирать на ночь городские ворота. Неудивительно поэтому, что в одно прекрасное утро они увидели в своих стенах своего возлюбленного государя с несколькими полками мамелюков. Чтобы заставить их на будущее время меньше хвастать неприступностью своего города, Хакам велел сжечь верхнюю часть его, а жителей заставил переселиться в равнину; и в самом деле, они успокоились на все время его царствования. Не менее успокоилась и вся остальная Испания, после того как Хакам стер с лица земли все южное предместье Кордовы и этим показал степень своей страшной энергии. С тех пор его прозвали ар-Рабадип – слобожанин (по слову «рабад» – предместье, слобода), и имя это осталось у позднейших историков, так глубоко запечатлелась его ужасная расправа в сознании народа. Но если влияние этого ужаса могло продолжаться только до тех пор, пока во главе государства стоял Хакам или подобный ему по силе правитель, то внутренние причины, вызвавшие все эти потрясения, далеко еще не были устранены. И эмир, какими бы поразительными ни казались его успехи почти в двадцатилетней борьбе со всеобщими возмущениями, все же не совсем достиг своей цели – покорения всей мусульманской Испании под свое владычество. Зажиточное и могущественное семейство ренегатов бену-каси в Арагоне, «у верхней границы», как называют ее арабы[392], помогавшее в свое время Хишаму в его борьбе за престол и с тех пор приобретшее решающее влияние в этой подверженной постоянной опасности пограничной провинции, ни во что не ставило авторитет Хакама, с тех пор как завоевание Барселоны Людовиком Благочестивым и основание испанской марки доставило эмиру постоянную заботу. И ему приходилось быть довольным хоть тем, что эти господа с верхней границы, в качестве передовых постов ислама на крайнем севере, служили ему прикрытием и, как вдвинутый клин, разделяли Наварру и Каталонию[393].

Но бену-каси всегда служили дурным примером для близлежащего Толедо, да и в других округах Испании пример такой важной части страны, бывшей под властью их соплеменников и единомышленников и не подчиненной господству эмира, должен был вызывать у ренегатов охоту к новым предприятиям. Но главное было то, что ренегатам везде и всюду надоело то презрение и пренебрежение, с которым к ним относились чужеземцы, несмотря на все прекрасные слова о равноправности всех мусульман и т. д.; и еще надо принять во внимание, что ренегаты со времени первых, хотя и неудачных восстаний сознавали свою силу.

Уже во время восстания в Толедо мы могли заметить, как подобное настроение скоро должно было сблизить их с их земляками, оставшимися в христианстве. Тем хуже для эмиров, и для арабского владычества вообще, было то чувство широко распространившегося и глубоко укоренившегося недовольства, которое теперь начинали также проявлять христиане в пределах мусульманских владений. Дело в том, что здесь, как и во всех странах, покоренных исламом, были исполнены далеко не все обязательства, данные им по капитуляциям по образцу договора Омара с сирийскими христианами. Часто от них требовали уплаты податей в большем размере, чем следовало; некоторые стеснительные постановления нарушали свободу частной, домашней жизни, а особое покровительство магометанскому правоверию, начавшееся со вступлением на престол Хишама, конечно, вызвало кадиев (судей) к более решительному образу действий в этом смысле. Безропотно переносили такое отношение евреи, число которых со времени арабского завоевания значительно возросло и которым предстояло в некоторых частях страны, особенно в Гранаде и вокруг нее, сделаться чуть не преобладающим слоем населения. Их положение при небрежной терпимости, несколько смешанной с презрением со стороны мусульман, было, во всяком случае, просто блестящее в сравнении с гнетом вестготского владычества. В мирное время они могли заниматься своими делами, приумножать свои богатства, но, кроме того, особенно свои знания и свою образованность, и готовиться к тому времени, в которое им предстояла роль руководителей в области умственной культуры, роль, значение которой выходило далеко за пределы полуострова. Да и на христианах по большей части не особенно тяжело отзывались направленные против них меры стеснения. Им оставили их церкви, монастыри, их священников и епископов, а участие в подъеме благосостояния страны если и сократили, то все же не уничтожили; в торговле и промыслах, даже в управлении и при дворе они имели всегда возможность, вряд ли меньшую, чем ренегаты, добиться богатства и даже некоторого почета. При этом они постепенно принимали язык победителей, привыкали до известной степени к их воззрениям и образу мыслей и настолько вошли во вкус прелестей арабской поэзии, что сами стали подвизаться на поприще ее, тем более что готической или латинской поэзии, строго говоря, не существовало. Словом, арабская цивилизация, уже во время завоевания стоявшая несколько выше по сравнению с общим культурным уровнем испанского народа, не осталась без влияния на некоторые, вначале строго замкнутые, кружки христиан, на все увеличивавшееся равнодушие которых к вере уже тогда горько жаловались церковные писатели. Но совсем иных взглядов, чем большинство обыкновенных мирян, держалось большинство христианского духовенства и с ним значительное число набожных, находившихся под его влиянием, которых немало было, особенно в испанских городах. Для них непримиримая вражда к исламу являлась прямым следствием ревностного отношения к христианству.

Чем нерадивее большинство относилось к обязанности исповедовать Христа в истинном смысле этого слова, тем с большим рвением относились к ней те, для кого религия была делом серьезным и кто не считался с последствиями, которые могли бы произойти от такого отношения. Мусульманские законы разрешали христианам свободное отправление религиозных обрядов, но с одной важной оговоркой, запрещавшей, под угрозой смертной казни, поносить пророка, глумиться над магометанским богослужением, совращать верующих к отпадению от ислама; но как было защищать церковь Христову, как укреплять в вере сомневающихся, не оспаривая враждебного вероучения, как исполнять завет Христа – «идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари» (Марк, 16: 15), не пытаясь вывести ослепленных из их заблуждения к учению, вне которого нет спасения? В других странах подобные вопросы совести, если они и возникали в рядах христианского духовенства, оставались без ответа; но испанец, с его силою характера, не мог долго терпеть того, что ему представлялось позорным малодушием. Кроме того, с распространением последовательного правоверия маликитов по Испании, чернь и факихи, с своей стороны, относились все с большим недружелюбием к христианскому духовенству и пользовались всяким случаем для глумлений над ним и даже для насилия. Все это неизбежно вело к новому озлоблению.

Во время правления Хакама, которого даже самые ревностные христиане не могли упрекнуть в излишней снисходительности в отношении факихов, они настолько сдерживали свое неудовольствие, что дело не доходило до неприятностей. Но его преемника ожидали в этой области, как и в других, многообразные затруднения, с которыми могла до некоторой степени справляться только беспощадная энергия Слобожанина. Сын его, наследник престола Абдуррахман II, по прозванию Средний, 206–238 (822–852) гг., не обладал ни энергией, ни беспощадностью. Правда, у него не было недостатка в личном мужестве, но ему недоставало характера. Сознавал ли он вообще серьезность положения – трудно решить, так как о политике с сознательно обозначенною целью в его правление не может быть речи. Его зависимость от Яхьи, главы факихов, вам уже известна из предыдущего. Не трудно представить себе, что он делал все что хотел с добродушным эмиром, пользуясь его боязнью Страшного суда, и что его голос был единственно решающим во всех вопросах, касавшихся духовенства и судейской корпорации.

Так же неограниченно властвовали во дворце султанша Таруб и покровительствуемый ею евнух Наср, которые сумели поставить себя по отношению к Яхье и могли делать с влюбленным эмиром все, что им было угодно. Чтобы дать ясное представление об этой благородной паре, достаточно сказать, что по наущению нежной супруги, из-за капризов которой излишне любезный эмир тратил миллионы за миллионами, евнух преподнес своему господину отравленный напиток в 236 (850/51) г. Они имели при этом в виду обеспечить престол за Абдуллой, сыном Тарубы, вопреки законному наследнику Мухаммеду. К счастью, врач, которому пришлось но приказанию Насра изготовить это питье, устроил так, что эмир был предупрежден. На его любезное предложение Насру сперва осушить кубок самому тот не мог ответить отказом; но, несмотря на то что он тотчас же поспешил домой, никакие противоядия не могли его спасти от заслуженной смерти. Виновная же в мужеубийстве (по крайней мере в намерении) вышла сухой из воды; до конца жизни Абдуррахман и не подозревал, что та, которую он в своем ослеплении ежедневно осыпал доказательствами своей любви, готовила для него самую отвратительную смерть. Безвреднее, чем эти красы кордовского двора, был певец и музыкант, персиянин, получивший образование в знаменитой школе искусств в Багдаде, игра и пение которого произвели сильное впечатление даже на Харуна ар-Рашида, известного своим тонким и избалованным слухом. Несмотря на это, зависть соперников, существовавшая в среде артистов уже в IX столетии, принудила его покинуть столицу халифов и отправиться на запад в надежде найти там деятельность, соответствующую его талантам. Ему посчастливилось попасть ко двору Абдуррахмана, который сам если и не обладал характером, то был талантлив и сверх того был правитель добродушный, понимавший и ценивший поэзию и искусство, а главное – щедрый. Появление знаменитого артиста произвело в Кордове, еще стоявшей далеко ниже Багдада, волнение, какое производит, например, приезд знаменитой парижской артистки в Петербурге или 25 лет назад появление новой звезды в итальянской опере в Берлине. Впрочем, этот персиянин, Сирьяб, играл при дворе совсем иную роль, чем в наше время какой-нибудь придворный пианист или певец. В то время надо было быть искусным поэтом и уметь вести остроумный разговор, уметь со вкусом одеваться, причесываться и душиться. Конечно, этот человек привез с собою из Багдада и последние моды, всюду считался обворожительным, тратил много денег и сумел комплиментами и восхвалениями добиться того, что он делал с эмиром все, что ему было угодно. Так как Абдуррахман был из тех людей, которые, по арабской поговорке, «считают неприличным словечко нет», то артист отлично сошелся с правителем; скоро сделалось известным, что не было лучшего хода к эмиру, как через посредство придворного виртуоза. Да ведь он не был бы персиянином, если бы не сумел воспользоваться этим положением; впрочем, кажется, что кроме этого он не творил никаких безобразий.

Неудивительно, что при таких условиях, когда глава государства предоставил управление властолюбивому богослову, честолюбивой до преступления женщине и бесчестному рабу, страна была подвержена гораздо меньшим потрясениям, чем при энергичных предшественниках эмира. Кордова, где теперь любимцы населения, факихи, чувствовали себя как рыба в воде, была совершенно спокойна в продолжение всех тридцати лет Абдуррахманова правления, и, благодаря блеску и роскоши, царившим при дворе, где шло постоянное веселье, на долю населения перепадало немало денег, что способствовало даже хорошему настроению. Арагонцев, князь которых, из племени каси, Муса, сын Мусы, разыгрывал в Туделе роль наместника Омейядов, правительство оставляло совершенно в покое; поэтому они также ничего не имели против того, что в Кордове забавлялись по-своему и даже помогали эмиру в нескольких походах против внешних врагов. Правда, что благодаря этому Муса сделался настолько могущественным, что, когда как-то дело дошло до несогласий, он разбил, при помощи короля Наварры, войска своего ленного господина, и тот был очень доволен, когда неудобный вассал согласился покончить дело миром в 229 (844) г.

Несколько больше пришлось постараться Аббуррахману или, вернее, его офицерам, чтобы воспрепятствовать отделению от государства Мериды и Толедо, уже не в первый раз добивавшихся самостоятельности. Христиане Мериды были в письменных сношениях с Людовиком Благочестивым, а берберы также не пропускали случая, чтобы показать, как мало им было дела до правительства в Кордове: в 213–218 (828–833) гг. город Мерида был на деле самостоятелен, после этого он был снова подчинен эмиру, но часть мятежников еще целых два года боролась в горах с войсками, и в конце концов установилось все же нечто вроде полусамостоятельности этих округов. Толедо же в течение почти восьми лет 214–222 (829–837) гг. отстаивал свою свободу от ига Омейядов и должен был снова подчиниться ему только тогда, когда рушилось согласие, царившее между ренегатами и христианами[394]. Хотя Абдуррахман не боялся при случае лично отправляться в поход, если этого требовала необходимость, но ему всегда недоставало той решительной энергии, которою так отличался Хакам и которая единственно могла бы остановить развитие несомненно начавшегося процесса разложения. Нет ничего характернее для доказательства небрежности этого правительства, как то обстоятельство, что в Мурсии йеменцы и кайситы, по какому-то поводу поссорившиеся тотчас после вступления на престол нового эмира, могли воевать в течение семи лет, в 207–214 (822–829) гг., прежде чем они были умиротворены. Счастье для добродушного эмира, что его правление прошло без тяжелых международных осложнений; обыкновенные походы против франков, ставших менее опасными со смерти Карла Великого, и против астурийцев не приводили к более серьезным результатам, если не считать, что в 231 (846) г. Леон был завоеван на мгновение мусульманами. Потом произошли первые высадки норманнских пиратов близ Лиссабона и Севильи в конце 229 и начале 230 г. (август – ноябрь 844 г.), для изгнания которых понадобилось обратиться к помощи только что умиротворенного Мусы Арагонского; правда, что все это лишний раз доказало бессилие правительства и причинило значительные убытки, но все же к этим происшествиям можно отнестись как к второстепенным событиям, не имевшим важных последствий. Но если поверхностному наблюдателю и могло казаться, что все идет сносно, то именно доброта эмира, выродившаяся в бессилие, давала полный простор развитию противоположных стремлений, столкновение которых, таким образом, являлось лишь вопросом времени. Ему самому предстояло пережить только самое начало той бури, которая должна была сменить это минутное затишье.

Среди набожных христиан Кордовы, с возрастающим озлоблением смотревших на все увеличивавшиеся притеснения церкви со стороны фанатиков-факихов, к концу Абдуррахманова царствования выделялись особенно восторженным благочестием два человека: священник Евлогий и мирянин Альваро, оба происходившие из старых и знатных испанских родов и, несмотря на различие занимаемых ими положений, единодушные в характерном стремлении провести в жизнь те убеждения, которые они лелеяли в сердцах. На словах и в писаниях они боролись с тем равнодушием, которое было присуще большинству их единоверцев, и вскоре особенно Евлогий, одна из тех пламенных натур, которые посвящают все свои силы одной какой-либо возвышенной идее, приобрел широкое влияние в кругу духовенства и монахов Кордовы безупречностью своего поведения, строгостью своей подвижнической жизни при постоянном умерщвлении плоти, очевидною искренностью и глубиною своей веры. Все больше и больше среди них распространялся дух возмущения против мирской власти и мусульман. Нужен был только толчок, чтобы он проявился с полной силой. Какой-то священник по имени Перфект, в разговоре с несколькими мусульманами, в увлечении своем дошел до проклятий по адресу пророка; на него был сделан донос; его потащили к кадию, который, по всей строгости законов, приговорил его к смертной казни. Всесильный евнух Наср, сам сын христианина-испанца, но смертельный враг религии, от которой он отрекся, доставил себе особое удовольствие, назначив казнь на первый день шавваля, в день нарушения поста, посреди праздничного ликования веселого народа, среди которого уже как будто зарождалась публика будущих аутодафе. Перфект, сам по себе человек довольно робкий и, во всяком случае, родившийся не для мученичества, на суде тщетно старавшийся отречьея от произнесенных им слов, обрел в виду смерти ту твердость, которую так часто Евлогий вменял в обязанность ему и другим: он встретил смерть мужественно, как подобает испанцу и христианину, и еще с эшафота произносил перед фанатической толпой проклятия их лжепророку 1 шавваля 235 г. (18 апреля 850 г.). Нечего говорить о том влиянии, которое должно было оказать это событие на остальных христиан из партии Евлогия. Они смотрели на Перфекта как на святого и считали высшей заслугой перед Божьим делом, подражая ему, заслужить мученический венец. Наоборот, факихи были страшно раздражены теми почестями, которые были оказаны телу мученика христианской общиною, во главе с кордовским епископом; они с тем большим рвением принялись производить розыски о каждом непочтительном слове, произнесенном о их пророке. Когда вследствие этого какой-то несчастный купец, Иоанн, примерно через год после смерти Перфекта, за сравнительно невинное выражение был наказан четырьмястами ударами плетей, духовенство почувствовало укоры совести в том, что не из его среды вышел следующий пострадавший за веру, и в конце 236 г. (в мае 851 г.) какой-то монах, по имени Исаак, по собственному побуждению явился к кордовскому кадию и в присутствии всех стал громко поносить лжепророка. Пример этот возбудил подражание: десять других монахов и священников в течение нескольких недель таким же образом обрели смерть, которую искали, в июне – июле 851 (236/37) г.

Не во имя любвеобильной проповеди учения Христа, а из-за поношения лжепророка друзья Евлогия пошли на смерть. Но все же нам до некоторой степени возможно понять их душевное настроение и отдать дань удивления и уважения их готовности жертвовать собою. Мусульмане считали их просто сумасшедшими, и, как таковых, кордовский кадий совершенно основательно хотел было их запереть. Но Абдуррахман, взбешенный их надменным поведением, знать ничего не хотел об этом; а чтобы положить конец этому новому виду сопротивления, опасность которого он хорошо сознавал, он повелел высшему духовенству страны собраться, под председательством севильского архиепископа Реккафреда (237 = 851 г.), на собор, назначением которого было высказаться в смысле непозволительности этого способа самовольнего искания смерти и запрещения его христианам. И в среде духовенства далеко не все одобряли поведение фанатиков; сам Реккафред стоял, в противоположность епископу Кордовскому, за большую умеренность. Вследствие этого-то постановление собора соответствовало желаниям правительства. Но, раз возникши, возбуждение не могло улечься так скоро; Евлогий подверг постановление собора беспощадной критике и не поступался ничем даже в тюрьме. Снова и с новым рвением мученики, среди которых было даже несколько женщин, влекомых пламенным благочестием, шли на эшафот; и в это время, в 238 (852) г., умер Абдуррахман II, завещав своему наследнику незавидную задачу – выпутаться из все более осложнявшегося положения. Колеблясь между неотступными требованиями Тарубы, которая все продолжала интриговать, желая обеспечить власть сыну своему Абдулле, и своими здравыми суждениями, Абдуррахман остановился на том решении, которое более всего соответствовало его характеру, то есть он не решил ничего. Дворцовые евнухи, которым при таких обстоятельствах предстоял выбор, в конце концов все же остановились на старшем – Мухаммеде, который и был, вместе с извещением о смерти отца, провозглашен эмиром без возражений. Его правление было еще продолжительнее отцовского – оно длилось почти что целое поколение – 238–273 (852–886) гг. В этой второй половине IX в. взошли семена, беспорядочно разбросанные Абдуррахманом; мы увидим, как в конце его они созреют для несказанного бедствия всей страны.

Эмир Мухаммед, как правитель, обладал двумя драгоценными качествами, недостававшими его предшественнику: энергией и характером. Но энергия его не была разумно направлена, а характер его был неприятен. Нетрудно было понять, что предстояло положить конец тридцатилетней расточительности, вконец истощившей как финансовые, так и военные силы правительства, сломать сопротивление христиан, отбить всякую охоту к самостоятельности у испанских князьков. Но Мухаммед показал себя не бережливым, а скупым: накопление денег для него было не средством, а целью. Так, он увеличил подати с христиан, но не только не завел на эти средства новых войск, а еще старым сократил содержание. Он удалял способных чиновников, чтобы с новыми, никуда не годными, делиться теми средствами, которые они выжимали из народа. Быть совершенно под властью факихов он, правда, не хотел, но по образу мыслей он сам был факих. Ограниченный и фанатический магометанин, он не довольствовался строгим пресечением непрекращавшихся выходок евлогианцев, но своею бессердечностью, с которою он преследовал насильственно и беспощадно все, что касалось отвратительного для него христианства, он привел в отчаяние даже большинство тех христиан, которые не желали ничего другого, как только жить в согласии с правительством. Всюду уничтожались церкви, истязались, под ничтожными предлогами, мирные обыватели, которых нередко вынуждали к переходу в ислам; немудрено, что эти новообращенные пылали ненавистью к своим угнетателям не менее тех, которые, несмотря на все бедствия, остались верными своей вере, и что даже кое-где старые, давно свыкшиеся с исламом ренегаты были возмущены обращением с их соотечественниками. Все это, вероятно, очень содействовало укреплению единства среди жителей Толедо, уже в год восшествия на престол Мухаммеда снова восставших в 238 (852) г. и оттеснивших войска эмира за Калатраву (Калат-Рабах)[395]. Правда, что правительству уже в следующем, 239 (853) г. удалось снова занять и укрепить эту крепость, послужившую впоследствии точкой опоры для дальнейших походов против Толедо; правда, что ему удалось в течение трех лет, 240–243 (854–857), нанести мятежникам два чувствительных поражения, несмотря на содействие с севера, с готовностью оказанное по их просьбе королем Астурийским Ордоньо I.

Но несмотря на это, Мухаммед, по-видимому, даже не попытался настоящим образом осадить город, которому в течение восьмидесяти лет удавалось отстаивать свою независимость от кордовского эмирата. Неспособность эмира провести здесь решительные меры, при помощи находившегося в его распоряжении войска, которого надежность и боевую готовность он сам, правда, уменьшил, как кажется, еще увеличила его злобу на бывших в тесной связи с толедцами кордовских христиан, а их сопротивление против врагов мусульман возрастало по мере усиления гнета. Это-то и было нужно Евлогию, не перестававшему бороться против чад диавола и укреплять верующих в их готовности идти на мученичество; в 244 (859) г. и ему суждено было умереть за веру вместе с мученицей Леокрицией. Их слава и вызванное ими благоговение к испанским мученикам распространились во все стороны, далеко за пределы страны, воодушевляя христиан в Астурии и Наварре на мужество и терпение в почти непрерывной борьбе против неверных, и далеко вглубь Франции, возбуждая ненависть к исламу. Евлогий был причислен к лику святых; и когда 24 года спустя Мухаммед был вынужден просить перемирия у Альфонса Великого, то главным условием договора была выдача праха этого поборника веры. С тех пор он покоился в христианской земле, а дух, когда-то живший в нем, еще раз доказал победоносное превосходство силы духа над всякой внешней силой; никогда ни один испанский христианин не наносил делу ислама такого вреда, как святой Евлогий, несмотря на узы и смерть. Еще гораздо опаснее, чем нравственный подъем среди внешних врагов в государстве, должен был подействовать пример сопротивления, оказанного правительству в самой столице, на всех тех, кому в провинции надоела власть Омейядов. И хотя после смерти Евлогия, несмотря на старания Альваро описанием мученичества своего друга снова вызвать воодушевление, число желавших умереть геройской смертью все уменьшалось, скоро представилась возможность бороться против факихов на кордовском троне иными путями, чем с эшафота.

Положение толедцев усиливалось не только благодаря союзу с Ордоньо I и потом с Альфонсом III (со времени вступления его на престол в 866 (252) г.), но еще тем обстоятельством, что они могли действовать под прикрытием арагонского бену-каси[396]. После мира, заключенного Абдуррахманом с князем Мусой, влияние последнего на северо-востоке не было ничем ограничено; так, Мухаммед застал его повелителем Сарагосы, Туделы, Гуески и всей «верхней границы» – «третьим царем Испании», как он велел называть себя, по западным источникам. Очевидно, что он чувствовал себя равноправным с королями Наваррским и Астурийским, а не вассалом кордовского эмира.

Естественно было, что толедцы заключили союз и с ним. И хотя в Арагоне, клином лежавшем между Барселоной и Наваррой, мусульманское сознание всегда оставалось сильнее, чем в полухристианском Толедо, и энергичный Муса почти не переставая воевал не только против Наварры, но и против астурийцев, все же все эти небольшие христианские и мусульманские государства невольно образовали род союза для взаимной защиты против эмира Кордовского – представителя правовернего ислама, заявлявшего в то же время притязания на верховное владычество в Испании. Едва ли Мухаммеду когда-либо удавалось достигать серьезных успехов в борьбе с этим союзом; в общем у него только хватало сил для того, чтобы не давать ходу толедцам и их астурийским союзникам и беспокоить их набегами, особенно со стороны Калатравы; но зато и ему не раз приходилось терпеть нападения в собственных владениях, в которые особенно Альфонсу удалось вторгнуться дальше, чем кому бы то ни было из прежних королей. Прошли те времена, когда мусульмане ходили на Леон и даже на Овиедо; теперь им почти никогда не удавалось пробраться далее Толедо. Нам ничего не известно о попытках Мухаммеда увеличить свою военную силу, или искусной политикой расстроить союзы врагов, или лучшим управлением предотвратить новые неудовольствия в оставшихся еще под его властью провинциях; он не был годен для других целей, кроме богословских. Так прошло несколько лет, в течение которых не произошло ничего необыкновенного, исключая новых набегов со стороны норманнов на южное побережье, особенно у Альджециры (Аль-Джезира[397]-аль-Хадра) и Мурсии (245 = 859) г.; только неожиданная смерть Мусы Арагонского, бывшая для Мухаммеда счастливой случайностью, казалось, улучшила его виды на успех. Поэтому он стал действовать быстро и энергично, отнял у сыновей «третьего короля» Сарагосу и Туделу и мог надеяться на то, что он здесь снова надолго упрочил свое положение. Но ему пришлось дорого расплатиться за эту удачу: слишком ли он разбросал свои силы тем, что занял этот отдаленный передовой пост, или это был только дальнейший ход развития стремлений к обособленности, но через десять лет (по обыкновению прошедших в постоянных подавлениях небольших восстаний и походах против астурийцев) эмиру пришлось перенести подряд несколько ударов, слишком ярко выставивших хрупкость его государства. В 258 (872) г. изгнанные сыновья Мусы снова прогнали правительственные войска из Арагона и, при помощи короля Альфонса, отразили дальнейшее нападение Мухаммеда; в 259 (873) г. Альфонс добился признания Толедо состоящей под его покровительством республикой, а в 261 (875) г. ренегат Абдуррахман ибн Мерван, став во главе недовольных единомышленников, восстал в окрестностях Бадахоса (Bataljus), разбил посланное ему навстречу войско эмира, в конце концов добился полной самостоятельности на западе и, конечно, не замедлил заключить союз с Альфонсом III. Таким образом, теперь под действительною властью Омейядов находилась только Андалузия с восточными провинциями Мурсией и Валенсией и часть Новой Кастилии до Гвадалахары (берберов Мериды, конечно, нельзя было принимать в расчет) – то есть меньшая часть полуострова, между тем как большая была разделена между христианскими государствами и владетельными ренегатами, которые в это время зависели более от христианских государей, чем от бессильного эмира. До чего быстро сглаживались противоположности между испанцами – мусульманами и христианами, насколько казалось своевременным их слияние в один национальный союз, направленный для борьбы с арабским владычеством, доказывает странная мысль Ибн Мервана, желавшего основать для своих приверженцев новую религию – смесь ислама с христианством.

Положение кордовского эмира было достаточно плохо, но дела приняли еще худший оборот. До сих пор если фронту его с севера и запада угрожали христиане и непокорные вассалы, то с тыла ему никто не угрожал. Но и на юге были области, в которых ренегатам, благодаря их численности и их имущественному положению, принадлежала вполне или почти руководящая роль; так, в Мурсии, Севилье, а особенно в провинции Рейе, то есть в большом округе Малаги, Арчидоны и Ронды. Подобно тому как в ландшафте веселые южные поля Хениля и узкой прибрежной полосы сменяются дико-романтической Серранией, «горной страною» между Альпухарой (Аль-Бушарат) и Гибралтарским полуостровом, так и в характере населения мы встречаем смесь веселости и любезности со страстностью и дикостью; и еще теперь всем известно, хотя бы по «Кармен» Мериме, что романтическое разбойничество нигде в Испании не чувствует себя так дома, как в этой Серрании, и ни одна провинция, за исключением благословенной Страны басков, не приспособлена лучше для войны гверильясов. Понятно, что в этой местности ни арабы, ни берберы никогда не пользовались любовью и что именно здесь известия о неудачах эмира в борьбе с их испанскими соплеменниками в Сарагосе, Толедо и Бадахосе должны были вызвать немалое возбуждение. Уже в 266 (879) г. возникли серьезные беспорядки, правда со всею строгостью подавленные; но брожение продолжалось. Только что эмиру Мухаммеду представилась возможность, благодаря раздорам, начавшим разъединять арагонских каситов с 269 (882) г., и благодаря поддержке, оказанной ему усилившеюся с некоторого времени вокруг Калатайюда (см. IV, с. 56 примеч.) арабской фамилией Туджибидов, снова напасть на линию Эбро и завладеть Сарагосой в 271 (884) г., как восстание, за несколько месяцев до этого снова вспыхнувшее в Серрании и Ронде, заставило его до поры предоставить северную провинцию самой себе, иначе говоря – всем превратностям борьбы между Туджибидами и каситами, и употребить все силы государства на борьбу с югом. И то обстоятельство, что силы эти здесь были связаны в течение целой трети столетия, более того, что в это время кордовский эмират и вообще арабское владычество в Испании беспомощно стояли на краю гибели, – было делом одного из тех народных героев, которые, наперекор казенной рутине, в известное время дают решительный поворот всякому действительно выдающемуся народу.

Омар был сын некоего Хафса – потомка знатного рода ренегатов, вестготского происхождения, поместья которого были в горах к северо-востоку от Малаги. То уважение, которым пользовался в округе его отец, благодаря своему богатству, сказывалось уже в общеупотребительной переделке его имени в Хафсон[398]. Как кажется, это был человек спокойный и миролюбивый; но сын был не в отца: кажется, никогда не было более горячего и более неугомонного андалузца, чем он. Известно, что еще теперь южные испанцы, точно так же как корсиканцы и неаполитанцы, не прочь разрешать несогласия во мнениях с добрым приятелем выстрелом или ударом кинжала; а если дело доходит до суда, то «несчастная жертва мещанских (филистерских) воззрений» обыкновенно удаляется в лес или в горы и ведет там романтический образ жизни, и вопиющую несправедливость оказывают ему в глазах народа, если его деятельность ставят на одну доску с пошлым ремеслом обыкновенного разбойника. Такая же судьба ждала Омара ибн Хафсона: после того как он однажды имел «несчастие» (так принято выражаться) закончить спор с соседом тем, что тут же убил его, он бежал в Серранию и стал соперничать с эмиром, взимая с прохожих не совсем равномерную дань. Пойманный полицией и наказанный, выгнанный отцом из дому, он бежал в Африку, ища убежища в далеком Тахерте. Но скоро он и там перестал себя чувствовать безопасным. Он возвратился в Испанию и снова двинулся с несколькими единомышленниками в родную Серранию, где занял находящийся недалеко от Антекверы разрушенный замок Бобастро (Бобаштер), велел восстановить его стены и, благодаря своим дерзким набегам, сделал небезопасными все окрестности в 267 (880/81) г. Там он продержался несколько лет, но в конце концов был вынужден к сдаче посланными против него войсками. Ввиду его несомненной пригодности для войны эмир назначил его офицером в своем войске, и в только что начавшейся войне против арагонцев он в 270 (883) г. заметно выдвинулся, так что, казалось, ему предстояла блестящая военная карьера. Но судьба Испании решила иначе. Довольно было обиды, нанесенной нетерпеливому Омару каким-то чиновником эмира, после возвращения войска на зимовку в Кордову, чтобы побудить его к бегству. Солдаты, находившиеся под его командой, были готовы пойти в огонь и в воду за своим храбрым начальником; поэтому они тотчас согласились присоединиться к нему, и в одно прекрасное утро весь отряд просто-напросто исчез в 270 (884) г. Они пошли в Серранию, где к ним присоединилась еще на все готовая молодежь; прямо невероятным решительным ударом отважный партизан снова захватил Бобастро, который между тем успели вновь укрепить и снабдить сильным гарнизоном, и устроился там как дома. Впечатления последних лет, полученные им во время пребывания в войске эмира, особенно состояние Испании, которое он видел собственными глазами, убеждение в слабости правительства, более подробные известия об успехах толедских и арагонских соплеменников, собранные им, вероятно, во время похода и в столице, – все это должно было сильно повлиять на него. И если он прежде был не чем иным, как просто атаманом разбойников, то теперь все это возбудило в этом человеке – который, несмотря на сделанные под влиянием страсти ошибки, таил в себе огромные задатки не только честолюбия, но еще в большей степени любви к отечеству и находился под влиянием возвышенной идеи – желание спасти родину от владычества чужеземцев. Дикий и разнузданный юноша созрел и превратился в мужчину серьезного и владеющего собой, а все себялюбивые и низменные стремления отступили на второй план перед одною великою целью. Арабы, его смертельные враги, произносили его имя не иначе, как с прибавлением «аль-малун» «проклятый (Богом)», или «адувваллах», «враг Божий», или «аль-хабис», «изверг»; но и они должны были признать, что он показал себя не только храбрым воякой, но и энергичным и в то же время знающим меру властителем. Боготворимый своими за ту личную отвагу, с которой он всегда сам, во главе своих боевых товарищей, шел в самую горячую схватку, он сумел еще более пленить их своею щедростью и строгой справедливостью, не знавшей личностей; а со своим прошлым он порвал до такой степени, что, подвергая себя самого самому строгому воздержанию во всех отношениях, он не оставлял без самого строгого наказания ни одного преступления против собственности или жизни во всей окрестной горной стране. Единственным наказанием его в таких случаях была смерть; «так что в его время женщины могли без сопровождения переходить с места на место с деньгами и всяким скарбом, и никто и не думал заступать им дорогу». И это в горах Андалузии!

Понятно, что к такому предводителю с восторгом пристало воинственное население Серрании, которому давно надоело кордовское владычество. Ронда и Арчидона присягнули ему, владетель Альхаммы, также ренегат, заключил с ним союз и отдал себя в его распоряжение, и его власть скоро распространилась до границ округов Хаэн и Эльвира, главного средоточия арабского населения. Эмир, по неизвестной нам причине, только через два года сделал серьезную попытку к подавлению восстания; уже был 273 г. (в начале июня 886 г.), когда наконец сын Мухаммеда и объявленный наследник, Мунзир, прибыл на место действия. Чтобы выманить Омара из неприступной крепости Бобастро, он напал на Альхамму; и действительно, когда Омар заметил, что городу угрожает опасность, он бросился туда и здесь был осажден Мунзиром, дельным человеком и превосходным полководцем, так настойчиво, что оказался в очень затруднительном положении. Но тут Омару помогло счастье: в тот момент, когда ему оставалось только два исхода – либо сдаться, либо сделать отчаянную попытку насильно пробиться через ряды неприятеля, Мунзир получил известие о смерти отца в 273 (886) г. Так как он опасался, что брат его Абдулла, бывший с ним одного возраста, пожалуй, вздумает оспаривать у него престол, то он должен был, не теряя времени, возвратиться в столицу. Омар был спасен – впрочем, как оказалось, не надолго. Энергичный Мунзир, правил в 273–275 (886–888) гг., велел дать решительный отпор отважному испанцу, тотчас после своего освобождения напавшему на округи Эльвира, Кабра, Баэна (Байяна) и Хаэн, и лично в 275 (888) г. прошел через главную область восстания. Арчидона была взята, Бобастро окружен; позднейшие летописцы, правда заметно расположенные к Омейядам, говорят, что Омар погиб бы, если бы Мунзиру было дано еще хоть год повоевать с ним. Но случилось так, что тот нравственный перевес, который, несомненно, был в этой борьбе на стороне испанского патриотизма, отразился – как это редко бывает в суете земной жизни – и на ходе внешних событий. В субботу 15 сафара 275 г. (29 июня 888 г.) Мунзир умер после непродолжительной болезни, чуть ли не от яда, поднесенного ему по приказанию родного брата Абдуллы.

Абдулла (275–300 = 888–912), еще в день смерти брата явившийся к войску из Кордовы за двадцать верст, чтобы принять присягу, является одним из самых отвратительных образцов во всей истории ислама. Его характер ярко выступает из обзора его деяний, который я передаю в рассказе знаменитого историка[399]: «Ради захвата престола он отравил своих двух братьев, Мунзира и Касима; он казнил своего брата Хишама, несмотря на то что тот не был виновен в том преступлении, в котором обвинялся; он казнил его на основании приговора кадия, произнесенного только из боязни за собственную жизнь; обоих своих сыновей, Мухаммеда и Мутаррифа, он казнил на основании простого подозрения, без всяких убедительных доказательств, без судебнего приговора, даже после того, как Мухаммед, после бывшего перед тем следствия, был оправдан судьями. Неустанно мучимый укорами совести, недоверчивый ко всем окружающим, этот узурпатор все воображал, что братья его и сыновья, один за другим, устраивали заговоры против его жизни и престола; так он всех их, подавляя голос совести, принес в жертву своей безумной подозрительности». Если мы еще прибавим, что этою подозрительностью обусловливалось нежелание подвергать свою особу опасностям и превратностям войны, стремление избегать всякого решительного шага посредством двоедушной, виляющей и притом жалкой и недостойной политики, то станет понятным, почему кроме наемных войск и жителей Кордовы, которых счастье неразрывно было соединено с судьбой Омейядов, никто знать не хотел этого негодяя. Со стороны ренегатов такое отношение понятно само собою, но и арабская аристократия, успевшая за истекшие сто лет оправиться после большого поражения, не желала подчиняться этому эмиру; она всеми силами боролась против Абдуррахмана I, также вероломного, но необыкновенно храброго и сильного, которого она ненавидела; как ей теперь было подчиняться человеку, которого она презирала! Впрочем, последствием осторожной, ощупью действовавшей дипломатии Абдуллы была та выгода, что противники успели передраться и этим ослабить друг друга; он только наблюдал, как страна, под влиянием наступившего безначалия, жарилась в собственном соку и затем настолько остыла, что он мог с жадностью ухватиться, не боясь обжечь себе пальцы. Впрочем, ему никогда не удалось бы вполне восстановить власть Омейядов в Испании. Счастье для его династии и для государства, что он вовремя уступил место лучшему человеку и более выдающемуся правителю.

Непопулярность нового эмира обнаружилась сразу в том, что войско, еще до смерти Мунзира недовольное предстоявшими трудностями и продолжительностью осадных работ, тотчас после присяги разбежалось. Омар, которому Абдулла немедленно велел передать, что желал бы жить с ним в мире, нисколько не помешал ни отступлению Омейяда, ни возвращению его к Кордову: вероятно, он довольно знал о нем, чтобы убедиться, что трудно было бы найти в Андалузии более соответствующего его намерениям правителя. Впрочем, уже начало его правления показало, чего от него можно было ожидать: еще в 275 (888) г. он, не доверяя оставшемуся после отступления Мухаммеда из Арагона в Сарагосе наместнику, натравил на него Туджибида Анкара; благодаря гнусному предательству, обманутый наместник пал от руки подкупленного убийцы, а Сарагоса попала в руки Анкара в 276 (890) г., который продолжал вести войну против каситов от имени эмира, но на самом деле за свой страх и счет. Однако, несмотря на то что силы этих двух фамилий, правда очень постепенно, ослабевали, особенно благодаря тому, что им приходилось еще защищаться с другой стороны, против Наварры, Абдулле не пришлось дожить до их окончательного покорения. Но, между тем как он здесь до некоторой степени достиг своей ближайшей цели, со всех сторон, непосредственно вокруг него вновь пробудившееся честолюбие или, пожалуй, чувство чести арабской аристократии перешло в открытое восстание. События, о которых идет здесь речь, одновременно происходят там, где была сосредоточена вся сила двух старых партий – кайситов и йеменцев: в провинциях Эльвира – Хаэн и в Севилье. Конечно, они жили здесь не одни, а вместе с ренегатами, реже с берберами, но нигде они не достигали такой численности, как в названных округах, которые, впрочем, нам уже из предыдущего известны как их главная квартира. Население самых городов, особенно Севильи и Эльвиры, состояло по большей части из ренегатов, и арабы, в качестве владельцев, жили со своими клиентами и прочими принадлежащими к ним лицами вне городов в своих имениях и замках. Естественно, что отношения этих двух классов населения здесь, где арабы особенно высоко поднимали голову и обращались с испанцами высокомернее, чем где бы то ни было, были самые натянутые. Когда поэтому, вскоре после восшествия на престол Абдуллы, как кайситы у Эльвиры и Хаэна, так и йеменские племена бену-халдун и бену-хаджжадж у Севильи, по какому-то ничтожному поводу восстали против правительства, то война между ними и ренегатами была почти неизбежна. В Эльвире они десятки лет все ждали удобного случая, чтобы отомстить арабам, и в тот момент, когда последние, благодаря восстанию, лишились поддержки эмира, ренегаты, значительно превосходившие их по числу, напали на них, разбили их и отобрали у них укрепленный замок Монтехикар[400]. В Севилье дело произошло наоборот: здесь халдуны и хаджжаджи решили воспользоваться слабостью правительства, военная сила которого после Бобастро казалась жалкою, для того чтобы вволю пограбить в Севилье и в городе и во всей стране; но так как они все же чувствовали себя даже численностью слабее испанцев, они решились на невероятную гнусность, пригласив берберов из Мериды, отвратительно грубый и жадный народ, принять участие в травле ренегатов. Берберы только того и ждали; а скоро после них, как воронье на падаль, явился и Ибн Мерван со своими людьми из Бадахоса. Богатая долина Гвадалквивира подверглась страшному разграблению и опустошению, причем особенно отличались дикие толпы берберов, подвергавшие несчастных испанцев всем ужасам войны. Попытки правительства вмешаться в дело в нескольких местах всюду оканчивались весьма плачевно. На востоке арабы исправили свою оплошность при Монтехикаре. В лице кайсита Саувара, храброго воина, они нашли предводителя, которому удалось примирить всякие несогласия и обеспечить победу их знаменам; Монтехикар был взят приступом, и во многих местах произошли избиения испанцев, сопровождавшиеся страшным кровопролитием. В отчаянии преследуемые испанцы обратились за спасением к эмиру, обещая ему покорность навсегда; но и находившиеся в провинции кордовские войска, соединившиеся с эльвирскими ренегатами и пошедшие против Саувара, были также разбиты отважным героем. После этой победы и арабы из соседних округов Хаэна и Рейхи и даже из отдаленной Калатравы были готовы признать Саувара предводителем; поэтому он еще с большим ожесточением продолжал преследование своих врагов, и с трудом удалось Абдулле, к которому они снова обратились, умоляя о заступничестве, выговорить мир, который, при таких условиях, не обещал быть продолжительным. Но совершенное крушение потерпела его нетвердая и ненадежная политика в Севилье. И здесь испанцы были готовы стать на сторону правительства, если бы оно обеспечило им безопасность со стороны йеменцев и берберов; но эмир хотел, с одной стороны, обеспечить за собою этот важный город, а с другой – боялся непосредственного нападения со стороны хаджжаджей и халдунов и благодаря этому испортил свои отношения ко всем трем группам. Его расположение к горожанам озлобило арабов; чтобы умилостивить их, он велел самым подлым способом умертвить одного из лучших людей Севильи и этим оттолкнул от себя горожан, призвавших теперь на помощь в стены города кайситских арабов и другие берберские племена. Мухаммед, сын Абдуллы, посланный сюда для восстановления порядка, чуть было не погиб при всеобщем смятении; ему удалось только произвести в народе страшную резню при помощи войск, вовремя подоспевших, и больше ничего. Но едва он вернулся в Кордову, как в Севилье опять все пошло вверх дном: и кончилось тем, что берберы и йеменцы все-таки завладели городом, а испанцы, то есть большая часть народонаселения, были частью умерщвлены, частью обращены в поспешное бегство (276 = 889 г.). Город, еще недавно цветущий, был разорен надолго; наместник, посланный Абдуллой после этого разгрома, не мог ничего сделать и через несколько лет (278 = 891 г.) был убит йеменцами. И если они после этого продолжали простодушно уверять, что они верные слуги эмира, то это звучало горькой насмешкой.

Не успешнее были меры (если вообще можно употребить это слово), принятые Абдуллой против самого Омара ибн Хафсона. Правда, что Омейяд предпринял поход против Бобастро еще в тот же злосчастный 276 (889) г., во главе войска, которое он между тем опять успел собрать; но это была лишь ничего не значащая демонстрация; очень существенно между тем было занятие Омаром Осуны и Эсихи, благодаря чему он теперь был всего за шесть миль от столицы. Испуганный эмир предложил страшному противнику мир, утвердил его «наместником» подвластных ему областей, словом – сделал все, что от него можно было требовать, но ничто не помогло. Да если бы Омар и согласился, то продолжающееся всеобщее разложение мусульманской Испании не позволило бы ему добросовестно соблюсти договор, на который он в данную минуту согласился бы.

Представим себе положение дел. На севере в концу 276 (889) г. Арагон был разделен между враждовавшими бену-каситами и туджибидами, а пограничная с ней часть Новой Кастилии (Гвадалахара) находилась в руках последних; впрочем, и та и другая были независимы от эмира, как и республика Толедо, берберы в Эстремадуре и Алентехо, Ибн Мерван в Бадахосе. Севилья принадлежала йеменцам, вследствие этого Кордова была отрезана с юго-запада и этим облегчено образование мелких ренегатских государств в провинциях Бехи, Сильвос (Шильб, Альгарб)[401] и Шебле (Леола), которые, правда, не принимали участия в борьбе против эмира, но были совершенно изъяты из его влияния. От области севильских йеменцев родина Омара ибн Хафсона была отделена только несколькими незначительными арабскими или испанскими владениями; по соседству с Омаром, к северу и востоку – целый ряд дружественно к нему расположенных ренегатских вождей в значительной части округов Кордова, Эльвира и Хаэн и до Тодмира (Мурсия), с давних времен принадлежавшего почти только испанцам.

О Валенсии нам ничего не известно, но, во всяком случае, здесь эмир не имел никакого влияния, так же как и в середине страны, где арабская знать, под предводительством Саувара, от Калатравы и до границ владений Омара, относилась к эмиру, пожалуй, враждебнее, чем сам Омар. Таким образом, если не считать нескольких незначительных округов (например, близ Альгесираса, Algeciras), которые держались еще благодаря оставшимся верными офицерам, у Абдуллы осталась только Кордова с ближайшими окрестностями, а все остальное государство распалось на бесчисленное множество маленьких княжеств и республик. И достаточно было, чтобы из этой путаницы где-нибудь выделилась жизнеспособная группа, чтобы династия Омейядов погибла. Но враги ее в то же время были заняты борьбой друг против друга. Берберы Мериды были в постоянной вражде с Ибн Мерваном из Бадахоса; Севилья, с тех пор как она попала в руки арабов, приняла угрожающее положение и по отношению к Омару, которому, в свою очередь, приходилось слишком много возиться с Сауваром и его арабами: казалось, что два наиболее опасных соседа Кордовы решили сделать друг друга безвредными.

Война между Сауваром и ренегатами Эльвиры, вскоре после мира, заключенного при посредстве эмира, снова возобновилась в 277[402] (890) г., и арабы, против ожиданий разбитые отчаявшимися испанцами, были оттеснены к Альгамбре[403], близ Гранады. Тесно окруженный в ней, Саувар, благодаря смелой военной хитрости, снова одержал верх: ренегаты, уже вполне уверенные в своем торжестве над врагом, потерпели поражение в решительном сражении, и остатки их войска были почти совершенно уничтожены, благодаря беспощадному преследованию. Они позвали на помощь Омара ибн Хафсона, но и ему счастье на этот раз изменило: он был разбит мужественным Сауваром и вынужден был отступить; с трудом только одному из подчиненных ему военачальников удалось отстоять Эльвиру против арабов. Но как ни чувствительна была эта неудача, Омар все же мог надеяться наверстать ее успехом с другой стороны. Мирный договор, заключенный им с эмиром, уже давно был нарушен – прежде всего союзниками Омара, не понимавшими, по какой причине им следовало прекратить войну против врагов страны. Впрочем, не происходило ничего более или менее важного, как вдруг пробудилась хотя и запоздавшая, но деятельная месть за пролитую кровь кордовских мучеников. Кордовские христиане, страдания которых за это время все возрастали, видя, что власть эмира все более колеблется, решились на смелый шаг: покинув город, они бросились в Полей[404], крепость, принадлежавшую эмиру, в шести милях к югу от Кордовы, одолели гарнизон и послали к Омару гонцов, предлагая ему дружбу и союз в 277 (890) г. Сын Хафсона незадолго до этого взял близлежащую Баэну и немедленно поспешил приветствовать своих нежданных союзников; он сильно укрепил Полей и перенес главную квартиру в Эсиху; таким образом, с обеих сторон до резиденции эмира было не более двух переходов. И в довершение удачи Омара, в это же время единственный действительно равносильный его враг, Саувар, был убит людьми из Эльвиры, которым удалось заманить его в засаду. Избранный арабами его преемник, Саид ибн Джуди, был образцом блестящего рыцаря как для того, так и для последующего времени. Храбрость и отвага его граничили почти с безрассудством; он обладал недюжинным поэтическим даром и был любимцем женщин; но у него не было ни усердия, ни выдержки его могучего предшественника. Испанцам Эльвиры не страшен был этот трубадур, и Омар мог спокойно готовиться к завоеванию Кордовы и уничтожению Омейядов.

Однако, как это часто бывает в истории, и здесь то, что казалось легко достижимым довершением разгрома, было только началом неожиданного поворота. И не менее обыкновенному, слишком поспешному пренебрежительному отношению к казавшемуся бессильным врагу (всякий это знает, а между тем все попадаются на этом) суждено было превратить победу Омара в тяжелое поражение и положить начало падению его могущества. Теперь и для Абдуллы было ясно, что прошло время неустойчивой политики шатаний, благодаря которой он, в каких-нибудь два года, из все еще могущественного повелителя целой половины Испании обратился в невлиятельного градоначальника Кордовы; теперь ему предстояло либо отказаться от престола, либо защищать столицу с мечом в руке. Поэтому он поднял на ноги почти всю военную силу, бывшую в его распоряжении. Правда, что войско было не велико; несмотря на скупость его отца Мухаммеда, казна была совершенно исчерпана непрерывными войнами, а о поступлениях из провинций, сделавшихся самостоятельными, конечно, давно не было речи. Вследствие этого большая часть войска состояла из добровольцев – ведь дело шло о том, быть или не быть столице; кроме 10 тысяч добровольцев было только 4 тысячи настоящих солдат; и такое войско эмир думал противопоставить тридцатитысячному войску Омара ибн Хафсона, воодушевленному успехом и надеждой. Понятно, что глава ренегатов уже считал себя эмиром Испании. Он вошел в сношения с Аглабидом Ибрахимом II в Африке, обнадежив его, что Андалузия присягнет Аббасидам, если его самого согласятся назначить наместником страны; нечего говорить, что предложения его были приняты сочувственно: ему дали понять, что, как только он вступит в Кордову победителем, он может надеяться на утверждение в желательном сане. Однако он, вместе со своим войском, был слишком уверен в своем деле.

В апреле 891 г. (в начале 278 г.)[405] произошло сражение у самого Полей; против ожиданий левый фланг кордовского войска стал успешно действовать против правого фланга Омара и, как это часто бывает, чем больше была самоуверенность, тем с большею силой сказалось уныние в рядах его войска, так что, несмотря на все старания предводителя, несмотря на храбрость нескольких испытанных бойцов, восстановить стойкость полков не удалось. Сражение было проиграно. Вследствие этого, а также потому, что ренегаты пришли в полное расстройство, они потеряли Полей, христианам которого пришлось жизнью расплатиться за свою безрассудную отвагу, затем Эсиху, Арчидону, а в конце концов даже Эльвиру, жители которой, находясь под постоянной угрозой, с одной стороны – арабов под начальством Ибн Джуди, с другой – эмира, предпочли перейти на сторону последнего, и Хаэн, который не решался долее оказывать сопротивление победоносному Абдулле. Правда, что все эти округи, которые он вновь подчинил своей власти, были ближайшие вокруг Кордовы, но все же это был шаг вперед.

Надо сказать правду: лично эмир не виновен в этом успехе. Во время сражения он благоразумно не появлялся впереди войска. Пусть другие, говорил этот благочестивый муж, надеются на численность войска, на боевые орудия, наконец, на личную отвагу; вся моя надежда только на Бога, единого, вечного. Оставаясь при таком похвальном образе мыслей, он рассчитывал удовольствоваться тем, что попало к нему в руки без особых усилий, после отступления неприятеля; поэтому он согласился на мирные условия, предложенные Омаром. Но неутомимый испанец просил мира только для того, чтобы привести в порядок свои боевые силы, а так как, кроме того, встретились затруднения при введении в действие договора, то очень скоро война возобновилась. Но так как Абдулла, по-видимому, не думал напасть на него в его владениях, то наступать пришлось снова Омару. В 279 (892) г. он снова завоевал Арчидону и Эльвиру и нанес арабам, бывшим под предводительством Джуди, поражение, обратившееся, благодаря необдуманности их храброго, но легкомысленного вождя, в целую катастрофу для принадлежавших к его племени и живших вокруг Гранады. Тысячи арабов погибли здесь под ударами мечей ренегатов, и национально-арабскому элементу в этой области никогда не удавалось снова добиться решающего влияния, пока наконец через несколько столетий странным велением судьбы ему дано было еще раз выдвинуть знаменитую династию. Но несмотря на эту победу, которая до поры совершенно обессилила арабов, нам ничего не известно о дальнейших завоеваниях ренегатов в последующие пять лет. Правда, что усердие их к национальному делу в это время в некоторых провинциях, как кажется, значительно охладело. По крайней мере, Эльвира почти без сопротивления сдалась сыну Абдуллы, Мутаррифу, как только тот появился с войском у города в 280 (893) г. Впрочем, жители ее не были более непосредственно заинтересованы в успехах Омара, после того как его победы над Ибн Джуди освободили их от страха перед арабами; а что касается преклонения перед личностью его, то добрые горожане были в этом отношении гораздо сдержаннее, чем население горной страны. Как бы то ни было, но кажется странным, что Ибн Хафсон потерял попусту столько времени, прежде чем он снова снарядился против эмира, тем более что он дал ему время, посредством набегов в обширной области на юге и на западе, дать войскам попользоваться добычей и пополнить казну средствами, словом – все более и более собраться с силами. Наконец в 284 (897) г. Ибн Хафсон снова переходит в наступление; ренегаты снова осаждают Эсиху и таким образом угрожают Кордове. С другой стороны, сделанная Мутаррифом по поручению эмира попытка добиться покорения севильских йеменцев была безуспешна и в конце концов даже привела к новому осложнению, и к тому же крайне опасному – к открытому союзу между этими йеменцами и Омаром ибн Хафсоном.

Горячо любивший родину, начальник добровольцев именно в это время должен был убедиться в том, что, несмотря на его последние многообещающие завоевания, у испанских ренегатов не хватит силы, чтобы без посторонней помощи положить конец власти Абдуллы. До сих пор в борьбе с ним он опирался почти исключительно на силу своих людей из Серрании; теперь он стал помышлять о внешнем союзе. Уже в 285 (898) г. он с этой целью вел переговоры с бену-каситами в Арагоне; но этот план был разрушен последовавшею в борьбе против Анкара Сарагосского смертью Мухаммеда ибн Лопе[406], главы в то время все еще могущественной фамилии, а сын Мухаммеда Лопе, боявшийся попасть в безвыходное положение между сарагосскими Туджибидами и христианскими князьями Барселоны, Наварры и Астурии, заключил мир с эмиром и посвятил свои силы на борьбу с неверными. Быть может, в то же время, а может быть, немного позже и Омар вошел в сношения с Альфонсом Великим Астурийским. Помимо того, что он был прямо заинтересован в дальнейшем ослаблении магометанской центральной власти в Кордове, была еще одна причина, склонявшая Альфонса к союзу с повелителем Серрании: дело в том, что Омар, уступая наконец давнишнему сердечному влечению, вместе с ближайшими друзьями перешел из ислама в христианство. Этот шаг, побудительную причину к которому, принимая в соображение положение вещей того времени, следует искать исключительно в неудержимом религиозном влечении, естественно должен был сблизить его с христианскими князьями Северной Испании. Однако мы не видим, чтобы Альфонс, который, правда, в последующее время своего правления был стеснен в движениях различными внутренними затруднениями, предпринял что-либо основательное для поддержки своего нового единоверца. Правда, что между южной границей Астурийского королевства и областью Кордовы находились еще округи воинственных берберов, которые как раз в это время, в 288 (901) г., опять были возбуждены к «священной войне» новым махди, как ни странно – омейядским принцем Ахмедом ибн Муавией, и собирались в поход против астурийцев. Они потерпели кровавое поражение при Заморе (Самуре); но до тех пор, пока такие опасные нападения со стороны мусульман были еще возможны, Альфонсу нечего было и думать о наступлении на юг. Поход на Кордову был бы скорее возможен через Толедо, который, в качестве республики, находившейся под покровительством короля, мог, пожалуй, считаться как бы передовым постом христиан в борьбе против магометан; но кажется, что отношения республики к своему покровителю были в то время не из лучших, по крайней мере христианские источники сообщают о позднейших набегах Альфонса на толедскую область, и, во всяком случае, можно предположить, что вряд ли и с этой стороны астурийцам можно было бы пробраться к югу настолько далеко, чтобы оказать Омару существенную поддержку в смысле отвлечения неприятельских сил. Таким образом, андалузский вождь в конце концов был предоставлен самому себе, и вскоре выяснилось, что переход его в христианскую веру, какого бы уважения он ни заслуживал, как открытое и мужественное выражение убеждения, представлял крупную политическую ошибку. Вряд ли большинство ренегатов, не говоря обо всех, доходило в своей ненависти к арабам и омейядским эмирам до возможности легкого отношения к своей вере. Ведь большинство из них были искренно верующие мусульмане, многие в течение ряда поколений. Они, пожалуй, привыкли бороться под предводительством мусульманина против враждебных им мусульман же; но идти против своих единоверцев за неверующего, более того, за совершившего наказуемое смертью вероотступничество – этого им не позволяла совесть. Таким образом, многие из его приверженцев, далеко не худшие, покинули своего рассудительного вождя; в среде остальных все больше и больше распространялось недовольство и охлаждение, а число тех, которые раньше тайно исповедовали христианство и теперь приняли его открыто, было недостаточно велико, чтобы заставить забыть о такой потере материальной и нравственной силы. Вследствие этого виды Омара (в христианстве Самуила) стали заметно ухудшаться; но в этот момент он был выведен из затруднительного положения благодаря договору, заключенному в 287 (900) г. с Ибрахимом, вождем бену-хаджжаджей, который незадолго до того (286 = 899 г.) сделался самостоятельным властителем Севильи и окрестностей. Этот йеменец, как большинство членов арабской знати, не придавал особенного значения религиозным чувствам и не понимал, почему бы ему вместе с Ибн Хафсоном не сражаться против общего врага в Кордове; неужели только потому, что он сделался «поленом дров для ада» (мы бы сказали: басурманином). А испанец с своей стороны надеялся, что союз с арабом, который все же оставался поклонником ислама, несколько поднимет его в глазах остальных мусульман, уже не говоря о значении ожидаемой поддержки деньгами и солдатами. Таким образом, он с жадностью ухватился за это предложение; договор был заключен, и вскоре Ибн Хафсон, получивший подкрепление в лице севильских вспомогательных войск, снова угрожающе стоит лицом к лицу с эмиром. Абдулла, как и прежде часто удерживаемый от смелого решения частью силою обстоятельств, частью слабостью характера, согласился на заключение мира. В 288 (901) г. был заключен договор: но уже в следующем, 289 (902) г. снова вспыхнула вражда. Сначала Кордова была в опасности, но «сила вещей» и на этот раз оказалась могущественнее воли человека. Как бы то ни было, а соединение испанцев Ибн Хафсона с йеменскими арабами было неестественно. Жители Серрании восстали, чтобы прогнать арабов из Испании, а теперь им приходилось считать их же самыми важными союзниками; но если уже на то пошло, то из арабов все же следовало отдать предпочтение Омейядам перед йеменцами, которые более других были виновны в пролитой в Севилье крови ренегатов; с другой стороны – войска Ибрахима ибн Хаджжаджа считали позором сражаться под начальством испанского отщепенца. При таком недоброжелательстве неудивительно, что союзники еще в том же году потерпели поражение при Эстене, благодаря чему Кордова до поры до времени была обеспечена от их нападения. Но важнее было принятое в то же время Ибрахимом решение отказаться от союза с Ибн Хафсоном. Дело в том, что один из сыновей Ибрахима попал в руки кордовцев, но, по совету Бедра, одного из наиболее уважаемых офицеров, не был казнен; за его освобождение Ибрахим согласился расторгнуть союз с христианином и заключить мир с эмиром. Правда, эмиру за это пришлось признать его наследственным, хотя и платящим дань, властителем Севильи и Кармоны с их обширною областью, но все же оставалась та неоценимая выгода, что все мелкие князьки между Альгесирасом и Ниеблой, которые до сих пор пользовались защитой могущественных йеменцев против вторжения кордовских войск, теперь также были вынуждены по-прежнему уплачивать подати Омейяду.

По мере возрастания доходов он был в состоянии увеличивать войско и, благодаря этому, снова подчинять своей власти, один за другим, непокорные округи. А о том, чтобы сделать арабов в Хаэне и Эльвире безвредными для эмира, позаботился сам Ибн Хафсон: со времени их большого поражения в 279 (892) г. прекратилось господствовавшее прежде в их среде согласие, Саид ибн Джуди пал в 284 (897) г. жертвой мести другого вождя, жена которого увлеклась этим арабским донжуаном IX столетия, и с тех пор остатки некогда столь могучей аристократии стали растрачивать свои, и без того небольшие, силы совсем по-арабски: в бесконечных и бесцельных распрях, благодаря чему они лишились всякого влияния на судьбы страны. И нам ничего не известно о каких-либо попытках с их стороны принять участие в дальнейшей борьбе; теперь дело шло еще только об Ибн Хафсоне и его приверженцах. Кроме Эльвиры, которая уже с 280 (893) г. покорилась правительству, в 290 (903) г. Хаэн снова был взят войсками Абдуллы, затем в 292 (905) г. сам Ибн Хафсон был разбит недалеко от этого города, а в 294 (907) г. Арчидова снова была вынуждена платить дань. Правда, что, несмотря на все это, дело подвигалось очень медленно; ни отталкивающая личность Абдуллы, ни подозрительный и чересчур осторожный характер его политики не позволяли несколькими сильными ударами добиться решительного успеха. Так междоусобная война, начавшаяся тридцать четыре года тому назад, еще продолжалась в 300 (912) г.; правда, что из состояния бурного она перешла в скрытое, но какая-либо перемена личностей или обстоятельств (хотя бы, например, иное поведение Севильи) могла каждое мгновение возбудить ее с новой силой. При таких обстоятельствах в октябре (сафаре) этого года умер эмир Абдулла.

Между этим наименее привлекательным из всех испанских Омейядов и другим, во всем остальном отличающимся от него властителем магометанского Востока – Аббасом Великим, есть в одном отношении поражающее сходство. Как и тот, Абдулла из простого подозрения устранил собственных сыновей; в 277 (891) г. погиб Мухаммед, в 282 (895) г. Мутарриф – оба жертвою отцовской подозрительности, оба случайно, в одном возрасте – 27 лет; и подобно тому, как Аббас искал утешения мучений совести в том, что он окружил нежностью оставшегося после убитого сына ребенка и назначил его наследником, вопреки всем другим, имевшим на это право, так и Абдулла всеми способами оказывал, с ранней молодости, предпочтение перед всеми другими членами семьи сыну Мухаммеда – Абдуррахману, родившемуся 23 рамадана 277 г. (7 [8] января[407] 891 г.), ровно за три недели до насильственной смерти отца, – и задолго еще до своей смерти велел присягнуть ему как наследнику своей власти. Разница только в том, что этому повелению суждено было послужить более ко благу страны, чем впоследствии в злосчастной Персии. Абдуррахману тогда едва только минуло 22 года; и если, несмотря на это, из большого числа Омейядов при смерти Абдуллы никто не явился оспаривать престол у юного наследника, то это указывает на значительное доверие, которым он уже пользовался благодаря личным качествам. И в самом деле, это был переход от черной ночи к ясному светлому дню, от бессердечного и лицемерного ханжи, от коварного и трусливого, но при этом не останавливавшегося ни перед каким преступлением тирана к царственному юноше, который в хитрости и лукавстве не отставал от своего деда, но своею смелостью, энергией и соединенною с острою проницательностью и последовательностью поступков напоминал своего могучего предка Абдуррахмана I. И особенно привлекательна эта блестящая личность тем, что она чиста от пятен, искажающих образ основателя власти Омейядов в Испании. Правда, что нам всегда иначе представляется образ великого властителя Востока, чем могучая личность Карла или Фридриха Барбароссы; но никогда глаз поэта, одаренного историческим чутьем, не улавливает эту разницу более тонко, чем Балмер Скотт, в знаменитой сцене его «Талисмана»[408], где он гораздо более метко, чем Лессинг, дает характеристику Саладина, противопоставляя его Ричарду Львиное Сердце. Английский король, во время дружеского свидания со своим великим противником, показал свою богатырскую силу тем, что разрубил пополам мечом железную жердь; тогда султан положил тонкое покрывало на лезвие своего тонкого дамасского клинка и с такою силою и ловкостью в воздухе провел его через легкую ткань, что разрезал ее пополам. Совершенно не прибегая к бесчестным средствам, без всякой наклонности к насилию или жестокости, он сумел, благодаря своей энергичной и свободной деятельности, в двадцать лет устранить всякое противодействие и превратить беспорядочную кучу расшатанных мелких владений в могущественное и цветущее государство. Если затем Испания в течение почти целого столетия стояла во главе цивилизованного мира, как по материальному благосостоянию населения, так и по высокоразвитой культуре, то она обязана этим своему Абдуррахману III, и только ему.

И недаром этот выдающийся правитель, впоследствии, когда он захотел, по образцу восточных халифов, присоединить к своему имени еще прозвище, выбрал титул ан-Насир – «спаситель». И с не меньшим правом он мог пользоваться им, чем Саладин, хотя и в другом значении. Правда, и он во время своего почти пятидесятилетнего правления в 300–350 (912–961) гг. снова внушил неверным подобающее уважение к силе мусульманского оружия, которое, казалось, было подорвано после победы Альфонса Великого при Заморе. Но хуже всех бед, которых можно было ожидать от неверных, были те страдания, которые причиняло несчастной стране продолжавшееся более четверти столетия безначалие, и тут-то Абдуррахман III является в истинном смысле спасителем. После того, что было сказано, нам нечего описывать тот всеобщий беспорядок, который он застал; но что особенно характерно именно для этого времени, это все увеличивавшееся одичание, которое все яснее выступало в бесконечных войнах. Отвратительная жестокость и страсть к грабежам, бывшие в начале междоусобной войны лишь мало завидным преимуществом берберов, все больше были усвоены арабами, а в конце концов и испанцами, которые прежде выгодно отличались большею человечностью. По мере того как возвышенная цель, поставленная Омаром ибн Хафсоном, становилась осуществимою, мало-помалу ослабевал и патриотический восторг, воодушевлявший его приверженцев, дав волю низменным побуждениям, неизбежное появление которых тяготеет самым ужасным проклятием над всякой затянувшейся войною. И чем менее испанский народный герой, после расторжения союза с Севильей, был в состоянии наносить сильные удары, как бы стойко он ни держался своего дела, несмотря на все превратности, – тем все более война гверильясов, продолжавшаяся во всех спорных округах, вырождалась в разбойничьи набеги, а владельцы укрепленных замков, естественно составлявшие оплот христианско-национальной партии, превращались в грабителей. Мирное население, находясь между ними и войсками эмира, которые до сих пор прямо приучались к тому, чтобы грабить и опустошать враждебные округи, должно было погибнуть, если бы помощь не подоспела вовремя.

Неудивительно, что почти всею страною овладело страстное желание мира и, исключая перешедших в христианство владельцев замков и нескольких личных приверженцев Ибн Хафсона, вне самой Серрании, в сущности, никто не желал продолжения войны. К тому же среди окружающих Омара, который, несомненно, становился все более мрачным, благодаря многолетней бесплодной борьбе, все сильнее выдвигался христианский фанатизм, обусловливая сперва ограничение, а потом и полное вытеснение мусульманского элемента среди старой национальной партии; благодаря этому уничтожалась последняя надежда не только на изгнание арабов за перешеек, но даже на сохранение собственной самостоятельности испанцев юга. Кроме того, теперь исчезла та сильная поддержка, которую восстание имело в виде слабости отвратительного Абдуллы и ненависти к нему. Абдуррахман III, любимый уже во многих кругах до вступления на престол, в качестве правителя, после первых шагов своих приобрел уважение и расположение всех, сколько-нибудь заинтересованных в упорядочении условий. Смело и твердо он объявил свое решение – в корне уничтожать всякое проявление непокорности, какой бы вид она ни принимала. Теперь приходилось или покоряться, или воевать, и притом не на словах только, а на деле. Милость и снисхождение всем добровольно покорившимся, война неустанная против упорствовавших в своем возмущении; но только не прежние неопределенные договоры, неустойчивое шатание, жалкая дипломатия из-за угла. Большинство городов в области Гвадалквивира, которые больше всего страдали, попадая то в руки мятежников, то правительственных войск, ничего другого не желало, как быть под покровительством настоящего властителя. Через восемь недель после вступления на престол Абдуррахмана Эсиха сдалась Бедру, достигшему уже сана хаджиба[409], то есть первого министра; вскоре за тем молодой эмир, лично отправившийся в поход во главе своего войска, занял, в течение менее трех месяцев, провинции Хаэн и Эльвира, за исключением нескольких отдельных местностей. Решительный образ действий и уверенная быстрота, сразу проявленные всюду этим двадцатидвухлетним юношей, оказывали такое влияние на владетелей отдельных замков и крепостей, что только в нескольких исключительных случаях были сделаны попытки к сопротивлению; но нигде оно не длилось долго. Путем ли добровольной сдачи или насильственно, скоро и самые неприступные места, одно за другим, попали в руки эмира. Этому очень содействовала всюду увеличивавшаяся рознь между христианами и мусульманами, в большинстве мест ослаблявшая силы защищавшихся. Обращение с населением завоеванных местностей было всюду чрезвычайно мягкое; только в одном случае упорное сопротивление, потребовавшее продолжительной осады, стоило жизни христианам, покинутым в конце концов их мусульманскими согражданами. Видно было, что новому властителю примирение с врагами было не менее важно, чем одоление их, конечно постольку, поскольку первое было достижимо. Рука об руку со строгостью шли справедливость и доброжелательство.

Не много времени нужно было Ибн Хафсону, чтобы убедиться, с каким опасным противником ему предстояло иметь дело. Поэтому он напрягал все силы; но его попытка возбудить восстание в Арчидони не удалась точно так же, как предположенное нападение на Эльвиру. Верному взгляду Абдуррахмана соответствовала быстрота решений и исполнения; и по мере того, как с возрастающим успехом росли и его средства, дела великого вождя повстанцев шли неудержимо под гору. Уже давно он был вынужден пополнять все увеличивающиеся пробелы в своем войске наемными берберами из Танжера, для которых деньги его были важнее победы; и еще менее ценными оказались те сношения, которые он завязал с достигшим между тем власти в Африке Фатимидом махди Убейдуллой[410]. Он присягнул ему на верность, но ему пришлось разочароваться в получении со стороны махди материальной поддержки в связи с этим шагом, тем более что последний был, как нам известно, слишком занят упрочением своей династии и не мог и думать о разделении своих сил в течение ближайшего десятилетия. Поэтому Ибн Хафсон не переставал вести войну с присущею ему выдержкою. Так как в Эльвире и Хаэне, с тех пор как Абдуррахман занял здесь почти все крепости и замки своими гарнизонами, ничего нельзя было сделать, то Ибн Хафсон попытался повредить эмиру с другой стороны. Эмир был не таков, чтобы успокоиться на свежих лаврах, и уже в следующем, 301 (913) г. пошел на Севилью, чтобы положить конец самостоятельности этого государства йеменцев, лишившегося в 299 (910/11) г. своего выдающегося правителя Ибрахима и ослабевшего благодаря раздорам при его преемниках; и тут-то Ибн Хафсон бросился в осажденный уже город на помощь к его защитникам. Но предпринятая ими совместно вылазка окончилась для них таким сокрушительным поражением, что он принужден был поспешно бежать в Бобастро, чтобы не разделить неизбежной участи своих союзников. Вскоре после этого Севилья сдалась в конце 913 (301) г.; тщетная попытка Мухаммеда, одного из сыновей Ибрахима, несколько месяцев спустя (301 = 914 г.) снова завладеть городом послужила только доказательством тому, как Абдуррахман старался привлекать на свою сторону побежденных противников. Ловкий посредник так сумел убедить этого все еще уважаемого вождя в расположении к нему эмира, что он склонился на необидное для него примирение, и кажется, что влияние его во всех отношениях было полезно кордовскому двору, при котором он занял выдающееся место. Правда, что эти добрые отношения продолжались не долго; еще в том же 301 (914) г. в Кармони восстал один бывший офицер Мухаммеда, и Мухаммед был, справедливо или нет, заподозрен в подстрекательстве к этому восстанию. Он был посажен в тюрьму; но так как против него не было никаких улик, то после подавления восстания ему была возвращена свобода, хотя ему пришлось потерять свою высокую должность. Вся разница между характером Абдуррахмана III и его родоначальника того же имени становится очевидною при сравнении его поведения в вышеизложенном случае с катастрофой Сумейля, хотя, впрочем, чтобы не быть несправедливым, следует иметь в виду, что за это время арабская аристократия стала гораздо менее опасной.

Такую же мягкость эмир был готов проявить даже по отношению к христианам, если бы они согласились сдаться на капитуляцию. Еще до волнений в Кармони он лично предпринял свой первый поход против Серрании, и так велик был всюду страх перед его оружием и доверие к его честности, что многие из замков и крепостей этой горной страны, которые тогда были исключительно в руках испанских христиан, добровольно отперли перед ним ворота. И жителям не пришлось в этом раскаяться. Он старался самым тщательным образом наблюдать за тем, чтобы условия, на которых были заключены капитуляции, соблюдались вполне добросовестно, а это часто бывало нелегкой задачей, при религиозном рвении кордовских факихов. Но их песня была покамест спета, уверенный в любви и обожании своего народа, молодой правитель мог проявить ту спокойную твердость и по отношению к духовенству, которая всегда была самым действительным средством для обуздания высокомерной клерикальной партии. Не сбиваясь в сторону, шел эмир по избранному им пути; деяния его привели его на вершину власти, а его беспристрастие и справедливость по отношению ко всем не только удержали ее за ним, но и заранее обеспечили его преемникам не менее завидное положение. Правда, что даже Абдуррахману нечего было думать о том, что ему немедленно удастся взять ту естественную крепость, в которой еще держался Ибн Хафсон. Для этого понадобилась борьба, продолжавшаяся с равномерной напряженностью в течение многих лет, борьба, которая уничтожала одно за другим горные гнезда христианского вождя и его товарищей и постепенно, но непрерывно суживала область возмущения, пока, наконец, можно было нанести последний удар столь долгое время неодолимому Бобастро. Само собою разумеется, что в продолжение этого времени не все предприятия тотчас кончались удачей; не следует забывать, что Ибн Хафсон руководил защитой Серрании, и невероятно было бы, чтобы он не наставил затруднений по пути нападающим. Но до конца эмир, как ни многообразна была потребность в его неутомимой энергии в других концах Испании, ни разу не упускал из виду своего великого врага. Нельзя не удивляться, если представить себе, с какой предусмотрительностью этот двадцатичетырехлетний молодой человек ни на одно мгновение не терял из виду запутанных отношений всей мусульманской и христианской Испании, как он успевал принимать меры одновременно против мятежников на юге, западе и востоке, против астурийцев (или, как теперь надо бы сказать, леонцев) на севере и даже против Фатимидов в Африке и равномерно распространять во все стороны пределы своего владычества.

Чтобы составить понятие о многосторонности его деятельности, не мешает в кратком перечне сопоставить события ближайшего времени: в 303 (915) г. – большой голод, борьба с которым доставила много забот эмиру и остановила все предприятия, за исключением только осадных работ в Серрании; в 304 (916) г. была покорена на юго-востоке Оривала, а на западе Ниебла, и в то же время был сделан большой набег на область Леона; в 305 (917) г. было повторено это нападение, на этот раз неудачно, и произошло вмешательство Абдуррахмана в отношения властителей Накура (в Северной Африке); в 306 (918) г. был вынужден к сдаче сын Ибн Хафсона Сулейман, и в то же время другое войско одержало победу над леонцами при Мутонии. И так далее; редко проходил год без одновременных походов в разные стороны, и редко эти нападения кончались серьезной неудачей. Но мы прежде доведем здесь до конца историю воссоединения мусульманской Испании под державою Абдуррахмана, чтобы затем обратиться к остальным событиям его полного деятельности правления.

Жизненный путь Ибн Хафсона близился к концу. Уже более тридцати лет неустрашимый герой боролся непрерывно за свободу своего народа и никакие неудачи не останавливали его; но ему было суждено получить ту награду за верную службу великой идее, что ему не пришлось пережить окончательного разрушения того, что он создал. Он умер в 305 (917) г., как нам передают, к великой радости всей Кордовы. Да и было чему радоваться. К сожалению, мы знаем об этом замечательном человеке только то, что о нем сообщают самые заклятые враги его. Но если они и не умалчивают о том, что служит ему высшею похвалою, то они все же неохотно сообщают о нем больше, чем этого требует история его врагов-арабов. Еще долго, вероятно, в долинах Серрании распевались песни и рассказывались былины, средоточием которых была его великая личность; но ничего из этого до нас не дошло, и ни один христианский монах не записал здесь достоверного рассказа о его жизни и деяниях. Вследствие этого нам неизвестны те незначительные черточки, которые живее обрисовывают образ выдающейся личности, чем это могут сделать сухие сообщения о битвах и осадах; как сквозь туман и где-то вдали мы видим этот могучий образ, но не можем различить строгие или ласковые черты его характерного лица. Итак, мы не в состоянии набросать картину развития этого андалузского дворянина, который начал свое поприще легкомысленным убийством, чтобы кончить его самою возвышенною самоотверженностью. Но того, что мы знаем о его деяниях, довольно, чтобы признать за ним славу величайшего борца за свободу, какого Испания, страна гордая своим чувством независимости, не видала со времени Вириата[411]. Дело его погибло не тотчас вместе с ним, но конец его теперь был только вопросом времени; и это верно предчувствовали мусульмане в Кордове. С новой силой Абуррахман возобновил свой натиск на Серранию; в 306 (918) г. должен был покориться один из сыновей Ибн Хафсона – Сулейман, а в 307 (919) г. – другой, Джафар, которого сам эмир осадил в Бобастро, должен был согласиться на уплату дани. Но этот же Джафар в следующем, 308 (920) г. повторил ту же ошибку, которая в свое время так дорого стоила его отцу, но только в обратном направлении: надеясь снова заручиться содействием своих магометанских земляков, он опять перешел в ислам. После этого он был убит своими товарищами – христианами. Сулейману же удалось бежать из кордовского войска, в которое он вынужден был вступить, и взять в руки власть в Серрании. Но счастье уже отвратилось от нее. Уже появились предвестники гибели – распри между соединившимися для общего дела; дело дошло до ожесточенной борьбы в Бобастро и в окрестностях, и с трудом только удавалось отражать набеги Абдуррахмановых войск, несмотря на то что он продвигался очень медленно, шаг за шагом, хорошо зная истинное положение дел, в то время как враги его в своем ослеплении продолжали уничтожать друг друга. В конце 314 г. (в начале 927 г.) Сулейман был убит в схватке, а несколько месяцев спустя последний сын Ибн Хафсона – Хафс (он был назван по деду) был осажден Абдуррахманом в Бобастро. Он был выдающийся воин, как должно защищался в течение полугода, но затем он принял решение встретить неминуемую гибель окруженной со всех сторон крепости и сдался на капитуляцию в конце 315 г. (в начале 928 г.) заместителю эмира, возвратившегося между тем в столицу. И ему пришлось испытать на себе обычное великодушие Абдуррахмана; он получил место офицера в войске, с тем чтобы он здесь, в качестве борца за ислам, искупил свои прежние прегрешения; больше нам ничего не известно о нем. Иной был конец его сестры Аргентеи, достойной дочери своего отца; побуждаемая благочестием, она давно приняла монашество, и теперь она отказывалась, к чему ее обязывали согласно точному смыслу закона, перейти снова в ислам; она неустрашимо пошла на мученическую смерть. Спустя некоторое время Абдуррахман посетил завоеванную крепость, бывшую более сорока лет бельмом на глазу у Испании под властью Омейядов; и здесь факихам удалось склонить его к совершению одного из недостойных дел. Он разрешил служителям Господа, представителям того вида благочестия, для которого нет ничего святого, открыть гробницу, в которой покоились останки Омара и Джафара; они были вынуты, прикреплены к кольям и выставлены на позорище любопытной кордовской толпы. Впрочем, эмир поступил так, как от него можно было ожидать; заняв остальные укрепленные места в горах, он удовольствовался тем, что велел снести их стены, а наиболее уважаемых жителей перевести в Кордову. По понятиям этого правителя Испании, восстановить тишину не значило обратить покоренную местность в сплошное кладбище.

Частью еще до гибели Бобастро, частью в следующие за нею годы все мусульманские округа Испании, еще отстаивавшие свою независимость, должны были преклониться под скипетром правителя, у которого выдающиеся качества ума шли об руку с еще большим счастьем. Твердо опираясь на богатые области Кордовы и Севильи, он мог, смотря по условиям данной минуты, то силою, то путем добровольного соглашения подчинять своей власти новые провинции, правители которых не были в союзе с другими и таким образом были предоставлены нападению его войск. Так, уже в 308 (920) г., когда он предпринял свои первый большой поход на север, бену-каситы являются его покорными наместниками в Туделе, а в 312 (924) г. его неоднократные блестящие удачи в борьбе против Леона и Наварры и в этих крайних пограничных округах сделали его власть настолько непреодолимою, что он мог решиться предписать потомкам того, кто называл себя 70 лет тому назад «третьим королем Испании», совершенно очистить область «верхней границы» и зачислить их в ряды его постоянного войска. В том же году произошло подчинение нескольких непокорных господ в провинции Валенти; в 314 (926) г. была взята последняя сильная крепость в округе Хаэн – Эльвира, и берберам Эстремадуры удачными набегами было внушено уважение к правительству, а в 316 (928) г., вскоре после капитуляции Бобастро, должны были покориться Аликанте (Лакант) на востоке, Мерида и Сантарем (Шантарейн) на западе. За ними последовали в 317 (929) г. Беха, а в 318 (930) г., после долгой осады, Бадахос, где до тех пор еще правили потомки ренегата Ибн Мервана. В то же время Халафу ибн Бекру, правителю Альгарва, который благодаря своему выдающемуся управлению пользовался большою любовью своих подданных, была, в виде исключения, дана в лен, как вассалу Абдуррахмана, его бывшая область. Таким образом, в 318 (930) г. во всей мусульманской Испании независимым от Кордовы оставался только Толедо, который в течение почти восьмидесяти лет в виде республики, конечно с аристократическим правлением, сохранял полную самостоятельность, по большей части под покровительством своих христианских союзников в Леон-Астурии. Нечего говорить, что толедцы привыкли относиться с полным презрением к Кордове, вместе с ее эмиром. Но им пришлось убедиться на примере Бобастро и на поражении леонцев, что не было более основания для такого отношения, поэтому на предложение Абдуррахмана покориться его власти они отвечали не прямым отказом, но всяческими извинениями и прекрасными, но ничего не говорящими словами. Но слова эти не подействовали: вместо того чтобы пускаться с ними в дальнейшие переговоры, энергичный эмир немедленно послал туда одного из своих генералов с отрядом, которым он в данную минуту располагал, и через несколько недель сам, во главе большого войска, вошел в их область. Без труда удалось занять ее до самых стен Толедо. Бывшая столица христианской Испании за продолжительное время своей самостоятельности снова достигла расцвета, а ее сильные укрепления защищались многочисленным населением, воодушевленным любовью к свободе и решимостью; поэтому Абдуррахману, решившемуся на осаду города, предстояло нешуточное дело. Но он с самого начала доказал, что хочет добиться своего во что бы то ни стало, построив тотчас на горе, напротив Толедо, для своего войска целый город, из которого можно было беспрерывно производить нападения на город в течение зимы и лета. Два года продолжалась осада Толедо, пока наконец не иссякли ее богатые вспомогательные источники. Напрасно толедцы надеялись на помощь со стороны своих союзников – леонцев: их королевство уже много лет страдало от восстаний и споров о праве на престол, и когда наконец в 319 (931) г. королю Рамиро II показалось, что он упрочил свою власть, то он поспешил на выручку Толедо, представлявшего для него самую надежную защиту против кордовцев; но не успел он еще дойти до границы своих владений, как новая попытка его соперника Альфонса IV, направленная на самую столицу Леон, заставила его поспешно возвратиться домой. Известно, что к началу следующего года (320 = 932 г.) он наконец сделал неудобных соперников безвредными надолго, повелев выколоть глаза своему брату Альфонсу и еще троим из своих двоюродных братьев; восстановив таким образом согласие в семье, он снова двинулся против мусульман, но был разбит частью осаждавшего войска и вынужден был, ничего не совершив, повернуть обратно. Толедцам не оставалось более ничего, как сдаться на капитуляцию. Таким образом Абдуррахман мог назвать себя властителем всей мусульманской Испании в 320 (932) г.

Каких бы усилий ни стоила эта последняя победа, но она была бесповоротно предрешена для властителя с силою Абдуррахмана в тот день, когда последний сын Ибн Хафсона уступил Бобастро. Серрания с ее геройским христианским населением была настоящим средоточием сопротивления против арабского владычества в Испании; с падением этого оплота была решена судьба остальных. И не случайно в том же месте, где последние христиане страны боролись против ислама, почти через шестьсот лет, в 1499–1502 (905–908) гг., потомки тех же храбрых андалузцев восстанием в Альпухарах сделали одинаково неудачную попытку спасти свою мусульманскую веру, которую они тем временем приняли, от христианского гнета: сама природа уделила в этих округах гостеприимное убежище для изгнанников и мятежников. Но характерна разница, по первому взгляду бросающаяся в глаза, между политикой магометанских Омейядов и христианских королей на этой почве. Христиане не могли сделать ничего лучшего со своими подданными, исповедовавшими другую веру, как предоставить их на произвол пыткам святой инквизиции или всем невзгодам изгнания; этого не опровергнуть никакими более или менее ясными рассуждениями о превосходстве христианства над исламом. «Язычник» же Абдуррахман следил за тем, чтобы факихи не притесняли покоренных христиан, вопреки заключенным капитуляциям, и мало того, он еще старался, без всяких предрассудков, пользоваться их силами для блага государства. Но ведь добродетели язычников – лишь блестящие пороки; однако же тот, кто не ограничивается сведением своего христианства к богословской формуле (о которой мы не будем здесь говорить по существу), охотно предается созерцанию того отрадного зрелища – просвещенного мусульманского правителя, сумевшего своею снисходительностью и справедливостью покорить сердца своих подданных сначала для своей личности, а потом и, по большей части, для своей веры и сознательно направленною деятельностью из элементов, противоположных по народности и по вере, составить народ, по культуре своей стоявший, как мы уже указывали, выше всех народов того времени.

Глава 3

Кордова

«Кордова, блестящая краса вселенной, юная чудная столица, гордая своей военной силой, знаменитая находящимися в ней прелестями, сияющая в изобилии всех благ земных…» – в таких восторженных выражениях ученая монахиня Гротсвита из Галдерсгейма[412] около 960 г. отзывается о столице Омейядов, о чудесах которой проникли дивные вести даже за стены далекого монастыря на берегу Ганды. Но расцвет испанской столицы не был делом вчерашнего дня; в качестве местопребывания арабского правительства с 95 (714) г. она стала быстро развиваться, чего и следовало ожидать ввиду ее официального значения и вообще чрезвычайно выгодного положения, и мы уже имели случай обратить внимание на то, как зазнавались жители ее уже через сто лет в правление Хакама I. В период внешнего блеска при Абдуррахмане II поднялось материальное благосостояние населения, и если жестокие междоусобные войны второй половины III (IX) столетия должны были отразиться заметным понижением его, то довольно было восстановления упорядоченных отношений, чтобы в короткий срок не только восстановить прежний блеск, но и увеличить его до размеров небывалых. Абдуррахман III делал все возможное для процветания своей столицы и всей страны. Он был не только могущественный и энергичный властелин, но в то же время и опытный и предусмотрительный администратор; умеренный и бережливый, где нужно, он был все же правитель щедрый и любивший роскошь. Одну треть доходов от податей и налогов, достигавших при нем 6 245 000 динариев[413], он употреблял на покрытие текущих государственных расходов, особенно на войско; другую – на сооружения, которыми он украшал столицу и содействовал благосостоянию страны; наконец – третья поступала в государственную казну, наличность которой в 340 (951) г. достигала, как говорят, не менее двадцати миллионов золотых; словом, это были порядки, при одной мысли о которых у современного министра финансов должны выступить слезы на глазах. Но они не поражают, если мы узнаем, что при том образцовом порядке и той безопасности, которые были восстановлены и поддерживались при Абдуррахмане, земледельческому труду был дан полный простор, и развитие промышленности и торговли достигло высоты, до сих пор невиданной на всем Западе, как по количеству товаров, так и по их дешевизне, причем все слои населения пользовались всеобщим благосостоянием. В страсти Абдуррахмана к сооружениям, которую позволяли неограниченно удовлетворять количество доходов и легкость их взимания в цветущей стране, с ним соперничали богатые и знатные придворные и жители столицы. Он пристроил чудный новый минарет к большой мечети, построенной Абдуррахманом I и расширенной и украшенной его преемниками; он построил на расстоянии мили к северу от Кордовы целый город из дворцов и садов, названный по имени его возлюбленной Аз-Захра («блестящая»), на устройство которого с начала 325 (936) г. пошло целых 25 лет и потребовалась непрерывная работа 10 тысяч рабочих и 1500 мулов; и поощряемые этим, все знатные люди в стране старались строить свои дома с возможною роскошью, и без числа вырастали дворцы в столице, виллы и дачи вдоль зеленых берегов Гвадалквивира. К середине IV (X) столетия Кордова, число жителей которой возросло до полумиллиона, заключала в себе 28 предместий, 113 тысяч домов[414], 3 тысячи мечетей и 300 бань; величиною своею, но не роскошью столица Испании уступала только Багдаду, который, несмотря на свой давно начавшийся упадок, все же был первым городом исламского мира. Нечего говорить, что при всеобщем подъеме ремесла и искусства также достигли высокой степени развития. Но лучшее в этом расцвете цивилизации был тот дух, которым было проникнуто все управление Абдуррахмана, опередившего свое столетие в просвещенном понимании необходимых условий всякого благоустроенного общежития; дух, чуждый бессердечной ограниченности, дух серьезного признания равного права всех подданных, без различия вероисповедания и происхождения, на защиту и покровительство со стороны государства. Несмотря на то что он был верующий мусульманин (по крайней мере, он всегда держал себя как таковой), он все же неустанно стремился к тому, чтобы не только поддерживать терпимость по отношению к евреям и христианам, которою они пользовались по закону, но и предоставить им доступ к высшим должностям, бывшим до сих пор привилегией мусульман. Естественно, что в этом отношении приходилось действовать с большою осторожностью из-за правоверно-магометанских народных масс. Но несомненно, что Абдуррахман принял одного христианина в свой государственный совет и пользовался евреем для важных и обставленных большими затруднениями дипломатических поручений. В этом отношении он в некотором роде примыкал к старым традициям восточных Омейядов; во всяком случае, он достиг того, что всюду перестали избегать сношений с иноверцами и что им была предоставлена полная возможность принимать участие в умственной жизни народа. И для евреев и христиан арабский язык стал родным: на нем они особенно охотно писали, и он же был языком их поэзии, но не пользовались им, как обыкновенно в других магометанских странах, в тесном кругу единоверцев, а только при живом обмене со своими мусульманскими соотечественниками. И несмотря на лежащее в основе ислама правоверие, привычка ко взаимной терпимости укоренилась здесь настолько глубоко, что спустя почти сто лет еврей мог сделаться визирем короля Гранады.

Но еще важнее было то, что благодаря разумной примирительной политике Абдуррахмана изгладились все внешние отличия между подданными арабского и берберского происхождения, с одной стороны, и мусульманами испанского происхождения – с другой. Правда, аристократ-араб продолжал с гордостью называть себя потомком того или иного предка, пришедшего в страну через море с Тариком и Мусой или с Балджем, но теперь были приняты меры против того, чтобы эта гордость не выходила из должных границ и не сказывалась бы в притеснении других подданных. Аристократия была глубоко унижена во время борьбы эмиров с ренегатами, в которой она была прижата с двух сторон; и поделом, потому что она поступила в высшей степени непатриотично, отказавшись от столь же благодарной, сколько решающей роли, предстоявшей ей в этой борьбе и состоявшей в честной поддержке династии. Теперь влияние ее было делом оконченным: в Севилье управляли правительственные чиновники, в Эльвире и Хаэне арабские вассалы составляли меньшинство без всякого влияния, и только сарагосские Туджибиды все еще занимали то прочное положение, которое было необходимо для наместников этой провинции ввиду ее небезопасного положения среди христианских государств и оправдывалось важными заслугами этого рода в предшествующее царствование. И все же благоразумие требовало держать в возможной зависимости остатки этой своевольной аристократии, которая более 150 лет боролась против власти Омейядов и после самых тяжких поражений все снова поднимала голову. Поэтому Абдуррахман предпочитал назначать наместников и на высшие должности в войска из клиентов своей династии или из других кругов, зависящих исключительно от правительства, насколько возможно оттесняя на задний план арабскую знать.

Выгоду из этого извлекали по большей части мусульмане испанского происхождения. Дальнозоркий эмир знал, что после подавления андалузского восстания нечего было больше опасаться ренегатов; дело в том, что после перехода Ибн Хафсона в христианство им пришлось довольно терпеть от своего бывшего предводителя и в конце концов они были довольны, когда правительство взяло их под свою защиту против него и против арабов. И в самом деле, никогда более не происходило ни малейшего движения в духе большого восстания ренегатов; напротив, класс испанских мусульман, насколько нам известно, в самое короткое время исчезает в массе тех, которые, без различия первоначальной национальности, подчинились власти вновь окрепшей династии Омейядов. И это-то и было главным условием, которое довело развитие этой чудесной арабско-испанской культуры, на быстрый расцвет которой мы только что указали, до его настоящей высоты и до полной законченности. Так как язык этого нового общества был, согласно с исторической необходимостью, арабский, то и говорят попросту об «арабах в Испании», но это легко может дать повод к недоразумению, будто все написанное во время мусульманского владычества на этом языке или созданное в области искусства – арабского происхождения. Конечно, потомки первых завоевателей принимали деятельное участие в умственной работе и литературной славе испанских мусульман (например, их последний великий, может быть, величайший писатель-историк Ибн Халдун был чисто арабского происхождения), но, во всяком случае, не меньшая доля участия принадлежит людям, в жилах которых не текло ни капли арабской крови: здесь я упомяну только о знаменитом богослове, историке и поэте Ибн Хазме. Из слияния арабских завоевателей с испанским туземным населением произошла именно смешанная национальность, ставшая при Абдуррахмане действительно однородной; называть ее «арабами» так же неверно, как неверно перешедшее к нам из католической Испании название – мавры, которое, конечно, применимо только к берберскому элементу.

Если на основании этих соображений гораздо легче объясняется характер народа, во многом выгодно отличающийся от ходячего восточного шаблона, то, с другой стороны, ни в каком случае нельзя отказать ему в праве называться нацией. При ходячем в наше время раздувании идеи национальности слишком часто упускают из виду, что чистых наций вообще почти что нет. Язык и происхождение одной части населения, особенно той, по которой называют народ, – признаки ненадежные и часто вводящие в заблуждение. Но как бы ни были велики затруднения, представляющиеся при теоретическом определении понятия, несомненно одно – что для того, чтобы называться нацией, нужно чувствовать себя таковою. И это чувство было у испанских мусульман: аль-андалус, «андалузцы» для всего Востока такое же установившееся название, как турки или персияне; и создание этой нации, одной из самых выдающихся по своей производительности и по умственному развитию за все время Средних веков, было заслугой Абдуррахмана III.

Все это указывает на то, что не простою формальностью и не пустым хвастовством было принятие, вскоре после капитуляции Бобастро, властителем Испании титула халифа и издание повеления во всех мечетях Испании молиться уже не за эмира Абдуррахмана, а за повелителя правоверных ан-Насира, «спасителя», в конце 316 г. (начале 929 г.). Первоначально его намерение было направлено главным образом на то, чтобы дать вполне решительный и определенный отпор, перед лицом подданных, притязаниям Фатимидов на духовное главенство всего ислама. Но можно видеть и признавать и более глубокий смысл в этом решении: считать себя достойным самого почетного звания среди мусульманских властителей мог уже не еретик Фатимид или Аббасид, угнетаемый и презираемый собственными слугами и бывшими рабами в Багдаде, а тот, который сумел обеспечить своим подданным возможно больший духовный и материальный подъем, своему государству – высшее уважение со стороны других народов, словом – своей стране первое место среди государств ислама. Не трудно было найти и формальное оправдание для принятия этого звания потомком халифов Омейядов из Дамаска; тем скорее это новшество, во всяком случае не слишком смелое, могло встретить в народе сочувствие и широкое признание.

Кордовскому халифату Омейядов суждено было просуществовать не больше, чем халифату их предков на Востоке; и если он по обширности и по величине завоеваний уступает старому, то значительно превосходит его благодетельною деятельностью для блага населения.

Но как ни велики преимущества и успехи внутренней политики Абдуррахмана, у них была и оборотная сторона. Чтобы примирить внутри страны противоречивые интересы, значительно ослабевшие за последние годы междоусобной войны, но все еще существовавшие, нужно было прежде всего справиться с заинтересованными сторонами. Но, при неукротимой наклонности арабских вождей к беспорядкам и своеволию, этого можно было достигнуть только путем установления не зависящей от партий и находящейся в распоряжении династии военной силы, достаточной для того, чтобы сделать невозможной всякую попытку восстания со стороны воинственных элементов страны и вместе с тем облегчить возможность пользоваться ими в интересах халифа. Вспомним, что еще Абдуррахман I и Хакам I стремились к постоянному увеличению своей личной охраны и наемных войск. Абдуррахман III, следуя их примеру, вскоре значительно увеличил число своих преторианцев. Среди них главную роль играли славяне[415], то есть военнопленные, продававшиеся мусульманам после войн, особенно в Восточной Европе. Слово это (как и немецкое Sklav) не указывает на то, что действительно все пленники принадлежали к славянской национальности; напротив, нам известно, что именно в это время те, которых в Испании называли славянами, были по большей части галицийцы, франки, лангобарды и южные итальянцы. Обозначение это сохранилось еще с того времени, когда большинство военнопленных, которых приводили с собою на запад особенно германцы, было действительно славянского происхождения; поэтому и испанцы привыкли распространять название «сакалиба» (славяне = рабы) на всех пленников, купленных извне, и оно затем удержалось, хотя все больше утрачивало этнографический смысл.

Итак, Абдуррахман поставил себе сознательную цель – покупать этих «славян» в возможно большем числе и пользоваться ими для военной службы; источники передают, что в конце концов число их достигало нескольких тысяч[416] и что их предпочитали не только арабам и берберам, но африканским и прочим наемным войскам халифа. Оно и понятно: эти северяне, в общем, были весьма пригодны для военной службы, а многие из них обладали достаточным умственным развитием и могли получать назначения на особо ответственные должности при дворе и в высшем управлении. Благодаря тому, что многие из них попадали в Испанию в юном возрасте, не трудно было по языку, религии и обычаям совершенно обратить их в арабов; и, с другой стороны, можно было рассчитывать на их безусловную преданность личности правителя, так как они не принадлежали ни к одному из укоренившихся в стране направлений, ни к одной партии и, сверх того, всячески зависели от желания и расположения к ним государя. Мы видим, что и на почве западного ислама даже доброжелательный и просвещенный деспотизм не может обойтись без помощи преторианцев, которые, как бы они ни назывались – турками ли, мамелюками, янычарами, «славянами» – всюду на Востоке (или там, где господствуют восточные порядки) являются неизбежными для установления порядка в правительстве, а затем гибельными для его дальнейшего существования. Для Абдуррахмана они являлись неизбежными в видах обуздания арабского элемента. Одно замечание умного правителя, сделанное им при свидании с послом Оттона Великого[417], по поводу слабых сторон германского феодализма, ясно доказывает, насколько определенно он уяснил себе необходимость борьбы против нового возникновения самостоятельности знатных фамилий в провинции. Кроме того, он предпочитал, как это, к сожалению, часто бывает у людей с выдающимся талантом правителя, не только сам делать возможно много и возможно мало поручать другим, но и вообще окружать себя не столько самостоятельно мыслящими или действующими советниками, сколько услужливыми и умелыми исполнителями его приказаний. И он не любил «помех», да и по отношению к самому себе он был прав, потому что при его всеобъемлющей деятельности, при его остром взгляде, от которого ничто не ускользало, он действительно не нуждался в содействии. Понятно поэтому, что после смерти его министра Бедра, пользовавшегося полным доверием, в 309 (921) г., он все больше стал брать все дела в свои руки, а в 320 (932) г. совсем уничтожил должность хаджиба; ясно, что здесь не только, как всюду, благо государства было тесно связано с личностью монарха, но исключительно зависело он нее. Исключительно счастливо сложившиеся обстоятельства дали этому правителю достойного преемника, а сыну последнего – мощного министра. Несомненно, что он имел совсем иного рода право на титул Великого[418], чем персиянин Аббас I – единственный правитель на Востоке, кроме Ирода, случайно получившего этот титул, которому благодаря удивительному капризу судьбы выпал на долю этот высший титул в истории. Но как только прерывается этот ряд выдающихся личностей, тотчас сказывается недостаток прочных государственных учреждений и ничем не сдерживаемый произвол преторианства; а это влечет за собою падение халифата; впрочем, общество, вызванное им к жизни и деятельности, до поры до времени уцелело. Уж самому Абдуррахману (это мы увидим далее) не всегда удавалось избегать дурных последствий той системы, которой он следовал, хотя как он, так и оба следовавших за ним халифа были, безусловно, в силах совладать с раз установившимся положением.

Во всяком случае, несомненная производительная сила, присущая новой организации государства и войска в руках энергичного правителя, сказалась как в быстром подъеме страны внутри, так и во внешних успехах Абдуррахмана и в том большом уважении, которым соответственно с этим пользовался как он, так и государство далеко за пределами магометанских владений. Основания внешней политики мусульманской Испании были как бы сами собою обозначены ее положением. Само собою разумеется, что она не могла быть долго мирною по отношению к христианским правителям Леона, Наварры и Барселоны. Если таким образом северная граница представляла непрерывное зрелище то наступательной, то оборонительной войны, со всех прочих сторон полуострова море давало естественную защиту, представлявшую, за исключением только одного места, неопреодолимые препятствия для вторжения неприятельской силы, если только берега охранялись достаточно сильным флотом. Об устройстве флота Абдуррахман хлопотал еще во время борьбы с Ибн Хафсоном и его преемниками; при этом ему не пришлось встретить особых затруднений, так как естественно, что владетели прибрежных городов, как Альмерия (Аль-Мария), Дения (Данийя), Валенсия (Баленсийя), имели суда, бывшие в распоряжении кордовского правительства с того момента, когда они должны были снова подчиниться его власти. Уже подавление андалузского восстания было облегчено тем, что этот флот отрезал сношения между Северной Африкой и южным побережьем и прекратил подвоз провианта и наемных войск; но и впоследствии услуги его имели большое значение. Во всяком случае, можно было не опасаться (разве что снова явились бы норманны) высадки франков, тем более что как раз в начале IV (X) столетия набеги фатимидских пиратов причиняли серьезные затруднения христианам в Италии и на островах. Правда, что с возникновением этой новой великой державы появились новые заботы у халифа (тогда еще эмира). Не забудем, впрочем, что политика Фатимидов была направлена главным образом на восток; но то, что с первого взгляда представляется ясным историку, было далеко не ясно повелителю Испании.

Опасность представляло то обстоятельство, что уже из-за собственной безопасности эта новая сила должна была стараться подчинить своему влиянию берберов не только Заба, древней Нумидии, но и собственно Магриба, до Атлантического океана; а если бы это удалось, то очень возможно, что успех подбодрил бы на новые предприятия: в данном случае на нетрудную переправу из Танжера (Танджа) или Цеуты (Себта) в Альгесирас (Гибралтар был давно укреплен Омейядами и уже тогда неприступен); этого Абдуррахман не упускал из виду, помня условия возвышения собственной династии и существования ислама вообще к северу от «ворот пролива», как арабы называют Гибралтарский пролив. Испанцы должны были тогда уже, да и теперь еще заботиться о том, чтобы иметь надежный оплот и на той стороне, для укрепления этого слабого места, их естественной защиты, и вместе с тем о том, чтобы ни в каком случае не допустить утверждения сколько-нибудь значительной силы близ Танжера и Цеуты. И также, как теперь испанское правительство действует целесообразно, стараясь удержать (правда, не с достаточной энергией) Цеуту и другие укрепления (Presidios) на африканском побережье и противодействовать влиянию иностранных держав на Марокко, так и Абдуррахман 900 лет назад не мог не относиться с большим вниманием к тому, что происходило на Магрибе. И так же, как теперь французы, ужившиеся в Алжире и Тунисе, чувствуют потребность, для обеспечения за собою этих стран, при удобном случае проникать еще далее на запад, так и тогда в тех же провинциях Фатимиды выжидали удобного случая, чтобы постепенно покорить неукротимых берберо-кабилов Магриба. Единственною разницей между тогдашними условиями и нынешними было то, что берберы были еще неукротимее, что Испания была великою державою и что Фатимидам, при своем движении вперед, нечего было считаться с другими государствами Средиземного моря; таким образом, здесь приходилось действовать не только интригой, но и мечом. Однако само владение Магрибом не составляло жизненного вопроса ни для африканских, ни для испанских халифов, и борьба за решающее влияние была подчинена другим политическим задачам и проявлялась лишь постольку, поскольку та или другая сторона располагала в данную минуту излишками военной силы. Если в Кордове заняты войною с христианскими государствами на севере, то в Африке приходится действовать с большею осторожностью; если в Махдии силы отвлечены борьбой с берберскими племенами или планами насчет Египта, то праздник на улице испанцев. При этом, однако, дело редко доходило до открытой воины между двумя великими державами; все это скорее похоже на игру в шахматы, в которой идрисидские властители Феца и берберские вожди Микнасы, Санхаджи и Зенаты теряют выдвинутые фигуры. Как их взаимные отношения и раздоры в Африке, так и в Европе внутренние порядки и внешние сношения испанско-христианских государств представляли для Абдуррахмана посылки и условия для достижения его политических целей. Если в Теони, Наварре и Каталонии царило согласие, то увеличивался напор на мусульманские границы; как только там начинались раздоры и междоусобия, победоносные знамена ислама немедленно прокладывали себе путь далеко на север. Мы видим, что, при всей простоте общих очертаний, в подробностях система, средоточие которой занимали испанские халифы, была крайне запутанна: от границ Египта до океана и от Галиции до областей Римской империи (германской нации) распространялись взаимно сталкивающиеся интересы, с которыми приходилось справляться. И в то время, как андалузские посланцы обрабатывали берберские племена в Нумидии и по возможности возмущали их против Фатимидов, с другой стороны дипломатические агенты халифа доходили до берегов Рейна и даже Эльбы. И в то время как ловкие шпионы Фатимидов под видом купцов или путешественников знакомились с порядками в Испании, при кордовском дворе происходили приемы посольств королей Германии и Франции и даже византийского императора, пославшего богатые подарки в надежде подготовить союз с халифом против общего врага Фатимида. Было бы чрезвычайно интересно проследить в подробностях эту обширную дипломатическую деятельность; но поставленная нами задача не позволяет нам распространяться далее этих кратких замечаний. Да и пора уже бросить взгляд на события, разыгравшиеся здесь в течение первой половины IV (X) столетия.

Со времени поражения при Заморе и последнего похода Альфонса III в толедскую область на границе между королевством Леонским и мусульманскою областью не произошло ничего выдающегося; поход короля Горация в 910 (297) г., о котором рассказывает испанский летописец, был, по-видимому, не чем иным, как только незначительным набегом. Иной оборот приняли дела, когда в 914 (301) г. вступил на престол Ордоньо II. Этот сильный и воинственный король тотчас возобновил с новым усердием войну против неверных. В первый же год своего правления (302 = 914 г.) он вторгся в область берберов Мунды, взял приступом крепость Альханхе (Аль-Ханаигь), умертвил мужчин, а женщин и детей захватил в плен вместе с большим количеством денег и всякого добра.

Испуганным жителям Бадахоса удалось откупиться от грозившего им нападения. Собственно Абдуррахман мог считать, что этот ход направлен не против него, так как округи Эстрамадуры пребывали еще в непокорности; но, оставаясь верным поставленной себе великой задаче – объединению всех испанских мусульман, он принял на себя защиту всей области ислама в полном объеме. В 303 (915) г. он был связан бывшим тогда большим голодом, но в следующем году (304 = 916) он послал своего испытанного генерала Ахмеда ибн Абу Абду с некоторым количеством войска на север, чтобы предварительно хоть отомстить христианам разбойничьими набегами. Добыча была велика; но, когда тот же полководец в 305 (917) г. с более значительным войском перешел через Тего, чтобы наказать Ордоньо за нападение на Талаверу (Талабиру) и осадил крепость Сан-Эстеван[419], он потерпел жестокое поражение от христиан. Он не пожелал спастись бегством и вместе с несколькими подобными ему храбрецами умер геройскою смертью, да и из остальных, попытавшихся спастись поспешным отступлением, многие пали под ударами преследовавших их врагов. Для Абдуррахмана было очевидно, что эту оплошность необходимо загладить; но африканские дела помешали ему сделать это тотчас. Незадолго до этого к нему обратились за помощью владетели Накура (город магрибского побережья), изгнанные вассалом Фатимида Убейдуллы Масалой. Успехи Масалы принимали угрожающие размеры, и необходимо было отвлечь его от дальнейшего движения на Цеуту; поэтому эмир решил прежде всего направить свои силы на юг, несмотря на то что тогда еще война в Серрании причиняла ему немало забот, а затем еще предстоял расчет с леонцами. Еще в 305 (917/18) г. действительно удалось восстановить маленькую династию в Накуре, и так как она имела достаточную поддержку в лице берберов Рифа[420], то она теперь на некоторое время была обеспечена. Ближайшая цель предприятия была таким образом достигнута, и можно было направить силы на Леон.

Да и время уж не терпело: в конце 305 г. (весною 918 г.) Ордоньо п, в союзе с Санхо, первым королем Наварры, пользуясь своей победой над Ибн Абу Абдою, опустошил пограничные области Нахеры (Наджиры) до Туделы, и необходимо было дать ему быстрый отпор, чтобы жители северных провинций снова не разочаровались в силе правительства. Непосредственно перед этим смерть Ибн Хафсона освободила эмира от самой тяжкой его заботы, хотя война в Серрании еще продолжалась; поэтому он мог большую силу направить на север. Как только известие о нападении христиан достигло до Кордовы, сам хаджиб Бедр, первое лицо в государстве после эмира, был снаряжен во главе значительного войска. Получив дорогою подкрепления со стороны гарнизонов провинции (постольку, поскольку они уже покорились державе Абдуррахмана), он через месяц уже был в пределах христианских владений[421]). Неверные ожидали нападения в горах, недалеко от местности, называемой Мутония; несмотря на их прочное положение, они потерпели два жестоких поражения. Смерть Ибн Абу Абды была отомщена в 306 (918) г. Однако Абдуррахман и не думал удовольствоваться этой удачей; правда, что в следующем, 307 (919) г. ему пришлось иметь дело с сыном Ибн Хафсона, Джафаром, но в 308 (920) г. он лично собрался, чтобы походом, направленным против верхнего течения Дуэро, нанести решительный удар леонцам. Успех был действительно блестящий: завладев, благодаря ловкому ходу, крепостью Осма (Вахшама), он появился у Сан-Эстевана, гарнизон которого, испуганный неожиданным появлением победоносного врага, бежал в горы. Это сильное укрепление, в свое время давшее решительный отпор при осаде Ибн Абу Абдою, также было покинуто христианами и было снесено, равно как находящаяся по соседству Клуния, один из старейших и знаменитейших городов тогдашней Испании. Ордоньо, как кажется, был застигнут врасплох при вторжении мусульман; и только когда Абдуррахман подвинулся в сторону от Дуэро, к Туделе, чтобы и там оттеснить наваррцев Санхо от мусульманской границы, мы видим, что король Леонский поспешил на помощь своему союзнику, да и то уже после того, как кордовские войска без сопротивления заняли линию Эбро до Калегорры[422], перешли через реку и разбили войско Санхо. В то время как Абдуррахман все глубже проникал в долины Наварры, христиане старались держаться на горах, поджидая удобной минуты, чтобы броситься на врага. Абдуррахман был не только храбр, но и осторожен, и это выжидание ему не нравилось; поэтому он решил сделать остановку и разбить лагерь, как только они пришли в более широкую долину между Эстеллой и Пампелуной, называвшуюся Ла-Хунквера, по тростнику, которым она заросла. Цель была достигнута, так как враги спустились в долину, покинув свою непреодолимую позицию. Теперь они были в руках эмира, и действительно он одержал над легкомысленными христианами решительную победу, благодаря которой почти вся Наварра попала в его руки. Страна подверглась страшному разграблению: несколько крепостей было взято и разрушено, причем защитники их были убиты, а награблено было столько, что всего нельзя было захватить с собою, и часть добычи пришлось сжечь. Но как ни блестящ был исход этого похода, он не повлек за собою прочных изменений в распределении владений. Едва ли Ордоньо уступал Омейяду в энергии и выдержке: уже в 309 (921) г. он сделал из Заморы набег далеко в пределы мусульманских владений, а в 311 (923) г. он обратно завоевал Нахеру, между тем как Санхо Наваррский взял приступом Вигуеру (Бакиру) и перерезал почти весь гарнизон, во главе с комендантом из знаменитого рода каситов. Абдуррахман, который в это время был занят тем, что суживал очаг восстания в Серрании, постепенно завоевывая одно место за другим, убедился, что на берегах Эбро придется действовать еще решительнее; в следующем, 312 (924) г. он снова собрался на север, только что судьба освободила его от его достойнейшего соперника: Ордоньо умер в начале 924 (311 г.), а преемник его Фроила II удовольствовался тем, что послал небольшое войско на помощь Санхо, которому, скорее всего, угрожала опасность; но войско это опоздало, так что Наварра уже не была в силах дать должный отпор нападению эмира. Тщетно король старался защитить свою столицу; он был несколько раз подряд разбит и не мог даже воспрепятствовать тому, чтобы Пампелуна (Бамбилуна) попала в руки к неверным. Жители покинули город, и велико было торжество Абдуррахмана, во власти которого теперь была резиденция одного из самых опасных противников. Множество домов было разрушено, между ними, к большому огорчению христиан, особенно чтимый ими собор, а также церковь, построенная самим Санхо на одном из соседних холмов. Несмотря на подоспевшую между тем помощь со стороны леонцев, наваррцам не удалось отомстить за позор; дважды они были отброшены, и кордовское войско, мимоходом снесшее с лица земли еще Калегорру, могло двинуться в обратный путь с полным неомраченным сознанием блистательной победы и с большою добычею.

Я не имею в виду излагать во всех подробностях борьбу между христианами и мусульманами, и вышеприведенное описание мне важно было, чтобы ясно показать всю производительную энергию величайшего из магометанских властителей Андалузии. Исторический смысл этой борьбы – не в более или менее преходящих удачах на той или другой стороне, стоявших в зависимости от более или менее выдающихся качеств мусульманских или христианских правителей, от степени единодушия на той или другой стороне, вообще от более или менее благоприятных обстоятельств. Все дело – в постоянстве этой борьбы, обусловленном непримиримостью религиозных и политических противоречий, в общем все возраставших (несмотря на некоторые, по-видимому идущие вразрез с этим, подробности) и не дававших возникнуть мысли о возможности примирения этих двух элементов в пределах одной страны. Это – борьба, которая могла окончиться только вытеснением из Испании либо христианства, либо ислама; и до тех пор, пока не решен вопрос, которая сторона падет жертвой рокового исхода, победы и поражения – только испытания силы, в которых пожинает свежие лавры то властитель Кордовы, то один из христианских королей; отношения между враждующими сторонами остаются все те же. Только спустя столетие христианам удается сделать решительный шаг – обратно завоевать Толедо, – что надолго дало им перевес над мусульманами. До этого, конечно, происходит постоянная борьба то здесь, то там, на границах, не влияя существенно на их изменения; поэтому мы ограничимся упоминанием только наиболее сильных ударов, нанесенных той или другой стороне и грозивших существенным нарушением равновесия. Такой удар угрожал в 325 (937) г. государству Абдуррахмана, как раз в то время, когда его могущество достигло наибольшего распространения во все стороны. Благодаря происходившим в Леоне после смерти Ордоньо II семилетним спорам из-за трона, чередовавшимся с междоусобными войнами, эмир мог беспрепятственно окончить войну в Серрании и затем покорить все остальные провинции подряд; с другой стороны, он сумел упрочить влияние Кордовы в Африке захватом Мелиллы в 314 (926) г. и Цеуты в 319 (931) г.; и, благодаря переходу на его сторону берберов Магриба, стать в угрожающее положение по отношению к Фатимидам. Да и победа, одержанная Рамиро II над своими соперниками, сперва не причинила халифу (как он называл себя с 316 (929) г.) особенных хлопот, так как Толедо не сдавался, а набеги с той и другой стороны не имели особенного значения. Но союз, заключенный Рамиро в 325 (937) г. с Гарцией Наваррским, или, вернее, с его матерью, мужественной Тотой, управлявшей от имени сына после смерти своего мужа Санхо, имел неожиданные последствия, благодаря поддержке мусульманского наместника Сарагосы, обладавшего чрезвычайным могуществом. Здесь после смерти Туджибида Анкара в 312 (924) г. власть была вверена его сыну Хашиму, по которому и род его называют Бену-Хашим, а его сменил в 318 (930) г. сын его Мухаммед. Возможно, что все яснее обозначавшееся предпочтение Абдуррахмана, оказываемое своим «славянам» перед членами старых арабских родов, не нравилось сильному вассалу и давало ему повод опасаться за свое собственное положение. Как бы то ни было, он уже раньше входил в переговоры с христианским королем, обещая покориться ему, если тот с своей стороны поможет ему при восстании против своего повелителя. Спустя некоторое время состоялось соглашение всех северных государств против кордовского халифа: Мухаммед признал себя вассалом Рамиро; сопротивление нескольких строго лояльных чиновников было сломлено, и результаты всей двадцатипятилетней деятельности Абдуррахмана были поставлены на карту. Но халиф, прибыв с присущей ему быстротою на место действия и создав себе твердую точку опоры, взял приступом крепость Калатайюд, находившуюся в руках одного из родственников Мухаммеда. Отсюда он мог действовать в обе стороны и так настойчиво боролся против Наварры, с одной стороны, и против Сарагосы, с другой, что обе стороны вскоре были сбиты с позиций. В конце концов Мухаммед, осажденный в своей столице, был вынужден к сдаче на капитуляцию.

Абдуррахман совершенно справедливо считал целесообразным восстановить в правах того человека, род которого все еще был самый влиятельный на севере страны; поэтому он вновь назначил его наместником «верхней границы», даровав ему прощение под условием верности на будущие времена. И ему не пришлось раскаяться в этом, так как с этой поры Туджибиды на пол столетия оказались верными и твердыми устоями против христианских государств. Но между тем как здесь порядок был восстановлен, на дальнем западе произошли события, подавшие новый повод к опасениям. Дело в том, что Абдуррахману пришлось удалить из своей ближайшей свиты двух членов своей династии из-за их высокомерного и беспокойного поведения. Это были Ахмед и Омайя, сыновья Исхака, которые, после оказанных им больших милостей, не столько привязались к халифу, сколько сильно возвысились в собственном мнении. Ахмед сделался заговорщиком; он задался на первый взгляд безумною, хотя далеко не безопасною мыслью предать Испанию Фатимидам, но был арестован превосходною полицией халифа и казнен, как шиитский еретик. Омайя же объявил себя в Сантареме самостоятельным правителем, немедленно вошел в сношения с Рамиро Леонским и стал помогать ему в возобновленных им нападениях на мусульманские округа. Когда затем сантаремский гарнизон отказался от него, он бежал к самому Рамиро, которому очень могло пригодиться его знакомство со страною и с порядками халифата. Тем важнее было для Абдуррахмана предупредить новые предприятия леонцев в этих странах.

И он исполнил это самым решительным образом: он поднял на ноги такое множество войска, какого еще не видывала мусульманская Испания; говорят, до 100 тысяч человек; чего Омейяд ожидал от этого войска, доказывается уже тем, что он заранее назвал предпринятый им поход «походом победы»[423]. Известно, что излишняя самоуверенность, которую мы совсем не ожидали встретить у такого человека, редко ведет к добру; так и здесь его ждало наказание. Дело в том, что постоянное предпочтение, оказываемое «славянам» в ущерб арабам, вызывало в войске все больше неудовольствия; теперь же, когда халиф доверил высшее начальство в этом большом походе (правда, под своим личным руководством) «славянину», да еще низкого происхождения, которого звали Неджда, это вызвало всеобщее раздражение. Правда, что уже раньше случалось, что «славяне» занимали в войсках высшие должности, как, например, хаджиб Бедр; но то был старый, заслуженный солдат, у которого в прошлом были заслуги; а этот Неджда – дурак, шут и тупица, говорили они, и ему-то высшие офицеры и генералы старых арабских знатных родов должны будут не только повиноваться, но и оказывать глубокое почтение! Итак, недовольные порешили доказать зашедшему слишком далеко халифу, что он больше зависит от их доброй воли, чем, по-видимому, ему казалось.

На открытое возмущение они не отважились, но решили подорвать успех войны, по возможности сдерживая себя во время битвы. Это был такой же предательский план, как тот, который замыслили противники последнего короля готов Родериха при Фронтере, и виновников его ждало такое же справедливое возмездие. Абдуррахману и в голову не приходило об этом замысле, и, перейдя со своими огромными полчищами через Дуэро к востоку от Заморы, он, уверенный в победе, встретился с войском Рамиро, к которому присоединилось наваррское войско Тоты, в августе 327 (939) г. у Симанкаса (Шент-Макес) и принял сражение. Арабские офицеры привели свой уговор в исполнение. После вялого сопротивления они стали отступать, и халифу не удалось удержать их; христиане же, силы которых удвоились благодаря этому успеху, так решительно ударили им в тыл, что мусульмане вскоре вынуждены были остановиться при Аль-Хандеге (Аль-Хандаке), чтобы дать им отпор. Но было поздно; войско уже пало духом и потерпело страшное поражение. Оно было разогнано во все стороны; множество людей пало под ударами мечей победителей; Туджибид Мухаммед, добровольно пришедший на помощь своему господину, попал в руки врагов, да и сам Абдуррахман едва спасся от смерти или от плена; когда он наконец был в безопасности, то вокруг него было всего только 49 человек. Однако же последствия этого похода, весть о котором достигла самых отдаленных границ христианского мира, также обманули все ожидания, как был обманчив исход его. Фернандо Гонзалес[424], знаменитый граф Кастильский, стесняемый в своих действиях набегами мусульман, теперь, после их поражений, воспользовался давно желанным случаем, чтобы восстать против ненавистного как ему, так и всем кастильцам государя – короля Леонского, не опасаясь за безопасность своей южной границы. Правда, что Рамиро одержал верх в этой борьбе и взял Фернандо в плен, но сопротивление кастильцев с тех пор служило помехой во всех его предприятиях, и даже после того, как он согласился выдать им их обожаемого графа, этот сумел устроить так, что король уже никогда не мог рассчитывать на силы Кастилии. Благодаря этому Абдуррахману было дано время, чтобы набрать себе новое войско и изгладить то неблагоприятное впечатление, которое должна была произвести эта горчайшая неудача в его жизни. Уже через год, в 328 (940) г., можно было возобновить излюбленные набеги на христианские владения, имевшие теперь тем больший успех, что кастильцы ничего не предпринимали с целью противодействовать успехам мусульман в их стране; ненависть их к леонцами была даже больше, чем отвращение их к «агарянам»[425]. Войска Абдуррахмана (сам он с тех пор никогда более не решался быть со своим войском) неутомимо грабили на «средней» и «нижней» границе. В 335 (946/47) г. Медина-Сели (Мединет-Салим, «город Салима») была вновь укреплена и сделалась главным оплотом мусульманской области против Кастилии. Блестящая победа Рамиро над кордовским войском при Талавере (339 = 950 г.), одержанная им уж незадолго до смерти, не была страшна, так как скоро после нее король умер в январе 951 (339) г., а после его смерти возгорелась ожесточенная борьба из-за трона между его сыновьями, Ордоньо и Санхо, в которую вмешались Фернандо Кастильский и Тота Наваррская. Таким образом, вся христианская Испания разделилась на два лагеря. При таких условиях мусульмане, почти ежегодно производившие во всех концах разбойничьи набеги, редко терпели неудачи, и, когда Ордоньо III наконец настоял на своем праве, он был все же вынужден предложить халифу мир на выгодных условиях в 344 (955) г. Абдуррахман принял условия: он не мог быть чрезмерно требователен, так как в то время он считал необходимым вновь больше приналечь на африканские дела.

Между тем как Магриб номинально принадлежал то Омейядам, то Фатимидам, на самом деле он всегда оставался более или менее самостоятельным; правда, что от времени до времени какому-нибудь особенно сильному вождю удавалось, в качестве «наместника» одной из династий, в течение нескольких лет сосредоточить в своих руках власть, которую признавали, с некоторыми ограничениями, и другие племена. Поэтому в общих чертах политика Омейядов могла сводиться лишь к тому, чтобы, путем возмущения берберов, причинять возможно больше затруднений Фатимидам, между тем как Фатимиды довольствовались тем, что держали кабилов в страхе решительными походами, от времени до времени повторявшимися, а союзникам своим среди них доставляли действительную поддержку, освобождая их западный фланг от постоянно угрожающей ему опасности. При таких условиях на стороне Абдуррахмана оказалось неизмеримое преимущество, когда восстание берберов из племени аурас под начальством Абу Язида привело к краю гибели владычество африканских халифов; не забудем, что в это же время, в 333 (945) г., омейядское войско, выступив под предводительством Ибн Томлоса из Цеуты, служившей им оплотом, вмешалось в эти дела и покорило на мгновение большую часть страны под верховную власть Омейядов. Но с того момента, когда Фатимид Мансур в отчаянной борьбе победил возмутившихся берберов, Абдуррахман лишился почти всего, чего он незадолго до того добился; мало того, прежняя противоположность интересов двух государств обнаружилась с удвоенной силой. Фатимиды никогда не могли простить властителю Андалузии его желания участвовать в нанесении им смертельного удара, а для Омейяда вновь усилившееся могущество соперника было опаснее, чем когда бы то ни было. Когда через несколько лет в Махдии вступил на престол Муызз, разрыв казался неизбежным. Чтобы добыть точные данные о подозрительных намерениях противника, Абдуррахман велел в 344 (955) г. одному из своих крейсеров перехватить сицилийское судно, на котором предполагались важные документы. Это сделало открытую войну неизбежной. И в то время, как сицилийский флот по приказанию Муызза громил Альмерию, во всех мечетях Испании шиитская шайка еретиков Фатимидов торжественно предавалась проклятию, причем одновременно снаряжалась экспедиция в гнездо Фатимидов – в нынешний Тунис. Каиду[426] Талибу, клиенту Абдуррахмана и вместе с тем одному из наиболее уважаемых начальников в войске, было вверено начальство над флотом. Однако сначала ему не удалось устроить высадку, благодаря бдительности неприятельских войск; на следующий, 345 (956) г. попытка его была удачнее: все побережье от Сусы на восток до Табарки, на севере средней Африки, особенно окрестности названных мест и лежащая недалеко от них Мерсаль-Хараз («гавань раковин») подверглись разграблению, а Мерсу даже подожгли[427].

Но оказалось, что это было только началом более важных событий. Было приступлено с большою энергией к новым снаряжениям; но в это время произошло неожиданное событие, вновь уничтожившее все расчеты: Ордоньо III умер в конце 345 или в начале 346 г. (весной 957 г.), а сын его Санхо I отказался от исполнения некоторых условий, входивших в заключенный с его отцом мирный договор. Пришлось снаряженным войскам, под предводительством Ахмеда ибн Налы, тотчас воспользоваться для похода на Леон; поход этот кончился большою победой нал христианами, но последствия его, с другой стороны, были неблагоприятны в том отношении, что халифу – Фатимиду было дано время нанести тяжелый удар Магрибу. В 347 (958) г. его полководец Джаухар появился с большими силами на западе; и в то время как он в этом и в следующем году (348 = 959) покорил страну до окрестностей Танжера и Цеуты вод власть Муызза, каидам Абдуррахмана, Ахмеду, Бедру-младшему и др., удалось только пройти по побережью Тлемсена и Шершеля (Ширшаля) и обезопасить Цеуту на случай нападения Джаухара, впрочем не воспоследовавшего. Постоянно натянутые отношения к Леону требовали большой осторожности; и уже в начале 347 (958) г. там произошли новые осложнения, вскоре потребовавшие напряжения всего внимания и всех средств халифа. Санхо был свергнут с престола недовольною знатью, во главе которой опять стоял Фернандо Кастильский, а брат Санхо Ордоньо IV (с вполне заслуженным прозвищем El Malo – «зловредный») был провозглашен королем. Очевидно было, что снова настал праздник на улице мусульман; но каких размеров должно было достигнуть торжество, приготовленное судьбой для увенчания всей жизненной работы халифа, – об этом, конечно, тогда не мог даже мечтать ни он сам, ни кто-либо другой во всей Испании. Санхо спасся бегством в Пампелуну; старая Тота, несмотря на свой возраст все еще с привычным мужеством правившая в Наварре, приходилась ему бабкой; и к ней-то он и обратился за помощью по поводу нанесенной ему обиды. Ее гордое сердце было возмущено позором внука; но ее небольшая сила была слишком ничтожна в сравнении с могучей силой Леон-Кастилии. Она решилась обратиться за помощью к Абдуррахману. Несмотря на всю непримиримость противоречий между мусульманами и христианами, с самого начала арабского завоевания были возможны преходящие союзы враждующих сторон для борьбы с общим врагом; союз бербера Манузы с герцогом Эудо Аквитанским послужил примером для целого ряда подобных же договоров, вплоть до соглашения Туджибида Мухаммеда с Рамиро II; поэтому, если Тота-королева решилась просить помощи у «агарянина», то вряд ли Тота-христианка могла иметь что-либо против этого. Роковой шаг был сделан: в Кордову явились наваррские послы просить халифа прислать войско, чтобы возвратить Санхо трон, и вместе с тем врача, чтобы восстановить расстроенное здоровье короля. Соединение этих двух просьб не должно удивлять: в христианских странах, в которых в то время почти не было речи о науках и искусствах, давно знали, что среди испанских евреев и язычников, вероятно благодаря особым козням диавола, было много мудрых людей, умевших удачно находить причины всякой болезни и для большинства из них составлять лекарства. Абдуррахману ничего лучшего и не надо было; понятно, что он был очень склонен в союзе с одним из своих наследственных врагов укротить другого. Но в то же время он решил воспользоваться этим случаем для того, чтобы особенно поднять уважение к себе. Для этой цели он послал в Пампелуну одного из самых замечательных людей в государстве, еврея Хисдая бен Шапрута, который был у него и министром финансов, и врачом, и наперсником, а вместе с тем одним из самых хитрых дипломатов между христианами, евреями и мусульманами того времени.

Он уже принимал участие в переговорах при заключении мира с Ордоньо III; теперь же ему предстояло решить задачу гораздо более трудную – выговорить у Санхо твердое обещание относительно уступки некоторых округов, в случае восстановления его власти, а Тоту уговорить сделать невиданный доселе шаг – отправиться с большою свитой в Кордову, чтобы лично изложить халифу свою просьбу, исполнение которой было заранее обещано. Если мы вспомним, что королева Наваррская при Аль-Хандеге лично повела свое войско против Абдуррахмана, то побудительная причина и вся сила этого требования станет понятна; но остается непонятным, как удалось умному врачу-еврею настолько подсластить ей эту горькую пилюлю, что она наконец решилась скрепя сердце проглотить ее. Но он добился этого с той же ловкостью, с какой ему удалось склонить Санхо, во время лечения, предпринятего им, к договору, согласно которому, в случае восстановления его власти, он обязался уступить халифу десять из своих крепостей. Вероятнее всего, что и Тоту и Санхо побудили принять такое решение соображения политической необходимости. Итак, гордая королева, в сопровождении свиты, рядом с внуком и сыном, ничтожным Гарцией, вступила в Захру, блестящий дворец сарацинского государя, который дал своему народу возможность насладиться видом королей неверных, смиренно ищущих помощи у наместника пророка. При этом он стремился к чему-то большему, чем к простому удовлетворению личного тщеславия: он предвидел, что это блестящее доказательство его могущества должно в глазах подданных сильно поднять значение династии. Нечего говорить, что при приеме Абдуррахман был изысканно любезен. В распоряжение Санхо было дано сильное мусульманское войско, и в 348 (959) г. он захватил большую часть королевства Леонского, а в 349 (960) г. – и самую столицу, и в том же году Фернандо Кастильский попал в плен к Гарции, который, согласно уговору, вошел в страну с другой стороны. Ордоньо IV с трудом спасся в Бургос, а Санхо во второй раз вступил на престол, на этот раз в качестве ставленника кордовского халифа.

Завидной, бесспорно, в глазах людей была судьба Абдуррахмана ан-Насира, даровавшая ему высшее удовлетворение – смерть непосредственно за наибольшим успехом в его жизни. Он умер 70 лет, вследствие простуды, 2 рамадана 350 г. (15 октября 961 г.), в полном обладании счастья и могущества, которого он достиг благодаря собственным своим заслугам. «Рассказывают, – сообщает нам один арабский писатель[428], – что в бумагах Насира нашли собственноручно записанные радостные дни, которые не были для него ничем омрачены, отмеченные подряд, по дням, месяцам и годам. Эти дни были сосчитаны, и их оказалось четырнадцать! Ужаснись, о разумный, подумав, что такое земная жизнь; ведь она не дает нам безмятежного счастья и так скупо раздает своим детищам полноту удовлетворенности! Вот халиф ан-Насир, неизменный баловень счастья, которого удача в достижении высшего на земле обратилась в пословицу; пятьдесят лет[429], шесть месяцев и три дня он обладал властью, и только четырнадцать дней прошли для него неомраченными. Слава тому, чья сила неизменна и чье могущество вечно! Нет божества, кроме Аллаха!» Правда, его ближайший преемник хотел остаться на высоте своего предшественника, и, надо сказать, у него были данные для этого. Сыну Абдуррахмана, халифу аль-Хакаму II, по прозванию аль-Мустансир биллаху, то есть ищущему помощи у Аллаха, было 46 лет, когда он вступил на престол. Умный и очень даровитый как человек, он, по желанию отца, давно принимал участие в государственных делах и успел усвоить себе основные начала его политики. Таким образом, он принял власть, обладая зрелой опытностью, и в течение пятнадцати лет (350–366 = 961–976) пользовался ею с твердостью и предусмотрительностью.

Так как он считался миролюбивым – действительно его характеру более соответствовало стремление к сохранению того, что есть, чем к новым завоеваниям, – то северные христианские государства не считали нужным выполнять обещания, данные Абдуррахману: Санхо оставил за собою свои крепости, а Гарция, вместо того чтобы послать Фернандо Кастильского в Кордову, как просил халиф, даровал этому важному пленнику свободу, под условием отказаться от Ордоньо. Когда затем кастильцы начали производить набеги на мусульманскую область, Ордоньо сам бежал в Кордову, чтобы в позорном самоунижении пасть к ногам халифа. Как ни отвратителен был этот человек, но им можно было воспользоваться; Хакам обещал ему поддержку и стал снаряжаться на войну. Санхо, почувствовав, что трон его снова поколебался, присмирел и снова заявил готовность выполнить взятые на себя обязательства; но Ордоньо вскоре после этого умер в 351 (962) г., а так как у халифа не было под рукою нового соискателя леонской короны, то Санхо опять стал храбриться и снова как будто стал туг на ухо. Но тут Хакам показал, что его миролюбие не имело ничего общего с добродушною слабостью; в 352 (963) г. он сам отправился в поход, и полководцы его Талиб и Яхья (сын Туджибида Мухаммеда, освобожденного в 329 (941) г. из плена) нанесли подряд несколько столь тяжких поражений наваррцам и кастильцам, что через несколько лет, в 355 (966) г., христиане всюду просили о мире. Хакам согласился, и мир этот оказался продолжительным, за исключением лишь кастильской границы, где только после смерти Фернандо в 359 (970) г. окончательно установилось спокойствие. Действительно, халиф всегда готов был поддерживать мир, если это можно было делать без ущерба для своей чести; но в Леоне вскоре за тем, в конце 966 (355/56) г., наступило время внутреннего упадка, после того как Санхо был отравлен своим верным вассалом; при этом дела осложнились благодаря опустошению Галиции норманно-датскими морскими разбойниками в 357–360 (968–971) гг., окончательно обессилившему это государство. Правда, что уже в 355 (966) г. и мусульманам пришлось терпеть от таких же нападений со стороны викингов у Лиссабона и Сильвеса; однако назойливые чужеземцы скоро оценили превосходство флота Хакама и предпочли для дальнейших занятий этим человеколюбивым ремеслом северное побережье христианских стран. В это время события в Африке, второй поход Джаухара и столкновения с Зиридом Болуккином и с Идрисидами, причем последние были взяты в плен и приведены Талибом в Кордову, – приближались уже к благоприятному для халифа исходу. Благодаря этому большая часть его правления прошла в почти безмятежном спокойствии, и магометанской Испании был обеспечен полный простор для развития лучшей силы на поприще мирных искусств. И Хакам был именно такой человек, который был способен вполне воспользоваться такими благоприятными условиями.

На мусульманском Востоке издавна считалось, что одна из необходимых добродетелей правителя должна была быть любовь к искусству, особенно к поэзии, рядом с щедрым покровительством его представителям.

Даже турки и монголы, лишь только соприкосновение с арабско-персидской цивилизацией, хотя бы самым поверхностным образом, смягчало их варварство, тотчас заводили, сперва просто из тщеславия, придворных поэтов, которые старательно воспевали своих покровителей в искусственных стихах; и не вина поэтов, если те, для кого предназначались стихи, понимали их только наполовину, а то и вовсе не понимали. Но едва мы переступили через порог Востока, как нам стало ясно, что для араба поэзия с ее суровой прелестью – неизбежная и единственная идеальная спутница на каждом шагу жизни, почти что от колыбели до могилы. А ведь и Омейяды, в Испании не менее чем в Дамаске, – арабы до мозга костей; и йеменцы и кайситы, войны которых, несмотря на их пагубность, все же представляют геройский период в истории ислама на Западе, – также арабы; поэтому само собою понятно, что при дворе Абдуррахмана поэт так же близок к государю, как при дворе Язида или Валида. И точно так же понятно, что борьба между вождями и племенами шла не только при помощи острого меча, но и при помощи легкокрылого стиха. Но все же почти невероятно, что такие люди, как грозный Абдуррахман I, или Абд аль-Мелик ибн Омар, этот Брут среди Омейядов, были способны поддаваться почти сентиментальному настроению, которое сказывается в знаменитом стихотворении «К пальме». Говорят[430], что Абдуррахман, наряду с другими сооружениями, построил себе дачу близ Кордовы, которая должна была напоминать ему летний дворец Омейядов в Дамаске; поэтому он велел украсить сад главным образом растениями, произрастающими в родной Сирии. Между ними была и финиковая пальма, от которой, говорят, происходят все пальмы, растущие и теперь на залитом солнцем южном берегу Андалузии.

Неустанная борьба наполняла первые два столетия мусульманского владычества. Как и у древних бедуинов пустыни, и у них всю жизнь наполняли непрерывные войны, рядом с ними – любовь, от которой еще никто не мог уйти; и этим двум сторонам жизни уделяется преобладающее место в поэзии, лучшим представителем которой был тот Саид ибн Джуди, на долю которого выпала столь трагическая роль в борьбе арабов с ренегатами. Но рядом с этой поэзией, в которой изливалась арабская душа, при дворе эмиров, как уже и раньше при дворе Омейядов в Дамаске, появляется мало-помалу менее непосредственная, более искусственная поэзия, основное содержание которой составляет восхваление правителей. Все больше начинает преобладать эта остроумная игра мыслей и слов, которая, в противоположность к поэзии старого времени, столь характерна для стихотворства времени Аббасидов. Сношения Испании с Востоком дают проникать и на Запад таким лицам, как, например, певец Зирьяб, а увеличивающаяся утонченность городской цивилизации, с своей стороны, содействует изяществу. Искусные подражания в духе старых образцов и впоследствии считаются неизбежным испытанием таланта стихотворца; но, как бы они ни ценились туземною публикой, живая струя арабско-испанской поэзии чувствуется только там, где она течет в том русле, с которым сроднилась. Но и здесь уже вначале проявляется новое влияние – испанско-народное, – обусловливающее существенное отличие от придворной поэзии Востока. Недаром прирожденная наклонность араба – всякое событие из жизни выражать песнью – встретилась с родственной ей склонностью испанца, особенно андалузца, к песням и звукам. У нас есть несомненные указания на то, что не только арабские воины III (IX) столетия, но и их национально-испанские противники владели не только мечом, но и словом: и само собой разумеется, что по мере того, как все теснее сливаются эти два племени в однородное общество, чувство и мысль индогерманцев начинает оказывать влияние на семитов. Естественно, что это влияние вначале сказывается только в низших слоях: но со временем и высшие классы не могут устраниться от этого течения, следы которого особенно ясно выступают в искусственной поэзии того времени. Своеобразная нежность и глубина чувства, поражающая нас во многих из их произведений и составляющая как бы противовес восточным хитросплетениям и неразрывной с ними утонченности, поразительная для того времени восприимчивость к красотам чудной природы, выражающаяся в самых привлекательных описаниях, – вот, между прочим, черты в высшей степени характерные для испанско-арабской поэзии, и они-то, на наш вкус, ставят ее значительно выше общего уровня собственно восточной поэзии того времени. Классические представители этого направления принадлежат, правда, к периоду после падения халифата, но начало развития принадлежит, конечно, более раннему времени, можно прямо сказать, что оно совпадает с началом более тесного сближения между победителями и побежденными; и заслуга Омейядов – эмиров и халифов состоит в том, что они, благодаря разумному покровительству, создали при кордовском дворе для искусства положение, благодаря которому ему было обеспечено дальнейшее развитие. Уже Абдуррахман I, в котором поэтическая жилка пробивалась, несмотря на исполненное забот и неустанной борьбы правление, любил собирать вокруг себя поэтов. Вскоре после него появился при дворе и начал пользоваться все большим влиянием Яхья ибн Хавам из Хаэна, араб из племени бекр-ваиль, из среды которого еще до Мухаммеда вышел целый ряд знаменитых поэтов. Он был так хорош собою, что его обыкновенно называли аль-Газаль («газель»), и вместе с тем он обладал таким блестящим талантом, что его признавали даже в Багдаде, где любили смотреть на андалузцев свысока, и признавали несмотря на то даже, что там было известно, что он должен был покинуть двор Абдуррахмана II из-за насмешливого стихотворения, направленного против Зирьяба, явившегося из Багдада в Кордову. Мы уже упоминали об особенном увлечении этого эмира поэзией и музыкой, заставлявшем его слишком забывать более важные государственные дела; но и Абдуррахман III за войнами и политикой не забывал уделять внимание и покровительствовал своим придворным поэтам. Самыми знаменитыми из них считаются: Ахмед ибн Абд Раббихи, автор знаменитого сборника «Икда» («Ожерелье»), в котором собрано много поучительного и интересного из области истории и вообще общеобразовательных предметов, и Саид ибн Мунзир, умевший в блестящих импровизациях прославлять могущество своего повелителя. Но еще важнее, чем произведения отдельных, даже знаменитых поэтов, было общее распространение поэтического творчества в Испании. Живость андалузцев, их находчивость при возражениях и в импровизациях знамениты на всем Востоке; и соответственно с этим здесь, как и у арабов пустыни, почти каждый – в большей или меньшей степени – поэт. Уже в первой половине X века целые стихотворные сборники могли составляться исключительно из произведений испанских поэтов (сборник Ибн Фараджа состоял из 20 тысяч двустиший); и эта плодовитость скорее увеличивалась, нежели уменьшалась с ростом национальнего развития. Но рядом с поэзией широко развивались и остальные области словесности. Особенно те области, на которые мусульмане даже здесь обращали пристальное внимание, – это ревностное изучение науки о преданиях и применительно к ней и остальные отрасли богословия и юриспруденции; но мы можем не останавливаться на этом, так как мы уже указывали на то, что в этой области испанцы никогда не выходили из тесных рамок учения Малика, особенно с тех пор, как оно, главным образом благодаря стараниям берберского факиха Яхьи, получило официальное значение. И по грамматике и филологии испанцы только работали над достройкой уже установившихся на Востоке учений; зато в области истории и географии мы им обязаны многим существенным. Правда, что начало занятий этими предметами для них покрыто мраком, да и вряд ли когда-нибудь и выяснится. Однако нам известно, что уже во второй половине III (IX) века известный богослов и грамматик Касим ибн Асбаг, между прочим, написал историю испанских Омейядов и вместе с тем основал историческую школу, через посредство которой мы и узнаем обо всем этом.

Первые представители этой школы Ахмед ар-Рази и сын его Иса написали целый ряд книг по истории и географии своей страны, извлечения из которых мы неоднократно встречаем у позднейших историков; и мы имеем полную запись (мы бы сказали: записки по лекциям) преданий Мухаммеда ибн Омара, известного вследствие его происхождения от Сары, внучки короля готов Витицы, под прозвищем Ибн аль-Кутии «сына (то есть потомка) готки». Но как ни почтенна была эта деятельность, покровительство Омейядов имело на нее в одном отношении очень неблагоприятное влияние. Как и на востоке у Аббасидов, так и здесь у испанских Омейядов история обратилась в придворную историографию. Большинство из названных писателей этого круга – клиенты Омейядов, все зависевшие от расположения своего господина и постоянно опасавшиеся в чем-нибудь не угодить ему.

Испания до Абдуррахмана III в математике, астрологии и фармакологии в значительной степени еще зависела от Востока, куда начиная с Мамуна стала проникать греческая наука. По отношению к багдадским врачам и астрономам испанцы долгое время были на положении учеников; и почти исключительно заслугой халифа Хакама II было то, что они в этом отношении стали на собственные ноги и что научная жизнь оживилась в Испании. Правда, Абдуррахман III и в этом отношении сделал кое-что: когда в 338 (949) г. византийский император[431] вместе с другими подарками прислал ему экземпляр знаменитой фармакологии Диоскорида в греческом оригинале, с изображениями описанных в ней растений, то в Кордове не оказалось никого знающего по-гречески; тогда халиф отписал императору, чтобы тот прислал ему ученого, знающего по-гречески и способного преподать этот язык нескольким рабам, с тем чтобы они перевели присланное сочинение. Через два года, в 340 (951) г. в Кордову прибыл греческий монах Николай. По предложению ученого еврея Хисдая беи Шапрута, Абдуррахманова любимца, была назначена комиссия из врачей, при помощи которой был исполнен перевод этой важной книги на арабский язык, устранивший множество ошибок и сомнений, бывших в прежнем переводе восточного происхождения, и установивший соответствие растений и других веществ и, таким образом, положивший прочное основание для дальнейшего развития медицинских наук в Испании.

Хакам же II с первых шагов своего правления проявил сознательное стремление поднять свой народ и в умственном отношении до того же передового положения среди цивилизованных наций, до какого отец его довел в политическом отношении. Хакам был едва ли не ученейший изо всех когда-либо бывших правителей. Его страстью было собирание книг. Во всех больших городах Востока, от Каира до Багдада, у него были агенты, добывавшие списки с новых сочинений и скупавшие ценные экземпляры старых; с особенным удовольствием он принимал и щедро вознаграждал за посвященные ему книги, которые наперерыв преподносили знаменитые ученые Востока, успевшие прослышать про щедрость его по отношению к представителям науки, доходившую до расточительности. С удовольствием он принимал также при своем дворе уважаемых исследователей, в большом числе «через пустыни и моря» приходивших к товарищу по науке, у которого они рассчитывали встретить не только научное общение, но и признание своих заслуг. Он стремился сделать главнейшие основы образования доступными и для народных масс: в одной Кордове он основал двадцать семь училищ, в которых бесплатно обучались мальчики из бедных семейств. Стараниям халифа соответствовал подъем интеллектуального оживления среди его подданных. «В Андалузии почти каждый умел читать и писать, между тем как в христианской Европе даже самые высокопоставленные особы, не принадлежавшие к духовенству, не имели об этом понятия»[432]. Кордовский университет пользовался большим уважением как в христианских, так и в магометанских странах; студентов его насчитывались тысячи, и если научные взгляды, преподававшиеся здесь и распространявшиеся отсюда, с нашей точки зрения представляются несвободными и связанными узами догмата, то все же они в высшей степени содействовали общему образованию, как среди факихов, так и среди других кругов.

Изо всего, что было создано Омейядами, только Кордовская мечеть еще теперь свидетельствует о их «большом уме». После того как Абдуррахман I положил основание этому зданию, эмиры Хишам, Абдуррахман II и даже скупой ханжа Мухаммед, а также Абдулла продолжали работать над его завершением и расширением. О минарете Абдуррахмана III мы уже говорили; но больше всех их сделал в этом отношении Хакам II. Он удлинил постепенно образовавшиеся до него одиннадцать нефов на целых 105 маховых саженей и в конце их устроил новый михраб; кроме того, вся мечеть была украшена со всею роскошью, какую позволяла богатая государственная казна.

Правда, что спустя некоторое время и аль-Манзор (точнее, аль-Мансур), знаменитый министр и регент при сыне Хакама, еще больше расширил это здание, увеличив число нефов восемью новыми, так что всех их было девятнадцать при тридцати трех поперечных, поддерживаемых более чем 1100 колоннами. Но Хакамово сооружение все же больше всего содействовало украшению храма, и поэтому он прежде всего его памятник, еще и теперь вызывающий в зрителе глубокое удивление.

Глава 4

Регентство и междоусобная война

Мнения ученых об истинных силах, влияющих на историческое развитие, существенно расходятся. Одни говорят, что ничего не совершается без могучего влияния гениальной личности героев; по другим, все зависит от широко распространенных и глубоких течений, заполняющих бессознательными ощущениями душу народную и в известное время проявляющихся со стихийною силой; по третьим, все сводится к известному вопросу сытости желудка. Несомненно, что такая крупная личность, как Абдуррахман III, была способнее, чем кто-либо, создать единый народ из испанцев и арабов, разъединенных в религиозном и национальном отношении; несомненно, с другой стороны, что многие обстоятельства в то же время способствовали примирению этих противоречий. Но я не решился установить внутреннюю связь между этими двумя положениями. И я должен рассчитывать на снисхождение по поводу подобного же пробела в предстоящем изложении упадка цветущего государства, которое мы только что видели в полном блеске. Созидающая сила достигшего высокого развития народного духа начала ослабевать, или проще: испанские мусульмане не вынесли столь длинного ряда счастливых дней, и в решительную минуту не явился новый герой; каждая из этих двух точек зрения верна по-своему. Однако довольно размышлять, пора рассказывать.

Едва халиф Хакам II достиг 60-летнего возраста, как был поражен ударом в начале 364 г. (конце 974 г.). Хотя он и остался жив и даже не был совершенно разбит параличом, но умственные способности его настолько пострадали, что он был вынужден все больше предоставлять государственные дела первому визирю, Джафару аль-Мусхафи. И несмотря на то что последний был обязан своим положением более своему литературному таланту, чем каким-либо заслугам, и вследствие этого не отличался особенною деятельностью, дела все же шли своим порядком; только некоторые происшествия в Африке и Арагоне указывали на некоторое ослабление прежней сильной власти на окраинах; но являлся сам собою вопрос: что будет после смерти халифа, которому, очевидно, оставалось недолго жить. Он был уже не молод, когда на его долю выпало счастье сделаться отцом; любимая жена его Субх (то есть «утренняя заря» – перевод ее действительного имени, Авроры), красивая уроженка земли басков, родила ему в 351 (962) г. Абдуррахмана, а в 354 (965) г. – Хишама, из которых старший, еще в младенческом возрасте, умер, к великому горю отца. Таким образом, оставшемуся в живых Хишаму было только десять лет, когда халиф почувствовал приближение конца. Понятно, что тяжелая забота лежала на сердце у этого надломленного человека при мысли о том, как влиятельные «славяне» и арабы, в течение полустолетия привыкшие к твердой руке зрелых правителей, сделают из беспомощного отрока игралище своих интриг или принесут его в жертву своему близорукому честолюбию. И все же он всею душой желал сделать его своим наследником; и даже если бы он подумал о том, как отзовется правление дитяти на государстве, на которое он, конечно, смотрел, как и все восточные, да и многие из невосточных правителей, как на свою личную собственность, то и тогда едва ли он отказался бы от своего задушевного желания. Вследствие этого он собрался с последними силами и принял все меры, казавшиеся необходимыми для обеспечения признания Хишама со стороны подданных. И когда он принял присягу высших сановников своему сыну, то он мог успокоиться на том, что, благодаря установлению наследника по прямой линии, он не отступил от порядка, установившегося у испанских Омейядов с Абдуррахмана I. Правда, что при этом он должен был завидовать своим смертельным врагам, халифам Фатимидам, их прекрасному шиитскому догмату, согласно которому титул халифа мог переходить только от отца к сыну. Один из мудрых предков Хакама II догадался распространить среди народа пророчество, согласно которому падение династии (теперь достаточно популярной) должно было последовать немедленно вслед за отступлением от престолонаследия по прямой линии; но понятно, что подобное пророчество имело ничтожную силу в сравнении, например, с общепризнанным законом о престолонаследии, и только от верности или каприза высших сановников, от ловкости Авроры, а главное, от случая зависело исполнение последней воли умирающего. Таким образом, несмотря на кажущееся высшее могущество и расцвет государства, в действительности господствовала полная неизвестность, когда Хакам II испустил дух 3 сафара 366 г. (1 октября 976 г.).

В то время при дворе было две партии: с одной стороны «славянские» евнухи и стража, 1000 человек, под начальством Джаузара и Фаика, очень избалованные вследствие того, что халиф безусловно доверял им во всем, что касалось его личности, с другой – партия арабско-испанских чиновников, во главе которых стоял первый визирь Мусхафий[433]. Однако не этот ничтожный человек, какое бы значение он себе ни придавал и как бы он ни воображал, что все нити правления сходятся в его руках, был действительным главою этого кружка, но домоправитель Мухаммед ибн Абу Амир, с которым нам необходимо ближе познакомиться. Происходя из не особенно выдающегося арабского дворянского рода, он принадлежал к числу людей, обязанных своим возвышением какому-то удивительному счастью; правда, если ближе присмотреться, то оказывается, что счастье это не так легко ему давалось. Так как семья его, владевшая в провинции Альгесирас старым родовым замком, при котором было очень мало земли, не могла, при вступлении его в жизнь, дать ему больших средств, то он вынужден был, по окончании юридического факультета Кордовского университета, в качестве частного ходатая (как мы бы сказали) добывать себе средства составлением прошений и других бумаг для частных лиц, пока наконец ему представился случай пристроиться к месту. Это было место писца при столичном суде; но и здесь виды на хорошую карьеру были слабы. Мухаммед ибн ас-Салим, кордовский кади, в качестве высшего судьи в столице, в то же время первый судейский чиновник в стране, был замечательный юрист и администратор, под руководством которого способный человек мог далеко уйти; но Ибн Абу Амир ему не понравился. И в самом деле, многие считали молодого писца просто сумасшедшим. Нам передают рассказ, относящийся еще ко времени его студенчества, поразительно напоминающий переданный нами раньше анекдот из молодости визиря Низам аль-Мулька. Говорят, что однажды он сидел со своими товарищами в саду; разговор шел о том и о сем, как вдруг Ибн Абу Амир, до сих пор молчавший, воскликнул: «Я буду правителем этой страны!», а когда остальные посмеялись над этой глупой шуткой, он продолжал: «Пусть каждый из вас скажет, какую должность он желает; я дам ему ее, когда буду государем». Тогда некоторые стали шутя просить кто должности кадия, кто градоначальника столицы, кто смотрителя кордовских рынков; а один, рассерженный его хвастовством, сказал, что просит, чтобы его в таком случае, раздетого догола и смазанного медом, так чтобы его жалили мухи и пчелы, провезли верхом на осле, сидя лицом к хвосту, по улицам столицы. Несомненно, что честолюбивая мысль болезненно преследовала молодого человека, и в глазах всех благоразумных людей он должен был казаться таким же сумасшедшим, каким впоследствии показался бы некий артиллерийский подпоручик в Бриенне, если бы он тогда вздумал прямо открыть свои планы. Можно себе представить, что такой мечтатель едва ли обладал качеством хорошего чиновника и едва ли поэтому заслуживает упрека кадия, считавшего рассеянного писца малопригодным. Желая сбыть его с рук под благовидным предлогом, он решил дать ему лучшее место и попросил хаджиба Мусхафия дать какую-либо другую должность этому человеку, непригодному для юридической карьеры. Вскоре освободилось место управляющего имениями, записанными на имя малолетнего принца Абдуррахмана, и Мусхафий, желая угодить влиятельному кадию, рекомендовал на это место Ибн Абу Амира. Этот честолюбец знал, что вся его будущность зависит от его представления при дворе.

Нечего говорить, что он пустил в ход все свои таланты, и, благодаря ловкости его и еще тому, что он в 26 лет[434] был красивый и видный мужчина, он чрезвычайно понравился султанше Авроре. Халиф, носивший на руках свою жену, родившую ему двух сыновей, предоставлял ей распоряжаться в этих делах; таким образом, бывший секретарь суда в 356 (967) г. получил место, которого желал. Правда, что это было незначительное место при дворе, но умный и честолюбивый Ибн Абу Амир ценил несравненную выгоду легкого доступа в гарем, обитательницы которого, несмотря на строгую замкнутость по отношению ко внешнему миру, в сношениях с более или менее влиятельными придворными пользовались значительно большей свободой. По различным поводам он часто бывал на приеме у матери принца, по удельным имениям которого (как сказали бы теперь) он вел счетные книги; и он как нельзя лучше умел пользоваться этими приемами. Он проявлял все лучшие качества своего выдающегося ума и остроумия и умел все больше нравиться султанше; вследствие этого очень скоро она назначила его управляющим собственными имениями и добилась того, что уже через семь месяцев после появления его при дворе он был назначен начальником монетного двора. Должность эта в Средние века в большинстве восточных государств считалась одною из первых при дворе, и в то же время, конечно, лицо, занимавшее ее, должно было пользоваться особым доверием. Мухаммед особенно дорожил своим положением еще потому, что через его руки проходили огромные суммы. Он не читал Евангелия, но собственным умом дошел до правила, что друзей надо приобретать земными сокровищами. Мы не знаем, воровал ли он прямо для самого себя, но несомненно, что воровал для других, и притом, как все, что он делал, в громадных размерах. Как только кто-либо из влиятельных лиц нуждался в деньгах, любезный начальник монетного двора тотчас готов был выручить его. И чтобы постоянно поддерживать веселое настроение у Ситты (государыни) Субх и ее дам, этот любезный кавалер пускал в ход всю свою неисчерпаемую изобретательность по части изящных и, конечно, очень ценных безделок, одинаково делавших, правда, честь его остроумию, но не в меньшей мере и его кошельку. И во всем гареме только и речи было, что о прелестных преподношениях любезного придворного; даже халифу, когда он бывал там, приходилось выслушивать все о том же, а халифские подарки всегда доставляли меньшее удовольствие, чем подарки Ибн Абу Амира.

Впрочем, Хакам, несмотря на всю свою ученость, не смотрел на мир глазами профессора старой школы. «Не знаю, откуда у этого человека берутся деньги, – ворчал он, – он либо чернокнижник, либо финансовый гений. Как бы то ни было, я не совсем спокоен за наши деньги, находящиеся у него в руках». Однако, не желая нарушить гаремный мир, он до поры до времени не поднимал дела; но когда враги, которых, конечно, было довольно у этого влиятельного человека, несмотря на его милую предупредительность ко всем, наконец выступили с положительным доносом, халиф назначил следствие. Но ведь недаром Мухаммед приобретал друзей; начальник одного из главных управлений предоставил в его распоряжение необходимую сумму и, благодаря этому «переводу», наличность оказалась в полном соответствии с книгами.

Хакам был доволен, считая, что в его распоряжении был действительно финансовый гений; любезный сослуживец получил обратно свои деньги, Ибн Абу Амир попал еще в большую милость, а несчастные, попавшие впросак доносчики должны были с позором удалиться. В награду за честное и успешное ведение дел безукоризненный начальник монетного двора стал получать должности, одну доходнее другой, так что вскоре он был в состоянии, сохранив свои щедрые привычки, с такой лихвою окупавшиеся, блестяще обставить собственный дом. Впрочем, излишне было бы проследить все тайные пути, которыми он достигал все большего расположения, как при дворе, так и среди всех классов населения. Но справедливость требует указать на то, что тогда еще он при случае был способен и на дела большей важности. Когда Хакамов генерал, Талиб, достигший в войне с Идрисидами блестящих успехов, стал тратить неимоверное количество денег, халиф послал Мухаммеда в Африку с чрезвычайными полномочиями, чтобы положить предел этой расточительности. И здесь он действительно показал себя финансовым гением и к тому же большим дипломатом – он умудрился сократить в должной мере расходы, не возбудив этим негодования офицеров и солдат. Напротив, рассчитывая, что их содействие легко может пригодиться в будущем, он стал ловко входить в их интересы, и благодаря своей неисчерпаемой любезности в обращении, причем он сохранял должную твердость, успел в самое короткое время расположить их в свою пользу. Блестящее выполнение возложенного на него поручения еще увеличило расположение к нему со стороны Хакама; и во время болезни халифа его покровительнице Авроре стоило небольшого труда добиться назначения его домоправителем. Вследствие этого под его началом была вся дворцовая прислуга, и, таким образом, от него, да еще от первого визиря Мусхафия и начальников телохранителей «славян», Джаузара и Фаика, зависело в решительную минуту выполнение последней воли халифа относительно своего наследника. Ибн Абу Амир решительно стоял вместе с визирем за выполнение воли Хакама; оно и понятно, так как его положение вместе с судьбой султанши было связано с правлением ее сына, а Мусхафий, скорее всего, мог рассчитывать при несовершеннолетнем правителе удержать бразды правления в своих надежных, по его мнению, руках. Но это-то и не нравилось «славянам»; они не желали зависеть от человека, который им был ненавистен и от которого, ввиду противоположности интересов арабов и «славян», они могли ожидать лишь сокращения своих льгот. Таким образом, они решили, после смерти Хакама, возвести на престол вместо Хишама брата покойного – Мугиру. Они одни присутствовали во дворце в последние минуты жизни халифа, благодаря этому они могли не оглашать смерти его до прибытия во дворец Мусхафия. Так как все входы и выходы охранялись «славянами», то он оказался здесь в их власти и был вынужден подчиниться их требованиям о признании их плана. Но он подчинился только для вида; и когда «славяне» уже не сомневались в успехе, он быстро потребовал к себе Ибн Абу Амира и еще нескольких сторонников, особенно начальников арабских и берберских полков, составлявших гарнизон столицы. Все сходились на том, что следовало во что бы то ни стало воспрепятствовать осуществлению плана «славян», и вернейшим средством казалось, конечно, устранение их кандидата, прежде чем он узнает что-либо обо всем этом. Но как ни единодушны все были и в этом вопросе, ни у кого из присутствовавших военачальников не поднималась рука на сына великого Абдуррахмана. Тогда, ко всеобщему удивлению, на это дело вызвался Ибн Абу Амир, положение которого, в качестве гражданского чиновника, скорее всего, давало ему повод уклониться от этого поручения, исполнение которого было немыслимо без военной силы. До сих пор никто не подозревал под его любезно-изящной внешностью такой неистовой энергии. Но все же все были довольны, что нашелся человек, взявший на себя роль палача. В его распоряжение был дан военный отряд, и он направился к дому Мугиры, который и не подозревал о смерти Хакама, как и вообще все находившиеся вне дворца. Дом был окружен, и Ибн Абу Амир явился к принцу. Он известил его о смерти Хакама и спросил его, какого он мнения относительно вступления на престол юного Хишама. Смысл вопроса был ясен. Чтобы предотвратить эту заставшую его врасплох опасность, Мугира без колебаний изъявил готовность присягнуть на верность своему племяннику и предоставить любое обеспечение относительно своего дальнейшего поведения. Он умолял пощадить его жизнь. Даже у самого беззастенчивего эгоиста бывают минуты, когда в нем проявляется нечто вроде намека на совесть. Мольбы несчастного молодого человека (ему было только 27 лет) произвели некоторое впечатление на того, кто явился, чтобы впервые запятнать себя невинной кровью. Вследствие этого Ибн Абу Амир послал к Мусхафию гонца, сообщая ему о происшедшем и советуя отменить смертный приговор. Но визирю «славяне» были страшнее, чем убийство, тем более что совершить его должен был другой, и он немедленно ответил ему, требуя незамедлительного приведения в исполнение приговора. Ибн Абу Амир уже зашел слишком далеко; дальнейшим колебанием он ставил на карту всю свою карьеру, и – какую карьеру! Он отдал ничтожную дань человечности, выйдя из той комнаты, в которой его солдаты задушили несчастного принца. Затем он снова возвратился к Мусхафию.

План «славян» не удался. Им нечего было и думать о том, чтобы силою победить кордовские берберско-арабские войска, превосходившие их численностью, не говоря уже о народе. Вследствие этого они на время покорились, и на другой день одиннадцатилетний Хишам II (366–403 = 976—1013) без дальнейшего сопротивления был провозглашен халифом с прозвищем аль-Муайяд, «поддержанный (Богом)», а народ был в восторге от торжественного переезда юного государя и еще более от дарованных льгот по уплате податей. Мусхафий получил звание хаджиба, а Ибн Абу Амир был причислен к визирям. И хотя бывший судейский писец по чину был ниже хаджиба, но он уже теперь был первым лицом в государстве. Правда, что в руках хаджиба все еще сосредоточивались все нити правления, а номинально в его распоряжении были даже все войска столицы и провинции, но благодаря его слабохарактерности он, в сущности, располагал лишь тенью власти. Главные военачальники, особенно Туджибид Яхья в верхней пограничной провинции, а Талиб – в нижней, презирали министра и не обращали на него никакого внимания.

Во дворце «славяне» выжидали случая, чтобы отомстить, а решающее влияние на юного халифа, от имени которого велись все дела, имела, конечно, мать его Аврора, покровительница и, как все настойчивее утверждала народная молва, любовница Ибн Абу Амира. Но все же, если хаджибу Мусхафию при тех больших средствах, которыми он располагал, не удавалось упрочить своего положения и стать действительным правителем государства, то причиною этого была только его неспособность. Его умения хватало только для повседневных дел управления; и он был беспомощен при всяком случае, требовавшем быстрой решимости и чрезвычайных мер. В таких случаях должен был действовать более умный и энергичный Ибн Абу Амир; и он пользовался этим положением для возвышения своего значения, для приобретения новых друзей и для все большего оттеснения Мусхафия. И, употребляя в дело всю свою хитрость, из-за которой его впоследствии прозвали «лисицей» (салаб), он начал с того, что сделал безвредными «славян», удалив Джаузара, сослав Фаика, отстранив других более уважаемых начальников; затем, когда, вследствие все более настойчивых жалоб жителей пограничных областей на постоянные обиды со стороны леонцев, пришлось снарядить поход на север, предводительство которым хаджиб не решался принять на себя, визирь, для которого не было невозможного, любезно предложил свои услуги. Нападение его на христианскую область увенчалось успехом, и, к радости кордовцев, уже начавших было проявлять беспокойство, он возвратился с богатою добычей и множеством пленных (366 = 977 г.); этим он снова внушил уважение населению столицы, а неожиданно проявившимся военным дарованием и справедливою щедростью он еще увеличил свою популярность в войске. Мусхафий хорошо понимал, что государству и ему лично угрожала серьезная опасность вследствие натянутых отношений, бывших между ним и Талибом; и тут Ибн Абу Амир с присущей ему любезностью взял на себя посредничество, пользуясь для этой цели вторым походом против христиан, который он спустя несколько месяцев совершил совместно с Талибом. Дело это он повел так успешно, что всецело привлек на свою сторону первого генерала в государстве и еще больше настроил его против хаджиба. Уверенный теперь в поддержке Талиба, он решил нанести первый удар тому, чьим слепым доверием он до сих пор пользовался: в момент победоносного возвращения кордовских войск в столицу указом халифа сын Мусхафия Мухаммед был отставлен от занимаемой им должности градоначальника столицы и на его место был назначен Ибн Абу Амир (366 = 977 г.). Мера эта была необходима, так как при сыне хаджиба, ленивом и неэнергичном, подобно отцу, допускались значительные беспорядки, и безопасность при нем не была ограждена; что же касается его преемника, то против выбора его никто не мог ничего возразить, так как любимец султанши здесь, как всюду, проявил свои выдающиеся дарования. Он ни перед чем не останавливался в борьбе со всякими непорядками, и даже сына своего[435] за какой-то поступок, вероятно совершенный под влиянием юношеского задора, приговорил к наказанию плетьми, вследствие чего несчастный умер. Но жители столицы, огражденные благодаря такой строгости от всяких злоумышленников, тем с большим уважением относились к энергичному, самоотверженному чиновнику. А Мусхафий теперь только понял, что тот, кого он считал своим преданнейшим другом, на самом деле был его опасным и бессовестным соперником. Оставалось только одно средство, чтобы разрушить его планы, в осуществлении которых он ушел слишком далеко, – это примирение с Талибом и заключение с этим первостепенным генералом союза против дерзкого выскочки. Он написал ему, обещая ему все, что могло польстить честолюбию старого офицера, воображающего, что он призван и к государственной деятельности; наконец, он просил руки его дочери для одного из своих сыновей. Талибу было безразлично, чрез кого ему приобрести сильное влияние при дворе, а потому он согласился на предложение. Но понятно, что эти переговоры не могли оставаться тайной от кордовского градоначальника и домоправителя халифа, располагавшего множеством шпионов. Едва известие это дошло до Ибн Абу Амира, как он поспешил употребить в дело все средства, какими только располагал, чтобы воспрепятствовать осуществлению столь опасного союза. С тем демоническим искусством, при помощи которого впоследствии, например, Наполеону I удавалось, несмотря на многократно проявленное вероломство, возбуждать доверие своими обещаниями, и он сумел в последнюю минуту уговорить Талиба отказаться от данного обещания; в заключение он попросил у него руки дочери, на которой хаджиб надеялся женить своего сына. Храбрый, но чересчур уверенный в своем величии генерал попал в ловушку. Султанша Аврора исключительное обладание своим любовником принесла в жертву необходимости заручиться содействием первого генерала в государстве. Она сама устроила свадьбу. Ибн Абу Амир сделался зятем Талиба, и этим была предрешена судьба Мусхафия. Окончательное падение его последовало несколько месяцев спустя (367 = 978 г.) из-за столь обыкновенного обвинения в растрате казенных денег, которое должно было особенно странно звучать в устах его соперника. Мало того, у Ибн Абу Амира еще хватило бесстыдства устроить так, что халиф поручил ему ведение следствия. С беспощадной жестокостью подверглась преследованию вся родня сверженного хаджиба; уважаемый офицер армии пал жертвой личной ненависти Ибн Абу Амира, который не мог отказать себе в подлом удовольствии надругаться над несчастием сраженного противника. В течение пяти лет он таскал его за собою во всех путешествиях и походах, подвергая всяческим истязаниям, пока это наконец не надоело ему, и он велел покончить с несчастным стариком, успевшим искупить свои грехи истинно мусульманским мужеством и стойкостью в несчастий.

Нет, кажется, ни одной страны в мире, которая была бы избавлена от злодеяний честолюбивых женщин, стоявших близко к трону. Не пощадили они и мусульманскую Испанию. Жена Абдуррахмана II, Таруб, из-за своего сына хотела отравить мужа.

Аврора превзошла ее, пожертвовав из-за своего любовника если не физическою, то духовною жизнью своего сына. В то время, как Ибн Абу Амир, после падения Мусхафия, занял наконец должность хаджиба, которой он добивался постепенно, шаг за шагом, халифу Хишаму минул тринадцатый год. Говорят, что он от природы одарен был живым умом и был развит не по летам; если вспомнить, что Абдуррахман III уже 22 лет в качестве самодержца совершал великие дела, то можно было предвидеть в недалеком будущем конец опеки Авроры и Ибн Абу Амира. Понятно, что это шло вразрез с намерениями султанши, а тем более с честолюбивыми планами фаворита. Поэтому они решили по возможности подавлять умственное развитие юноши, чтобы держать его под постоянной опекой. До нас не дошло описание тех гнусных средств, которые с этой целью были пущены в ход, и мы только можем догадываться о них; несомненно только, что старались уже в раннем возрасте непрерывными молитвами и постом отвлекать его мысли от мирского дела, держать его в полном неведении обязанностей, соответствовавших его высокому призванию, словом – превратить многообещающего государя большого цветущего государства в ограниченного и невежественного монаха. Как показывает дальнейший ход событий, этот дьявольский план удался как нельзя лучше. Однако, прежде чем успели добиться полного духовного обезличения несчастного юноши, неожиданно наступившая опасность на деле показала, как важно было с точки зрения благородных опекунов уже тогда устранить всякую возможность самостоятельного проявления воли со стороны юного халифа. Несмотря на все влияние, которым пользовался Ибн Абу Амир, на все слои столичного населения благодаря несомненным удачам его административной и военной деятельности в недовольных все же не было недостатка. Завистники нового всесильного хаджиба, личные друзья Мусхафия, а главным образом униженные, хотя и не устраненные, «славяне» тайно сеяли смуту; но опаснее всего было то, что и кордовские факихи недолюбливали временщика: они верхним чутьем чуяли в этой «лисице» безбожника и еретика; и в самом деле, едва ли он лично придавал значение тому или иному вероучению. Слухи, проникавшие в народ из дворцового гарема, становились все неприличнее. Поэтому решено было сразу избавиться от хаджиба и его царственной любовницы, умертвив Хишама и провозгласив халифом другого внука великого Абдуррахмана – Абдуррахмана ибн Убейдуллу. «Славянин» Джаузар, несмотря на свою отставку от придворной службы, знавший ходы и имевший возможность проникнуть к халифу, взялся совершить убийство. Действительно, ему удалось добиться приема; но когда он бросился с кинжалом на царственного юношу, один из присутствовавших вовремя подскочил к нему и схватил его, после чего он был арестован. После расследования несколько заговорщиков и с ними сам претендент Абдуррахман были казнены; но умный Ибн Абу Амир на этом не успокоился. Участие факихов в этом деле заставило его призадуматься; и он решил, что надо перед лицом всего мира засвидетельствовать свое правоверие и уверить духовенство в том, что ему нечего опасаться нарушения своих прав, пока он стоит во главе правления. Благодаря своей находчивости он скоро нашел для этого средство простое и в то же время целесообразное: он пригласил наиболее уважаемых ученых богословов столицы в большую библиотеку Хакама II и предложил им, вследствие того, что правительство-де решило по мере сил ограждать общину верующих от яда лжеучений, выбрать все книги, имеющие отношение к безбожным наукам – философии, астрономии и т. д., чтобы их сжечь и этим положить конец всяким наукам, идущим вразрез с религией. Действительно, покойный халиф, свободный от предрассудков, имел в своей библиотеке значительное количество подобных книг; поэтому легко себе представить, с каким наслаждением и с какой добросовестностью добрые богословы принялись за работу выборки всей этой чертовщины. Для того чтобы еще яснее выказать свое усердие к делам веры, благочестивый хаджиб лично принял участие в торжестве сожжения; Хакам перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что здесь делалось с его драгоценными рукописями. Обе стороны были довольны достигнутым успехом. Правда, что астрономия и математика со времен Маслами успели получить достаточно широкое распространение, но начатки философской науки были надолго заглушены, и факихи до поры до времени оставили Ибн Абу Амира в покое. Но стало очевидно, что, ввиду всяких возможностей, надо было еще более оградить личность халифа от соприкосновения с внешним миром. Подобно тому как недавно к нему проник убийца, впоследствии мог найти доступ какой-нибудь честолюбивый чиновник или офицер и незаметно оказать влияние на царственного юношу, без имени которого, как бы то ни было, ничего не могло совершаться. Поэтому хаджиб в 368 (978) г. затеял нечто новое. Чтобы обеспечить свое правление от всякой случайности, которую все же можно было ожидать со стороны резиденции Хишама, Захры, он построил целый город на берегу Гвадалквивира, несколько к востоку от Кордовы, предназначавшийся для местопребывания как его лично, так и высших правительственных учреждений. Город этот был назван Аз-Захира («блестящая»). В течение двух лет постройка его настолько подвинулась вперед, что хаджиб мог переселиться туда со своими чиновниками. Вскоре новый город достиг цветущего состояния, в качестве действительного средоточия правительственных учреждений, так что затмил собою саму Захру, где остался халиф, едва ли не в качестве пленника. За ним строго следили, а в конце концов дворец его был даже обнесен стеной и окопан рвом и выход за дворцовую ограду был сделан невозможным. Официальное толкование этого положения было таково, что нужно-де халифа оберегать от повторения преступных покушений и что он сам, желая беспрепятственно предаваться своим благочестивым наклонностям, поручил ведение государственных дел своему испытанному хаджибу.

Однако умный и деспотичный министр знал, что этим достигнуто еще далеко не все. Правда, что предприятие его – на глазах у всего народа устроить таинственное исчезновение государя – было оригинально, и у этого фокусника не было недостатка в ловкости; но спрашивалось, как на это посмотрит народ, со времени Абдуррахмана III привязавшийся к династии, которой был обязан своим величием и гордившийся ею. Если более близорукая часть общества могла ошибаться относительно действительного значения Хишама в государственных делах, то среди высокопоставленных лиц было немало таких, провести которых было не так легко. Никто в этом отношении не был страшнее для хаджиба, чем его тесть Талиб, покрытый славой полководец Абдуррахмана III и Хакама, влияние которого на войска, как ни популярен был Ибн Абу Амир в некоторых военных кружках, все же чувствовалось далеко за пределами наместничества «нижней границы». И когда Талиб содействовал своему зятю при свержении Мусхафия и вступлении на его место, он вовсе не имел в виду сделать его всесильным, а тем более – принять участие в устранении сына Хакама, по отношению к которому, как к представителю династии, старый клиент Омейядов твердо решил сохранить верность. Это хорошо было известно Ибн Абу Амиру; и чтобы быть готовым к разрыву, который, при таких обстоятельствах, становился лишь вопросом времени, он должен был обезоружить его – то есть отнять у него войско. Очевидно, безнадежное предприятие; но «лисице» и оно удалось. Надо было те войска, которые были вне подведомственного Талибу наместничества и, следовательно, не под его личным начальством, поставить в исключительную зависимость от правительства, а затем настолько пополнить их извне, чтобы даже в открытом поле иметь перевес над старым полководцем. Первую из намеченных целей хаджиб осуществил, в основании изменив устройство арабского войска. При старой областной системе члены отдельных племенных и областных союзов и в войске составляли особые отделения, так что оно до некоторой степени представляло совокупность представителей этих союзов. Ибн Абу Амир уничтожил этот порядок, распределив людей по отдельным полкам, не считаясь с их происхождением и местом жительства; таким образом, все единство теперь зависело от личностей назначенных от правительства начальников. Мера эта была проведена без всяких затруднений, и это – лучшее доказательство того, что старый племенной строй арабов и берберов со времен Абдуррахмана III был подорван в корне. Для достижения второй цели хаджиб воспользовался положением дел в Магрибе, несколько изменившемся со времени болезни Хакама II. Ослаблением влияния Омейядов по ту сторону пролива, явившимся следствием вялости и неумелости Мусхафия, не мог не воспользоваться такой энергичный человек, как Зирид Булуггин, наместник Фатимидов в Африке. В 369 (979) г. он появился с большим войском на западе, и хотя ему в конце концов и не удалось окончательно покорить старейшин зенатов, которые, после прежних поражений, были сосредоточены здесь и, конечно, держали сторону Омейядов, но все же он с такою силой оттеснил их к самым стенам неприступной Цеуты, что толпы их оказались в очень затруднительном положении, стесненные в узком пространстве, и в данную минуту не знали, как им быть. Этим обстоятельством воспользовался Ибн Абу Амир, имея возможность под благовидным предлогом двинуть целые толпы берберов в Испанию будто бы для того, чтобы защитить верных союзников от их притеснителей, а на деле для того, чтобы увеличить количество войск, на которые он мог положиться. Но он при этом не упустил из виду и защиту государства со стороны южной границы; он значительно увеличил гарнизон Цеуты, хотя, впрочем, самая борьба с Булуггином была предоставлена оставшимся в Африке кочующим шайкам зенатов, которых подзадоривали денежною помощью. Хаджиб принял на службу пришедших берберов, оказывал им внимание и осыпал их всякими милостями, особенно их начальника Джафара ибн Али; однако он не считал возможным удовольствоваться этим отрядом, а рядом с ним составил еще другой, который, буде возможно, должен был находиться в еще более исключительной зависимости от него и притом состоять из самых непримиримых врагов государства, из христиан севера. Население Неона, Кастилии и Наварры переживало трудное время. С одной стороны, со времени Абдуррахмана III им что-то не удавались разбойничьи набеги на мусульманскую область; напротив, их собственные пограничные округа то и дело подвергались вражеским опустошительным набегам; с другой – у них не прекращались войны между отдельными князьями и государствами, особенно разгоревшиеся с тех пор, как в Кастилии стало пробуждаться стремление к независимости. Суровая и малоплодородная горная страна (не забудем, что благодатные области юга и востока были почти без исключения в руках мусульман) при таких условиях не была в состоянии прокормить размножающееся народонаселение, а внутренние раздоры мало благоприятствовали развитию духа общности и патриотизма. Неудивительно поэтому, что, когда прошел слух о том, что кордовский министр вербует новое наемное войско из людей всех стран и обещает наемникам невиданное жалованье и вообще блестящие условия и почетное положение, всякие неудачники в большом числе стали переходить в магометанскую область. И чем когда-то для Абдуррахмана были его «славяне», чем впоследствии для Фридриха II Гогенштауфена в Италии были сарацины, тем стали теперь для Мухаммеда ибн Абу Амира христиане. Резко разобщенные с окружающими их мусульманами благодаря национальности и языку, они составили исключительно преданное его личности войско телохранителей, на которое он мог вполне положиться, проявляя самостоятельность в сношениях со «славянскими», берберскими и арабскими начальниками остальных частей войска, приучая их к повиновению и решительно выступая в случае какой-либо попытки возмущения. Таким образом, в 370 (981) г. хаджиб был готов.

Если Талиб некоторое время не вполне понимал истинные стремления своего зятя, то надолго для него эти подготовительные действия не могли оставаться тайной. Впрочем, перенесение присутственных мест в отстроенную тем временем Захиру (370 = 981 г.) и заключение Хишама могло заставить призадуматься даже самых доверчивых. Таким образом, несмотря на то что отношения между двумя высшими сановниками государства были по внешности дружелюбные, разрыв был неизбежен. И вот около этого времени при встрече в какой-то крепости на христианской границе между ними произошла ссора. Талиб, старый солдат и, вследствие этого, плохой дипломат, прямо закричал на своего лицемерного союзника: «Собака ты! Ты губишь династию, ты уничтожаешь военную силу, ты стараешься установить в стране господство произвола!» И в пылу гнева он с мечом бросился на Ибн Абу Амира. Удар был бы смертельный, если бы не подскочил кто-то из свиты и не успел отклонить его. Но несмотря на это, он ранил хаджиба, который, пораженный и беззащитный, желая избежать этой бешеной вспышки, бросился через парапет башни, на которой произошло столкновение. За этот прыжок он поплатился бы жизнью, если бы ему не удалось во время падения схватиться за выступ стены, «с которого его могли снять ждавшие его снаружи люди». Талиб был настолько порядочен и вместе с тем неосторожен, что махнул на него рукой. Но междоусобная война стала неизбежна.

Знаменитый полководец, верный слуга трех халифов был тысячу раз прав в своих упреках; но все же счастье было для страны, что в борьбе, как почти всегда в подобных случаях, победа осталась не на стороне строгой честности, но на стороне лицемерной лжи. Чтобы совладать с установившимся положением, чтобы спасти государство от раздробления, нужен был такой выдающийся государственный деятель, как Ибн Абу Амир; понятно поэтому, что и на этот раз боги решили не так, как того хотелось бы старику Катону. Талиб, хорошо сознававший, что перевес на стороне противника, призвал на помощь леонцев, и Рамиро II, видевший в распре в лагере мусульман желанную возможность изменить прежние условия, не замедлил оказать ему поддержку. Союзное войско двинулось на Кордову от имени халифа, которому-де лживый хаджиб не давал проявлять свою власть. После нескольких стычек произошло большое сражение, в котором, казалось, испытанная храбрость и военное искусство лучшего полководца своего времени должно было решить победу, но вследствие несчастного случая – падения Талиба с лошади победа осталась на стороне Ибн Абу Амира. Между убитыми оказался труп последнего истинного защитника династии Омейядов. Ее власть вместе с ним сошла в могилу. В течение двадцати лет воля могущественного министра была высшим, единственным законом. Правда, что не было недостатка в интригах и заговорах, направленных к тому, чтобы вырвать у него из рук захваченную им власть; но каждый раз этому человеку хитростью и насилием удавалось разоблачить планы противников, еще пока они не успевали созреть, или во время приведения их в исполнение. Вначале он проявлял самое подлое коварство, направлял свои удары не только против действительных, но и против возможных врагов; так, еще в 372 (983) г. по его приказанию был предательски убит предводитель берберов Джафар, храбрости которого он в значительной степени был обязан своим успехом, и нечего говорить, что он выставил на вид свою глубокую печаль по случаю потери такого друга. Однако впоследствии он показал себя как в этом, так и в других отношениях с совершенно иной стороны.

Рассматривая возвышение этого замечательного человека (самого замечательного из всех выдвинутых мусульманскою Испанией) с первых шагов его до того времени, на котором мы теперь остановились, мы должны согласиться, что едва ли где-нибудь во всемирной истории можно встретиться с властью, добытой более подлыми средствами. Уж во всяком случае, не в Испании. Правда, что здесь коварство и насилие проявлялись, быть может, больше, чем где бы то ни было; но насколько выше стоит, например, Абдуррахман I или даже какой-нибудь Абдулла в сравнении с этим человеком, который с крадеными казенными деньгами пробрался в гарем и, ухватившись за бабью юбку, дополз до трона. Но никогда, с другой стороны, человек, присвоивший себе тем или иным способом власть, не пользовался ею с большею умелостью и в более широких размерах, чем в данном случае. Так и кажется, что с того мгновения, когда нет более сомнения в верности успеха, «лисица» исчезает и появляется лев. Лишь одна незначительная черта напоминает нам о том, что мы имеем дело не с царственной природой. Говорят, что, когда хаджиб почувствовал себя на высоте власти и неограниченно господствовал над всей Андалузией, он призвал к себе своих товарищей, с которыми он когда-то, еще будучи бедным студентом, беседовал о своем будущем величии. Каждому из них он дал ту должность, которой тот тогда просил; но того, чья насмешка его тогда обидела, Ибн Абу Амир не мог простить; правда, что он не привел в исполнение тот приговор, который бедняга произнес над самим собою, но наказал его конфискацией имущества за шутку, неуместность которой сказалась так поздно. Подобно халифам, Ибн Абу Амир, на деле занимавший теперь их место, считал, что его положение требует, чтобы он собрал вокруг себя поэтов и писателей и предоставил им восхвалять его. Но несмотря на то что расцвет андалузской поэзии, весну которого видели его предшественники, все более развивался, и выдающиеся поэты, блиставшие еще при Хакаме II, как, например, Юсуф ар-Рамадий, Ибн Деррадж и др., являлись также украшением эпохи его преемника, а историки, как, например, известный Ибн аль-Фарадий, продолжали повествовать о подвигах испанских мусульман; словом, литературное богатство скорее увеличивалось, чем уменьшалось, – несмотря на все это, раздавались жалобы на то, что Ибн Абу Амир часто оказывал покровительство ничтожным льстецам и всяким стихокропателям вместо истинных царей искусства и науки; он не обладал тем утонченным вкусом, который передавался из рода в род в законной династии. Но во всем существенном он, после того как окончательно утвердил свою власть, не отставал от величайших правителей, каких знал ислам. Прежний бесчестный школьник проявлял теперь справедливость, не знавшую личностей; он, отдавший когда-то на произвол тупого фанатизма факихов библиотеку Хакама II, теперь пользовался каждым случаем, чтобы поставить некоторый предел неистовым преследованиям со стороны духовенства; ужасный эгоист, для которого не было ничего святого в его честолюбивой погоне за властью, теперь, когда никто не посмел бы помешать исполнению любой его причуды, проявлял иногда почти трогательное самообладание; так, когда он узнал, что одна из его рабынь, пользовавшаяся особым его расположением, воспылала любовью к одному из придворных визирей, он сдержал гнев и ревность и соединил тех, которые незадолго до этого боялись за свою жизнь. Кажется, как будто неотступная идея, под влиянием которой он находился и в ранней юности, только на время оттеснила на задний план лучшие стороны его личности, как бы то ни было, совершенно необыкновенной.

Главными его качествами были почти безошибочная проницательность и несокрушимая сила характера. И эта сила поддерживала его до последнего вздоха, когда он, больше похожий на мертвеца, чем на живого человека, мучимый страшною болезнью, лично еще раз сражался против христиан; она не покидала его ни разу в жизни. Он лично предводительствовал в пятидесяти двух походах; и подобно тому, как он ни на минуту не давал христианам отдохнуть от своих нападений, и в делах внутреннего управления ничто не могло избегнуть его внимания. «Правители не должны спать, – сказал он как-то одному из приближенных, который вздумал уговаривать его не изнурять своего здоровья непрерывною ночною работою. – Если бы я досыпал, то скоро во всей столице все заснули бы». Первым и главным предметом его заботы всегда оставалось войско, которое он создал для себя и которое он неустанно увеличивал и пополнял берберами и христианами. При своей блестящей щедрости он железной дисциплиной сдерживал войско, готовое повиноваться ему по малейшему знаку. В качестве полководца он проявил не менее блестящие дарования, чем во всем остальном, и притом счастье ему сопутствовало неизменно; за всю свою жизнь он не проиграл ни одного сражения. Но сильнее всего этого было непосредственное влияние его личности на солдат, в своей беззаветной преданности готовых за него в огонь и в воду. Он каким-то чутьем угадывал, чем можно повлиять на простого человека; он умел говорить с ним, не столько словами, сколько действиями, смысл которых, частью непосредственный, частью символический, имел почти волшебное значение. Однажды он делал смотр войску. Молчаливо и неподвижно, как этого требовала страшная строгость его дисциплины, перед ним стояли полки. Вдруг он заметил, что где-то в задних рядах что-то блеснуло: оказалось, что один из солдат показал своему соседу свой меч, причем он выскользнул из ножен. Тотчас он вызвал этого человека и спросил его, как он посмел без приказания обнажить меч, зная, что это строго запрещено. Тщетно несчастный пытался оправдаться. «На это нет оправданий», – отвечал военачальник. Тут же провинившийся был обезглавлен тем же самым мечом, а отрубленную голову, посаженную на пику, пронесли по рядам, чтобы показать людям, что значит дисциплина. Если случалось, что хаджиб был недоволен трусостью своего войска, он снимал свой золотой шлем и молча садился на землю, как бы желая этим сказать, что он считает позорным обращать свое внимание на столь жалкие деяния. Этого бывало довольно, чтобы вызвать в солдатах нечеловеческие усилия. Благодаря таким средствам гениальный знаток людей скоро достиг того, что все это войско – берберы, христиане и арабы – представляло в его руках неодолимую силу, находившуюся в его личном и неограниченном распоряжении. Пока он был жив, внутренние и внешние враги бессильно разбивались об эту силу. И народные массы постепенно забывали о своем законном халифе ввиду ослепительных успехов узурпатора, из года в год следовавших непрерывно один за другим.

И правда, даже во времена великого Абдуррахмана ислам в Испании не достигал такой силы восточного блеска, как за эти двадцать лет, когда победоносные знамена непрерывно развевались над золотым шлемом Мухаммеда ибн Абу Амира. Прежде всего Рамиро II пришлось дорого расплатиться за помощь, оказанную им Талибу. Уже на следующий год после победы над последним хаджиб двинул свои войска на север (371 = 981 г.). Замора, за исключением крепости, была взята и разрушена мусульманским отрядом под начальством омейядского принца Абдуллы, по прозванию Сухой Камень[436], а окрестности ее были страшно опустошены. Пока Рамиро звал на помощь кастильского графа Гарцию Фернандеса и Санхо Наваррского, сам Ибн Абу Амир с главными силами прошел внутрь страны, разбил союзников при Ла-Руеде, взял и разрушил Симанкас (Шент-Макес) и еще раз нанес поражение христианам под самыми стенами Леона. Уж мусульмане проникли было в город, но были вынуждены к отступлению наступившею дурною погодой, указывавшей на приближение зимы. Давнее недовольство леонцев против Рамиро еще возросло после этих неудач. В Галиции против него восстал двоюродный брат его, Бермуда II, в 982 (372) г., и последствием этого междоусобия было позорное обращение одного за другим к Кордове, где они униженно просили о помощи. Но им пришлось обратиться уже не просто к Мухаммеду ибн Абу Амиру: никогда не упуская из виду основания собственной династии взамен династии Омейядов, хаджиб воспользовался блестящим исходом похода, чтобы предварительно принять один из тех почетных титулов, которые до сих пор принимали только халифы. От имени Хишама был издан приказ присоединить к имени первого министра титул аль-Мансур – «победоносный»[437], выставлять это имя на государственных грамотах и возглашать его во время пятничной молитвы после имени халифа. И целование руки правителя, наравне с вышеупомянутыми обрядами, бывшее исключительным правом самого государя (впрочем, магометанские халифы в этом отношении всегда были менее притязательны, чем наместники Христа), требовалось сперва от визирей, а потом и от омейядских принцев. И никто не возражал на это. Напротив, сановники и столичная знать наперерыв спешили отдавать себя в добровольное рабство хаджибу; это было неизбежное следствие усиления самодержавия при Абдуррахмане. Царедворцы исполняли гораздо больше, чем от них требовали, добровольно оказывая и сыновьям всемогущего регента ту же честь. «Как только, – насмешливо замечает летописец позднейшего времени, – один из его мальчуганов попадался им на глаза, они обступали его, без конца целовали ему руку, чмокая в каждый пальчик отдельно». Однако регент, как всякий выскочка находя удовольствие в подобных проявлениях, менее чем кто бы то ни было был склонен видеть суть власти в этой внешней стороне. Скоро он доказал, что не из пустого тщеславия он хотел называться аль-Мансуром, как некогда самый могущественный из Аббасидов. Не один из мусульманских властителей наводил ужас на христиан Северной Испании; но ни один образ не запечатлелся с такою страшною определенностью в народной памяти, как образ Альманзора, как христиане называли его и как его еще теперь называют западные историки. И если бы даже для него не было необходимым вступить на путь завоевателя с целью заставить народ забыть о его незаконном положении рядом блестящих подвигов, вызвать одобрение и уважение со стороны духовенства в качестве борца за веру, то все-таки к этому его побудило бы честолюбие и потребность удовлетворения своей могучей энергии. При сказанных условиях он скоро покончил с Леоном. Он с готовностью дал вспомогательное войско в распоряжение Бермуды II, которому и после смерти Рамиро было оказано сопротивление; правда, что благодаря этому войску Бермуде удалось установить свою власть в 374 (984)[438] г., но вследствие того, что войско осталось в его стране, он на некоторое время сделался вассалом Кордовы. Положение короля было до такой степени ненадежно, что он был вынужден выдать одну из своих дочерей, Терезу, в жены язычнику. Между тем Альманзор лично совершил несколько набегов в область Кастилии и Наварры; но главную мощь его нападения пришлось испытать в 375 (985) г. графству Барселонскому, столица которого, в первый раз после более чем полутораста лет, была завоевана мусульманами. Христианские и берберские наемные войска хаджиба ужасно свирепствовали в этом несчастном городе: они сожгли его, умертвили гарнизон и большинство жителей, а остальных увели в рабство. Однако если и раньше войны мусульман, по нашим понятиям, были беспощадны, то их следует считать еще довольно человечными для Средних веков, особенно по сравнению с гораздо большими жестокостями, которые позволяли себе христиане. Теперь благодаря составу войска Альманзора жестокость и необузданность проявлялись все в большей степени и со стороны мусульман. Но все же немало времени прошло до той поры, пока это различие сгладилось, и настоящее арабско-испанское воинство до конца своего существования сохранило дух рыцарского благородства, даже по отношению к смертельным врагам, дух, реже проявлявшийся в католической Испании. Но христианские разбойники, как и берберы, в магометанском войске слишком часто позорили имя ислама, отказывая вопреки военно-религиозным законам их вероучения в пощаде беззащитным и предаваясь ужасным убийствам.

После разгрома Барселоны пришлось на время прекратить более значительные действия на севере, так как дела в Западной Африке потребовали решительного вмешательства со стороны регента. Пока там правил Зирид Булуггин, в качестве главного наместника Фатимидов, жители Магриба, помня хорошо известную им энергию его, сохраняли спокойствие. Но в 373 (984) г. он умер, и западные берберы надеялись, что им удастся с большим успехом отделаться от влияния его сына и наследника, Мансура. Но в то время, когда племена, тяготевшие к Кордове, особенно около Феца, уже готовы были объявить свою независимость, случились новые, неожиданные осложнения. Незадолго до смерти Булуггина халиф Фатимид Азиз разрешил возвратиться в Магриб Хасану ибн Каннуну, Идрисиду, взятому в плен Талибом в 363 (974) г. и впоследствии занесенному судьбой в Каир. Булуггину не надо было ничего лучшего, как иметь отъявленного врага Омейядов правителем в Феце; вследствие этого он оказал ему поддержку войском, а Хасану удалось привлечь на свою сторону некоторых западных берберов. Альманзор не мог допустить, чтобы династия, устраненная Хакамом II, при его правлении снова обосновалась у ворот государства. Поэтому он послал в Африку войско, и Ибн Каннун, заметивший перевес неприятельского войска, имел неосторожность сдаться, поддавшись уверению военачальника в том, что его жизнь будет пощажена. Но когда его привели в Кордову, Альманзор отказался признать капитуляцию, заключенную без его полномочия. Он хотел обезопасить себя на будущее время от зловредного и энергичного Идрисида и велел его обезглавить, а вместе с ним и превысившего власть военачальника, поставившего хаджиба в неловкое положение. Все остальные члены рода Идрисидов, находившиеся еще в Испании и в Магрибе, снова подвластном Кордове, были заточены (375 = 985 г.). Неблаговидное нарушение данного Хасану обещания и казнь офицера, действовавшего, по-видимому, добросовестно, вызвали большое неудовольствие; особенно раздражало народ и духовенство то обстоятельство, что так поступили с Идрисидом, который, в качестве шерифа[439], то есть Алида и потомка пророка, все же заслуживал особого снисхождения. Альманзор сумел отнестись ко всеобщему негодованию с присущим ему умом. Он внезапно почувствовал глубоко религиозную потребность украсить большую кордовскую мечеть капитальною пристройкой. Этим он польстил духовенству, дал заработок народу и воспользовался случаем похвастать толпами несчастных христианских пленников, приведенных им после походов на север, которых он заставлял в оковах, на глазах у всего народа, трудиться над украшением магометанского храма. Это совершенно соответствовало вкусам толпы, которая обыкновенно приписывает себе большие успехи государства: и Альманзор заботился о том, чтобы и впредь развлекать толпу подобными диковинными зрелищами, которые содействовали скорейшему забвению казни шерифа. Затем он с новою силой двинулся против леонцев. Можно себе представить, что гарнизоны Альманзора в области бедного Бермуды вели себя не так, как подобает приличным гостям; но в Кордове не обращали внимания на его неоднократные жалобы, так что он наконец отважился выгнать мусульман из страны. Как ни справедлива была эта мера, но ему пришлось дорого расплатиться за нее. Уже в начале 377 г. (в середине 987 г.) хаджиб подошел к Коимбре[440], которая и была завоевана и разрушена до основания; в 378 (988) г., пройдя мимо Бермуды, ожидавшего нападения в Заморе, хаджиб появился у столицы Леона, оставив всюду по всему длинному пути следы своих жестоких опустошений. После продолжительного мужественного сопротивления храбрые защитники столицы не выдержали его решительного напора. Участь жителей была не лучше участи барселонцев: хаджиб камня на камне не оставил в этом городе. Отсюда победители повернули в Замору; король не надеялся отстоять город и тайно покинул его, чем, конечно, дал жителям полное основание без особых колебаний отдаться Альманзору. Многие округа страны, чтобы только избавиться от ужасов войны, признали верховную власть Кордовы; Бермуда теперь владел только областью между Асторгой, которую он между тем сделал своею столицей, и морем. Преследовать его еще дальше регенту помешал ряд событий, отвлекших его внимание в другую сторону.

Между тем как в его дворце в Захире его окружали льстецы, в других местах, особенно в пограничных провинциях, наместники которых не в такой степени были в его руках, было немало недовольных среди арабских войск и даже в правительственных кругах; сознававшие свое преимущество как по происхождению, так и по личным качествам перед ненавистным выскочкой чувствовали потребность положить конец этому захвату власти. Одним из первых среди них был Туджибид Абдуррахман ибн Мутарриф, наследственный наместник Сарагосы, гордившийся своим почти царственным саном и возмущавшийся необходимостью оказывать повиновение хаджибу. Но не менее его и Омейяд Абдулла Сухой Камень, наместник толедский, завидовал министру, который все более присваивал себе права члена царствующей династии. Эти два лица, войдя еще в соглашение с сыном регента Абдуллой, считавшим, что отец несправедлив к нему (Альманзор, не без основания, считал его не своим сыном), устроили заговор, имевший целью не более и не менее как устранение регента и раздел государства. Заговор еще не успел созреть, как Альманзор уже узнал о нем. Он ловко сумел привлечь на свою сторону аль-Хаджара (Сухой Камень), а Туджибида уговорил сделать набег в Кастилию, во время которого он устранил его от должности и арестовал в 379 (989) г.; но так как он поручил наместничество его сыну, то не встретил возражений со стороны могущественного рода, с прочным положением которого в северной провинции, несомненно, надо было считаться. На Абдуллу он хотел подействовать мягкостью; но сердце молодого человека было отравлено злобой и недоверием, и он бежал в Кастилию, к Гарции. Немедленно Альманзор пошел на него войною, взял у него несколько крепостей и, в конце концов, так стеснил его, что Гарция вынужден был выдать перебежчика в 380 (990) г. И еще не дошел Абдулла со своим провожатым до мусульманского лагеря, как над ним был приведен в исполнение смертный приговор, встреченный им с большим мужеством. Абдуррахман также был казнен, а аль-Хаджару удалось на время спастись в Асторгу.

Но Альманзор решил раз навсегда отбить у христиан охоту оказывать покровительство всяким бунтовщикам против его власти. Сперва он подстрекнул сына Гарции, Санхо, к восстанию против отца, причем оказал ему поддержку войском (384 = 994 г.); Гарция, смертельно раненный в битве на берегу Дуэро, попал в руки к мусульманам, и Санхо сделался графом Кастильским и данником своего покровителя. Затем регент снова пошел на Бермуду Леонского, который, потеряв Асторгу, был вынужден просить о мире; мир был принят под условием выдачи аль-Хаджара и ежегодной уплаты дани. Казалось, что и третьего заговорщика, подобно его несчастным товарищам, ждала насильственная смерть, но он униженно упросил Альманзора даровать ему жизнь, и последний презрительно даровал ему жалкое существование в тюрьме.

Этот опасный заговор не имел других последствий, кроме печального исхода для его зачинщиков и еще более глубокого унижения почти всей христианской Испании перед этим несокрушимым человеком, который даже в замыслах врагов находил источник нового усиления своей власти. Теперь он считал, что пришло время сделать последний шаг по направлению к той желанной цели, к которой он приближался с чрезвычайною медленностью и осторожностью, но с непоколебимой выдержкой. После того как он еще в 381 (991) г. передал своему юному сыну Абд аль-Мелику звание хаджиба, а в 382 (992) г. прибавил к своему почетному титулу еще слово аль-Муайяд, то есть официальное прозвище самого халифа Хишама, он теперь велел величать себя Сейядом, «властителем», и аль-Мелик аль-Керимом, «благородным царем». Только на священный титул халифа он не посмел посягнуть, так как он знал, что, только пользуясь именем наместника законного верховного главы, он мог поддерживать тот волшебный сон, в который, по-видиому, впала совесть народа и духовенства. Но царем он хотел называть себя; да таковым он и был на деле и оставался до конца, несмотря на то что как раз теперь была сделана еще последняя попытка свергнуть его с высоты. Уж почти двадцать лет прошло с тех пор, как дворцовый домоправитель, благодаря собственной хитрости и расположению султанши Авроры, добился руководящей политической роли. То проклятие, которое обыкновенно тяготеет на связи, основанной не на твердом основании ясного самоопределения, но на зыбкой почве произвольного и временного настроения, и здесь в течение этого долгого промежутка сказывалось неоднократно.

Мать халифа должна была мало-помалу убедиться в том, что с усилением власти Альманзора его обожание уменьшалось даже внешним образом, и влияние ее на мужа и регента становилось все слабее. Теперь, когда он назывался царем, состарившаяся султанша почувствовала, что она совершенно отстранена и что напрасно она принесла своего родного сына в жертву неблагодарному. Но не в ее характере было покориться этому. Теперь она обдумывала со всею хитрою находчивостью, действовала со всей ужасной энергией глубоко оскорбленной, страстной женщины, чтобы снова втоптать в грязь кумир, поднятый ею из грязи. Она располагала только одним оружием против него, но зато страшным: личностью сына, по отношению к которому она извратила свое материнское чувство. Когда-то она употребила все старания для того, чтобы в зародыше заглушить всякое проявление воли у бедного мальчика; теперь все ее силы были направлены на то, чтобы пробудить в нем уснувшую волю и путем выяснения его недостойного положения возбудить его слабые силы к сопротивлению против своего тюремщика. В то же время ее посланцы, которых у нее было немало из числа старых слуг и личных приверженцев династии, сеяли смуту среди столичного населения и среди влиятельных кругов в провинции. Средства для этого доставляли большие казенные суммы, еще сохранявшиеся во дворце Захры. Когда вскоре за тем среди жителей Кордовы стало распространяться мнение, что халиф, силою устраненный регентом от общения с народом, жаждет освобождения из-под ига преступного узурпатора, случилось нечто неожиданное: Хишам сперва проявил по отношению к своему опекуну заметную холодность, а затем прямо стал упрекать его. И в то же время (в конце 386 или в начале 387 г. = 996/97 г.) в Феце открыто восстал могущественный предводитель зенатов, Зири ибн Атийя, влияние которого распространялось на весь Магриб, прогнал чиновников Альманзора, запретил произносить его имя на молитве в мечети и громогласно заявил, что переправится со своими берберами через пролив, чтобы освободить из плена властителя правоверных. Эта угроза была тем опаснее, что и Бермуда II Леонский, узнав о восстании африканца, снова объявил себя независимым. Альманзор, хорошо зная, где был корень зла, попытался противиться ему, приказав, на основании мнения государственного совета и духовенства, удалить государственную казну из дворца халифа; но было поздно: Аврора отказалась исполнить это приказание, ссылаясь на волю халифа. Употребить открытую силу против священной особы халифа значило бы возбудить бурю, которую необходимо было предотвратить. Для обыкновенного человека из данного положения было бы два выхода: подчиниться или удалиться. Но Альманзор был не обыкновенный человек (и в этом его, как всегда, неполное оправдание перед судом истории), а исполин по духу и характеру. Наибольшая опасность, значение которой он хорошо сознавал, доставила ему вместе с тем высшее торжество в том, что при всем оказавшемся бессилии его материальной власти победу одержала исключительно сила его личности. Он по праву мог бы сказать о самом себе, что с него довольно было бы и половины его духовных сил; теперь же он воспользовался всеми. Ему удалось еще раз поговорить с халифом с глазу на глаз, и с полным обладанием своего гения он предстал перед нерешительным монархом; и, так же как некогда мать его без сопротивления отдалась обаянию его речи, так он теперь снова и притом навсегда поработил сына своим духовным превосходством. Халиф снова передал ему формально, в присутствии почетных свидетелей, управление государством, велел выдать ему государственную казну, и, чтобы показать, что все совершается согласно с его прямым желанием, он торжественно проследовал, в сопровождении регента и всего двора, по столице. Таким образом, оказалось, что слухи, по которым у Альманзора с халифом будто бы были несогласия, были основаны на клевете, и регент получил блестящее оправдание в глазах народа. Все остальное было несущественно. Аврора вынуждена была удалиться в мрачное одиночество, чтобы искупить греховную жизнь несколько запоздалым благочестием; а справиться с Зири и Бермудой было уже не трудно вновь утвержденному царю большого государства. Альманзор поручил одному из своих клиентов, евнуху Вадиху, переправиться с войском в Африку, а расправу с христианским королем он взял на себя. И эта расправа должна была превратиться в торжество, какого еще не видывал ислам со времени завоевания Испании. Честолюбие и интерес кордовского властителя требовали, чтобы он доказал, что он, и только он один достоин быть первым полководцем в государстве. Из всех округов полуострова, бывших во владении неверных, только недоступные горные хребты на севере еще не видывали мусульманского войска, с тех пор как Пелагий и Альфонс I основали здесь первое христианское государство. Там, на крайнем северо-западе полуострова, была гробница святого Яго (Иакова) в Компостелле, доселе не оскверненная прикосновением «агарян». В середине 387 (998) г. Альманзор двинулся из Кордовы во главе своей конницы и вскоре достиг устья Дуэро: там он соединился с пехотой, доставленной туда при помощи большого флота. Затем он перешел через Миньо и, подавив незначительное сопротивление врагов, в среду 2 шабана (11 (10) августа) пришел в город Шент-Якуб. Жители обратились в бегство; весь город был разрушен, не исключая и собора, и только до гробницы святого Альманзор не позволил дотронуться. Смертельный враг христиан поставил стражу, оберегавшую ее от поругания, и приказал не препятствовать старому монаху, единственному не покинувшему святыню, творить молитвы. Через несколько дней войско пустилось в обратный путь, унося с собою богатую добычу победоносного похода. Христианских пленников заставили на себе тащить в Кордову колокола разрушенного собора. Там их обратили в светильники и повесили в мечети. Около 250 лет спустя колокола эти пропутешествовали обратно к гробнице святого Иакова на плечах пленных мусульман.

Казалось, что Альманзор был охвачен предчувствием будущих судеб Кордовского государства, когда он снова въезжал в столицу в блеске своего могущества, покрытый славою величайшей победы. С тех пор целью всех дел и помышлений была уже не слава и не победа. Правда, что теперь уже более никто и не думал восставать против непобедимого «царя». Если Вадих и не достиг больших успехов в борьбе с Зири в Африке, то все же исход здесь не подлежал сомнению. Уже в следующем (388 = 998 г.) сын регента Абд аль-Мелик наголову разбил мятежника и вновь завоевал Магриб для Испании, еще задолго до смерти самого Зири, последовавшей вследствие раны, полученной им во время сражения в 391 (1001) г. Таким образом, казалось, Альманзор мог прожить последние годы своей жизни, наслаждаясь неомраченным сознанием своего могущества. Правда, шестидесятилетний старец с прежней силой держал в своих руках власть и, несмотря на увеличивавшуюся телесную слабость, по привычке совершал ежегодно по два набега на христианские владения. Но, как ни верна оставалась ему невероятная ясность и сила его духа, он не мог ждать приближения смерти с тою спокойною внутреннею твердостью, как великий Абдуррахман. Благодаря своей чрезвычайной проницательности он ясно видел, как мало было надежды на то, что все дело его жизни – поддержание огромного государственного организма, основание которого не выдерживало могучего здания, – будет в состоянии еще долго продержаться. Только ему удалось, среди многообразных опасностей, создать новую личную власть рядом с законною властью старой династии и над нею и обеспечить ее на всю свою жизнь. Более слабому такая задача была бы не под силу. Поэтому он незадолго перед своею смертью проливал горькие слезы об участи по-прежнему цветущей Кордовы. И только он один был свидетелем той борьбы внутреннего самоосуждения и самооправдания, которая происходила в его сердце. Однако и он под старость стал благочестив. Конечно, он был слишком умен и горд, чтобы обманывать самого себя, как старая баба. Он знал, что ему скажет Аллах в судный день; поэтому он все надежды возлагал на одно. Сказано[441], что при воскресении Бог избавит от огня тех, ноги которых покрывались пылью на Его пути (то есть в священной войне). Если Альманзор мог гордиться своими заслугами, то именно неустанною борьбой с христианами. Поэтому он привык во время походов каждый вечер тщательно собирать и сохранять всю пыль, собравшуюся за день на нем. Под конец у него набрался полный ящик этой пыли. Он распорядился, чтобы этой пылью перед погребением засыпали его труп – так набожные крестоносцы приносили с собою землю из Палестины, чтобы покоиться на Святой земле. Но если его подвиги против христиан и составляли заслугу, ради которой он, мусульманин, надеялся получить блаженство и ради которой его единоверцы готовы были простить ему все его прегрешения, то тем непримиримее была та ненависть, с которою к нему относилась католическая Испания. «В 1002 г., – говорит один летописец-монах, – умер Альманзор: он погребен в аду». 27 рамадана 392 г. регент умер вследствие болезни, которою уж давно страдал и которая под конец причиняла ему страшные мучения. Смерть застигла его во время пятьдесят второго его похода против христиан; Аллах внял его молитвам и призвал его к себе в то время, когда он был на «Божьем пути». Он был погребен в Медине-Дели, и на гробнице его была начертана надпись (в стихах):

Его следы расскажут тебе его историю,

и ты словно увидишь его перед глазами.

Перед Богом никогда с течением времени не явится равный ему,

и никто не будет защищать границу, как он.

Поэт был прав: не великий и тем более не хороший, но могучий человек, Альманзор в течение четверти столетия мощной рукою защищал величие своей родины, а когда эта рука бессильно опустилась, то очень быстро пало и величие страны. Правда, что сначала все, казалось, должно было двигаться в привычной колее. Когда Альманзор почувствовал приближение смерти, он велел своему сыну Абд аль-Мелику, который вместе с титулом аль-Музаффар давно имел право наследовать должность отца, поспешно отправиться вперед в столицу, чтобы успеть взять в свои руки власть еще прежде, чем там будет получено известие о смерти страшного регента. И в самом деле, мудрая предусмотрительность отца обеспечила сыну обладание властью. Халиф Хишам II давно желал только, чтобы ему позволено было спокойно молиться, а беспокойное движение в народе скоро было подавлено, вследствие чего Абд аль-Мелик в течение семи лет, в 392–399 (1002–1008) гг., беспрепятственно, по примеру отца, управлял в качестве регента. Это был дельный и разумный человек, как бы созданный для того, чтобы поддержать то, что было создано его гениальным предшественником. К несчастью, преждевременная смерть слишком рано положила конец его владычеству, а брат его Абдуррахман, унаследовавший его права, был человек притязательный и легкомысленный, не имевший представления о больном месте в положении его рода. Это больное место было не столько отношение Амиридов (так называют потомков Альманзора Ибн Абу Амира) к самой династии, сколько в том недоверии, с которым народ смотрел на это отношение. Дать определение понятия правительства, благодаря его сложности, не совсем легко; но, во всяком случае, мы не ошибемся в самом главном, если скажем, что правительство – такая вещь, которая при всех обстоятельствах вызывает неудовольствие, особенно если людям живется так хорошо, как жилось кордовцам в течение более столетия. Благосостояние страны со времен Абдуррахмана III значительно возросло благодаря удачным походам Альманзора и благодаря прочно установившейся всюду безопасности. Но не возросло спокойствие среди населения. О том, что такое война, никто не имел понятия, кроме жителей узкой пограничной полосы и кроме солдат, и в счастливой Андалузии при тогдашних условиях беззаботное существование было само собою обеспечено чуть ли не последнему нищему; но вместе с тем народ становился все притязательнее и все меньше довольствовался тем, что было. И незаметно, но все с большею силой стали проявляться обыкновенные последствия высокой материальной культуры – обострение социальных противоречий между высшим, средним и низшим классами, ослабление нравственных сил, понижение религиозного чувства. И вследствие того, что народ имел основание быть недовольным самим собою, он был недоволен правительством.

Но как ни велика была зависть по отношению к Амиридам, никто не мог им отказать в том, что при них страна достигла небывалой высоты, что Испания никогда не была в более блестящем состоянии, чем именно теперь; но на их правлении все же лежало неизгладимое пятно самовольнего захвата, и не было исключено подозрение, что они захотят лишить династию халифов их высшего звания, а по отношению к халифам народ проявлял (к чести его будь сказано) всю ту привязанность, на которую он был способен. Поэтому неудовольствие и зависть в народе ждали только случая, чтобы проявиться; с этой стороны грозила постоянная опасность. Есть старое изречение, которым мы обязаны, как вообще многим прекрасным, мудрости греков: «Не следует тревожить зла, пока оно спокойно спит»[442]. Альманзор и Абд аль-Мелик, не знавшие по-гречески, руководились этим мудрым правилом и тщательно старались поддерживать фикцию, что все их действия основаны на полномочии, данном им халифом; особенно же они старались исключить возможность предположения о том, будто они добиваются для себя или для своих потомков священного сана повелителя правоверных, имамата, бывшего наследственным в династии Омейядов в Испании более 350 лет. Но Амирид Абдуррахман сделал одну из самых непозволительных глупостей, какие знает всемирная история. Он без того был по некоторым причинам на дурном счету у факихов, и вот через месяц после того, как к нему перешла власть, он уговорил бесхарактерного Хишама подписать указ, согласно которому Абдуррахман назначался официальным наследником, на случай смерти халифа.

Правительство содержится плательщиками налогов, потому что оно умнее, чем сами плательщики налогов; поэтому едва ли можно поставить в вину жителям Кордовы то, что они ответили на глупость, сделанную Абдуррахманом, не меньшею глупостью – революцией. Теперь нам не трудно понять, что неизбежным последствием ее должна была быть всеобщая неурядица. Халиф Хишам был неспособен к правлению и к тому еще бездетен. Среди омейядских принцев – ни одного, кто бы мог по положению или по влиянию сделаться сознательным руководителем движения. Народ давно отвык от оружия. Войско состояло из смеси арабско-испанского, берберского, славянского, христианского элементов, с десятками генералов, из которых каждый, благодаря ослаблению прежней строгой дисциплины, готов был играть роль Альманзора. В северных провинциях, несмотря на упадок старой аристократии, все еще не один знатный род (прежде всего сарагосские Туджибиды) был готов воспользоваться первою возможностью, чтобы объявить свою независимость от столицы. В самой столице царило озлобление низших классов населения против богатых. Словом, повсюду предстоял ад кромешный. Между тем в том-то и состоит вся прелесть революций, что они, за редким исключением, производятся людьми, которые либо не ведают, чего хотят (в лучшем случае они знают, чего не хотят), либо не знают, что могут сделать, либо не знают ни того ни другого; так было и здесь. Если бы добрые кордовцы имели хотя бы самое отдаленное представление о том, какую кашу они заваривают для себя, они, наверное, отказались бы от того, что затеяли. Но – едва прошло несколько недель с тех пор, как сын Альманзора с войском, с которым он хотел идти против леонцев, покинул столицу, как вспыхнуло восстание. Правнук Абдуррахмана III, Мухаммед II, пользуясь содействием других членов своей династии и некоторых факихов, стал во главе вооруженной шайки, неожиданно напал на оставленного Амиридами кордовского префекта и убил его. Высшие чиновники, бывшие в Захире, совершенно растерялись, как, впрочем, обыкновенно теряется чиновничество в таких случаях. Вместо того чтобы при помощи нескольких «славянских» полков, бывших всегда под рукою, спасти халифа из Захры и таким образом явиться в роли защитников законного главы государства, они медлили до тех пор, пока мятежники, к которым в один миг пристало все население Кордовы, не захватили в свои руки Хишама II. Нечего говорить, что он без всяких колебаний отказался от трона в пользу Мухаммеда, который и был среди ликований народа провозглашен халифом с титулом аль-Махди. Прежние министры и начальники управлений покорились новому порядку вещей; и когда Абдуррахман, которого известие об этих событиях застигло в Толедо, поспешно пустился со своим войском в обратный путь в Кордову, он был покинут большинством этих наемников, считавших его дело погибшим и нисколько не связанных личною привязанностью к нему. У несчастного не хватило характера, чтобы погибнуть с честью. После того как он потерял всякую надежду снова подчинить своей власти столицу, он вообразил, что есть еще возможность заключить мир с новым правительством; вследствие этого он с несколькими спутниками подошел к Кордове и проявил здесь покорность и даже унижение. Но все было напрасно. Когда наконец для него все стало ясно, он попытался покончить с собою, но неудачно и пал от руки Омейяда, которого Махди успел назначить хаджибом в 399 (1009) г. Через 17 дней еще могущественный, по-видимому, род Амиридов исчез со сцены Испании. И только через 10 лет мы увидим появление сына Абдуррахмана в другом месте.

Благодаря всеобщему нерасположению к Амиридам революция прошла с удивительной легкостью. Правда, что Захира, город Альманзора, пала жертвою разъяренной толпы; сперва ее разграбили, а затем подожгли со всех концов, и с тех пор она обратилась в груду развалин. Но, кроме этого, было сравнительно мало буйства; и даже простой народ, получавший, для поощрения, денежные выдачи, вел себя сносно. И со стороны провинций не последовало никаких возражений, так как ведь дело шло не о перемене династии, а только о вступлении на престол другого Омейяда вместо ничтожного Хишама. Поэтому всюду наместники и военачальники признали нового халифа. Будь Махди достойным потомком великого Абдуррахмана – ему, быть может, удалось бы, несмотря на угрожавшие со всех сторон затруднения, вновь укрепить могущество династии, лавируя между различными партиями. Но этого-то и не было: редко можно было встретить, даже между сирийскими Омейядами, более скверного и ни к чему не годного человека, чем он. Он сумел сделаться демагогом, но и только; теперь же он показал себя жестоким и развратным человеком и совершенно неумелым политиком. Таким образом, всеобщее разложение государства было неизбежно. Естественно, что главную роль при этом играет войско, главные составные части которого – берберское и христианско-славянское[443] – тотчас расходятся и становятся прямо во враждебное отношение друг к другу. Понятно, что прежде всего каждая из двух партий выдвигает своего кандидата в халифы из числа Омейядов и этим старается сохранить вид законности; вместе с этим уничтожается единство династии (правда, что никогда в ней не было большого согласия) и всякая возможность продолжительного восстановления ее. Вследствие приблизительного равенства сил берберов и «славян» им пришлось обратиться к чужому вмешательству. Не прошло еще 25 лет, с тех пор как Бермуда униженно просил Альманзора о присылке ему мусульманских войск для борьбы с внутренними врагами, как сперва берберы обращаются за помощью к Санхо Кастильскому, а затем и славяне соперничают с ними, позорно обещая врагам добычу и даже уступку узкой полосы земли и пограничных крепостей. Такое бессовестное отношение к делу ислама уже теперь могло бы повлечь за собою большое несчастие, если бы не возобновились старые распри между Леоном и Кастилией. Таким образом, благодаря незаслуженному счастью мусульманская Испания еще раз избегла гибели в момент наибольшей опасности. Но династия не спаслась. Члены ее обратились в какие-то чучела, которые то сбрасывались, то снова ставились борющимися партиями, вследствие чего сама династия в конце концов исчезла бесследно; а так как ни берберы, ни «славяне» не обладали достаточною силой, чтобы завладеть верховной властью, то страна распадается на множество мелких государств, чем и начинается второй главный период истории ислама в Испании. Около двадцати первых лет, протекших до предварительного завершения этого процесса, позднейшие писатели называют просто «междоусобной войною», аль-фитнэ. Слово это первоначально значит «испытание». И действительно, это было страшное испытание, в особенности для несчастной Кордовы. До тех пор, пока еще борьба шла о власти над всей страною, Кордова, в качестве местопребывания правительства, была для партий яблоком раздора. Подвергаясь разграблениям и опустошениям со стороны то берберов, то христиан и сверх того терзаемая внутренними раздорами, она в это ужасное время навсегда опустилась с высоты своего блестящего положения. Полуразрушенная, обедневшая и лишившаяся значительной части своего населения, она должна была после междоусобной войны уступить роль первого города мусульманской Испании более счастливой сопернице. Остальные части страны пострадали сравнительно меньше. Ход событий в главных чертах тот, что в первые четыре года, 399–403 (1009–1013), берберы и славяне ведут борьбу за Кордову, обладание которой давало власть над всей Испанией. Большие части страны, особенно вассальное государство сарагосских Туджибидов, остаются, правда, в стороне от самого разгара борьбы, в других местах уважаемые окружные начальники начинают таким же образом добиваться самостоятельного положения, но все же государство в целом охвачено междоусобною войною. Во втором периоде увеличивается число отдельных владений; у вождей как берберской, так и славянской партии сказывается в особенности стремление обосноваться в определенной области и отсюда продолжать борьбу за столицу. Наконец, в третьем периоде с дальнейшим неуклонным развитием отдельных владений наступает ослабление междоусобной войны; она прекращается с исчезновением Омейядов-халифов, еще в течение некоторого времени появлявшихся в Кордове. Собственно усобица прекращается сама собою с того момента, когда борющиеся партии в различных местах образовали отдельные государства, и не оказалось никого, кто бы заявил притязания на целое. Я должен ограничиться тем, что лишь в общих чертах намечу те крайне запутанные столкновения, которые привели к этому результату.

Когда Махди после своего вступления на престол велел заключить своего набожного предшественнико Хишама II, он думал, что достаточно обеспечит безопасность своей власти. Предаваясь своим дурным наклонностям, он постепенно настроил против себя все партии, особенно берберские войска, стоявшие в самой столице; вследствие этого через несколько месяцев произошло возмущение последних в 399 (1009) г. Они провозгласили Хишама, внука Абдуррахмана III, халифом, а когда он был убит во время уличной схватки, а берберы были изгнаны из столицы, они по совету вождя сансхаджей Зави (переселившегося в Испанию брата Зирида Булуггина) присягнули племяннику убитого – Сулейману, по прозванию аль-Мустаин, и завладели Гвадалахарой у «средней границы». Наместником этой провинции был тогда «славянин» Вадих, который, как и все в то время, кроме берберов, еще держал сторону Махди. Однако по пути число мятежников настолько увеличилось вследствие присоединения к ним, особенно там и сям разбросанных соплеменников, но рядом с ними и некоторых «славян», что Вадих не мог справиться с ними. Но все дело они испортили тем, что решились призвать в страну графа Санхо Кастильского. Вместе с ним они пошли на Кордову, разбили граждан ее и подоспевшего на помощь Вадиха у самых ворот и разграбили город, в который затем Сулейман вошел в качестве халифа, между тем как Махди бежал в Толедо, а Вадих – в Тортозу (Тортушу) в 400 (1009) г. Последний заключил союз с каталонцами и, возвратившись с ними, победил берберов, ослабевших между тем, благодаря уходу Санхо, и снова взял Кордову, которая опять была разграблена, на этот раз каталонцами в 400 (1010) г. Когда же, вскоре после этого, Махди пустился в погоню за берберами, счастье ему снова изменило и он был разбит близ Севильи: каталонцы покинули Андалузию, и этим была решена судьба халифа и его столицы. Правда, после этого к Вадиху присоединилось несколько «славянских» отрядов, но им, как и остальным сторонникам его, крайне не нравилась притязательность Махди. Чтобы создать более податливое орудие их честолюбия, они убили его и, освободив из темницы Хишама II, снова возвели его на престол в 400 (1010) г. Но не суждено было этому призрачному халифу долго прожить. Берберы, нашедшие союзника в лице могущественного, но себялюбивого и коварного Мунзира, сарагосского Туджибида, снова приближались, между тем как с другой стороны угрозы Санхо Кастильского принудили Вадиха уступить христианам северные пограничные области.

В начале 401 (1010) г. берберы взяли Захру, перерезали всех ее жителей и до основания разрушили чудное создание Абдуррахмана III. Вскоре за тем, для завершения несчастья, возникли раздоры между славянскими генералами; Вадих был умерщвлен, чума производила опустошения среди бежавших деревенских жителей, переполнявших город, и, несмотря на то что наконец горожане и славяне дали дружный и сильный отпор берберам, снова явившимся через полтора года в 402 (1012) г., осаждавшие все же одолели их в 403 (1013) г. Та грубая жестокость, с которою расправлялись здесь озлобленные толпы берберов, совершенно затмила собою недавние подвиги кастильцев и каталонцев. Старая резиденция эмиров и халифов подвергалась страшному опустошению, а побежденных убивали тысячами. И Кордова никогда более не стала тем, чем была до этого, и никогда не изгладилось воспоминание о страшной катастрофе. Какая участь постигла Хишама II – неизвестно; впоследствии говорили, будто ему удалось бежать и будто бы он окончил свою благочестивую и все же столь несчастную жизнь в Азии; но до поры до времени его имя, которое впоследствии даже присвоил дерзкий обманщик, служило еще прикрытием для славянской партии. Пользуясь именем Хишама II, она продолжала войну против берберов и их халифа Сулеймана Мустаина. Благодаря гибели Кордовы была разорвана последняя связь, соединявшая еще провинции. Всюду наместники объявляли свою независимость или отдельные «славянские» и берберские вожди выдвигались в качестве самостоятельных властителей. Из последних большинство тех, которые раньше оказывали поддержку Мустаину, достигнув личных целей, перестали и думать о халифе, власть которого теперь ограничивалась только Кордовой, Севильей и несколькими соседними округами. К ним принадлежал Али ибн Хаммуд, бывший в данную минуту властителем Танжера и Цеуты, Алид, род которого, принадлежавший к Идрисидам, уже давно поселился в Африке и совершенно «оберберился»; затем брат его Касим, которому был подвластен Альгесирас; наконец, Зави, Зирид, завладевший Гранадой. Рядом с ним находилась область «славянина» Хейрана, который водворился в Альмерии и пытался оттуда продолжать борьбу против ненавистного ему Сулеймана. И у Али Хаммудита был план отнять власть у последнего. В качестве потомка пророка Али считал себя вправе оспаривать халифат у Омейяда, и ему обещал оказать поддержку не только Зави, которому были одинаково ненавистны все члены испанской династии, но и Хейран, стоявший за Хишама II, но согласившийся признать Али, если бы оказалось, что его повелитель действительно умер. Союзники пошли на Кордову; Сулейман Мустаин, к которому даже стоявшие в столице берберские войска были равнодушны, был всеми покинут и поплатился жизнью за свою власть, которая ему доставила мало удовольствия. Нашлись люди, подтвердившие, что Хишам II погиб при взятии Кордовы в 403 (1013) г., а потому Али был признан халифом, с титулом ан-Насир; казалось, что новая династия Алидов заменит династию Омейядов. Но злой рок тяготел над саном, который так долго составлял гордость мусульманского государства. «Славяне» некогда помогли Абдуррахману установить халифат, а теперь «славянину» же суждено было содействовать его окончательному падению. Хейран был человек, для которого не было ничего святого; крайне себялюбивый, ему в лице властителя правоверных нужна была только кукла, движения которой он мог бы направлять по своему произволу. Когда он увидел, что Хаммудит Али не был склонен согласиться на такое подчиненное положение, он тотчас отказал ему в покорности и выставил нового претендента (407 = 1017 г.) в лице Абдуррахмана IV Муртады, правнука Абдуррахмана III, для поддержки которого он призвал Туджибида Мунзира из Сарагосы. Когда Али был убит в Кордове (408 = 1018 г.), после тщетной попытки спасти несчастный город, союзники двинулись против Зави Гренадского, защитника Хаммудитов; но дело еще не дошло до сражения, как Хейран вознегодовал на поведение Абдуррахмана IV, в котором он усмотрел стремление к самостоятельности. Вследствие этого он, а с ним и его подлый приятель Мунзир покинули обманутого Омейяда, который и был убит во время бегства людьми, подосланными Хейраном (409 = 1018 г.). Правда, что этот вероломный человек повредил этим поступком своим собственным планам: вследствие того, что ему не удалось собрать достаточную силу против Кордовы, он должен был допустить брата Али, Касима, по прозвании аль-Мамун, без сопротивления завладеть халифатом. Хейран и Мунзир Сарагосский вскоре заключили мир с новым халифом. Но когда через несколько лет в 412 (1021) г. у халифа появился соперник в лиде племянника его, Яхьи, сына Али, до сих пор жившего в Африке, властитель Альмерии снова не задумался оказать поддержку этому нарушителю мира. Касим старался удовлетворить измученное население столицы и вместе с тем укрепить свою личную власть, составив полки из негров и надеясь этим освободиться от совершенно одичавшего берберского войска. Вследствие этого последнее с готовностью оказало поддержку Яхье. Война между дядей и племянником возбудила у жителей Кордовы постепенно возраставшую надежду на достижение свободы от берберского ига. Оказалось, что ни тот ни другой не располагал значительными силами, а Зави в качестве равнодушного свидетеля оставался в Гранаде, где он тем временем успел упрочить свою власть. Наконец, после того как в следующие за тем годы Кордовой завладевали поочередно то Яхья, то опять Касим, жители наконец собрались с духом и прогнали берберов в 414 (1023) г. В конце концов Касим был вынужден сдаться племяннику во время бегства, так как и Севилья отказалась принять его; тот заключил его в темницу, а затем велел умертвить. Сам Яхья пока завладел под благозвучным именем халиф Мутали Малагой и южным побережьем, между тем как Севилья объявила себя республикой, а кордовцы опять возвели на трон члена старой династии, Абдуррахмана V, брата Махди, с титулом Мустазхира, в 414 (1023) г. Но жители города ничему не научились во время перенесенных ими страданий. Знать, среднее сословие, простой народ никак не могли примириться: еще прежде, чем даровитый и доброжелательный халиф успел упрочить свое положение, до истечения двух месяцев после его провозглашения, снова произошло восстание, в котором главное участие принимала чернь; умертвив Абдуррахмана, она провозгласила халифом своего любимца, совершенно необразованного и грубого Омейяда, Мухаммеда III Мустакфи, в 414 (1024) г. Зато хорошо же и было его правление; поэтому и он вскоре надоел народу; спустя немного более года, в 416 (1025) г., и он был свергнут и убит. Та часть населения, которая во что бы то ни стало должна была желать восстановления порядка, теперь обратилась в Малагу к Хаммудиту Яхье. Но берберский наместник, которого он им послал через полгода, также не сумел создать себе положения. Он был изгнан в 417 (1026) г., и на помощь были призваны Хейран Альмерийский и другой из отделившихся «славянских» властителей Муджахид, повелитель Дении и Балеарских островов. Они явились, но не сумели прийти к соглашению относительно предстоявшего образа действия и в конце концов, ничего не сделав, покинули город, так как они не доверяли друг другу, а каждый в отдельности располагал слишком малыми средствами для того, чтобы удержаться среди многочисленного и все еще неспокойного населения. Тогда здесь стало известно, что некоторые из небольших князей на христианской границе признали халифом брата Абдуррахмана IV, Хишама, под именем Мутадд.

Вследствие крайне затруднительного положения пришлось согласиться на последнюю попытку ужиться с Омейядом, и в 418 (1027) г. Кордова присягнула Хишаму III. Это был добрый, но неспособный старик; прошло целых два года, пока наконец ему удалось совершить въезд в столицу в 420 (1029) г., а когда он стал у власти, то вскоре возбудил всеобщее неудовольствие благодаря мероприятиям своего визиря, Хакама ибн Саида, который, под давлением нужды, считал необходимым всеми способами выжимать деньги из населения. Высшие слои населения (их не без основания называли патрициями, так как это были богатые владельцы, чиновники, исстари занимавшие важные места) решили покончить с таким положением вещей. Халифат не был способен обеспечить сносное управление даже одной столице, а ею почти только и ограничивалась государственная область со времени объявления независимости Севильей. Поэтому патриции решили взять управление в собственные руки. Но чтобы взвалить главную вину на чужие плечи, они подговорили к восстанию родственника Хишама III Омайю (удивительно, что последний из этого рода, сыгравший некоторую роль в истории, назывался именем первого родоначальника). Этот молодой глупец легко дал себя ослепить надеждою на трон. Он привлек на свою сторону некоторое число солдат, озлобленных на визиря вследствие сокращения жалованья; Хакам был убит, и Хишама III принудили к отречению в конце 422 (1031) г. Но вместо ожидаемой присяги Омайя на другое утро получил от составившегося из патрициев государственного совета приказание немедленно выехать из города. И так как то небольшое количество войска, которое находилось еще в Кордове, боялось нового междоусобия, то неспособному выскочке оставалось только покориться. Какая участь его постигла впоследствии, в точности неизвестно; Хишам же III был заключен в темницу, но затем бежал и нашел убежище в Лериде у бену-худов. У этих вассалов сарагосских Туджибидов он и умер в 428 (1036) г. Кордова, в которой мало-помалу даже чернь почувствовала потребность в спокойствии, стала с тех пор аристократической республикой.

Таков был быстрый и печальный конец государства, которое еще за 25 лет до того составляло предмет удивления для мусульманского мира и держало в страхе христианских соседей. Как ни величественно было создание Абдуррахмана III, но тот исключительно личный характер, который он придал ему, обусловил немедленное разложение и распадение его, как только не стало людей, силою которых поддерживалось единство государства. В течение четверти столетия чудные резиденции Альманзора и Абдуррахмана обратились в прах, а Кордова, «светлая краса вселенной», стала разоренным, полуразрушенным провинциальным городом. И хотя в следующие десятилетия, благодаря редкой благосклонности судьбы к испанско-арабскому обществу, произошел вторичный расцвет культуры, дивно пленительный, все же политическое значение страны отошло в безвозвратное прошлое и возможность дальнейшего широкого развития была исключена. История ислама в Испании пошла под гору с того момента, когда погибла династия Омейядов, создавшая его значение, когда могущественная Кордова уступила роль первого города на полуострове веселой Севилье.

Книга шестая

Берберы и вытеснение ислама из Западной Европы

Глава 1

Севилья

Если мы захотим составить себе приблизительное представление о положении Испании после падения Амиридов и конца кордовского халифата, представление, вызывающее в нашей памяти хорошо знакомую картину, то нам следует прежде всего вспомнить об Италии конца XV столетия. Беспорядочная груда средних, малых и совсем ничтожных государств, возникших по большей части не в силу естественных условий или последовательного хода исторических событий, но случайно и произвольно, благодаря минутным успехам честолюбивых кондотьеров. Эти государства находились в постоянной борьбе с переменным успехом, из-за обломков распавшегося государства; они нарочно растрачивают богатые силы страны, которая после столетнего процветания, несмотря на тяжесть междоусобной войны, не тотчас лишилась всего благосостояния; оно длится, пока наконец и те и другие становятся добычей иностранного завоевателя. Печальное зрелище, как из-за этой войны «мышей и лягушек», из-за самой мелочной ревности, погибает всякое чувство долга по отношению к общей защите границ против христиан, как с того мгновения, когда последние прекращают свои раздоры и с усердием и настойчивостью принимаются за завоевание мусульманской Испании, мелкие владетели[444] из-за взаимной зависти и близорукой алчности заискивают расположения врагов своей веры и заключают союзы, являющиеся изменой делу ислама. Конечно, и на другой стороне мы встречаемся не с патриотизмом чистой воды: в течение V (XI) столетия мы нередко видим, как и во время Альманзора, наемные христианские войска на службе у мусульманских властителей; на стороне леоно-кастильской многочисленные разнузданные предводители шаек, которые стремились к дикой разбойничьей жизни, без веры, без закона, а не к распространению христианства, более чем когда-либо напоминают бессовестность кондотьеров. Но энергичные государи христианской Испании теперь сумели на целые десятилетия обеспечить победу своим знаменам и, умело собрав силы, сознательно направленные к цели, подавить раздробленные и жалкие мелкие владения мусульман; и когда, наконец, их неумелые правители были вынуждены обратиться к решительному вмешательству сильного главы вновь возникшей в Африке великой державы, желанный избавитель вскоре обратился в тирана, угрожая вместе с плевелами партикуляризма истребить и разросшуюся цивилизацию, и многостороннюю умственную культуру. Однако – и это также общая черта между Андалузией IX столетия и Италией XV в., – несмотря на все политические невзгоды настоящего времени, не вдруг погибает все материальное и духовное достояние, накопившееся в прошлом. Напротив, именно при дворе правителей, возведенных «славянским» или арабским войском, когда уже не приходилось считаться с кордовскими факихами, когда продолжавшееся оживление в торговле и промышленности еще могло обеспечивать благосостояние и беззаботное житье как для правителя, так и для его народа, стала проявляться более оживленная и усердная деятельность общества, воодушевленного поэтическими и научными стремлениями и достигшего такого высокого уровня образованности и такой утонченности вкуса, как в то время ни одна страна в мире. И подобно тому как несколько позже трубадуры в Провансе, певцы и стихотворцы мусульманской Испании переходили от одного двора к другому, услаждая знать и великих мира сего своими песнями и собирая щедрое вознаграждение за свое искусство. И вместе с тем то всеобщее распространение поэтических и научных дарований, которое присуще испанско-арабскому народу, вызвалось тем, что государь и подданный, визирь и скромный обыватель соперничали с поэтами в изящных или чувствительных стихах, с учеными – в серьезных научных изысканиях. Правда, политические отношения исключали возможность сколько-нибудь продолжительного существования такого привлекательного положения дела; и хотя для более дальнозорких к жизнерадостности изящной, но в то же время достойной, кое-где, правда, слишком утонченной и изнеженной, неизменно примешиваются мрачные мысли по поводу будущего, то все же «медичейский» период Андалузии представляет в этом отношении отрадное зрелище.

Число мелких государств, из которых иные, конечно, возникли еще при Омейядах, а после разгрома Кордовы берберами вырастали как грибы, достигает нескольких десятков. Среди них можно различить две группы: берберские на юге и «славянские» на востоке; кроме того, есть еще значительное число арабско-испанских арабизированных берберских государств, находившихся главным образом на севере и западе. Некоторые из более выдающихся из этих государств нам уже известны: так, из арабских сарагосские Туджибиды, с подвластными им бену-худ в Лериде; затем Дения с Балеарами и соседняя с нею Альмерия, под властью «славян» Муджахида и Хейрана; берберская династия Хаммудитов в Малаге, присвоившая себе титул халифов, но по могуществу значительно уступавшая гранадским Зиридам, еще некоторое время считавшимся их вассалами. Затем следует ряд более или менее значительных областей: я назову Валенсию, под властью быстро сменявшихся «славянских» полководцев; Сахлу, по имени властителей которой, берберов бенуразин, их бывшая столица еще теперь называется Альбарасин[445]; Альпуенту (Аль-Бунт или Альфунт), подвластную арабам бену-касим; между Малагой и Севильей берберские княжества Аркос-Херес (Шерпш), Ронду, Морон, Кармону; к западу от Гвадалквивира еще ряд князьков различного происхождения в Уэльве (Вальбе), Нисбле (Леоле), Альгарве, затем более видных бену-афтас в Бадахосе, берберского происхождения, но подражавших образованным арабам, и ми. др.; наконец, Толедо, во главе которого стоял некий Яиш ибн Мухаммед, и аристократические республики Кордову и Севилью. Кроме этих называют еще различные другие династии, и, вероятно, немало было и таких, о скромном существовании которых случайно до нас не дошло известий. Но очень немногие из них имеют какое-либо историческое оправдание для самостоятельного положения; проследить историю бесцельной борьбы между этими династиями и их быстрого упадка вовсе не соответствует цели этого нашего сочинения. Мы можем только бросить беглый взгляд на судьбы главнейших из этих государств и на ход развития в целом, который через несколько десятилетий привел к неизбежному концу.

Сарагосские Туджибиды, бену-хашим, уже имели за собою великое и славное прошлое, когда падение Амиридов дало им независимость, которой они уже не раз добивались. Уж 150 лет, как они в качестве наследственных наместников халифов властвовали сперва рядом с бену-каситами, затем вместо них, в Арагоне уж 130 лет, как Сарагоса была их столицей. Эта властительница Эбро то успешно защищалась энергичной и могущественной династией от нападений наваррцев и каталонцев, то входила с последними в мирные сношения, благодаря умной и осторожной политике правителей, и в последнее время, благодаря стремлению Туджибидов к роскоши, достигла положения одного из самых красивых городов Испании. И именно теперь она переживала блестящие дни при Музхире, относившемся с коварством и насилием к другим мусульманским властителям, но оказавшем большие заслуги для блага своих подданных; и еще теперь остатки сарацинского зодчества в Сарагосе говорят нам о былом. Но скоро настал конец могуществу этой династии: после смерти Музхира (414 = 1023 г.) власть перешла к сыну его, а затем к внуку Мунзиру II, который был убит одним из родственников. Гибель его привела к полному безначалию в Сарагосе. Через несколько месяцев жители ее в отчаянии добровольно подчинились Сулейману ибн Худу из Лериды, и с тех пор это пограничное государство просуществовало еще 60 лет под властью бену-худов (Сулейман, по прозванию аль-Мустаин, до 438 = 1046/47 г.; Ахмед аль-Муктедир до 474 (1081) г.; Юсуф аль-Мутаман до 478 (1085 г.); Ахмед аль-Мустаин II до 503 (1110) г. И только одной побочной линии Туджибидов – бену-сумадих – потом удалось, как мы увидим, основать свое владычество в другом месте.

В Валенсии сначала захватили власть «славянские» офицеры. Но в 412 (1021) г. внук регента Альманзора, сын свергнутого Абдуррахмана, Абд аль-Азиз был провозглашен здесь правителем; таким образом род Амиридов получил здесь некоторое, хотя и скромное удовлетворение за утрату руководящей роли, которую он ранее играл в Испании. Со временем Абд аль-Азизу, который принял не совсем подходящий к нему дедовский титул Альманзор (царствовал 412–453 = 1021–1061), удалось увеличить свои владения ценным приобретением. В Альмерии, после умершего в 419 (1028) г. Хейрана, власть перешла к другому «славянину», Зухейру. Между ним и Зиридом Бадисом Гранадским (получившим власть вслед за преемником Зави) в 429 (1038) г. произошло столкновение, вследствие которого гранадское войско напало на Зухейра, причем он был убит; а так как у него не было наследников, то Абд аль-Азиз воспользовался случаем и завладел Альмерией. Но Муджахид из Дении (см. предыдущую страницу; царствовал до 436 (1044/45) г.), энергичный и ни перед чем не останавливавшийся властитель (с Балеарских островов он напал на Сардинию и завоевал ее, хотя и на короткое время, а корабли его пиратов наводили ужас на всю западную часть Средиземного моря) – не был склонен уступить Амириду эту гавань, несомненно в то время самую цветущую в Испании. Сам Абд аль-Азиз вынужден был возвратиться в Валенсию, чтобы отразить нападение его на этот город, а в Альмерии он оставил в качестве наместника вновь приобретенного владения зятя своего Абуль Ахвас Мана в 433 (1041/42) г. Это был сын Абу Яхьи Мухаммеда из рода бену-сумадих, бывшего в родстве с сарагосскими Туджибидами. Отец его, будучи при Мунзире I комендантом Хуэски, восстал против своего повелителя, а затем, когда его предприятие потерпело неудачу, нашел убежище у Абд аль-Азиза в Валенсии и даже устроил брак своих двух сыновей с двумя сестрами Амирида. Однако в то время политические деятели меньше чем когда-либо руководствовались родственными привязанностями или благодарностью; поэтому едва Абд аль-Азиз успел удалиться из вновь приобретенной области, как Маи объявил себя независимым; но так как у его шурина не хватило силы, чтобы принудить его к покорности, то Альмерия с тех пор так и осталась под властью бену-сумадихов, в качестве отдельного государства. Из трех правителей этого рода второй, сын Мана Мухаммед, по прозванию аль-Мутасим, правил в 443–484 (1051–1091) гг., был знаменит как один из самых любезных и доброжелательных правителей за целое столетие; его справедливость и доброта по отношению к населению обратились в пословицу, точно так же как его щедрость по отношению к поэтам и ученым, которые во множестве стекались в его прекрасную столицу. Правда, что его область, прежде распространявшаяся за Хаэн и Лорку, постепенно сократилась, благодаря продолжавшимся разбойничьим набегам соседей и отпадению нескольких наместников, до того, что в его власти оставалась только столица с ближайшими окрестностями; но все же она оставалась истинным убежищем для искусств и наук, пока был жив образованный и благомыслящий правитель.

Далеко не такие идиллические порядки господствовали у берберских князей в граничащей с этой областью Гранаде. Этот город, укрепленный и красивый, теперь начинает играть более значительную роль в истории Испании, чем прежде. До междоусобной войны Гранада имела мощную соперницу в лице Эльвиры, старой столицы провинции, удаленной от нее не более чем полторы версты. Но после того, как последняя тяжко пострадала в 400 (1010) г. от опустошения, в котором главное участие принимали берберы, большая часть жителей решила переселиться в укрепленную Гранаду, ставшую с тех пор настоящим средоточием всей области. Ввиду этого и Зирид Зави избрал ее своею резиденцией, после того как он был назначен наместником области Омейядом Сулейманом, ставшим кордовским халифом. Здесь он правил до 410 (1019) г., лишь изредка, как мы помним, вмешиваясь в борьбу из-за Кордовы, но стараясь по мере сил работать на благо своей страны; затем, будучи уже стариком, уставшим властвовать, он возвратился в Африку ко двору своего внучатого племянника Зирида Муызза в Кейруване. Там он затем и умер. Сын его, которого он оставил своим заместителем в Гранаде, в короткое время настолько восстановил против себя даже своих берберских подданных, что они отказали ему в повиновении и вместо него передали власть племяннику Зави, Хаббусу ибн Максену. Но предстоявшая ему задача была нелегка, благодаря условиям, господствовавшим в стране. Хотя уже издавна здесь было много берберов, еще прежде, чем Зави явился сюда со своими санхаджами, однако большую, если не большую, часть населения все же составляло арабско-испанское население, питавшее глубокую неприязнь к берберам, благодаря тем страданиям, которые народу пришлось перенести во время междоусобной войны. Поэтому Хаббус считал опасным пользоваться содействием «арабоиспанцев» в делах управления, а его берберы не обладали достаточною расторопностью, а особенно умением писать государственные грамоты в том законченном стиле, которому, в то время изысканности литературных вкусов, больше чем когда бы то ни было раньше правительство должно было придавать значение, если не желало выставлять себя на всеобщее посмешище. Но Хаббус нашел выход. Кроме берберов и арабов в Гранаде и вокруг нее жило в большем количестве, чем где бы то ни было к Испании, третье племя, не отстававшее от арабов по умственной живости и образованию, не уступавшее берберам по преданности правительству, готовому идти к ним навстречу; это – евреи. Ярые мусульмане презрительно называли Гранаду «жидовским городом»; но еще больше заслуживает этого названия расположенная неподалеку Лусена (Аль-Ясана), действительно населенная исключительно евреями. Как всюду, так и здесь этот способный народ достиг значительной степени развития и благосостояния, и больше чем где бы то ни было под властью Омейядов, свободных от предрассудков, мог принимать участие также в духовной жизни народа. Вследствие этого Лусена является одним из средоточий еврейской науки в Средние века; даровитые евреи пользовались не только древним священным языком своих предков, но также писали и сочиняли и по-арабски, соперничая с другими испанцами. Раввины-врачи, купцы иудейской веры умели писать стихи и выражаться изящною рифмованною прозой «высокого стиля». К числу таких принадлежал и Самуил Ха-Леви, мелочной торговец, родившийся в Кордове, а затем поселившийся в Малаге, и в то же время ученый, одинаково посвященный и в Талмуд, и в арабские искусства и науки, в высокой степени одаренный драгоценною способностью сочинять риторически изысканные письма и прошения. Случайно гранадский визирь узнал о его стилистическом даровании. Он пригласил этого полезного человека в свою канцелярию, нуждавшуюся в таких людях, и здесь так ярко проявился рядом с формальным образованием и государственный ум этого еврея, что Хаббус, после смерти визиря, вопреки соображениям религиозного свойства, не захотел назначить министром никого иного, как Самуила. Еще теперь немного таких магометанских и иных государств, в которых еврей (некрещеный) мог бы достигнуть такой высокой должности: да и в то время едва ли где-нибудь на долю народа Иеговы выпало подобное отличие. Поэтому можно себе представить, каким почетом окружали соплеменники еврея-визиря, бывшего в течение сорока лет доверенным советником гранадских эмиров.

Уже в 418 (1027) г. они преподнесли ему титул Нагид, «князя» Израиля, то есть верховного главы всех евреев в государстве, и в качестве Самуила Ха-Нагида он стал знаменит навсегда. Но этот почетный титул имеет значение не только в глазах его соплеменников; отличаясь всей прелестью ума и учености, практическим смыслом и безупречным образом жизни, он нисколько не проявлял мелочной хвастливости выскочки. Скромное достоинство его обращения, даже в глазах не особенно расположенных к нему арабов, еще выигрывало благодаря его истинно царственной благотворительности и щедрости, проявлявшейся не только по отношению к его единоверцам, и притом с большим тактом. И если государственный строй Гранады после смерти Хаббуса в 429 (1037) г. не пришел в окончательное расстройство, то это, несомненно, заслуга Самуила.

Бадис, сын покойного эмира, правивший в 429–465 (1038–1073) гг., был зловредный тиран, равного которому не найти. В качестве старшего сына он при вступлении на престол воспользовался поддержкой Самуила, несмотря на то что влиятельная партия хотела оказать предпочтение его брату. Счастье для страны, что вследстие этого дана была возможность благодетельного влияния умного еврея на нового эмира. Сам по себе эмир был дикий зверь; и чтобы явиться в роли его опекуна, нужны были все умственное превосходство и вся ловкость этой исключительной личности. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы даже этот визирь был в состоянии всегда удерживать в должных границах жестокость и всякие выходки Бадиса; нередко этого кровожадного пьяницу нельзя было уговорить никакими доводами. В Альмерии была целая колония гранадских беглецов, с трудом спасшихся от необузданной ярости этого изверга. О том, каким образом этот коварный человек мстил своим действительным и мнимым врагам, красноречиво говорит случай со «славянином» Зухейром, на которого он в мирное время велел солдатам напасть и убить. Наконец, когда его рассердило присоединение нескольких мелких берберских владений к Севилье, его осенила гениальная мысль казнить всех арабов в своей области[446], и лишь с трудом удалось Самуилу уговорить его отказаться от этого намерения. Как ни неуютно и небезопасно должны были чувствовать себя при таком эмире высшие слои общества, внешняя безопасность государства и правильная постановка внутреннего управления были обеспечены благодаря замечательным способностям министра. Страна развивалась, и скоро она стала в ряду первых испанских государств и под конец осталась единственным убежищем для берберского элемента на всем полуострове.

Зато в других местах положение берберов, еще недавно наводивших ужас на Испанию, быстро ухудшалось. Как и всюду, между ними не было единства и недоставало выдающейся личности, которая своею энергией и честолюбием могла бы возместить этот недостаток единства. Афтасиды в Бадахосе, в похвальном стремлении отделаться от своей африканской грубости, предоставили любезным придворным историографам соорудить прекрасное арабское родословное дерево, которое исключало всякое злостное сомнение в происхождении их от Туджиба, бедуина, родоначальника властителей Сарагосы; а князья их – Абдулла, с титулом аль-Мансур (приблизительно до 422 = 1031 г.), Мухаммед аль-Музаффар – до 460 (1068) г., Яхья аль-Мансур II – 460–473 (1068–1082), Омар аль-Мутеваккиль – 473–487 (1082–1094) – всеми способами старались поощрять науки и искусства и личным участием на этом поприще стать наряду с наиболее образованными арабами. Правда, что благодаря этому военная сила их государства в короткое время пришла в упадок, так что они вскоре оказались в стесненном положении между королями Леон-Кастилии и не менее враждебно к ним настроенными мусульманскими соседями. Но, несмотря на это, они оказались гораздо более выдающимися, чем их соплеменники в Толедо, эмиры из рода бену-зун-зун, которые заняли в 427 (1036) г. место Яиша в бывшей столице Готского королевства. Их племя прежде, при эмирах Омейядах, отличалось силою и строптивостью; что оно и теперь еще не утратило своего влияния на севере, доказывается переходом «средней границы» во власть этих вождей; но самые люди со временем были уж не те. Энергия предков у них выражалась не в борьбе с кастильцами, а в обжорстве и пьянстве и в иных проявлениях роскоши; зун-зунским пиршеством в Испании называли то, что в Риме – лукулловским. Но тяжело было похмелье этих пиров. Уже третий правитель этой династии – ее представители были: Измаил аз-Зафир – 427–429 (1036–1038), затем Яхья аль-Мамун – 429–467 (1038–1075) и, наконец, Яхья аль-Кадир – 467–478 (1075–1085), последний был прогнан Альфонсом VI из страны, и этим была пробита первая гибельная брешь в той стене, которая почти 400 лет служила надежной защитой мусульманской области.

Тому стремлению к обособленности (партикуляризму), которое как бы вошло в плоть и кровь испанцев, по крайней мере в некоторых провинциях, соответствует особая способность к местному самоуправлению. Известно процветание средневековых городских общин в Испании до той поры, пока абсолютизм Габсбургов не подавил их независимость; мы не забыли также, что и в период мусульманского владычества, в течение 80 лет Толедо, в качестве вольного города, поддерживал свою самостоятельность. И казалось, что после падения Омейядов два главных города Андалузии – Кордова и Севилья[447] хотели последовать примеру старшей сестры. И в самом деле, многострадальный город халифов обязан мудрости и умеренности двух выдающихся мужей тем, что он мог после перенесенных потрясений несколько оправиться в течение почти тридцати лет, прошедших со времени установления республиканского образа правления, без существенных нарушений мира. Патрициям сообща удалось восстановить в Кордове желанное спокойствие, и, после изгнания Омайи, они предложили главе одного из наиболее уважаемых родов Джахвару ибн Мухаммеду взять в свои руки власть и пользоваться ею по усмотрению. Но он благоразумно и самоотверженно не пожелал явиться в качестве государя: правда, он не уклонялся от бремени государственных дел, но, боясь слишком большой ответственности, он нашел необходимым назначить себе двух «товарищей», из членов своего рода, без содействия которых он не мог-де обойтись. Так и сделали. Но он этим не ограничился и постоянно держался того взгляда, что не ему принадлежит власть, а государственному совету, состоявшему из наиболее уважаемых жителей города. Ему он давал знать о всяких происшествиях, о всех государственных грамотах, и на его заключение он передавал все сколько-нибудь важные дела. Сам он делал вид, что он ничего лично не решает, хотя в конце концов его мнение всегда имело решающий перевес. При этом он всегда являлся в качестве простого, хотя зажиточного и уважаемого гражданина, каковым он был и до того, и избегал всего, что можно было бы истолковать как стремление к тирании (здесь вполне у места этот греческий термин). Так, он решительно отказался перейти из своего простого дома во дворец халифов. И если он, с такою осторожностью обставив себя со стороны формальной, на самом деле правил вполне самостоятельно, то его самообладанию соответствовала и прямота его характера, и целесообразность его политики. Правда, то уважение и то влияние, которыми он пользовался, сами по себе доставляли значительные выгоды, и ему удалось в короткое время удвоить свое состояние; но республика от этого не пострадала, так как его бережливое, честное и строгое управление вскоре внесло в расшатанные дела Кордовы порядок и безопасность; а его отношение к соседям, дружественное и чуждое «политики приключений», но при этом твердое, дало возможность бывшей столице, благодаря ее положению и ее производительной силе, хотя и уменьшенной, но все же не убитой, снова поднять свою торговлю и промышленность. Правда, не вернулись дни, когда Кордова была первым городом на всем западе. Но все же здесь вновь произошел чудный расцвет. Сын «первого консула» Мухаммед ибн Джахвар, заместивший отца после его смерти в 435 (1043) г., управлял государством безусловно в его духе. Хотя он в 456 (1064) г. отказался от власти в пользу своих двух сыновей, Абдуррахмана и Абд аль-Мелика, и этим подверг ход событий некоторым неблагоприятным изменениям, но город снова настолько оправился, что даже при менее благоприятных условиях нисколько не пострадали его величие и богатство.

Совсем не так сложилась судьба Севильи, вначале бывшей в таких же условиях. И здесь патриции, отказавшись впустить в город халифа Хаммудита Касима Мамуна, избрали главу государства из своей среды. Но они тотчас сами испугались проявленного ими геройства, и каждый боялся быть за него в ответе, на случай, что Касим вернется с большою силой; поэтому им нужен был козел отпущения; и в качестве такового, а не вследствие общего доверия они избрали на эту высокую должность городского кади Абуль Касима Мухаммеда, из рода бену-аббад, в 412 (1021)г. Правда, что он был очень богат – дурной признак для кади магометанского города; но происхождения он был не особенно знатного. Он принадлежал к южноарабскому племени Лахмидов, но не (как впоследствии самоуверенно утверждали льстецы) от ветви «королей» Хиры, а от малоизвестной боковой линии, занимавшейся до ислама где-то в сирийской пустыне разведением, другими словами, кражей верблюдов. Отец его выдвинулся при Альманзоре в качестве военного и ученого и под конец был в должности кади, которая затем перешла к сыну; но между тем как об отце говорили как о человеке честном и щедром, Абуль Касим оказывается человеком выдающегося ума, но не очень добросовестным, честолюбивым и не брезгавшим никакими средствами. И он, как впоследствии Джахвар в Кордове, заставил себя долго упрашивать и взял на себя управление новым государством только после того, как нескольким патрициям пришлось волей-неволей согласиться быть его помощниками. Но вскоре оказалось, что он вовсе не имел в виду разыгрывать Цинцината, пожимать мозолистые руки почтенным гражданам и стоять во главе республики миролюбивого и трудолюбивого мещанства. Правда, что положение дел в Севилье было не так просто, как десять лет спустя в Кордове. Еще не успокоились берберы в Андалузии и постоянно угрожали из соседней Кармоны: наилучший предлог для кади-президента, чтобы усердно приняться за создание надежного войска. Денег у него было довольно, и он не жалел их; поэтому он без труда мог вербовать арабов, берберов, христиан, целыми толпами и в большом количестве покупать рабов, которых также приучал к военной службе. Для упражнения их он вскоре стал устраивать набеги, сперва в окрестностях, а затем довольно далеко на северо-запад за Гвадиану (Вади-Яну), благодаря которым он получал пленников и добычу.

Но он еще не успел вполне упрочить свою власть, когда в 418 (1027) г. хаммудитский «халиф» Яхья Мутали, властитель Малаги и окрестностей, желая вознаградить себя за потерю Кордовы, пошел на Севилью. С ним были союзники – берберы из Кармоны, – благодаря чему силы его были значительнее, чем у горожан; кади предпочел вступить в переговоры. Яхья же с своей стороны был недостаточно силен, чтобы предъявлять чрезмерные требования; поэтому он согласился избавить город от прелестей берберского постоя, под условием признания его верховной власти. Это условие ни к чему не обязывало, и оно было бы принято без колебаний; вопрос был только в том, кто представит заложников, которых «халиф» должен был потребовать, чтобы все дело не свелось на пустую комедию. И тут кади доказал, что он был единственный человек в Севилье, действительно знавший, чего он хочет: не задумываясь ни на мгновение, он выдал Яхве своего сына Аббада. Как ему впоследствии удалось бежать из плена, когда произошел окончательный разрыв между его отцом и Хаммудитом, мы не знаем. Как бы то ни было, но с того момента как кади, казалось, принес в жертву общему благу собственную плоть и кровь, положение его в Севилье было обеспечено. Весь народ привела в восторг эта готовность жертвовать… своим сыном. Таким образом, он теперь мог не считаться с патрициями, и вследствие этого он сперва удалил своих товарищей по управлению, затем отстранил целый ряд других выдающихся личностей, смещая их или ссылая, и во всем этом он, по-видимому, не встретил серьезных возражений. Правда, что он до конца сохранил свое старое звание кади, но в действительности он с этого момента был неограниченным властителем Севильи, и после его смерти власть оставалась в руках его потомков, Аббадидов, до окончательного разгрома Испании в конце V (X) столетия.

Это несомненно наиболее выдающиеся мусульманские правители того времени, и им обязана Севилья тем, что она заняла на некоторое время первое место среди андалузских городов, быстро превзойдя Кордову и отодвинув ее на второй план.

Не то чтобы политика Аббадидов выгодно отличалась от политики остальных государств полуострова, основанных путем самовольного захвата власти. Правда, что на первый взгляд могло бы показаться, что кади и наследовавший ему сын Аббад Мутадид имели в виду патриотическую мысль соединить все арабские элементы в один большой союз против берберов и, одолев последних, вновь объединить все области под одною властью. И в самом деле, это была бы великая задача, и притом единственное условие, при котором могло бы быть упрочено положение ислама по отношению к христианским государям. Но, присмотревшись внимательнее, мы убеждаемся, что мероприятия правителей в Севилье, как и всюду, вызывались просто страстью к разбоям. И намерения Аббадидов не шли дальше стремления увеличивать свою область за счет соседей, к какой бы национальности или партии они ни принадлежали. И только потому, что они, преследуя эти стремления с ловкостью и коварством, смотря по требованию минуты, то здесь, то там успешно интриговали или одерживали победы, их деятельность, которой, безусловно, чуждо преследование каких бы то ни было общих интересов, иногда получает как бы характер направления общеисламского. Но в общем они все же, хотя и бессознательно, действуют в интересах арабско-испанской цивилизации. Дело в том, что наиболее могущественными их противниками остаются все еще берберы, их слишком близкие и строптивые соседи, и несомненная заслуга Аббадидов состояла в том, что они держали берберов в постоянном страхе и при этом сделали Севилью главным городом мощного государства. Столица их с берегами Гвадалквивира, окаймленными садами и дворцами, стала средоточием оживленного обмена и наслаждения жизнью с ее изящно-роскошною обстановкой, со всем, что вносили в нее искусства и науки, и в этом отношении также вполне стала на место Кордовы. Это сильно возвысило в глазах современников и потомства значение и славу династии, несомненная энергия которой все же была направлена исключительно на удовлетворение бессердечного и ни перед чем не останавливавшегося честолюбия.

Как только кади Абуль Касим Мухаммед почувствовал себя неограниченным властителем Севильи, он сделал первые шаги в политике завоеваний, которой он с тех пор продолжал неуклонно следовать. По его приказанию сын его, Измаил, храбрый воин, вместе с заключившим с Севильей союз бербером Мухаммедом из Кармоны, перешел через западную границу Севильской области, чтобы занять сохранившуюся часть Вехи, разрушенной во время междоусобной войны толпами берберов, и вновь укрепить ее. Таким образом, была приобретена твердая точка опоры между областью Афтасидов в Бадахосе и незначительными владетелями Сильвеса, Санта-Марии и Мертолы, разделившими между собою южную часть нынешней Португалии. Однако им было очень некстати возникновение новой державы рядом с их границей.

Афтасид Музаффар поспешно отправил войско в Беху и, когда Измаил затем стал грабить страну, лично пошел против неприятеля. Владетель Мертолы послал ему подкрепления, но Измаил разбил наголову союзное войско врагов, и самому Музаффару пришлось, в качестве пленника, отправиться в Кармону. Правда, что он вскоре был освобожден в 421 (1030) г. и отомстил за свое поражение тем, что несколько лет спустя, вопреки заключенному миру, напал на Измаила во время похода, последнего против леонцев, и нанес ему тяжелое поражение в 425 (1034) г. Несмотря на это, несмотря даже на то, что с этого времени не прекращалась война между Севильей и Бадахосом, значительная область на западе, в которую входил даже Лиссабон, представлявшая превосходную точку опоры для последующих завоеваний, была надолго закреплена в руках кади. Правда, что до поры до времени дальнейшее наступление было невозможно, так как вновь угрожали берберы. С другой стороны, халиф Хаммудит Яхья Мутали пришел к убеждению, что собственными силами ему ничего не добиться, и попытка его в последние годы привлечь на свою сторону мелких соседних берберских князей увенчалась успехом. Теперь ему удалось даже прогнать из Кармоны Мухаммеда, союзника кади, и таким образом Яхья находился лишь в четырех милях от Севильи, угрожая ей своею близостью. Ясно было, что он не замедлит заставить кади, который на словах признавал себя подчиненным халифа, на деле повиноваться ему; а теперь, в 426 (1035) г., Яхья располагал совсем иною силою, чем 8 лет тому назад, даже в том случае, если бы Хаббус Гранадский воздержался от вмешательства. Для борьбы с Хаммудитом кади искал союзников. Естественными врагами берберских халифов являются кордовцы, которым также грозила опасность из Кармоны, затем «славяне» с востока, области которых также были легко доступны, как со стороны Кордовы, так и со стороны Гранады. Поэтому Аббадид решил устроить большой союз арабско-славянских государств, направленный против берберских князей. Мысль эта была счастливая, но приведению ее в исполнение мешало одно важное обстоятельство. Дело в том, что кади нисколько не сомневался в том, что он будет руководителем союза, но, с другой стороны, было ясно, что ни один из князей, на которых он рассчитывал, не согласится подчиниться республиканскому гражданскому чиновнику, каковым он, собственно, был. Но тут ему помог счастливый случай: вдруг пронеслась весть, что набожный халиф Омейяд Хишам II, исчезнувший при завоевании Кордовы в 403 (1013) г., вновь появился в Калатраве и что ему восторженно присягнуло население этого города[448], принадлежавшего к области Измаила Толедского.

Не подлежит ни малейшему сомнению, что это был грубейший обман. Мнимый Хишам был просто-напросто циновочник, настоящее имя которого было Халаф, но он был поразительно похож на пропавшего без вести халифа, и это обстоятельство дало ему возможность решиться на столь дерзкий обман. Жители Калатравы, вероятно, не особенно довольные только что совершившимся переходом власти в Толедо к берберам зун-зун, утверждали, что верят этому чуду, правда, впрочем, только до тех пор, пока Измаил Толедский не представил им достаточного числа доводов в виде берберских войск, двинутых к стенам крепости. Бороться против этого войска им было не под силу; поэтому они посоветовали своему претенденту поскорее убраться и без дальнейших возражений изъявили покорность своему эмиру. Но несмотря на то, что лже-Омейяд здесь потерпел неудачу, для севильского кади его появление было находкой. Он понимал, что покориться законному халифу было бы не в ущерб достоинству славянских властителей, не говоря уже о Джахваре Кордовском. При таких условиях Аббадид, в конце концов, пожалуй, действительно мог рассчитывать на подчинение своему руководящему влиянию всей славянско-арабской Испании, конечно, в том лишь случае, если бы Халаф согласился, отказавшись от всякой самостоятельной роли, явиться пешкой в руках кади. Бывший циновочник действительно соблазнился возможностью жить в прекрасном дворце со всеми почестями, подобающими самодержавному властителю, и на всю жизнь обеспечить себе приличное содержание; поэтому он без колебаний согласился на предложение кади и был принят им в Севилье с почтительнейшею преданностью. Впрочем, жителям столицы пришлось возобновить присягу, учиненную пятьдесят лет тому назад их дедами несовершеннолетнему Хишаму II, и кади стал совершенно серьезно морочить почтеннейшую публику, выступая в роли хаджиба этого чучела халифа.

Грамотами, разосланными министром от имени властителя правоверных аль-Муайяда, любезные и верноподданные наместники Кордовы, Альмерии, Валенсии, Дении и проч. приглашались и с своей стороны радостно приветствовать возвращение их законного верховного повелителя и энергичною поддержкой обеспечить победу его справедливому домогательству. Трудно предположить, что лица, стоявшие во главе отдельных государств, действительно дали себя обмануть; но для большинства из них, особенно для более или менее близких соседей берберских государств Малаги и Гранады, могло быть только желательно такое противопоставление признанному здесь халифу Яхье Мутали другого халифа, тем более что мнимая принадлежность его к старой династии возбуждала в народе доверие. И это было во многих местах; человек сплошь да рядом готов веровать в то, что соответствует его желаниям, а одно лишь имя Хишама II вызывало воспоминания о счастливом времени ислама в Испании, окончившемся тому назад лишь четверть века, но все же казавшемся таким далеким из-за переживаемых неурядиц. Особенно счастливы были жители Кордовы, уже мечтавшие о восстановлении у себя трона Абдуррахмана III. Но и в других местах эта чудная сказка возбуждала доверие, и большинство славянских владетелей, до отдаленной Тортозы, сочли выгодным плыть по течению и заявить о своей преданности законному халифу. Один только Зухейр Альмерийский, бывший в дружественных отношениях с эмиром Гранады, бербером Хаббусом, в 426 (1035) г. отказался признать поддельного Хишама. Но и остальным оставалось сделать еще значительный шаг от этой бумажной присяги до действительного содействия восстановлению его власти над всею Испанией. И прежде чем дипломатии кади удалось вызвать их на этот шаг, все предприятие могло еще провалиться. Дело в том, что провозглашение халифа Омейяда в Севилье естественно обусловливало отрицание верховной власти Хаммудита Яхьи Мутали, признанной 8 лет тому назад; взбешенный этим, Яхья велел немедленно из близлежащей Кармоны напасть на непокорных вассалов. К сожалению, этот несравненный князь имел забавную привычку: он был почти всегда пьян; когда однажды вечером севильцы, которым была известна эта маленькая слабость, неожиданно напали под начальством Измаила и Мухаммеда, изгнанного князя Кармонского, на Кармону, Яхья, по обыкновению несколько подвыпивший, имел неосторожность выехать с небольшим отрядом и броситься на врагов. При этом он попал в приготовленную засаду и был убит; самая Кармона была захвачена врасплох Мухаммедом; гарем и все сокровища убитого Яхьи сделались добычей неприятеля в начале 427 г. (в конце 1035 г.). Этим не только до поры до времени закончилась война, но Севилья еще навсегда избавилась от опасности серьезного нападения с этой стороны. Власть Яхьи перешла к брату его Идрису I в Малаге, но в то же время двоюродный брат его Мухаммед, сын Касима Мамуна, объявил себя самостоятельным князем[449] в Алгесирасе. Следствием этого раздела было почти полное бессилие хаммудитских берберов; и сверх того, благодаря восстановлению власти Мухаммеда в Кармоне севильцы оказались прикрытыми с этой стороны.

Такой быстрый и блестящий успех, превзошедший все ожидания, еще более вскружил голову кади, и он немедленно стал добиваться действительного подчинения отдельных арабско-славянских государств власти Хишама, другими словами – своей собственной. Между тем, чем меньше Кордове и восточным княжествам, со времени смерти Яхьи, приходилось бояться берберов, тем меньше готовности проявляли они поступиться своею самостоятельностью в пользу могущественной Севильи. Когда кади захотел было поселиться со своим лжехалифом в старом дворце Омейядов, кордовские патриции решительно воспротивились этому; им удалось распространить в народе сомнение в подлинности циновочника, а так как формальная осада города все же была Аббадиду не под силу, то он поневоле должен был отказаться от присоединения его. Такая же неудача постигла его, когда он попытался наказать Зухейра Альмерийского за его упорное отрицание лже-Хишама и заставить его покориться. Объединенное войско «славянина» и его союзника, Хаббуса Гранадского, нанесло войску кади поражение, и ему пришлось бы плохо, если бы не умер вскоре после того, в 429 (1038) г. гранадский эмир и не возгорелся спор между его наследниками и Зухейром, окончившийся смертью последнего и захватом Альмерии Абд аль-Азизом из Валенсии. Вспомним, что из-за этого произошла война между Абд аль-Азизом и Муджахидом из Дении и затем последовало вновь объявление независимости Альмерии под властью бену-сумадихов; но благодаря этому была исключена всякая возможность примирения славяно-арабских интересов, и кади был вынужден предоставить Восток самому себе. С тем замечательным беспристрастием, которое он обыкновенно проявлял при выборе цели своих завоевательных стремлений, он теперь обратился против недавнего союзника Мухаммеда Кармонского. В его владения, кроме столицы, входило еще несколько соседних округов, как, например, Оссуна и Эсиха; в то время как севильские войска завоевывали эти округа, Аббадид старался возбудить возмущение в Гранаде, чтобы помешать новому эмиру, Бадису, явиться на помощь к своим кармонским землякам. Благодаря тому что у жестокого эмира было уже множество врагов, кади было не трудно устроить заговор с целью низвержения Бадиса и возведения на гранадский трон одного из его двоюродных братьев. Но заговор этот был открыт, пока еще подготовлялся, и в то время как сын кади Измаил был занят осадой Кармоны, сам Бадис пошел на помощь городу, а с другой стороны шло войско Идриса I из Малаги, к которому Мухаммед также обращался за помощью. Три войска сошлись при Эсихе. Благодаря неосторожности Измаила, слишком уверенного в победе, положение севильцев ухудшилось; когда их полководец с обычною храбростью бросился им на помощь, чтобы восстановить положение, он погиб и союзные берберские предводители одержали решительную победу в 431 (1039) г. Снова кади угрожала серьезная опасность: если бы только союз Бадиса с Хаммудитом оказался продолжительным, то с этой стороны кади мог ожидать решительных действий, направленных против его столицы. Однако до этого дело не дошло. После победы при Эсихе Идрис I прожил очень недолго, а после его смерти в его маленьком государстве, состоявшем кроме области Малаги еще из округов Танжера и Цеуты, установилось полное безначалие. «Славянин» Неджа, наместник африканской провинции, против сына Идриса Яхьи выставил сына бывшего халифа Яхьи Мутали – Хасана. Последний одержал верх и велел умертвить своего соперника, но вскоре сам был отравлен своею женой, сестрой убитого[450].

После этого Неджа сам попытался захватить в свои руки верховную власть, но через некоторое время, когда уже казалось, что положение его упрочилось, возмутились берберы, знать не хотевшие «славянского» властителя; они убили его в 434 (1043) г. и провозгласили халифом Идриса II, брата Хасана. Но, добродушный до слабости, он не был способен восстановить пошатнувшееся значение династии. Вследствие этого отдельные вожди делали все, что им было угодно; Бадис Гранадский, хотя и продолжал, как бы в насмешку, в своих мечетях молиться за Хаммудита, завладел целым рядом замков в области Малаги, не встретив сопротивления; словом – о правительстве не было и речи. Наконец, все это надоело берберам; они низвергли безличного халифа и присягнули его двоюродному брату Мухаммеду в 438 (1046/47) г.; но этот им пришелся не по вкусу, благодаря своей строгости, вследствие чего некоторые вассалы, жившие в провинции, стали на сторону другого Мухаммеда, владевшего в Алгесирасе и теперь также принявшего титул халифа в 440 (1048/49) г. Между тем низвергнутый Идрис II нашел убежище у бербера Абу Нура, владетеля Ронды; таким образом, как с негодованием замечает арабский историк, на клочке земли в 20 квадратных миль было четыре человека, беззастенчиво присвоивших себе священное имя властителя всех правоверных: лже-Хишам в Севилье, Идрис II в Ронде и два Мухаммеда – в Малаге и в Алгесирасе.

Понятно, что при таких условиях на улице Аббадидов был праздник. В 433 (1042) г. кади Абуль Касим Мухаммед отошел в вечность. Ему наследовал Аббад (433–461 = 1042–1069), как бы созданный для того, чтобы еще превзойти отца в его хитрой и насильственной политике. В 451 (1059) г. он нашел своевременным сообщить, что продержавшийся до этого времени лже-Хишам тихо опочил (естественною или неестественною смертью) и что он высказал последнюю волю, чтобы он, Аббад, был эмиром всей Испании. Вследствие этого он принял титул аль-Мутадид, и арабы не преминули обратить внимание на удивительное сходство между этим завоевателем и халифом Аббасидом того же имени. Но это – вопиющая несправедливость по отношению к последнему: если он и был самовластным, то в то же время в общем он был порядочный человек, между тем как Аббада приходится считать одним из отъявленнейших негодяев во всей всемирной истории.

Нечего говорить, что для выполнения своих честолюбивых замыслов он не пренебрегал никакими средствами. Мы не будем здесь говорить о многочисленных мелочных проявлениях его коварства и предательства; но в 445 (1053) г. он однажды пригласил в Севилью владетелей Ронды, Морона и Аркос-Хереса, с которыми жил в полном мире и был в дружественных отношениях, и здесь замуровал их в бане, вместе со свитой, всего около 60 человек; они задохнулись от проведенного туда горячего воздуха, после чего Аббад как ни в чем не бывало присвоил их владения. Но еще хуже этого была его мелочная мстительность, благодаря которой Аббад никогда не забывал ни малейшей обиды и умел нападать на свои жертвы с каким-то сатанинским коварством.

По какому-то поводу он отобрал у одного из своих подданных, который к тому еще был слеп, все его состояние; бедняга отправился в Мекку, поселился в качестве нищего в священном городе у Каабы и не переставал всенародно высказывать свое негодование на несправедливость своего прежнего государя. Возвращавшиеся паломники рассказывали об этом в Севилье, и вскоре об этом узнал сам эмир. Когда в один из следующих годов приблизилось время снаряжения испанских паломников в дальний путь в Аравию, Мутадид позвал одного из собиравшихся правоверных и дал ему замкнутый ларчик, с поручением передать его слепому в подарок от его государя. Когда тот получил ларчик, то сначала было удивился, но затем в душе попросил прощения у эмира, желавшего, по-видимому, вознаградить его за причиненные ему убытки, и, как обыкновенно делают слепые, стал с восторгом ощупывать одну за другою золотые монеты, которые были в ларчике. Но оказалось, что монеты были покрыты ядом, и он умер в тот же день. Высшее наслаждение Мутадиду доставлял его «сад», в котором цветы были рассажены в черепах, расставленных в порядке и снабженных ярлычками с именами их прежних обладателей; здесь не было только княжеских черепов, которые он сохранял особо в отдельном ящике. Но в то же время он писал для своих любовниц, которых у него было немало, самые чувствительные и нежные стихи, играл роль человеколюбивого, живо интересовался науками и искусствами: совершенный Нерон, только не сумасшедший, каким был, по всей вероятности, император, а потому не заслуживающий никакого снисхождения. Он напоминал этого безумного тирана своею силою и красотою, своею склонностью к неумеренно разгульной жизни, и вместе с тем в работе он проявил не меньшую энергию, при завидной ясности и остроте мысли.

Такой же страшный, как его современник, Бадис Гранадский, он был значительно опаснее его, как ядовитая змея страшнее волка. Во всяком случае, мелкие государства Андалузии, быстро шедшие к упадку, должны были мало-помалу становиться добычей их обоих, пока наконец столкновение между ними стало неизбежным. Первые враждебные действия произошли вскоре после вступления на престол Мутадида; но до тех пор, пока между их границами находились другие области, Бадис только изредка вмешивался в борьбу между Аббадидами и берберами Кармоны, на которых были направлены первые нападения со стороны севильцев. Нельзя отрицать, что Мутадид (я называю его этим именем, хотя он принял его позже) проявил в этом деле большую энергию: почти одновременно с войной против Кармоны, продолжавшей храбро сопротивляться и после смерти Мухаммеда 434 (1042/43) г., при его наследнике, Исхаке, Мутадид напал на западные княжества и, отобрав Мертолу у ее владетеля в 436 (1044) г., сразился еще и против войск Ниеблы и Бадахоса.

Нет возможности здесь в подробностях проследить все эти войны, в которых даже слабая Малага попыталась принять посильное участие; ограничусь указанием на то, что в этой борьбе особенную энергию проявил сын Мутадида, Измаил, что она лишь на мгновение прекратилась благодаря вмешательству спокойного и миролюбивого Ибн Джахвара Кордовского и что последствием ее было значительное увеличение Севильской области. Уже в 443 (1051/52) г. были завоеваны Уэльва, Ниебла и Сильвес, а после предательского умерщвления властителей Ронды, Морона и Аркос-Хереса в 445 (1053) г. и их области перешли в руки Мутадида, с тем большею легкостью, что арабская часть населения из ненависти к берберскому правительству оказывала содействие завоевателям. Бадис Гранадский был вне себя от ярости, когда узнал о предательском убийстве дружественных ему вождей-соплеменников; но и помимо этого быстрый рост могущества Аббадидов являлся внушительной угрозой для Гранады. Однако гуманный образ мыслей еврейского визиря Самуила помешал привести в исполнение страшный план жестокой мести гранадским арабам за все то, что Мутадид сделал берберам; но, несмотря на это, все же дело дошло до войны, которая была ведена с обеих сторон с большим озлоблением, но, как оказалось впоследствии, не привела к решительному исходу. Как бы то ни было, через несколько лет внимание обоих враждующих эмиров было отвлечено новыми событиями в другую сторону. Из предыдущего мы могли убедиться, что дела у Хаммудитов шли все хуже и хуже. Попытка Мухаммеда из Альгесираса подкрепить свои притязания на халифат завоеванием Малаги кончилась полнейшей неудачей в 440 (1048/49) г.; он умер в том же году, а сыну его Касиму пришлось снова довольствоваться скромной ролью, указанной ему условиями его ничтожного государства. В Малаге другой Мухаммед процарствовал приблизительно до 444 или до 445 (1052 или 1053) г.; после его смерти снова возникли распри, при которых Идрису III никак не удавалось добиться признания со стороны берберов. В конце концов пришлось обратиться к старому Идрису II – он, вероятно, в это время, вследствие смерти владетеля Ронды, лишился убежища, – и снова предоставить ему власть, которою он, надо думать, мало пользовался до своей блаженной кончины в 447 (1055) г. Затем очередь дошла до сына Идриса I Мухаммеда II; но между тем Бадису, так называемому вассалу этих «халифов», которых можно сравнить с позднейшими Аббасидами, показалось, что пора сорвать тот плод, который он давно жадно ощупывал; в 449 (1057) г. он захватил эту чудную страну, не встретив сопротивления.

Вероятно, он был бы не прочь прихватить еще кое-что, но тут его предупредил его неизменный противник Мутадид, пославший уже в следующем, 450 (1058) г. из Севильи войско против Альгесираса. Нетрудно было заставить бессильного Касима покинуть свое маленькое княжество; им и закончился ряд испанских халифов и эмиров из рода Хаммудитов. Принадлежавшие еще прежде к области Малаги округа Танжера и Цеуты сохранили свою самостоятельность под властью берберского вождя Сакота, их бывшего наместника. Мухаммед II спасся от Бадиса сначала в Альмерию, а потом (456 = 1064 г.) в африканскую Мелиллу, жители которой избрали его своим предводителем и остались ему верны до его смерти в 460 (1068) г. Касим же, как большинство из мелких владетелей, спасших свои головы от сундука Мутадида, удалился в Кордову. Как и всюду в далеких странах ислама, и здесь Алиды первые потерпели самую горькую неудачу.

Впрочем, и тем, которые подготовили гибель их могуществу, не пришлось спокойно наслаждаться грабежами. Пока жив был Мутадид, не прекращалась борьба его с Бадисом; он не прочь был бы присоединить к Альгесирасу и чудную Малагу, но временный захват города привел лишь к чувствительному поражению, нанесенному его даровитому, но, как полагается поэтическим натурам, несколько гениально-небрежному сыну Мухаммеду, которому он поручил это предприятие; да и впоследствии ему не удалось достигнуть в этом направлении каких-либо успехов. Но еще незадолго до смерти в 459 (1067) г. Мутадид сделал удачный ход, захватив Кармону, из-за которой было столько споров. Однако справедливая судьба уже нашла средство нанести неизлечимую рану в сердце этому закоснелому тирану: храбрый и умный сын его Измаил, лучший его полководец, главная опора его власти при беспрестанной борьбе, возмутился против него и, несмотря на дарованное ему помилование, зная коварный и вероломный характер отца и опасаясь его, вскоре затем решился на покушение на его жизнь. В припадке справедливого гнева Мутадид собственноручно зарубил его, но никогда не смог забыть измену и утрату сына. В то же время и могущество Бадиса, достигшее расцвета, стало клониться к упадку: в 458 (1066) г. умер его замечательный министр, еврей Самуил Ха-Нагид, а сын его, не менее даровитый, но до невозможности одержимый высокомерным скептицизмом и небрежным легкомыслием Иосиф, к которому перешла должность визиря, уж через несколько недель пал жертвой религиозного фанатизма берберов, в которых он оскорбил самые сокровенные чувства. Вследствие того, что Бадис, предаваясь своему любимому пороку – пьянству, с каждым днем становился все более невменяемым, до самой своей смерти, последовавшей лишь в 465 (1073) г., его владения все урезывались, а его значение все падало. Но хотя это значительно облегчало положение его старого соперника, однако последние дни Мутадида были омрачены заботами, тяжелым бременем начавшими ложиться на всю Испанию. Но никогда безобразия, сопровождавшие раздробление мусульманской Испании на мелкие государства, которым мы, пожалуй, сделали слишком много чести, уделив им в нашем изложении столько места, не могли бы так долго продолжаться безнаказанно, если бы христианские государства полуострова в первой половине V (X) столетия не были обессилены распрями между Леоном и Наваррой – Кастилией, а потом возмущениями знати против Фердинанда I. Вследствие этого за это время война не шла дальше незначительных случайных набегов в обычном духе, и не только сравнительно сильные бену-худы Сарагосские, но и более слабые зун-зуны Толедские и Афтасиды из Бадахоса, которым так много пришлось терпеть от Аббадидов, были всегда в состоянии отстаивать свои владения против наследственных врагов ислама. Теперь обстоятельства изменились. Фердинанд I упрочил наконец свое положение и решил испробовать, чего может достигнуть умелый человек, стоящий во главе полного сил соединенного Леон-Кастильского королевства. Первый удар был направлен против Музаффара в Бадахосе, у которого он отобрал в 449 (1057) г. Визеу и Ламего; в следующие годы он отобрал несколько крепостей у Худида Муктедира, к югу от Дуэро, и, наконец, дошла очередь до Мамуна Толедского, северную область которого Фердинанд завоевал до Алкалы-де-Хенарес. Да и этот городок он не замедлил бы взять, если бы Мамун не поспешил смириться. За большие подарки он купил себе мир; но все три эмира вынуждены были согласиться на признание кастильского верховного господства и на ежегодную уплату податей, лишь бы только избавиться от дальнейших потерь. Таким образом, энергичный король обеспечил себе возможность уж теперь двинуться далее на юг. В 455 (1063) г. он напал на Севильскую область, и Мутадид, в том же году тяжко потрясенный[451] страшным ударом, нанесенным ему его неблагодарным сыном Измаилом, счел нужным последовать примеру остальных князей. Правда, что этот хитрец сумел несколько умерить требования кастильцев, сыграв ловкую комедию с некоторыми святынями, особенно с мощами святого Исидора Севильского, по отношению к которым он вдруг проявил совершенно непонятное благоговение. Но все-таки он был вынужден унизиться до положения данника и вассала христианского короля.

В следующем, 456 (1064) г. христиане избрали опять новое направление: они завоевали Коимбру, несмотря на мир, заключенный с Бадахосом, а из вновь приобретенной позиции в Толедской области Фердинанд предпринял рискованный поход на Валенсию. Там находился у власти, после смерти Амирида Альманзора в 453 (1061) г., сын его, ограниченный Абд аль-Мелик, совершенно напрасно избравший титул аль-Музаффар, «победоносный». Он дал себя выманить из города, благодаря военной хитрости кастильцев, попал в приготовленную засаду и едва не был взят в плен. Уже в 457 (1065) г. Фердинанд появился снова и на этот раз несомненно взял бы Валенсию, если бы болезнь не принудила его отступить. Еще раз город был спасен; чтобы избавить его и на будущее время от последствий глупости Абд аль-Мелика, Мамун Толедский, тесть негодного Амирида, велел арестовать его и захватить его область (457 = 1065 г.). Между тем мусульманам плохо пришлось по ту сторону Эбро. Уже несколько десятков лет тому назад шайка французских норманнов принимала участие в войнах графа Барселонского против магометанских соседей. Известно – и нам придется еще об этом говорить – как эти сильные, но грубые сыны севера, с избранного ими места жительства у устьев Сены большими толпами стремились в качестве наемников на юг, где они мало-помалу, особенно в Италии, стали главною составною частью княжеских войск. В 456 (1064) г. войско, состоявшее из норманнских, бургундских и французских отрядов, вероятно находившееся на службе у папы Александра II, вдруг вздумало проникнуть через Пиренеи в Испанию, быть может, для того, чтобы отомстить за сарацинских пиратов, которые издавна беспокоили итальянские берега и со времени Муджахида (в Дении) становились все назойливее. Но понятно, что жертвою этой страшной мести были люди ни в чем не повинные. Самою сильною пограничною крепостью мусульман в Арагоне на севере считался Барбастро (Барбоштер); его-то и окружили пришельцы, и так как Муктедир Сарагосский, так же как и его вассалы, чувствовал себя слишком слабым, чтобы решиться силою освободить город от осады, то гарнизон был вынужден сдаться. Норманны и франки запятнали христианство гнусным нарушением капитуляции, страшною резнею, произведенною среди жителей, и возмутительным обращением[452] с теми, которым удалось избегнуть этой участи. Но несмотря на ужас, охвативший всех, даже в Андалузии, при известии о злодеяниях этих варварских полчищ, никому (по крайней мере в руководящих кругах) и в голову не пришло спросить о причинах, вследствие которых испанско-арабское государство, еще полстолетия тому назад столь могущественное, обратилось в сборное место для всякого сброда; а те, которые в роскошных дворцах играли роль царей и заставляли наемных поэтов восхвалять себя до небес, по поводу никогда не совершенных ими подвигов, не хотели ударить палец о палец для предотвращения этих ужасов.

В народе распространялось озлобление, а дальновидные и свободомыслящие люди не боялись, в своих исторических сочинениях, проводить сравнения между цветущим состоянием страны, спокойствием и безопасностью, бывших при халифах, и нынешним бедственным раздроблением на мелкие государства; но при дворах сознательно отворачивались от действительности. В это время судьба даровала мусульманским государствам еще одну последнюю отсрочку и, таким образом, возможность решиться на мужественную и патриотическую политику. Фердинанд I умер в конце 1065 г. (начале 458 г.); из-за наследства этого могущественного короля его три сына затеяли спор, и лишь по прошествии десяти лет Альфонс VI соединил под своею властью королевства Кастилию, Леон и Галицию, Мутадид Севильский сумел воспользоваться этим счастливым случаем только для новых завоевательных войн против соседей, но смерть его в 461 (1069) г., ускоренная чрезмерной тратой сил на работу, разгульную жизнь и заботы, избавила Андалузию от одного из самых зловредных зачинщиков беспрестанных распрей, грозивших гибелью целой нации. Однако очень скоро выяснилось, что будущая судьба зависит не от отдельных личностей: разложение Андалузии было болезнью века, и лучшие люди того времени были в состоянии только понять ее, но не были в состоянии найти против нее средства.

Мы уже попытались вкратце очертить странный характер того времени, представляющийся нам в виде лика Януса. Не говоря уже о материальном благосостоянии и роскошной обстановке, которыми в то время еще пользовалось общество в Андалузии, умственная жизнь народа именно в это время достигла своего высшего развития. Никогда поэзия и наука не пользовались таким уважением, никогда занятие ими не было так распространено, как теперь. Эмир Музаффар в Бадахосе, а позже его сын Омар аль-Мутеваккиль принадлежали к числу наиболее усердных ученых и лучших знатоков литературы; а если нужно из бесконечно большого числа испанско-арабских поэтов выбрать того, в стихах которого яснее всего проявляются свойственные им изящество мысли и глубина чувства, то всегда называют сына изверга Мутадида, привлекательного и несчастного Мухаммеда, который в это время вступил на севильский престол под именем аль-Мутамида. Но едва ли менее знамениты многие другие поэты, как, например, слишком ученый для нас Ибн Абдун из Бадахоса, Ибн Хафаджа из Хукара (Щукара), Ибн Саид из Гранады и окруженная романтическим сиянием поэтическая пара: прекрасная Баллада, дочь Омейяда Мустакфи, непохожая на своего отца, и ее возлюбленный (впрочем, не единственный), андалузский «Тибулл» – Ибн Зейдун. Но при этом перечислении мы не забудем упомянуть также о великих еврейских поэтах Испании – Самуиле Нагиде, гранадском визире, и наиболее выдающемся из всех Соломоне ибн Габироле. Одновременно с этим мы замечаем расцвет исторической науки, которой в Испании занимались с особенной любовью. Один из наиболее выдающихся представителей историков – благородный Ибн Хазм, бывший некогда визирем у несчастного Абдуррахмана V, старался после падения халифата уйти от невзгод того времени, погрузившись в серьезные и многосторонние занятия богословско-юридическими и историческими науками. Затем настоящий классик в этой области – Ибн Хайян из Кордовы; большая история его времени, в 60 томах, представляет главнейший и почти единственный источник для всех последующих сочинений. Главное обстоятельство, благодаря которому названные ученые и их современники стоят значительно выше в сравнении с прежними учеными, – это беспристрастие и правдивость, ставшие возможными только при новых политических условиях; их труды, к сожалению дошедшие до нас только в отрывках, хотя и многочисленных, занимают в ряду мусульманских исторических сочинений вообще первое место. Рядом с ними следует упомянуть об ученом-географе аль-Бекрии, происходившем из рода князей Уэльвы, представляющем как бы переход к исследователям в области естествознания и философии. Эти науки в то время нашли еще лучшую почву своего развития, чем все остальные. Арабские и славянские властители с самого начала показали, что им чужд тот дух узкого фанатизма, который в Испании больше, чем где бы то ни было, служил тормозом для развития этих наук. Теперь они, после долгого перерыва со времени Альманзора, снова пошли в ход. К концу этого периода выступают знаменитые врачи – Абуль Касим из Захры, города Абдуррахмана III, известный латинскому Западу в качестве наиболее выдающегося хирурга первой половины Средних веков под искаженным именем Альбуказис, и Абуль Ала ибн Зухр, из знаменитой семьи ученых и государственных деятелей, с которой нам еще придется встретиться. Наконец, в конце этой эпохи обращает на себя внимание чистый образ первого крупного последователя Аристотеля в Испании, философа Ибн Баджи Сарагосского.

Между тем как в области теоретической математики не так давно доказана невозможность разрешения задачи о квадратуре круга, над которой ломало голову и изощрялось столько поколений, приблизительно такая же задача в области этической все еще остается неразрешенной. История учит нас, что необходима известная высота материальной культуры и некоторая свобода от предвзятых мнений (чтобы не сказать предубеждений) национального и религиозного свойства, чтобы для наук, особенно для философии, была открыта возможность плодотворного развития. Но она же учит нас и тому, что со временем, по большей части очень скоро, эта культура неизбежно вырождается в изнеженность, эта свобода – в скептицизм, которые подрывают силы народа, и если не окончательно уничтожают, то в значительной степени обесценивают основные идеи религии, неизменного внутреннего чувства благоговения перед высшим и святым началом и преданности своей народности (не смешивать с внешнею национальною кичливостью). Хорошо еще, что не доказана неразрешимость этой нравственной задачи, которая вытекает из этих отношений, так как мы должны неотступно стремиться к примирению свободомыслия с народным самосознанием, образования с силой; но мы не найдем на всем протяжении всемирной истории народа, у которого подобное стремление не окончилось бы преждевременною неудачей. Так и испанско-арабская нация к середине XI столетия дошла до той ступени развития, когда выступила оборотная сторона ее блестящих приобретений внутренних и внешних. Если не у всего народа, то у руководящих классов сплошь удобства жизни перешли в чрезмерную роскошь, духовная свобода – в произвол и распущенность, а наслаждения и образование заслонили великие идеи религии и отечества, неразрывно, как нигде, связанные на Востоке. То, что прежде, вследствие слишком высокого мнения об индивидуальных силах, выражалось в стремлении к обособленности народностей и племен, теперь обратилось в бессильно-себялюбивую безыдейность, которая из-за чрезмерной утонченности не понимает простейших явлений, из-за деревьев не видит леса. Таким образом, объясняется почти невероятное явление (как, впрочем, нередко бывает на свете): ни одному из испанских эмиров в голову не пришло то, что давно было ясно людям из низших слоев населения и о чем они давно говорили: что при войнах с Фердинандом I предстояла совсем иная опасность, чем когда бы то ни было раньше.

В то время, когда уже ясно был поставлен вопрос о том, быть или не быть исламу в Западной Европе, такой благомыслящий правитель, как Мутамид Севильский, нашел возможным высказать свое мировоззрение в следующем положении: «Разум, по-моему, состоит в том, чтобы перестать быть разумным». И поэтому он вел себя так неразумно, как только возможно; а другие помогали ему в этом смысле, как могли. Андалузские князьки вместо того, чтобы воспользоваться несколькими годами, пока Альфонс VI ссорился со своими братьями Санхо и Гарцией, для установления всеобщего союза с целью защиты против христиан, продолжали драться из-за кусочков раздробленного государства, как собаки из-за кости. Неудивительно, что при таких условиях им вдруг был нанесен удар, от которого у них посыпались искры из глаз. Нанесшие этот удар давно заносили руку; прежде чем говорить о последствиях этих событий, мы должны рассмотреть условия, подготовившие их.

Глава 2

Берберы в Африке и Сицилии; альморавиды и альмохады

Согласно культурно-исторической теории Ибн Халдуна, самого умного из арабских историков и одного из самых выдающихся умов среди историков прочих народов, два рода факторов обусловливают развитие государств: с внешней стороны – отношение между оседлыми и кочующими племенами, а с внутренней – присущее каждому человеку стремление к общественности и к единодушию и вместе с этим связующее начало в единстве образа мыслей, естественно представляющееся Ибн Халдуну в виде религии. Со стороны первой группы отношений обычный ход событий таков[453], что народ, закаленный лишениями кочевой жизни и достигший значительного военного могущества, нападает на соседний народ, успевший вследствие высокой культуры уже изнежиться, покоряет его и присваивает себе те блага, которыми пользовался побежденный. Благодаря этому и победитель, более или менее скоро, достигает более высокой степени материальной и духовной культуры, но только до известной поры, когда чрезмерное изобилие благ начинает оказывать вредное влияние на военные качества господствующих классов, вследствие чего ослабевшее государство становится добычей нового завоевателя. Рядом с этим сказывается влияние внутренних причин, то содействуя этому процессу, то замедляя его. Сильное развитие единодушия в пределах одного рода (вместе с его приверженцами), затем в пределах целого племени дает возможность подчинить своей власти менее объединенных соперников, чему всегда сильно содействует пробуждение религиозного чувства; и наоборот – увеличение индивидуализма за счет духа общности вместе с распространением равнодушия к делам веры влечет за собой упадок государства, по-видимому прочно установившегося.

Правда, что этим далеко не вполне выясняется сущность и значение сил, под влиянием которых созидаются и разрушаются государственные организмы в древности и в наше время; однако эта теория является исчерпывающей, несмотря на свою простоту, для объяснения тех событий, из которых сложилась история мусульманской Испании, Западной Африки и Сицилии с V (XI) по IX (XV) столетие и из наблюдений над которыми Ибн Халдун пришел к своим выводам. В третий раз после завоевания Испании и фатимидской революции берберы оказывают самостоятельное и решающее влияние на ход всемирной истории, и с этих пор в течение четырех столетий им принадлежит руководящая роль в истории ислама на всем Западе. Но между тем как арабы, которые в предшествовавший, более короткий период первенствовали почти во всей этой области, сумели, по крайней мере в Испании, достигнуть поразительно высокой степени материальной и духовной культуры, берберский период представляет однообразную картину непрерывного повторения того процесса, который метко изобразил нам Ибн Халдун: и так продолжается до тех пор, пока не погиб в Испании ислам, а в Африке цивилизация, успевшая кой-куда проникнуть. Много томов пришлось бы исписать, если бы мы хотели изобразить эту борьбу государств, или, вернее, племенных союзов, существовавших в одно время или следовавших друг за другом, то здесь, то там возникавших и снова исчезавших; но и здесь не подробности имеют значение для историка, а общий ход событий. Повторяется все та же история. С высот Атласа или из степей Сахары[454] появляется племя или группа племен. Закаленным и сильным кочевникам удается врасплох напасть на часть культурной страны и в одном месте разбить неустойчивое правительственное войско. Добыча, доставшаяся на долю победителей, привлекает другие племена, которые на время добровольно признают власть победителей; и как ком снега увеличивается масса пришельцев, заполняет собой всю страну, и вскоре они решаются нападать и на города. Единство в среде прежних властителей, как и подобает восточным династиям, далеко не образцовое, теперь совершенно рушится. На развалинах государства, наполовину разрушенного, наполовину разложившегося, завоеватели воздвигают новое, разделяют между собой владения побежденного племени и изгоняют тех, кому удалось уцелеть, снова в пустыню и в горы. Там они или погибают в борьбе за существование, или вновь закаляются и размножаются и, наконец, через десятки или сотни лет чувствуют себя достаточно сильными, чтобы снова отважиться и попытать свои силы в Телле[455] и снова отвоевать плодородные провинции у соперников, успевших изнежиться под влиянием городской жизни.

Таким образом, власть в Северной Африке переходит из рук в руки по большей части среди одних и тех же племен, хотя, конечно, от времени до времени появляются новые или до сих пор почти не выступавшие племена. Поводы для столкновений многообразны. По большей части борьба возгорается просто из-за страсти к грабежам и честолюбия воинственных вождей. Но гораздо опаснее становится движение и принимает гораздо большие размеры в тех случаях, когда те же побуждения проявляются у хитрого или фанатически настроенного человека под маской религиозного одушевления. У берберов голова безусловно подчинена пылкому сердцу, и всякий «святой», сколько-нибудь понявший свою роль, еще теперь может не только водить их за нос, но и увлечь их на самые отчаянные предприятия: «марабут» теперь, как и во времена Абд аль-Кадера, является самым страшным врагом для французов в Алжирии, а что было в старину, мы видели во время восстания хариджитов, во время появления Фатимидов и во время возмущения Абу Язида. Неудивительно поэтому, что дважды политические перевороты сопровождались взрывами религиозного фанатизма, гибельное влияние которого распространялось далеко за пределы ислама. Но никто и не ожидал, что из подобного движения может возникнуть в области религии нечто новое, способное внести в ислам живую струю обновления. Добрые, ограниченные берберы никогда не были способны к восприятию какой-либо плодотворной идеи и их религиозная восприимчивость ценит только внешнее проявление, оставляя равнодушною к сущности. Проповедь христианской любви или магометанского фатализма, хариджитского народного самоуправления или шиитского самодержавия, все это для них – пустыня слова. Но проповедник может быть вполне уверен в успехе, если он явится с длинными, донельзя растрепанными волосами, седою бородою, блестящими глазами, в изорванном плаще, с цветом лица, говорящим о полном незнакомстве с употреблением мыла, и если он при этом громовым, или же гробовым, голосом рассказывает всякие ужасы. Если же он сверх того умеет, благодаря непосредственной поддержке свыше, целый час стоять на голове, голодать шесть недель подряд, вызывать дождь, заставлять плясать змей и произносить никому не понятные пророчества, то ему, пожалуй, не трудно сделаться и Махди, призванным установить царство Божие на земле, предшествующее кончине мира и сулящее всем верующим спасение, всем безбожникам – погибель: ожидание Махди с конца Омейядской эпохи и среди суннитов все больше распространялось и сохранилось, как известно, и до нашего времени. Нечего говорить, что религиозные движения, возникающие в этой среде, вполне враждебны цивилизации и образованности, а немногие не имеющие значения обряды и две-три формулы, выставляемые руководителями, никогда не могли бы даже среди более развитого народа явиться началом действительной духовной жизни. Таким образом, в результате бурного взрыва, которым проявляется это движение, является вполне бесплодная затрата сил. Подобные проявления мусульманского фанатизма губят культуру страны, хотя по внешнему виду и может казаться, что они служат надежной защитой магометанских владений против нападений со стороны христиан.

Нельзя отрицать, что только решительное вмешательство африканских берберов, в большинстве случаев еще сохранивших полностью свои боевые силы, спасло передовые посты ислама на Западе от обратного вытеснения в Африку. То всеобщее движение западноевропейских народов из мест своей оседлости, становившихся тесными, совершающееся почти в то же время, о котором у нас идет речь, и проявляющееся в Первом крестовом походе, дает о себе знать мусульманам в Испании и Сицилии не в меньшей мере, чем в Малой Азии и Сирии. И одинаковым причинам соответствует и одинаковый ход событий на восточном и западном побережье Средиземного моря. Сперва пограничные области, с одной стороны – Валенсия и Сицилия, с другой – Антиохия и Иерусалим, не выдерживают сильного напора христиан. Но затем ислам собрался с силами, и, благодаря могучему отпору берберов, с одной стороны, и турок – с другой, не только что завоевателям был поставлен предел, но мусульманам удалось обратно завоевать в Европе хоть часть утраченного, а в Азии – все отобранные владения. Но, благодаря враждебной всякому образованию грубости этих кажущихся спасителей ислама, завершается внутренний упадок магометанских государств, пока наконец окончательное разрушение их не вызывается, с одной стороны, монголами, с другой – испанцами. Остаются на востоке те государства только по имени, с которыми мы уже успели познакомиться ранее, а на западе – варварийские государства, представляющие картину постепенного, в конце концов, безнадежного упадка. Таково в общем положение вещей с XI по XV в. у народов, живших по берегам Средиземного моря. Что касается собственно истории ислама в этот период, изложением которой я, естественно, должен ограничиться, то мы должны особенно иметь в виду постоянное столкновение и взаимодействие между собственно берберской историей и войнами мусульман с христианами. В остальном эти столетия являются периодом сплошного упадка, без какого бы то ни было появления новых великих идей или нравственных сил, рассмотрение которых могло бы привести к сколько-нибудь утешительным результатам. Неудивительно поэтому, что изложение второго периода испанско-африканской истории, охватывающего целых 450 лет, будет далеко не так обстоятельно, как изложение первых 300 лет.

Пустынной и страшной должна показаться Сахара тому, кто отважится спуститься по южным склонам Атласских гор, но в ней больше жизни, чем обыкновенно думают. Различные кочевые племена различного происхождения живут в шатрах в многочисленных оазисах, скитаются в пустыне. Между ними, особенно на пространстве между Атласскими горами на севере, Сенегалом на юге и океаном на западе, – немало берберов. Главным образом часть большого племени санхаджи (от которых, очевидно, получил свое название и Сенегал[456]) проникла кое-где довольно далеко на юг; и передают, что уже в середине II (VIII) в. они образовали здесь значительное государство под властью царей из самой могущественной ветви этого племени – лемтуны. В III (IX) столетии и к ним проникли проповедники ислама и обратили их в религию Мухаммеда. Правда, что «дети пустыни» немногое усвоили себе из его учения, но главный результат был тот, что они объявили негров соседних округов Судана вредными язычниками, против которых они обязаны были вести «священную войну». При этом они захватывали богатую добычу и множество пленных, которых выгодно продавали на рынках в Феце, Сиджильмасе и проч. Так поживали эти племена, обыкновенно называемые муласаминами («закутанные»), от слова «лисам», означавшего покрывало, которым они почему-то закрывали лицо[457], до середины V (XI) столетия, причем их безмятежное спокойствие изредка нарушалось внутренними раздорами; но теперь они вдруг почувствовали свое высокое призвание[458]. Некто Яхья ибн Ибрахим из племени гедалы, вследствие женитьбы перешедший к племени лемтунов и в конце концов ставший вождем этого племени, в 427 (1036) г. предпринял паломничество в Мекку, в сопровождении наиболее уважаемых лиц своего народа. То, что они видели в дороге, привело их к убеждению, что у них дома дело обстоит очень плохо, как в отношении познания вероучения, так и относительно исполнения религиозных обязанностей, и что они обречены на власть шайтана, если не изменят коренным образом свою жизнь. Вследствие этого они не спеша возвращались в Сенегал через область Зирида, владевшего, после удаления халифа Фатимида Муызза в Каир, Ифрикией[459] и большею частью Магриба, и стали подыскивать здесь божьего человека, который согласился бы пойти с ними в пустыню и, в качестве апостола истинной веры, проповедовать среди их соплеменников. Однако и среди самых благочестивых на севере не находилось таких, которым бы улыбалась жизнь в Сахаре. Наконец, в Сиджильмасе они нашли (430 = 1039) человека, которого Аллах избрал для того, чтобы явить новые чудные милости своим мусульманам. Этот выдающийся человек, по имени Абдулла ибн Ясин аль-Гузулий, большой знаток закона, до тонкости изучивший правила и постановления Малика и его учеников, был твердо убежден, что от того, как исполняются предписанные коленопреклонения во время молитвы и омовение перед нею, от верного взимания налога в пользу бедных, от соблюдения правил при убое назначенных для пищи животных и т. п. зависит спасение человечества. Он возмущался тем, что многие из его духовной паствы, как оказалось, имели более четырех жен. В этом отношении, как и во всем, ревностный проповедник в пустыне Сенегала подавал яркий пример личным поведением: надо сказать, что он очень любил женщин, чуть ли не больше, чем в свое время сам посланник Божий, но несмотря на это, он никогда не имел более назначенного числа жен. Правда, что он каждый месяц прогонял их и брал новых. Но все это делалось с соблюдением законных форм развода, со всеми богословско-юридическими придирками, в соблюдении которых и состояла сущность религии: таким образом он мог иметь сорок восемь жен в году, и это было вполне нравственно, но пять сразу – какой ужас! Однако лемтунам не по душе было это обуздание их самых нежных чувств, точно так же как неудобная молитвенная гимнастика и многое другое, являвшееся нарушением их привычного непринужденного образа жизни. Вследствие этого странный подвижник имел последователей только среди тесного круга около вождей лемтунов, а когда вскоре за тем умер Яхья ибн Ибрахим, отдельные племенные группы, и до того очень недовольные, распались окончательно. Однако не легко было смутить Абдуллу ибн Ясина. С несколькими единомышленниками, с благочестивыми братьями, с вождями лемтунов – Яхьей и Абу Бекром, сыновьями Омара, во главе, он удалился на остров на Сенегале и построил себе там рибат[460], то есть скит, в котором под его руководством маленькая община ревнителей закона проводила время в постоянной молитве. «Слух об их жизни распространился далеко, и все носившие в сердце своем малейшее семя добродетели признали их учение и стали принимать участие в их молитвах». Трудно решить, был ли этот Абдулла ограниченный фанатик или опытный обманщик, или же, как мне кажется, в нем была частица того и другого. Во всяком случае, это был энергичный малый и один из тех святых, которые умели внушать берберам уважение.

Когда таким образом толпа его приверженцев, слепо преданная ему, возросла до 1000 человек, он сказал им: «Тысячу человек победить не легко, а потому мы теперь должны работать во имя торжества правды и, если потребуется, заставить весь мир признать ее». Таким образом, в 434 (1042/43) г. началась такая же борьба между обитателями рибата и берберскими племенами Сахары (лемтуна, гедала и проч.), какая происходила когда-то между мединцами под предводительством Мухаммеда и остальным населением полуострова. После того, что было сказано в начале этой главы, неудивительно, что через 10 лет Абдулла достиг своей цели: уже в 445 (1053) или в 447 (1055) г. ему удалось впервые двинуть соединенных берберов пустыни на Сиджильмасу. Этому честолюбивому человеку и в голову не приходило удовольствоваться лишь духовным главенством над этой преданной ему толпою. Не только на Сенегале, но и в Магрибе открывалось широкое поприще для реформатора. Правда, что жители Западной Африки, где шиитский догмат Фатимидов никогда не укоренялся глубоко, считали, что они живут по Корану и по неискаженному преданию Малика, но в действительности строгий представитель закона имел повод возмущаться целым рядом незаметно установившихся злоупотреблений. Одно из них было такого свойства, что устранение его должно было вызвать восторг среди народных масс: дело в том, что подати, которые приходилось уплачивать владетельным вождям зенатов и некоторых других родственных им племен в Феце и других главных пунктах на западе, значительно превышали, как, впрочем, во всех магометанских государствах того времени, установленный пророком предел, и в этом отношении, как и во всем, Абдулла требовал строгого исполнения божественного закона.

Узкий и фанатический пуританизм, который он проповедовал и который и без того соответствовал по духу берберам, благодаря такой последовательной требовательности тем более пришелся по вкусу массам; неудивительно поэтому, что Абдулла пользовался чрезвычайно быстрым успехом. Правда, что не тотчас удалось надолго завладеть Сиджильмасой, но в 448 (1056) г. мы видим уже Сус с окрестностями, а в 449 (1057) г. Агмат в руках быстро двигавшихся через пустыню людей рибата – мурабитинов, как назвал Абдулла своих приверженцев в тот момент, когда он начал «священную войну» против жителей Магриба. Мурабит – человек, живущий в рибате или посвящающий себя тому делу, которое составляет назначение рибата, значит, или благочестивый отшельник и святой (в этом значении слово это употребляется в наше время и произносится, как известно, «марабут»), или поборник истинного ислама в пограничной войне против неверных, наконец – человек (как в данном случае), посвятивший себя одновременно и благочестивому подвижничеству, и покорению еретиков и других врагов Аллаха. Испанцы, которым вскоре пришлось иметь слишком много дела с этим новым сортом мусульман, переделали слово «альмурабитин» в Almoravides, и, таким образом, к нам перешло это название секты альморавидов. Их духовным главою остался по-прежнему Абдулла, но ведение войны святой поручил приближенным к нему вождям лемтунов, сыновьям Омара, хотя и сам он стремился на войну. Сначала военачальником был Яхья, а после его смерти в 447 (1056) г. Абу Бекр, которому помогал племянник Юсуф ибн Ташфин[461]; но в действительности распоряжалась с 450 (1058) г. женщина – Зейнаб, жена Абу Бекра. Когда она в 450 г. вышла замуж за вождя альморавидов, эта прекрасная, хитрая и энергичная женщина имела за собой исполненное треволнений прошлое. В последнее время она была женою владетеля Агмата, который после утраты своего города еще некоторое время продолжал войну против альморавидов, что стоило ему жизни; после этого Зейнаб перешла в гарем победителя и скоро приобрела неограниченное влияние на военно-политические дела, что у берберов удавалось способным женщинам легче, чем где бы то ни было (вспомним героиню-пророчицу на Аурасе). Пока жив был святой, влияние это, естественно, ограничивалось его непогрешимостью, но вскоре после этого основатель союза альморавидов погиб в войне против берегватов в 450 или 451 (1058 или 1059) г., племени, жившего фактически независимо к югу от Феца, до моря; оно исповедовало религию, представлявшую забавную смесь ислама с язычеством; и, хотя на место Абдуллы духовным главою был избран один из его учеников, действительное руководство совместными действиями теперь перешло исключительно к вождям племени лемтуна. Одно время казалось, что после смерти апостола разорвется связь с трудом объединенных народностей: в то время как Абу Бекр, покорив берегватов, пошел на зенатов Магриба, среди оставшихся в Сахаре групп возникли раздоры, которые быстро перешли в открытую войну. Абу Бекр, добросовестно относившийся к своим обязанностям и притом искренне верующий, счел нужным поспешить в пустыню для восстановления порядка; но супруге его вовсе не хотелось сопровождать его туда[462]. Избалованная всеми удобствами цивилизованной страны, султанша нисколько не соблазнялась возможностью отправиться в Сахару и на Сенегал; кроме того, умная и посвященная в положение дел в Северной Африке женщина, быть может, яснее, чем альморавиды, видела, что настоящая будущность движения в Магрибе. Так или иначе, она сумела убедить доброго Абу Бекра, что он обязан во имя святого дела один отправиться на юг, а что ей необходимо остаться там, где она своим знанием страны и народа ежедневно была полезна; но так как, по обычаям мусульман, ей неудобно было одной оставаться в лагере, то муж согласился развестись с нею и разрешил ей, по прошествии законного срока, выйти замуж за своего племянника Юсуфа ибн Ташфина в 453 (1061) г., который был назначен главою, командующим на севере. После этого они расстались; Абу Бекр направился в местности, откуда впервые появились альморавиды, восстановил здесь порядок и затем двинулся против негров в Судан, желая разумно направить неукротимую энергию мятежников. И между тем как он, как нам передают, проник на 90 дневных переходов за границу владений альморавидов, Юсуф продолжал покорение зенатов и других племен Магриба. Он не раз имел случай показать себя на поле битвы храбрым воином, но едва ли он был выдающимся полководцем[463]; но во всем, что касалось внутренней или внешней политики этой новой державы, могущество которой быстро возрастало, Юсуф был безусловно под влиянием Зейнаб, которая, с своей стороны, была в постоянных непосредственных сношениях с факихами, духовными авторитетами, от которых всецело зависела покорность альморавидских племен. Естественно, что после смерти Зейнаб (464 (1071/72) г.) мнение факихов получило решающее значение для эмира, как велел себя называть Юсуф, и для его преемников: таким образом, это было господство высшего духовенства, во главе с генералом, в руках которого была исполнительная власть, устройство, имеющее некоторое, далеко не полное, сходство с первоначальным строем халифата и обеспечивавшее возможность быстро и надежно собрать очень значительные силы, по крайней мере до тех пор, пока не охладело религиозное усердие среди союзных племен.

Против такой силы не могли бороться племена Магриба, после падения кордовского халифата предоставленные вполне самим себе и утратившие всякую сплоченность. После того как Юсуф ибн Ташфин (эмир в 453–500 (1061–1106) гг.) в 454 (1062) г. создал себе резиденцию, основав город Марокко[464], он вскоре распространил свои завоевания на весь Магриб: в 462 (1070) г. он взял Фец, в 470 (1077/78) г., после отчаянной битвы, пал бывший хаммудитский наместник Танжера, Сакот; в 472 (1079/80) г. Тлемсен был разграблен, а в 474 (1081/82) г. покорен альморавидами – вместе со средним Магрибом до самого Алжира. И сверх того Юсуф не позже 464[465] (1071/72) г. мог не заботиться более о своем бывшем повелителе Абу Бекре. Последний, как передают, по окончании своего похода в Судан и после присоединения Феца в области Юсуфа возвратился с частью войска, чтобы снова взять в свои руки верховную власть. Зейнаб, бывшая тогда еще в живых, сумела так настроить Юсуфа, что он отважился гордо заявить своему повелителю о своей независимости. Когда Абу Бекр приближался со своим отрядом, Юсуф вышел к нему навстречу во главе значительного войска, сопровождаемый большим караваном верблюдов, нагруженных множеством одежд, палаток, съестных припасов и т. п. Сдержанно приветствуя своего дядю, он не слез с лошади, как этого требует обычай от подчиненного; на вопрос же Абу Бекра: «На что тебе все это войско?» – он отвечал решительно: «Оно мне нужно против тех, кто желает не того, чего я желаю». А на вопрос о назначении верблюдов отвечал: «Я тебе принес все, что у меня было, – деньги, съестные припасы и прочее, чтобы ты не терпел нужды в своей Сахаре». Смысл этих слов был ясен. Самоотверженный, как в первый раз, или достаточно умный, чтобы понять, что в этих вежливых, но решительных намеках выражается воля всесильных факихов, во всяком случае, крайне довольный успехами Юсуфа, Абу Бекр возвратился в пустыню, где продолжал действовать в качестве главы тамошних альморавидов до своей смерти, по преданию, последовавшей в 480 (1087) г. После этого и они сами собой подчинились под власть Юсуфа, так что в последние десятилетия V (XI) столетия сын Ташфина властвовал над всею Западной Африкой, от Алжира до берегов Сенегала.

Где же, однако, были, когда с такою быстротой вырастала новая держава в Магрибе, Зириды, эти потомки Болуггина, который в качестве наместника Фатимидов, сто лет тому назад, обязался держать в страхе племена запада, чтобы ни они, ни их покровители, кордовские Омейяды, не были в состоянии серьезно угрожать области Фатимидов? Чтобы ответить на этот вопрос и этим дополнить картину положения западных мусульманских государств, мы должны снова обратиться к провинциям Африки и Сицилии.

В то время кельбитский эмир Хасан ибн Али из рода бену-Абу Хусейна, хотя и зависевший от власти Фатимида Муызза, в качестве его наместника (так, например, в 344 (955) г. он по приказанию своего сюзерена сделал набег на Альмерию), во всех внутренних делах острова пользовался неограниченными полномочиями. Это был выдающийся администратор и притом энергичный человек, не делавший уступок ни арабской аристократии, ни христианам, положение которых, на основании старых капитуляций, было здесь в некоторых отношениях лучше, чем в других мусульманских государствах; кроме того, он давал чувствовать свою власть и византийцам[466] Южной Италии, когда их города медлили уплатою дани мусульманам. Во время его правления в 336–354 (948–965) гг. не прекращалась война на суше и на море. На суше – чаще всего в Калабрии и Апулии, 337–349 (948–960), но однажды и у Таормины и Мессины, 351–354 (962–965) гг., когда император Никифор Фока, ободренный только что удавшимся обратным завоеванием Крита, послал византийское войско на помощь христианам, умолявшим вступиться за их попранные права. Рядом с этим крейсировавшие здесь военные суда наносили то одной, то другой стороне более или менее чувствительный ущерб; но в 354 (965) г. византийцам был нанесен чувствительный удар, вследствие совершенного уничтожения их флота храбрым сыном Хасана, Ахмедом, в Мессинском проливе. Однако здесь на время установилось спокойствие, когда Муызз в 356 (967) г. заключил мир с Византией за себя и за своего вассала, чтобы иметь возможность беспрепятственно подготовить завоевание Египта. Еще до того (354 = 965 г.) умер старик Хасан, а Ахмед, наследовавший ему, был вызван в 358 (969) г. со всею роднею ко двору в Махдию, вероятно, потому, что халифу казалась опасной возраставшая власть рода бену-Абу Хусейна; однако восстание палермских арабов против оставшегося там берберского гарнизона доказало, насколько упрочился в Сицилии род кельбитов, и, кроме того, указало на то, что целесообразно будет вновь назначить туда наместника из этого же рода. Муызз поступил очень умно. Назначив наместником острова Абуль Касима Али в 359 (970) г. брата Ахмеда, он оставил последнего, вместе со многими из его родни, в Африке, где они долго занимали высшие должности, сперва в Махдие, потом в Каире, еще во времена Хакима: таким образом он связал их судьбу с халифатом, а с другой стороны, они являлись поручителями за своих родственников, которым было вверено управление Сицилией. Последними же можно было воспользоваться после того, как Фатимиды переселились в Египет и провинции Ифрикия и Магриб вследствие этого перешли к Зиридам в 361 (972) г., для того чтобы удерживать в известных границах их стремление к независимости; с этою целью, когда Муызз собрался в Каир, была уничтожена прежняя зависимость Палермо от Махдии и сицилийский наместник был непосредственно подчинен центральному правительству. В течение почти полустолетия такой порядок вполне соответствовал цели, если не считать нескольких случайных недоразумений и столкновений между наместниками и каирским двором.

Зирид Болуггин (361–373 = 972–984), получивший в 367 (977/78) г. кроме собственно Африки еще Триполис, сумел после ряда походов в Магриб внушить зенатам и другим племенам, даже по ту сторону Феца, должное уважение к своей энергии и принудил даже испанского регента, страшного Альманзора, у которого, правда, тогда еще руки не были развязаны, до поры до времени отказаться от непосредственного вмешательства в африканские дела. Менее посчастливилось его сыну аль-Мансуру (373–385 = 984–995) гг.; правда, он иногда на самое короткое время доходил до Феца и Сиджильмаса, однако ему приходилось много бороться не только с зенатами, но и с остатками китамов, не переселившимися в Египет, и с другими племенами, а выше мы уже видели, какая неудача постигла его попытку при помощи Идрисида Хасана ибн Кануна воспротивиться влиянию Омейядов на берберов Магриба. И сыну Мансура, Бадису, 385–406 (996—1016), пришлось преодолевать значительные затруднения: дело в том, что к тем более или менее значительным волнениям, которые случались так часто, особенно на юге и западе страны, при нем присоединились еще раздоры среди самих Зиридов. Бадис не был хорошим правителем, хотя его и нельзя поставить на одну доску с его гранадским родственником того же имени. Особенно оскорбляла и раздражала окружающих его подозрительность. Оставшиеся в живых братья Болуггина, Зави и некоторые другие, более других считали себя оскорбленными решительным предпочтением, которое оказывалось младшим членам династии; возмущение их было подавлено, и многие из виновных, между ними и Зави, должны были бежать в Испанию в 391 (1001) г., где мы уже видели этого вождя в качестве основателя Зиридской династии в Гранаде. Однако же Бадису удалось, главным образом благодаря поддержке Хаммада, воинственного брата Мансура, подавить многочисленные восстания, и таким образом, вольно или невольно, выполнить задачу, возложенную Фатимидами на своих вассалов; правда, что ему мало дела было до авторитета каирских халифов, но номинально он все же оставался их подданным. Между тем и в Сицилии, если не считать некоторых случайных затруднений, все шло по-прежнему, и политика египетского халифа не раз пользовалась для своих целей этими форпостами Фатимидов на западе. И как ни враждебны были отношения между последними и византийским правительством, хотя бы уж из-за прерванного, но далеко не улаженного спора о преобладании мусульманского или христианского влияния в Южной Италии, между ними должно было произойти сближение с того момента, когда где-либо появится общий враг. А в то время, когда кельбит Абу аль-Касим управлял Сицилией, в 359–372 (970–982) гг., было два таких врага: Хамданиды в Халебе, за счет которых надеялись увеличить свои владения – на севере Византия, на юге – Каир, и Оттоны, которые из Северной Италии начинали проникать в самые южные ее части. Правда, союзу, заключенному при таких условиях, сам собой был поставлен предел: вражда между мусульманами и греками должна была возобновиться: в Сирии – как только будут побеждены Хамданиды, в Италии – как только германцы уйдут из Рима.

Однако это не помешало временным действиям сообща: еще до Абуль Касима сицилийское вспомогательное войско сражалось вместе с византийскими войсками против союзника Оттона I, Пандольфо Капуанского, а в 372 (982) г. сами мусульмане нанесли Оттону II чувствительное поражение при Стило[467], у Тарентского залива, стоившее жизни храброму эмиру, но принудившее императора к позорному бегству и к отступлению в Рим. До поры до времени германцы не возвращались, но в то же время произошел спор между Фатимидами и греками в Северной Сирии из-за остатков Хамданидского государства; но и в Южной Италии произошли новые столкновения между сицилийцами и византийцами. С 376 по 401 (987—1011) г. сарацины совершали неоднократные набеги с морскими и сухопутными силами, часто вследствие настоятельных просьб населения по ту сторону пролива, страдавшего от возмутительных злоупотреблений греческих чиновников; при этом они проникали до Бари, Беневента и Салерно. Это был расцвет Кельбитской династии, представителям которой все настойчивее преподносится королевский титул, сперва придворными поэтами, а потом и остальными подданными. Несмотря на то что вследствие дурного правления сын Абуль Касима Джабир (372–373 = 982–983) был свергнут влиятельными военачальниками, которые просили назначить из Каира нового эмира, вновь назначенный – Джафар ибн Мухаммед (373–375 = 983/84 – 985/86), наследовавший ему брат Абдулла (375–379 = 985/86 – 989) и сын его Юсуф (379–388 = 989–998) также принадлежали к роду бену-Абу-Хусейна и поддерживали старую славу этого рода частью военными подвигами, частью придворным блеском, покровительством поэзии и искусства, выработкой рыцарского духа и обычаев. С особенною признательностью при этом вспоминают о Юсуфе, непродолжительное правление которого представляет высший расцвет, какого достигли власть мусульман в Сицилии и благосостояние народа, в течение ряда десятилетий жившего в самых благоприятных условиях.

Однако уже приближалось время, когда почти одновременно должен был совершиться крутой поворот в судьбе западных мусульманских государств, которая ко всем им была неизменно благосклонна в течение второй половины IV (X) столетия. В то время как в 399 (1009) г. в Испании гибелью Амиридов было положено начало падению кордовского государства, Африка в 405 (1014/15) г., вследствие просто невероятной неумелости Бадиса, распалась на две части, и в том же году, вследствие неудавшегося дворцового переворота, было нарушено то равновесие сил, которым обеспечивалось безопасное существование Сицилии. И все это произошло в том же десятилетии, когда, благодаря бессмысленной политике халифа Хакима, было в основании подорвано могущество Фатимидов в Египте и Сирии.

Таким образом, новое столетие, в течение которого предстоял ряд тяжелых поражений мусульманских государств в борьбе с христианами, совершенно последовательно начинается разложением строя, который служил исламу оплотом. Главной опорой могущества Бадиса во всей западной половине его области был его дядя Хаммад, наместник Ашира, бывшего главного пункта этих округов. В непрерывной войне он побеждал врагов своего племянника, и понятно, что он почувствовал свою силу, а после того, как он построил себе недалеко от самой провинции Ифрикии крепость Аль-Кала, он стал держать себя довольно самостоятельно и, быть может, вызвал бы неудовольствие даже не такого подозрительного человека, как Бадис. Но все же последний сделал большую глупость, повелев своему дяде в 405 (1014/15) г., и не обеспечив заранее целесообразными мероприятиями исполнение своего повеления, передать едва достигшему 8 лет сыну Муыззу, которого сам Бадис назначил наследником, управление областью от Константины до Алжира, составлявшей значительную часть наместничества Хаммада. Естественно, что в ответ на это Хаммад объявил себя независимым и, чтобы придать этому решению большую силу и вместе с тем дать удовлетворение значительной части населения Северной Африки, враждебно настроенной против фатимидско-шиитского догмата, прямо шедшего вразрез с суннитством Малика, в то же время отказался от признания верховной власти египетских халифов и снова ввел в своей области суннитское вероучение. Понятно, что Бадис пошел на него, но во время похода он умер, а опекуны Муызза уже в 408 (1017/18) г. были вынуждены заключить мир, по которому была признана независимость Хаммада. Вся область от Константины до Тлемсена, откуда начинались независимые западные округа, то есть почти весь «средний Магриб», между самой Ифрикией и «крайним Магрибом», остался во власти Хаммада в 405–419 (1014/15—1028) гг., а затем его сына Каида (419–446 = 1028–1054/55). Их династия в качестве зиридской боковой линии Хаммадитов процарствовала около 140 лет, сперва в Аль-Кала, а затем в Биджайе[468], основанной в 460 (1068) г. Их история, как история всех берберских династий, представляет непрерывные войны с непокорными племенами, ряд споров из-за престола и т. п., а рядом с этим случайные войны с соседями, особенно с зенатами Тлемсена и прежними верховными властителями, Зиридами Махдии и Кайрувана: но невозможно, да и не стоит останавливаться на этом подробнее. Существенно во всем этом только ослабление могущества Зиридов, вследствие распадения их государства, и поучителен для окружавших юного Муызза руководящих групп отказ Хаммада от признания власти Фатимидов. С тех пор как эта династия покинула первоначальную колыбель своего могущества и увела с собой наиболее привязанных к ней лично соплеменников, естественно, что вскоре исчезла привязанность к ней остального населения; то же течение, как в Магрибе, было распространено и в Ифрикии среди богословов, а следовательно, и в народных массах. Факихи сумели вовремя настроить десятилетнего Муызза и заставили его, заранее рассчитанным выражением, вызвать бурное народное негодование против сторонников шиитского учения, а перенесением своей столицы из фатимидской Махдии в аглабидский Кайруван – доказать свой возврат к старинным преданиям правоверия, для которого этот город издавна служил одним из главнейших средоточий. Но молитва за Фатимидов до поры до времени не отменялась; однако никто не придавал ей значения, а ненависть к мнимым верховным каирским властителям все росла, чему особенно содействовало сумасбродство халифа Хакима, рассказы о котором производили одинаковое впечатление на Малом Сырте, как на берегах Нила. Те затруднения, которые египетское правительство испытывало дома и с которыми не легко было справиться даже после смерти Хакима в 411 (1021) г., устраняли всякую мысль о возможности насильственного восстановления авторитета Фатимидов в Ифрикии. Если бы в Египте узнали, что все еще оставшиеся там приверженцы законной династии подвергались настойчивым преследованиям со стороны суннитов, то оставалось бы одно, но все же безнадежное средство – повлиять на властителей Кайрувана. Однако последние, как их подданные, по-видимому, ничего не имели против отпадения от душеспасительнего шиитского вероучения и отделения хаммадитских провинций. Правда, Муыззу, который со временем стал разумным и осторожным правителем, приходилось, особенно в начале своего продолжительного правления в 406–454 (1016–1062) гг., опасаться различных затруднений со стороны своих самостоятельных родственников, но зато они избавили его от борьбы с берберами Тлемсена и Феца, а округа Кайрувана и Туниса стояли по благосостоянию значительно выше все еще бедного Запада. Кроме того, по его указанию, на расчлененном побережье его владений возник хорошо вооруженный флот, благодаря которому он, как некогда Фатимид Убейдулла, мог пользоваться теми дарами моря, которыми затем, в течение ряда столетий, жили обитатели этого побережья. И вскоре морские разбойники Зирида могли соперничать с корсарами Муджахида из Дении. Таким образом, вновь возвысилось государство Муызза, несмотря на понесенную утрату; и после падения кордовского халифата оно могло бы считаться самым богатым и самым могущественным на западном побережье Средиземного моря, если бы не его изолированное положение, опасность которого должна была вскоре сказаться.

В Сицилии скорее, чем в других местах, вслед за расцветом последовал упадок могущества эмиров. К несчастью для страны, ее благомыслящий эмир Юсуф уже в 388 (998) г. был разбит параличом, вследствие которого он не умер, но стал неспособным к правлению. Правда, что некоторая изнеженность Кельбитской династии, как следствие роскоши придворной жизни, уже ранее сказалась в том, что Юсуф лично, по примеру своих предшественников, уж не участвовал в походах, а поручал ведение итальянской войны своим генералам; но зато он своим справедливым и разумным правлением обеспечил народу безопасность и спокойствие. Теперь было не то: сын его Джафар, заступивший место отца после его болезни в 388–410 (998–1019) гг., освободился от всякой зависимости[469] от халифа Хакима, занимавшегося исключительно своими шиитскими причудами, но оказался ленивым, жестоким и скупым правителем и вскоре возбудил неудовольствие во всех слоях населения. Оно проявилось в возмущении берберских солдат, под предводительством Али, другого сына Юсуфа. Но восстание было подавлено, и Али был казнен по приговору брата, несмотря на то что старик отец со слезами умолял пощадить его; а берберское войско было выселено в Африку. Эта мера оказалась пагубною для эмира: теперь он был вполне в руках арабов, а так как его корыстолюбие и беспощадность в конце концов возбудили против него негодование офицеров, чиновников и духовенства, он был низвергнут с трона (410 = 1019 г.), причем эмиром был провозглашен брат его Ахмед, по прозванию аль-Акхаль («черный глаз»). Более человечный, чем Джафар, он позволил последнему вместе с дряхлым отцом отправиться в Египет; причем они взяли с собой 670 тысяч золотых – сумму, по которой можно себе составить представление о богатстве Сицилии того времени. Однако скоро настал конец этому богатству. Еще при Джафаре мусульмане потерпели неудачу в Италии, особенно при Бари в 394 (1004) г., а в 395 (1005) г. их флот у Реджио был уничтожен гражданами Пизы; теперь же византийцы оттесняли их все более и более. Затем, в течение нескольких лет, дела шли лучше; в 422 (1031) г. удалось одержать новые победы над христианами, причем оказалась чрезвычайно ценною поддержка, которую оказал Зирид Муызз своим стесненным единоверцам, вероятно, не без задней мысли вознаградить себя на этом прекрасном острове за утраченные провинции в Африке.

Как бы то ни было, соединенный сицилийский и африканский флот предпринял ряд опустошительных нападений на византийские берега: в 422 (1031) г. на Корфу, в 423 (1032) г. – на побережье Греции, в 426 (1035) г. на Цикладн и Фракию, и в то же время на Ликию и соседние с нею острова, и, хотя во всех этих случаях греческие адмиралы одерживали победы над корсарами, император Михаил IV все же счел нужным избавиться от них, заключив с ними справедливый мир в 426 (1035) г. Между тем в самой Сицилии уж наступило начало конца. Чтобы усилить войско, со времени удаления берберов не удовлетворявшее военному положению, Акхаль должен был увеличить податное бремя, лежавшее главным образом на потомках прежнего христианского населения; вследствие этого они восстали под предводительством Абу Хафса, третьего брата Акхаля, и эмир чувствовал себя настолько бессильным ввиду опасности всеобщего возмущения, что решился на отчаянное средство: он позвал на помощь своих новых друзей византийцев. Мятежники же, с своей стороны, позвали на помощь Муызза (427 = 1035/36), и, не колеблясь, Зирид послал своего сына Абдуллу с шеститысячным войском, которое в союзе с мятежниками стало решительно наступать на сицилийские правительственные войска. Правда, что византийский наместник Южной Италии Лев перешел через пролив и разбил Абдуллу в 428 (1037) г., но, несмотря на это, он не чувствовал себя довольно сильным, чтобы продолжать борьбу, и, когда он возвратился в Калабрию, неприятели оттеснили Акхаля к Палермо, где он был осажден в собственном замке и убит в 429 (1038) г. Уже Абдулла мог мечтать о том, что он будет властителем Сицилии, но тут снова явились византийцы с новыми силами. Михаил задумал нанести врагам решительный удар и для этого послал самого знаменитого полководца своего, Маниака, с войском, состоявшим главным образом из чужеземных наемников: кроме русских и варегов с Востока, тут были и итальянцы, между ними отряд норманнов, под начальством ломбардца Гардуина, бывших на службе у князя Салернского и теперь ставших под знамена византийского императора. Здесь, как и всюду, где могучие сыны севера встречались с цивилизованными, но вследствие этого менее выносливыми южанами, они наносили удар за ударом. Мессина пала, мусульмане были побеждены в большом сражении при Раметте в 429 (1038) г., и в течение двух лет тринадцать больших и малых городов было завоевано византийцами, пока, наконец, им пришлось на время остановиться перед стенами Сиракуз. Абдулла имел время набрать новое войско; но и с ним он потерпел поражение в битве при Трайне в 431 (1040) г. Казалось, настал конец для мусульман; но тут византийцы, как это часто случается, проявили ошибки чрезмерно цивилизованной и внутренне разлагающейся народности и этим разрушили достигнутые ими успехи. Маниак, хотя и великий полководец, презирал войско варваров, без сил которых он не мог обойтись. Несмотря на то что именно норманны во главе с их предводителями, Гардуином и храбрым рыцарем Вильгельмом Готвильским, во всех сражениях играли главную роль, он урезал их долю в добыче; а когда Гардуин стал жаловаться ему на это и стал дерзко возражать на высокомерный отказ византийца, последний велел его высечь. С этим примирился бы византийский царедворец, но не норманнский воин. Норманны отделились от византийского войска, возвратились через залив в Калабрию и, собрав здесь разбросанные кое-где толпы своих земляков, стали на свой страх вести войну с византийскими владениями в Южной Италии. Тем временем Маниак взял Сиракузы; но поссорившийся с ним адмирал Стефан, старавшийся захватить в свои руки общее руководство военными действиями и имевший большие связи при византийском дворе, сумел добиться отозвания победоносного полководца; и между тем как успехи норманнов на материке требовали отправки туда все новых византийских полков, неумелость Стефана и наступившие после смерти Михаила IV (1041 г.) в Византии смуты довершили остальное: до 1042 (433) г. весь остров был снова в руках мусульман, а вскоре и Мессина также перешла в руки своих прежних обладателей. Но этой переменой счастья пришлось воспользоваться уже не Зириду Абдулле и его африканцам. В борьбе с Маниаком оказалось, что эти союзники, которых так усердно звали на помощь, мало помогли сицилийцам: на них нельзя было положиться во время битвы, но зато они проявляли свою деятельность, по берберскому обычаю, в притеснении мирных жителей; поэтому, еще до отступления византийцев, жители острова восстали против назойливого союзника и принудили Абдуллу с войсками удалиться обратно в Африку (431 = 1041 г.). А так как Муыззу, как мы увидим ниже, самому пришлось, лет через десять, отстаивать свое существование, то Сицилия и с этой стороны надолго была предоставлена самой себе. Но, несмотря на это, нельзя было восстановить прежнее положение. Правда, что брат Акхаля (быть может, тот Абу Хафс, вследствие возмущения которого и произошло все несчастье) был провозглашен эмиром под именем Самсам ад-Даула («меч царства»), но «меч» этот оказался тупым. Во время безначалия последних лет в нескольких местах на острове выделились самостоятельные княжества, вожди которых и изгнали византийцев после ухода Маниака. Трудно было ожидать, что их преданность новому эмиру будет более чем внешняя. Самый сильный из них был Али ибн Ниама, по прозванию Ибн Хаваши, глава старосицилийского населения, средоточием которого были Джирдженти и Кастроджиованни; кроме того, были еще другие владетельные князья на западе, в Катании и т. д. В конце концов, жители Палермо прогнали Самсама, жившего в этом городе, и провозгласили республику: мы встречаемся здесь в меньших размерах со всеми чертами, которые мы раньше видели в Испании, с ее князьками и кордовской республикой. Но мы не знаем в подробностях отношений между этими мелкими княжествами; так, за двадцать лет, до 452 (1060) г., до нас не дошло ни одной точной даты. Впрочем, нам известно, что рядом с главою народной партии Ибн Ниама несколько позже выдвинулся Мухаммед ибн Симна, владетель Сиракуз, в качестве руководителя арабской аристократии, преобладавшей в некоторых округах. Между этими двумя сильнейшими князьями острова, в конце концов, из-за личных счетов произошел открытый разрыв; Ибн Симна был разбит, и в силу естественного для мусульман того времени политического безумия он снова призвал на остров чужеземцев. Но на этот раз явились не византийцы. В течение последних двадцати лет норманны[470], под предводительством того же Вильгельма Готвильского и его девяти братьев, завоевали у византийцев, одну за другою, южноитальянские области; с 1057 (449) г. один из них, Роберт Гискар, стал герцогом Апулийским, а ему подчинен был младший брат его, Рожер, владетель Милето. К последнему-то и обратился Ибн Симна, обещая ему помощь при завоевании Сицилии, под условием раздела острова поровну, в случае удачи. Его недолго пришлось уговаривать, тем более что, по всей вероятности, и без того у норманнов назрела мысль перейти через пролив; таким образом, в 453 (1061) г. Рожер с отрядом в 270 человек внезапно напал на Мессину и завладел ею. Вскоре за тем явился и Роберт с 1000 всадников и 1000 пеших солдат; но, как ни ничтожна была эта сила по нашим понятиям, удача этого отважного предприятия была значительно облегчена благодаря храбрости нападавших, отсутствию единодушия среди защищавшихся и их слабости, наконец, благодаря советам знакомого с условиями страны Ибн Симны и поддержке его сторонников. Я не намерен подробно излагать историю завоевания Сицилии норманнами. Успехи здесь чередовались с неудачами; отсутствие норманнских князей часто обусловливалось событиями в Южной Италии; их взаимная зависть служила не раз причиной резких между ними столкновений: наконец, в стране, ошеломленной неожиданным нападением норманнов, все-таки оказалось несколько мусульманских вождей, оказавших благородное сопротивление. Вследствие этого прошло целых тридцать лет до тех пор, пока Сицилия окончательно и навсегда покорилась под власть Рожера. Предатель Ибн Симна уже в 454 (1062) г. пал жертвою предательства же почти так же, как некогда тот Евфимий, который 250 лет тому назад, совершенно таким же образом, из-за личного честолюбия предал страну чужеземцам; мусульманам суждено было удалиться, как пришли. Упорная борьба, которую продолжал вести Ибн Хаваши, не приводила ни к чему, а прибытие африканского войска, посланного сыном Муызза Темимом для спасения своих единоверцев, лишь ускорило развязку. Правда, арабы и берберы, прибывшие сюда в 455 (1063) г., оказали поддержку сицилийскому князю, однако и на этот раз не обошлось без столкновений местного населения с союзниками; вследствие несчастного случая Ибн Хаваши лишился при этом жизни, а последовавшее за этим замешательство побудило африканцев возвратиться домой в 461 (1068/69) г. Много знатных лиц с острова отправилось вместе с ними, а оставшиеся продолжали защищаться, как могли, и не раз положение Рожера становилось затруднительным: но, благодаря энергии его норманнов и силе его воли, победа всегда оставалась за ним. В 463 (1071) г. пала Катания, в 464 (1072) г., после пятимесячной осады, Палермо, и в том же году Мазара; в Сиракузах долго оказывал сопротивление храбрый воин, которого христиане называют Бенаверт или Бенарвед (мусульманских источников, касающихся этого, мы не имеем), и город сдался только после его смерти в 479 (1086) г. С этого времени и до 484 (1091) г. Рожер покорил остальные незначительные города, остальную часть острова и, наконец, завершил дело своей жизни, без труда заняв Мальту в 484 (1091) г. Таким образом пал первый оплот западного ислама.

История мусульман в Сицилии и в Южной Италии, как всем известно, не кончается с завоеванием норманнов. Роберт и Рожер, точно так же, как их ближайшие сотрудники, были добрыми христианами лишь до тех пор, пока это им было удобно по политическим соображениям; так, например, они нисколько не задумались завести у себя сарацинское войско, которым всегда можно было превосходно пользоваться против христианских врагов. Высокая цивилизация сицилийских мусульман – верный снимок с той, с которой мы познакомились в Испании, – понравилась суровым воинам с севера; и они скоро усвоили все то, чему их в этом отношении могли научить мусульмане. И на время жизнь норманнов приняла совершенно сарацинский облик: в надписях на монетах и памятниках являются арабские черты. Рожер I стал изучать географию по дошедшему до нас арабскому землеописанию своего клиента, много путешествовавшего Идрисия, происходившего из рода Хаммудитов; в придворной жизни в Палермо мы видим тот же блеск и ту же роскошь, как и во времена последних кельбитов, а терпимость к вероучению побежденных была так широка, что вскоре сами победители не без основания навлекли на себя подозрение в склонности к еретическому учению Мухаммеда, особенно той его части, которая касалась постановлений о браке. Но затем времена переменились: со времени Вильгельма Доброго – 561 (1166) г. – христианское духовенство постепенно стало предъявлять свои требования. Борьба с несомненными злоупотреблениями, естественно, и здесь мало-помалу выродилась в преследование мусульман, все возраставшее, а число их стало быстро уменьшаться, частью вследствие обращения в христианство, частью – выселения. Но все же император Фридрих II нашел их еще в достаточном количестве, чтобы основать в Южной Италии свою знаменитую (по мнению некоторых – позорную) сарацинскую колонию Люцерию. Известно, кроме того, как живо он интересовался языком и литературой арабов, как он со своими мусульманскими придворными философами безбожно занимался логикой, как он, к ужасу всех благочестивых христиан, сам стал наполовину (или вполне) язычником. Зато мусульмане, давно отвыкшие от такого благородного отношения к ним христиан, готовы были в огонь и в воду за своего любимого государя и его семью: в борьбе за сыновей Фридриха они погибли; и, будь это севернее, немцы прибавили бы – «с истинно германской преданностью»; битва при Тальякоццо знаменует собой действительный конец сицилийско-итальянских сарацин.

Лет за десять до того, как Рожер сильною рукою похитил Сицилию – эту жемчужину западного ислама, та оправа, в которую она была вставлена, потерпела непоправимое повреждение. Казалось, что трон Муызза в Кайруване в 440 (1048) г. был вполне устойчив и ему ниоткуда не угрожала опасность. Правда, правительство жалкого Фатимида Мустансира в Каире не переставало напоминаниями и угрозами протестовать против запрещения шиитского вероучения в области бывшего вассала, но бессилие халифа, казалось, в достаточной мере ручалось за то, что с этой стороны следовало так же мало опасаться какой-либо неожиданности, как и отовсюду. Однако в 440 (1048/49) г. визиря Мустансира осенила сатанинская мысль: в верхнем Египте давно жили арабские бедуины различных племен, особенно неугомонные бену-хилаль и сулейм, причинявшие слабому правительству постоянное беспокойство своими грабежами. Он дал каждому из них по золотому и по верблюду, с тем условием, чтобы они ушли из Египта и осчастливили своим присутствием Ифрикию. Они согласились на это; по дороге они нечаянно разграбили Барку, принадлежавшую еще Египту, сделали набег на Триполи и, подкрепленные еще оставшимися соплеменниками, в 442 (1050) г. проникли в самую область Кайрувана. Посланное им навстречу войско было разбито, а когда Муызз в 443 (1051) г. сам пошел на них во главе тридцатитысячного войска, бывшие в нем арабы перешли на сторону своих соплеменников, и эмир, не ожидавший подобного оборота, потерпел окончательное поражение.

Это поражение имело решающее значение навсегда; подтвердился закон Ибн Халдуна: всюду ослабевшие правительственные войска уступали диким ордам кочевников, и с трудом только удерживались большие города. Разгром был полный. Сам Муызз был осажден в Кайруване, и ему оставалось только идти на мирное соглашение. Три дочери его должны были согласиться вступить в брак с самыми знатными бедуинскими эмирами; но и этою жертвой он не достиг ничего существенного. Властителю, внезапно низвергнутому с высоты блеска и могущества, было позволено беспрепятственно покинуть Кайруван и перейти в Махдию, которая еще держалась под властью его сына Темима, но и только. И сама старинная столица магометанской Африки стала добычей грабителей и была до такой степени опустошена, что никогда уже затем не могла подняться. В качестве «священного города», где впервые была провозглашена истинная вера в Африке, в качестве средоточия богословских наук и в позднейшие времена, Кайруван сохранил некоторое значение и до нашего времени, но никогда он не достигал вновь прежнего цветущего состояния. Но с утратой столицы для Муызза погибло и царство. Остальные города, которым он не был в состоянии помочь, искали выхода из этого положения и добровольно покорялись новым повелителям; так, например, Тунис предался Хаммадитам, наместники которого, бену-хорасан, после этого объявили себя независимыми; в Сусе провозглашена была республика, а Сфакис и Кабис выделились в небольшие княжества. До своей смерти в 454 (1062) г. Муызз располагал почти только одною Махдией. Сыну его Темиму (454–501 = 1062–1108) удалось со временем несколько оправиться и возвратить под свою власть береговую полосу до Туниса включительно, а затем и Кайруван; при этом он усердно занимался морским разбоем, и, несмотря на то что за это он подвергся нападению генуэзцев в 480 (1087) г., отражение которого ему стоило тяжелых жертв, он снова настолько собрался с силами, что мог отважиться на упомянутую выше попытку спасти Сицилию. Но тем не менее его область оставалась в положении незначительного государства, которому изо дня в день приходилось бороться за свое существование против непокорных городов и никогда не удавалось дать решительный отпор нашествию арабских бедуинов.

Последние, между тем быстро размножаясь, как всегда кочевники-завоеватели, расселились по большей части Северной Африки. Хаммадиты энергично и иногда довольно успешно пытались ставить преграды нашествию этих разбойников, но все же в конце концов им не удалось воспрепятствовать переходу через границу одного племени за другим и расселению в их владениях. Так продолжалось несколько десятилетий, и в конце концов арабы проникли до нынешнего Марокко. Культура Северной Африки, достигшая в городах и по побережью если и не той высоты, как в Испании или Сицилии, но все же довольно значительного развития, сильно страдала от этих непрерывных войн между арабскими и берберскими племенами. И упадок этой культуры, продолжавшийся непрерывно до нашего времени и низведший современный Марокко на степень крайнего варварства, начался именно с этой катастрофы[471]. Под влиянием все нового вторжения кочевников, в течение последующих столетий окончательно исчезает старинный цивилизованный арабский элемент; а арабы, еще теперь находящиеся в Северной Африке, по-видимому, ничего не имеют общего с теми, которые впервые завоевали и населили эти провинции, но попросту должны считаться потомками пришельцев V (XI) в. Нечего говорить, что новые арабские племена, с того момента, когда они ниспровергли государство Зиридов и упрочились в Ифрикии и в Магрибе, уж не представляли однообразную массу и начали спор из-за добычи; в то же время, с другой стороны, не прекращалась старая вражда у берберов. Поэтому легко представить себе, насколько появление этого нового фактора должно было увеличить на этой почве политическую неурядицу. Теперь даже сильной военной власти едва удается на мгновение покорить эти сотни разрозненных арабских и берберских племен кочевого населения. Их непрерывные распри, даже для, по-видимому, сильного правительства, создают постоянные затруднения. Ясно, что все это чрезвычайно облегчает вторжение христианских держав в область западного ислама.

Но вместе с тем облегчается и возникновение новых политических единиц в той области, которая, до поры до времени, была пощажена от вторжения арабов, – на крайнем западе. Необыкновенно быстрое усиление альморавидов не только по времени совпадает с ослаблением Зиридов, вследствие нашествия бедуинов. Как ни неблагоприятно должно было отразиться разделение области Кайрувана на две части на возможность, в случае надобности, защищать среднюю Африку против новой могущественной державы, все же еще Хаммадит Болуггин (447–454 = 1056/57—1062), жестокий, но энергичный правитель, был в состоянии успешно бороться с племенами к западу от Тлемсена, успевшими уже покориться альморавидам, а Юсуф ибн Ташфин счел в то время нужным избегать столкновений с ним. Но когда при двоюродном брате Болуггина Насире (454–481 = 1062–1088/89) арабы вторглись в хаммадитскую область, прибрежная полоса от Тлемсена до Алжира немедленно была захвачена альморавидами; а преемник Насира Мансур (481–498 = 1088/89 – 1104/05), стесненный врагами с востока и с запада, вынужден был перенести свою резиденцию из Аль-Калы в Биджайю, и ему стоило большого труда отражать отсюда нападения альморавидского наместника Тлемсена.

Таким образом, общее положение западного ислама во второй половине V (XI) столетия сводится к тому, что в Испании, с одной стороны, и в Северной Африке и Сицилии – с другой, разрозненность и раздробленность мусульман обусловливает быстрое движение христиан на юг, и в то же время среди беспорядочно нагроможденных мелких владений возрастает могущественная держава альморавидов, как бы призванная для решительных действий в тот момент, когда, вследствие дальнейшего расширения границ, она в том или ином месте сталкивается с местом, где произошли изложенные выше события. В 474 (1081/82) г. войска альморавида Юсуфа взяли Тлемсен; но на западе еще держалась сильно укрепленная Цеута, под властью сына Сакота. В тот момент, когда она пала, должен был разрешиться вопрос о том, куда вслед за тем направить оружие альморавидов: на Испанию или на средний Магриб.

В Испании в это время бедствие достигло крайнего предела. Правда, что Мутамид Севильский был совсем другой человек, чем его отец, негодяй Мутадид. Обладая выдающимся поэтическим талантом, склонный к наслаждениям высокоцивилизованной жизни, с ее изящною роскошью, но не предаваясь при этом излишествам, гуманный и приветливый – он был скорее светским человеком, чем дальновидным и сознательно идущим к цели властителем. Мрачные предчувствия, которые вызывались в нем ходом событий, еще в начале его правления, он старался рассеять, отдаваясь нежному чувству к своей жене, прекрасной и даровитой Румейкии, остроумным поэтическим забавам с нею и своим не менее талантливым визирем Ибн Аммаром; но он не был в состоянии, отказавшись от традиций своего рода, поставить себе широкую политическую задачу и положить свои силы на ее разрешение. Впрочем, едва ли это было бы возможно, ввиду безнадежной раздробленности Испании. Как бы то ни было, но между тем как он крайне неохотно входил в частности государственного управления, не энергичный, но отзывчивый, отводил душу то в радостных наслаждениях, то в чувствительных вздохах, правление его шло по наезженной колее государственной мудрости Аббадидов: увеличение своих владений на счет мусульманских соседей и униженная покорность по отношению к могущественному королевству Леон-Кастильскому.

Когда после смерти Ибн Джахвара власть в Кордове перешла к его двум сыновьям и более выдающийся и влиятельный из них, Абд аль-Мелик, благодаря своему самодурству, вызвал всеобщее неудовольствие, Мутамид воспользовался нападением Мамуна Толедского на этот город, чтобы, под предлогом помощи, ввести туда свое войско и, войдя в соглашение с влиятельными членами государственного совета, завладеть старинной столицей Омейядов в 462 (1070) г. Правда, что ему пришлось еще несколько лет проспорить из-за власти над нею с Мамуном, но в 471 (1079) г. Кордова была окончательно присоединена к Севилье. После этого Аббадид мог двигаться далее: еще в том же году визирь Мутамида, Ибн Аммар, к сожалению (по крайней мере вначале), при помощи каталонского графа Беренгара II напал на Мурсию, причем Абдулла, неспособный внук умершего в 465 (1073) г. Бадиса Гранадского, оставался в качестве молчаливого зрителя; провинция эта прежде принадлежала Амиридам, владевшим Валенсией, но при их наместниках сделалась постепенно независимой и осталась таковою при присоединении Валенсии к Толедо. Ибн Аммару удалось завладеть городом; но несмотря на то, что он всю жизнь был предан своему повелителю, который питал к своему любимцу безграничное доверие, несмотря на то, что он был намерен и впредь оставаться верным ему, он не мог отказать себе в удовольствии держать себя чрезмерно важно во вновь завоеванной стране. Благодаря старательно распространенным сплетням, в сердцах государя и его визиря возникло взаимное недоверие; несмотря на то, что с самого начала ни один из них и не усомнился бы в образе мыслей другого; однако случилось то, чего не имел в виду и не считал возможным ни один из них: произошел разрыв, и Ибн Аммар отказал в повиновении, оскорбив, кроме того, насмешливыми стихами чувствительное самолюбие своего еще недавно обожаемого покровителя. Но вследствие возмущения одного из своих офицеров Ибн Аммар был наконец вынужден бежать из Мурсии, сперва к Альфонсу VI, потом в Сарагосу, к Худиду Мутаману. Во время похода, предпринятого им от имени последнего против одного восставшего вассала, он попал в плен, и победитель был настолько неблагороден, что выдал его озлобленному Мутамиду. Его, видимо, искреннее раскаяние чуть было не тронуло сердце государя, некогда питавшего к нему такую нежную дружбу; но тут новый визирь его, боясь, что с появлением Ибн Аммара при дворе ослабеет его собственное влияние, воспользовался какой-то оплошностью последнего, чтобы доказать эмиру будто бы по-прежнему предательский образ мыслей его; выведенный из себя подобным двоедушием, Мутамид бросился в темницу Ибн Аммара и собственноручно убил своего бывшего любимца и товарища лучших дней своей жизни.

После этого навсегда кончились дни радости и наслаждений. Альфонс VI, давно усмирив своих восставших братьев, до поры до времени довольствовался тем, что усердно собирал дань с мусульманских князей и вместе с тем при случае нагонял на них страх разбойничьими набегами и этим путем выжимал из них все больше денег; долго он играл с ними как кошка с мышью, но наконец это ему надоело, и он решился одним прыжком броситься в это мышиное царство. А мыши проказничали не только в Кордове и Мурсии. После смерти Мамуна Толедского, Валенсия снова объявила себя независимой в 467 (1075) г.; вскоре за тем в 468 (1076) г. Муктедир Сарагосский низверг с трона преемника Муджахида в Денни; а через несколько лет толедцы, потеряв терпение, прогнали своего расслабленного и негодного султана Кадира и покорились Афтасиду Мутеваккилю из Бадахоса. Кадир обратился к Альфонсу, своему сюзерену, которому он обязан был платить дань; король воспользовался случаем вступиться за попранное законное право и тотчас с огнем и мечом ворвался в область Толедо в 472 (1080) г. В то время как война тянулась уже третий год, случилось, что один из Альфонсовых сборщиков податей, ежегодно делавших привычные кровопускания мусульманским князькам, грубо оскорбил Мутамида Севильского в 475 (1082) г. К тому же чиновник, позволивший себе эту дерзость, был еврей (надо сказать, что христианские, как и магометанские правители всегда охотно пользовались для финансовой цели евреями, сведущими в этой области). При всей своей снисходительности Мутамид все же чувствовал себя властителем; взбешенный нанесенною ему обидой, он велел схватить дерзкого и распять его на кресте, невзирая на кару, которая неминуемо ждала его.

И в самом деле, страшная кара не заставила себя ждать. Альфонс поклялся, что не успокоится прежде, чем не пройдет победоносно из конца в конец через всю область неосторожного Мутамида; и он сдержал слово. В том же году он напал на Севильскую область, страшно опустошая и грабя по пути и уводя жителей в плен. Сама столица устояла против натиска, но далеко к югу от нее страна была беспощадно опустошена, и в Тарифе испанским христианам в первый раз за 730 лет пришлось (не в качестве пленников) снова увидать Гибралтарский пролив. Быть может, они ночью с прибрежных высот увидали огни передового отряда альморавидов в лагере Цеуты.

После возвращения из этого страшного похода Альфонс снова направился против Толедо. Мутеваккиль Бадахосский наконец был вынужден к отступлению, и власть была возвращена Кадиру. Теперь оставалось только свести счеты по военным издержкам. Жалкий Кадир переплатил своему великодушному покровителю все свое золото и вынужден был уступить ему целый ряд крепостей, пока, наконец, когда он был лишен всех средств защиты, оказалось, что собственно было нужнее всего для Альфонса: самый Толедо. В виде вознаграждения за совершенную уступку старинного города готов король предложил Валенсию, которая, правда, также ему не принадлежала, но добыть которую было не трудно, так как она, после отделения от Толедо, предоставленная партийной борьбе, была вполне бессильна. С сокрушенным сердцем бедняга соглашался на эту мену. Сопровождаемый насмешками и проклятиями своих подданных, он покинул свою прежнюю столицу; кастильское войско ввело его в его новые владения и осталось в качестве гарнизона в стране, конечно, только ради безопасности его драгоценной особы. Таким образом, Сарагоса была отрезана от своих единоверцев на юге, и 25 мая 1085 г. (27 мухаррема 478 г.) Альфонс VI совершил свой торжественный въезд в Толедо. Что бы ни было впереди, окончательный исход борьбы за Испанию был решен. Правда, что в последующие столетия христианам пришлось испытать жестокие поражения, но все же Толедо, окаймленный рядом крепостей, клином врезывался в мусульманскую область, и несомненно было, что рано или поздно этот клин расщепит остаток магометанского владычества.

Казалось, что это совершится очень скоро. Мелкие князьки пресмыкались пред Альфонсом, но это им ничего не помогало; теперь они были не на положении вассалов, а на положении рабов; он не скрывал от них своего глубокого к ним презрения и своего намерения и впредь по произволу налагать руку на их владения. Вскоре после захвата Толедо он появился у стен Сарагосы и энергично повел осаду города; тем временем генерал его Хименец забрался далеко на юг в укрепленный замок Аледо (Лубат) и наступал отсюда на Альмерию, между тем как со стороны Кастилии уже угрожала опасность границам Гранады. Положение мусульман было поистине отчаянное. Правда, что взоры всех давно обратились на Африку, где альморавид Юсуф ибн Ташфин создал новую державу, по могуществу едва ли уступавшую даже страшным испанцам; но, с другой стороны, все ясно представляли себе, с какой опасностью было бы сопряжено вторжение грубых и некультурных африканцев в Испанию. У всех еще были в памяти те испытания, которые перенесла Кордова во время междоусобной войны 70 лет тому назад; а те, которые тогда проявили столько зверства, происходили все-таки из цивилизованных стран Северного Атласа; чего же в таком случае можно было ожидать от этих дикарей из пустыни Сахары! Но что же было делать? Отдаться без сопротивления испанцам – значило погубить не только себя, но пожертвовать всем делом ислама. И к чести Мутамида Севильского надо сказать, что он наконец принял должное решение и сказал свое слово. «Я не хочу, чтобы меня проклинали во всех мусульманских мечетях, – сказал он своему сыну, который указал ему на опасности, сопряженные с вмешательством альморавидов, – а если уж на то пошло, то я скорее хочу быть погонщиком верблюдов в Африке, чем свинопасом[472] в Андалузии». Мы знаем, что уже в 475 (1082/83) г., после похода Альфонса на Тарифу, мусульмане обратились к Юсуфу за помощью; но тогда он отказался, сославшись на то, что ему надо иметь в руках Цеуту, прежде чем перейти в Испанию. Но в 477 (1084) г. Цеута пала; и когда, после взятия Толедо, в Африку пришло посольство, просившее о помощи от имени Мутамида и присоединившихся к нему эмиров Бадахоса и Гранады, Юсуф согласился исполнить их желание. Он даже дал клятвенное обещание в том, что не лишит испанских князей их владений; только потребовал уступки Альгесираса, а по справедливости ему нельзя было отказать в этом опорном пункте на материке. На том и порешили. Привыкшее к победам войско альморавидов летом 479 (1086) г. переправилось в Андалузию и, соединясь по дороге с войсками эмиров, через Севилью направилось на север. Альфонс все еще был занят осадой Сарагосы, когда до него дошло известие о приближении нового врага; он поспешил в Толедо и, быстро созвав свои войска из провинций, отсюда прямо пошел навстречу соединенному врагу. При Заллаке (христиане называют это место Сакралиас), близ Бадахоса произошло сражение 12 раджаба 479 г. (23 октября 1086 г.). Мутамид командовал авангардом, состоявшим из испанских войск, и проявил большую личную храбрость, сдерживая своих севильцев и отстаивая свою позицию до тех пор, пока к нему не подоспел на помощь отряд альморавидов, между тем как остальные мусульмане при виде страшных христиан тотчас обратились в бегство; и пока здесь еще битва была в полном разгаре, Юсуф со своими полчищами ударил в тыл испанцам, и к вечеру христиане были, несмотря на всю их храбрость, разбиты наголову. Большая часть их войска осталась на поле битвы, а самому Альфонсу удалось спастись с 500 всадниками. Со времен Альманзора Испания не видела такой победы мусульман.

Однако ничего не было предпринято для того, чтобы воспользоваться этой победой. Вместо того чтобы немедленно идти на Толедо, Юсуф удовольствовался тем, что оставил в западных крепостях надежные гарнизоны и предоставил в распоряжение Мутамида 3000 человек, после чего отправился обратно в Африку. Чтобы не впасть в ошибку при оценке альморавида, у которого было еще довольно энергии, несмотря на его 85 лет, следует иметь в виду, что он, привыкши к африканским условиям, не имел понятия о силе кастильского рыцарства, и еще то, что он рассуждал не как повелитель Испании, а как африканский властитель, средоточие власти которого было в Марокко и для которого Севилья имела такое же значение, как Тлемсен, – значение передового поста в борьбе с естественным врагом его государства. Кроме того, ему нужно было спешить домой еще и потому, что только что умер его старший сын, управлявший государством в его отсутствие. Но несмотря на это, большою ошибкой с его стороны было дать передышку христианам; и они не замедлили воспользоваться этим. Правда, на западе им до поры до времени не на что было надеяться; Сарагоса была в данную минуту неуязвима, а Валенсию нельзя было удержать. Но испанский гарнизон мужественно отстаивал крепость Аледо, и, как только Альфонс стал располагать новыми войсками, он по-прежнему стал опустошать отсюда области Альмерии и Мурсии, а слабые попытки Мутамида воспротивиться испанцам были совершенно безуспешны. Тогда в окрестностях Валенсии жил разбойник, на которого мы должны мимоходом бросить взгляд, не из-за действительного значения его отталкивающей личности, а вследствие той славы, которою он незаслуженно пользуется и в наши дни. Это – Родриго или Руи Диас из Бивара, известный под именем Сида[473] и Кампеадора[474].

Это был один из тех начальников вольных дружин, которые тогда, отчасти в зависимости от своего настроения, отчасти смотря, кто более заплатит, предлагали свои силы в распоряжение то христианских, то мусульманских князей; поэтому Сид сражался под знаменами и бену-худ сарагосских, и короля Альфонса, всегда высматривая, где легче всего поживиться добычей. Вероломный, жестокий, всегда готовый нарушить клятву, он нанес чувствительный вред той и другой стороне, и единственное, к чему он стремился, – это добиться самостоятельного княжества каким бы то ни было способом.

Что представляет из себя исторический Сид в сравнении с тем Сидом, которым мы привыкли восторгаться по Гердеру, ясно из известного рассказа о том, как он заложил еврею ящики с камнями, выдав их за золото. Правда, слова его звучат благородно: «Слово мое было в этих ящиках, а слово мое – дороже золота»; автор старинного сказания описывает начало этого происшествия так же, как и позднейший поэт, – жаль только, что рассказ прерывается в тот момент, когда обманутый еврей удаляется с камнями[475]. Когда Сиду удалось, во время беспорядочной борьбы последующих лет, после долгой осады взять Валенсию в 487 (1094) г., в которой жалкий Кадир в 485 (1092) г. пал жертвой заговора, он велел посадить правителя города, кадия Ибн Джахафа, в яму, края которой были обложены дровами, чтобы таким образом заживо изжарить несчастного. Ибн Джахаф был человек не заслуживающий уважения и слабый политик, но он умер героем и, чтобы сократить свои мучения, собственноручно наваливал на себя горящие дрова. Надо сознаться, что испанцам не посчастливилось в выборе этого своего национального героя. Их восхищение объясняется дерзкою и предательскою непокорностью Сида против короля Альфонса, которую последующие поколения, боровшиеся за свободу против усиливавшегося гнета самодержавия, приняли за благородный дух независимости. Но лишь на короткое время этот изверг Родриго достиг своей цели; недолго пришлось ему, как доброму христианину, строить и украшать церкви; в 492 (1099) г. он умер от злобы по поводу решительного поражения, нанесенного его войскам альморавидами.

Возможность появления такой личности дает ясное представление о том ужасном положении, в котором тогда находилась мусульманская Испания, несмотря на победу при Заллаке. Когда Мутамид убедился в том, что он не в состоянии ничего сделать ни против Аледо, ни против восставшей Мурсии, он лично отправился в Африку, чтобы просить Юсуфа о вторичном вмешательстве в дела полуострова. Альморавид вел себя действительно безупречно и не захватил, кроме Альгисираса, ни одной испанской деревни; вследствие этого ему доверяли и на будущее время. Юсуф изъявил согласие снова прийти на помощь: в 483 (1090) г. он опять явился с войском в Испанию и сделал вид, что хочет напасть на Аледо. Бесстрашный, как всегда, Альфонс с 18 тысячами войска, которое он снова успел набрать, пошел ему навстречу. Но, несмотря на всевозможные маневры, дело не дошло до сражения; потому ли, что Юсуф на этот раз не доверял своему военному искусству или он думал сберечь свои силы на другое. В конце концов Альфонс покинул Аледо и отступил назад; но этот полууспех мусульман, через три года после Заллаки, должен был произвести на них очень тяжелое впечатление. Народ, во главе с влиятельными факихами, обвинял во всем, конечно, своих безбожных эмиров, а не Юсуфа, которого они почитали не только как борца за веру, но и как восстановителя чистого вероучения, благочестивого мусульманина, в противоположность своим светским, негодным испанским князькам. Духовенство всюду громогласно громило порочных султанов, а когда Абдулла Гранадский, желая положить конец этому движению, становившемуся опасным, велел запереть в тюрьму своего главного кадия, влиятельные факихи в ответ на это объявили приговор, по которому он и брат его, владевший Малагой, лишались трона за возмущение против божественного закона. Юсуф только этого и ждал: теперь соблюдение данной им клятвы было необязательно, по крайней мере по отношению к этим двум братьям. Он принудил Абдуллу удалиться из Гранады и занял этот город, точно так же как и Малагу; а когда Мутамид и другие князья, понявшие наконец бескорыстие их спасителя, захотели было позвать на помощь Альфонса, то духовенство объявило и их лишенными престола и пригласило Юсуфа положить конец господству этих вольнодумцев и безбожников. Это было не трудно; поэтому Юсуф возвратился в Африку, поручив покорение мелких испанских владений своему полководцу Зиру ибн Абу Бекру. Недолго пришлось ему бороться с князьями. Мутамид, поддерживаемый своими самоотверженными сыновьями, храбро защищался; но народ был на стороне правоверных альморавидов, а на войско нельзя было положиться. Вследствие этого в том же году (484 = 1091) пали Кордова и Кармона, а затем и Севилья, после того как был разбит посланный Альфонсом, по просьбе Мутамида, ему на помощь генерал Альвар Фаньес. Несчастный эмир, тщетно искавший смерти в битве, был взят в плен; его заставили распорядиться о сдаче еще державшихся крепостей и затем увезли его в Африку. В Агмате, близ Марокко этот привлекательный властитель, показавший себя мужчиной и на поле битвы, печально прожил остаток жизни в плену (умер в 488 = 1095 г.), и у альморавидов не хватило благородства, чтобы облегчить ему последние годы, омраченные еще смертью любимого сына, погибшего после неудавшегося восстания в Андалузии. Трогательные элегии, в которых он жалуется на свою судьбу, принадлежат к числу лучших памятников арабско-испанской поэзии[476]: в них звучит последний грустный отклик того радостного и счастливого времени, которое теперь прошло навеки.

Конец наступил не только для Севильи и ее властителей. Еще в 484 (1091) г. Альмерия была взята альморавидами; сын незадолго до того умершего Мутасима был вынужден к бегству в Биджайю, а затем были захвачены Мурсия, Дения и другие соседние области. В 487 (1094) г. был завоеван Бадахос, где Афтасиды поплатились гибелью всего рода за попытку защититься при помощи христиан; в 495 (1102) г. последовала капитуляция Валенсии, которую до этого времени защищала мужественная Химена, жена Сида. После этого пал и Альбаррасин; и если Мустаину Сарагосскому до поры до времени еще была оставлена его страна, то все же дни его владычества были сочтены: и неудовольствие его подданных, по мнению которых он был недовольно благочестив, привело в конце концов к вмешательству Темима, сына Юсуфа, бывшего наместником в Валенсии; вскоре после смерти Мустаина он врасплох напал на Сарагосу в 503 (1110) г., и сыну покойного, Имад ад-Дауле, оставалось только поспешно удалиться в Руэду. Там он продержался до своей смерти в 524 (1130)[477] г. Сын его Сейф ад-Даула перешел на сторону христиан, в качестве вассала которых он принимал деятельное участие в войнах Альфонса II Кастильского против своих прежних единоверцев; однако нам тотчас станет ясно, что его нельзя безусловно порицать за это. Дело в том, что, кроме этого незначительного исключения, вся мусульманская Испания в 503 (1110) г. стала добычей альморавидов и уже скоро несчастный народ должен был понять, как мало основания было радоваться замене своих маленьких князьков эмир аль-муслимином[478], как стал называть себя Юсуф после битвы при Заллаке. Сам основатель государства альморавидов не дожил до окончательного присоединения Испании: будучи почти столетним старцем, Юсуф умер в 500 (1106) г. Вследствие признания со стороны альморавидских факихов, его преемником был провозглашен сын его, Али (500–537 = 1106–1143), и не трудно понять, почему факихи с такою готовностью согласились на его избрание. Ничтожный человек и притом почти баснословный ханжа, он действительно скорее был похож на марабута, чем на государя, и притом на такого марабута, который до того сосредоточился в молитве, что у него исчез интерес ко всему остальному. Поэтому его власть, собственно, была мнимая, так как он делал все лишь по внушению своих духовных советников, на деле правили они, и это вскоре обнаружилось. Просто невероятно, до какой степени узости и тупоумия они доходили, навязывая свое ограниченное невежество не только грубым берберам, но и такой высокоцивилизованной стране, как Испания того времени. Горе тому, кто решался навлечь на себя подозрение в вольнодумстве, тем ли, что он занимался науками, тем ли, что он продолжал вести себя легкомысленно и не отказывался от радостей жизни, что для андалузцев стало как бы второю природой. Хорошо себя чувствовали только факихи и чернь; образованность и благовоспитанность топтались в грязь, и всюду торжествовали грубость и лицемерие. В городах хозяйничали грубые и грязные берберские солдаты; правда, что они скоро освоились с материальными благами цивилизации, о которых и помину не было в Сахаре, и вследствие этого несколько утратили свою воинскую выправку, но по-прежнему осталось их внутреннее невежество и внешняя неотесанность. И если народ здесь, как и в Африке, вначале приветствовал введенные во имя Корана облегчения податного бремени, как признак нового, лучшего времени, справедливого и доброжелательного правительства, то и в этом ему пришлось горько разочароваться. Господам берберам вскоре понадобились деньги, гораздо больше денег, чем прежде отдельным князькам, и, по мере того как страна приходила в упадок при неумелом и бесчестном правлении, требования пришельцев росли. При этом альморавиды не исполняли того, из-за чего они были призваны в страну; они не давали энергичного отпора христианским врагам. Правда, что брат Али, Темим, в 501 (1108) г. разбил кастильцев при Уклэсе и этим открыл себе путь в Сарагосу; а когда и эта последняя в 503 (1110) г. перешла в руки альморавидов, можно было ожидать еще дальнейших успехов в борьбе с христианами, тем более что после смерти Альфонса VI в 502 (1109) г. в Леон-Кастилии возгорелась продолжительная междоусобная война. И действительно, было сделано несколько попыток со стороны берберов: в том же 503 (1110) г. сам властитель мусульман, Али, пожаловал из Марокко в Испанию и изволил предпринять поход против Толедо, в результате которого, правда, не удалось завоевать этот город, но все же были заняты некоторые менее важные пункты; в 504 (1110) г. Зир ибн Абу Бекр завоевал обратно Сантарем и Лиссабон, которые были потеряны во время последних неурядиц среди мелких владений, а в 507 (1114) г. он же вместе с другим альморавидским полководцем, Мусдали, разбил знаменитого кастильца Альвара Фаньеса, попытавшегося преградить им путь к Толедо. Но вскоре после этого умер Зир в Севилье, а в 508 (1115) г. пал Мусдали в дальнейшей борьбе с кастильцами, и с тех пор, едва через тридцать лет после битвы при Заллаке, дела испанских мусульман несомненно вновь пошли под гору. Несмотря на то что в Кастилии внутренние смуты продолжались еще 10 лет, для мусульман появился новый опасный враг в лице Альфонса I Арагонского, который уже в 512 (1118) г. нанес сильный удар, отняв у альморавидов Сарагосу, этот несокрушимый оплот мусульман на севере, в течение ряда столетий отражавший столько нападений. До того дошли мусульмане, что не могли отстоять ту крепость, которая в самые тяжелые времена при каситах, при Туджибидах, при династии бену-худ стояла твердо, как скала среди бурного моря. После Толедо – Сарагоса! Успехи христиан начинают принимать угрожающие размеры. А между тем арагонец поспешно двигался вперед от вновь завоеванной линии Эбро: в 513 (1119) г. он завоевал уже Калатаюд и разбил альморавидов при Кутанде; и когда вследствие этого властитель мусульман Али снова потрудился перейти в Испанию, он не направился на восток, а благоразумно предпочел произвести несколько набегов, с умеренным успехом, на западе, где было безопаснее. Исполнив таким образом долг борца за ислам, он удалился в Марокко[479], снова оставив своего брата Темима наместником в Европе. Ему не пришлось снова побывать здесь; главным несчастьем мусульманской Испании было то обстоятельство, что она являлась как бы второстепенным придатком полуварварского африканского государства, главные жизненные интересы которого сосредоточивались к югу от пролива – и им-то теперь угрожала неожиданная и серьезная опасность.

В юго-западной части нынешнего Марокко, в провинции Сус, в суровых горах Дэрэн (Западный Атлас) в то время жили дикие и сильные берберские племена масмудиты. Среди этих людей в конце V (XI) столетия появился молодой человек, по имени Мухаммед ибн Тумарт[480], проявивший такое благочестие, которым он удивил даже берберов; его назвали «другом света», потому что он, при своих непрерывных молитвах, зажигал, по обычаю страны, множество свечей у могил святых. Вскоре он перестал удовлетворяться тем несовершенным познанием вероучения, которое можно было почерпнуть у африканских факихов; поэтому он в 501 (1107) г. отправился в Кордову, а оттуда направился к первоисточникам вероучения, в Мекку, а затем в Багдад, где основанная визирем Мелик-шаха, Низам аль-Мульком, высшая школа была в периоде полного расцвета. Здесь еще недавно преподавал Газзали, победоносный поборник схоластической системы, в том виде, в каком она в общем была установлена со времени Ашари против безбожной философии. В духе этой системы учили наиболее видные богословы, которых здесь еще застал Мухаммед ибн Тумарт[481]. Вспомним, что Ашари впервые противопоставил рационализму мутазидитских богословов свое учение, в котором он применил присущее им искусство диалектики к правоверному догмату и таким образом дал ему научное обоснование. Соответственно этому его учение является серединой между рационализмом, который только для вида придерживается слова Корана, содержание которого он по-своему перетолковывал, и ортодоксией, которая не допускала разумного толкования и принимала все дословно, даже в тех случаях, где противоречия были ясны. Так, например, мутазилиты толкуют упоминание в Коране о руках и лике Божиих в том смысле, что рука Божия означает его могущество и его благодеяния, что лик – символизирует его бытие; староверы же говорят, что у Бога такое же лицо и такие же руки, как у человека; а Ашари говорит: «Рука его – рука одного из его свойств, а лик его – лик одного из его свойств, например слуха, зрения»[482], то есть у Бога действительно, в известном смысле, есть руки и лик, но они похожи на человеческие только постольку, поскольку являются носителями соответствующих функций; но что они представляют в действительности – это выходит из круга человеческого разумения. Такое воззрение точно придерживалось писания, и набожные люди могли с чистой совестью присоединиться к нему; но в то же время оно требовало в иных случаях до некоторой степени иносказательного толкования Корана и, таким образом, являлось удобным орудием в руках человека, который пожелал бы воспользоваться словом Божиим в личных целях. А таким именно человеком был Мухаммед ибн Тумарт. Отправился ли он на Восток, заранее задумав подготовить себя к роли в роде Абдуллы ибн Ясина, или эта мысль пришла ему в голову позже, как бы то ни было, несомненно одно[483], что еще в начале своей общественной деятельности он так обманывал своих сторонников ложными чудесами, что его можно причислить к самым большим обманщикам всех времен и можно смело уделить ему почетное место рядом с Фатимидом Убейдуллой.

Напитавшись на Востоке вдоволь богословской премудростью, которою можно было с таким удобством воспользоваться, он пустился в обратный путь и, вероятно, тогда уже имел в виду, как некогда Убейдулла, объявить себя Махди среди берберов. Но ввиду того, что старое измаилитское шиитство, введенное на время Убейдуллой в Африке, не чтилось более берберами, а суннитская ортодоксия пустила слишком глубокие корни, он решил приступить к делу иначе: к ашаритскому учению, которое он сначала стал громко проповедовать в Триполи, он присовокупил лишь один шиитский догмат о непогрешимости имама, происходящего из рода Али, тайно надеясь, в удобный момент подделав родословную Алидов, провозгласить себя этим имамом. Но важнее было то, что он все время выставлял себя поборником ортодоксии: он составил очерк своего учения под заглавием Таухид, «исповедание единства»[484], и он сам называет себя Муваххид, «исповедник единства», ставя этим маликитских факихов в неприятное положение людей, не строго относящихся к основному учению ислама, так как они, признавая у Бога материальные руки, ноги, лицо, этим нарушают понятие единства его существа. Нельзя поставить в упрек представителям действительной ортодоксии, каковыми себя по справедливости могли считать в особенности прямодушные сторонники старой веры в Северной Африке, их крайнего изумления и возмущения: они, столпы веры, вдруг были выставлены в глазах невежественной, но фанатической толпы еретиками, и даже в качестве «политеистов» безбожниками, признающими, подобно христианам, множество в понятии существа Божия. Но надо сознаться, что никогда никому не удавалось более смело сбить с позиции церковную партию, превзойдя ее в толковании ее излюбленного основного положения. Конечно, это возможно только там, где масса настолько невежественна, что готова покориться какому-либо слову, девизу, не вникнув в его действительный смысл. А это, как известно, случается гораздо чаще, чем воображает сама масса. После того, как Мухаммед ибн Тумарт был изгнан властями из Триполи, а затем, в 512 (1118/19) г., из Биджайи и должен был удалиться на запад, он оказался почти исключительно в среде берберов, которые с тем большею готовностью приняли его «слово», что видели подвижническую безупречность его образа жизни и то благочестивое усердие, с которым он опрокидывал всякий попадавшийся ему на глаза кувшин вина, разбивал всякий музыкальный инструмент, и вследствие этого проникались к нему глубоким уважением. Впрочем, нельзя отказать ему в том, что он, кроме дерзости, обладал высокою степенью личного мужества; не только в Феце, но вскоре за тем, в 514 (1120/21) г., в самом Марокко, перед лицом самого «властителя мусульман», Али, он во всеуслышание и неустанно громил безбожие господствующей шайки еретиков, а добродушный царственный монах, который в сравнении с такой решительной проповедью должен был чувствовать весь догматический сумбур собственных воззрений, до того растерялся, что имел неосторожность отпустить этого опасного человека. Он отправился к своему племени, масмудам, в Атлас, построив себе рабит, и стал втолковывать своим землякам Таухид, разумеется с тем успехом, которым при таких условиях мог пользоваться святой его пошиба. Когда же собрание альморавидов в Марокко, которому не без основания это дело показалось опасным, потребовало наконец насильственного вмешательства, проповеднику удалось, благодаря бдительности и преданности его приверженцев, спастись от преследований в еще менее доступное убежище. Но он видел, что правительство теперь не оставит его в покое; поэтому он призвал всех своих сторонников к оружию, объявил себя шерифом, то есть потомком Али (со времени Идрисидов их было множество в Магрибе, настоящих и поддельных), и принял в 515 (1121) г. присягу в качестве махди, посланного для истребления неверных и восстановления царства Божия на земле.

Масмуды с тем большею легкостью освоились с его учением, что, за исключением положения о непогрешимости имамата и ашаритского толкования Корана, о возможных недостатках которых они не имели понятия, суннитский догмат остался нетронутым; но все сомнения должны были окончательно исчезнуть после того, как этот бессовестный обманщик показал тонко обставленное чудо, ясно свидетельствовавшее о святости его призвания. Когда возросло число его приверженцев, он дал им простую и целесообразную организацию; десять старейших и наиболее надежных из его товарищей составляли верховный совет, а затем он образовал из пятидесяти старейшин различных племен думу, члены которой, вследствие постоянных сношений с непогрешимым Махди, пользовались особым авторитетом. Такое устройство, по-видимому, продолжалось и при присоединении других племен; по крайней мере, всюду, где устанавливалось владычество этой удивительной общины, мы видим наместника или главноначальствующего из числа старейших, а рядом с ним совет, без которого он не предпринимал ничего важного и в котором выражалось представительство общины истинно верующих. Последних сам Махди называл своим любимым словом «аль-муваххидин», «исповедники единства», что испанцы переделали в Almohades, поэтому и мы в дальнейшем изложении будем называть их альмохадами. Когда движение это перешло в открытое восстание, альморавидский наместник Суса попытался вмешаться в дело, но потерпел поражение, что побудило многие другие племена присоединиться к новой секте. В дальнейшей борьбе успех был также по большей части на стороне альмохадов; и несмотря на то, что в 524 (1130) г.[485] нападение на Марокко окончилось неудачей, авторитет Махди был настолько распространен и до того значителен, что эта неудача еще больше воспламенила усердие верующих. Через четыре месяца умер Махди, назначив своим преемником первого и самого верного своего приверженца, Абд аль-Мумина ибн Али, бербера из племени кумия, родившегося недалеко от Тлемсена в 487 (1094) г.; с Ибн Али Махди сошелся еще в 512 (1118/19) г., по пути, после изгнания своего из Биджайи, и затем поставил его во главе совета десяти. Вследствие того, что Мухаммед ибн Тумарт выступил в качестве имама и Махди, естественно, его преемнику принадлежал титул «наместника» халифа, так что теперь снова был и на западе «повелитель правоверных», рядом с Аббасидом в Багдаде и Фатимидом в Каире. Однако Абд аль-Мумин (524–558 = 1130–1163) вначале не решался принять этот титул: было найдено удобным до поры до времени пользоваться тем сиянием, которым было окружено имя Махди, и вследствие этого целых три года никто не знал о его смерти, кроме совета десяти, который продолжал издавать повеления от его имени. Только после того, как Абд аль-Мумин женился на дочери следовавшего за ним по влиянию альмохада Абу Хафса Омара, вождя племенной группы хинтата, первой среди масмудов, и таким образом сблизился с этим племенем, служившим главной опорой веры, совет десяти наконец решился мало-помалу открыть правду. На самом деле организация союза альмохадов была уже настолько прочна, что, после признания со стороны пятидесяти членов думы, никто не отказался присягнуть халифу. Следующие годы до 534 (1139/40) г. прошли в непрерывной борьбе с войсками альморавидов, которые посылались одно за другим для покорения альмохадов, под конец даже под предводительством сына Али Ташфина; но все было напрасно, так как недавно воспламененный фанатизм альмохадов и нетронутые еще силы горных племен дали им перевес над изнеженными вследствие могущества альморавидами, подобно тому как последним по той же причине некогда удалось покорить население Феца и Испании.

Очевидно, что восстание, продолжавшееся непрерывно двадцать дет в самом центре области альморавидов и принимавшее все более угрожающие размеры, должно было неблагоприятно отразиться на успешности борьбы с внешними врагами. Однако вначале это восстание только удерживало часть войск в стране и не в силах было одним ударом уничтожить значение этой могущественной державы. Напротив, до той поры, пока окончательно был упрочен авторитет Абд аль-Мумина и удвоилась сила его натиска, альморавиды продолжают ставить преграды успехам христиан, и притом не только на севере, но и на востоке. Когда в Махдии престол Зирида Темима перешел к сыну его Яхье (501–509 = 1108–1116), он почувствовал себя стесненным между Хаммадитами, рабами и египетскими Фатимидами и, желая найти поддержку в лице последних, снова установил молитву за каирских халифов; однако ни ему, ни его преемнику Али ибн Яхье не пришлось извлечь пользу из расположения этой династии, приходившей все в больший упадок. Продолжавшиеся дерзкие морские разбои, благодаря которым властители Махдии держали в страхе половину Средиземного моря, вызвали наконец решительное вмешательство Рожера II Сицилийского. Он возмутил вождя, бывшего в Сфакисе, против Зирида и помог ему своими кораблями; тогда Али ибн Яхья, убедившись в том, что нечего было ждать от Египта, позвал на помощь альморавида Али ибн Ташфина. В 516 (1122) г., когда после смерти Зирида Али на престол вступил его сын Хасан, альморавидский флот действительно напал на Сицилию; но зато адмирал Рожера появился у самой Махдии и после целого ряда нападений (однажды прерванных довольно продолжительным перемирием), для отражения которых у ослабевших альморавидов не хватало силы, сицилийцы наконец в 543 (1148/49) г. завоевали это разбойничье гнездо, а затем и все побережье между Сусой и Триполи; оно осталось на время в руках христиан, между тем как последний из Зиридов скитался в областях Туниса и Биджайи, пока наконец нашел убежище у альмохадов.

Такую же неудачу альморавидам пришлось потерпеть и в Испании. Тот бессмысленный фанатизм, который они проявляли во всех частях полуострова, заметно появлиял особенно на ухудшение положения христиан, живших под мусульманским владычеством. О прежней терпимости, которая едва ли не увеличилась в период раздробления на мелкие владения, теперь не осталось и воспоминания; все те ограничения и притеснения, которые требовались или только допускались по строгому смыслу мусульманского закона, были пущены в ход по требованию невежественных альморавидских факихов; и если грубость берберов отравляла жизнь даже андалузским мусульманам, то не трудно себе представить, что приходилось терпеть от этих ревнителей веры христианам и евреям. Особенно последним оставалось только терпеть и склоняться перед тем, чего они не были в силах изменить, и тайно молиться Богу Израиля, прося его уничтожить врагов своего народа, как он некогда уничтожил фараона с его войском, и наконец – скрепя сердце, предотвращать самое ужасное жертвами из своих богатств, собранных в лучшие времена. Но христиане-«мозарабы»[486] не могли забыть похода Альфонса VI в Тарифу, и поэтому они не теряли надежды на помощь со стороны своих единоверцев на севере. И в самом деле, на их призыв о помощи отозвался Альфонс I Арагонский, «король битв» (Batallador), как его называют испанцы. С четырехтысячным отрядом избранной конницы он появился в Андалузии, с намерением вырвать из рук неверных Гранаду, где было особенно много мозарабов и где они подвергались самым жестоким преследованиям. Однако ему не удалось одолеть этот укрепленный город; и после того, как Альфонс, подвергнув страну по направлению к Кордове в течение года страшным опустошениям и проникнув до побережья Малаги, возвратился в сопровождении 10 тысяч спасенных им мозарабов в свою страну, оставшиеся в мусульманских владениях подверглись страшной участи. Они были подвергнуты всяческим истязаниям и отправлены в Африку, где их поселили на дальнем юго-западном побережье Атлантического океана; здесь они впоследствии стали жертвами альмохадов, которые считали их безбожниками наравне с альморавидами. Но как ни бестолково был задуман и выполнен поход Альфонса, он все же показал, насколько непрочно уже стояло владычество альморавидов в Испании. То же самое оказалось и в войне против кастильцев и португальцев, которую с 520 (1126) г., после смерти Темима, вел второй сын Али, Ташфин: несмотря на неоднократно посылавшиеся из Африки значительные подкрепления, ему удалось после долгой борьбы лишь отстоять свои владения приблизительно в прежних границах; когда же с 526 или 527 (1132 или 1133) г. альмохадский халиф стал сильнее напирать на альморавидов и в то же время Альфонс VII, король Кастилии-Леона, приведя в порядок внутренние дела в своем государстве, направил все свои силы против мусульман, они не в силах были бороться против все усиливающегося натиска. Уже в 527 (1133) г. Альфонс (подобно своему предшественнику того же имени) произвел опустошительный набег и проник до Кадикса; после дальнейшей ожесточенной борьбы он в 536–538 (1142–1144) гг. занял важнейшие крепости и мог наложить контрибуцию на всю область от Альмерии до Кордовы, а в 533 (1139) г., благодаря победе при Оурике, в руки португальцев перешла значительная часть юго-западных стран до областей Лиссабона, Мертолы и Альгарва. Альморавиды не могли воспрепятствовать этому, так как их силы давно были связаны в Африке борьбой с альмохадами. Полчища Абд аль-Мумина, со всех сторон возрастая по пути с тою быстротою, причины которой мы имели случай выяснить выше, устремились в провинции Магриба, и в то же время, вследствие отпадения одного племени за другим и возникновения разногласий и некоторой неустойчивости среди влиятельных альморавидских вождей, начался быстрый упадок их государства. Али, никогда не обладавший энергией, а теперь к тому же не молодой, не был в состоянии предотвратить роковой исход, а когда после его смерти в 537 (1143) г. его мужественный сын Ташфин (537–539 = 1143–1145), возобновил энергичную борьбу, то было уж поздно. В течение ужасной семилетней войны 534–541 (1140–1147) гг. Абд аль-Мумин побеждал одно альморавидское войско за другим, завоевывал один город за другим, пока наконец у ног его лежало все государство. Уже в 539 (1144/5) г. он окружил самого Ташфина в Тлемсене, а когда тот, предвидя, что город будет взят, устремился в окрестности Орана, он разбил его и тут и окружил его в рибате, в котором тот спасся. Ночью Ташфин бежал, но в темноте провалился в пропасть, где впоследствии был найден его труп. Это ускорило конец; альмохады быстро взяли один за другим Оран, Тлемсен и Фец (540 = 1145/46), наконец, в 541 (1147) г. и Марокко, где альморавидские вожди вместо несовершеннолетнего Ибрахима, сына Ташфина, выбрали также слишком юного сына Али – Исхака; он подвергся вместе со всеми членами своей семьи и со всеми, находившимися в городе, альморавидами беспощадной казни. И в других местах альморавидам не было дано пощады: ведь согласно учению Махди они были «политеисты», неверные, как христиане и язычники, возмущение которых против вероучения ислама должно было искупиться смертью. Те же, которым удалось спастись бегством, скрылись в дебрях Атласа. Так альморавиды исчезли в той стране, которая видела их первые шаги.

И в Испании пришел конец их владычеству, по крайней мере в большинстве мест. Известия о непрерывных победах альмохадов вызвали в стране в 538 (1144) г. всеобщее восстание, но, как и подобает этой классической стране партикуляризма, восстание отдельных областей совпало лишь во времени, и нечего было думать об общем руководстве движением или же о последующем соединении освобожденных от альморавидского ига. Да и не всем сразу удалось свергнуть ненавистных властителей: в Севилье и Гранаде держались африканские наместники, а Кордове, которой вначале удалось изгнать своего альморавидского мучителя, Ибн Ганийю, пришлось вновь увидеть его в своих стенах. Но в большинстве мест удалось прогнать слабые гарнизоны, и вскоре снова, как после падения кордовского халифата в Андалузии, в каждом городе появился свой особый князь. На западе объявился новый Махди, которого признали в Мертоде, Эворе и Силвесе; в середине страны появился целый ряд временных властителей; Хаэном завладел Худид Сейф ад-Даула, но не надолго, так как из-за его стремления к независимости у него произошло столкновение с его феодальным главою Альфонсом VII, в борьбе с которым он погиб в 540 (1146) г. Самым могущественным из вождей, в беспорядке жадно набросившихся на наследство альморавидов, был один человек из старинного испанского рода, предки которого еще при владычестве мусульман долго оставались христианами. Сам он исповедовал ислам, и его звали Мухаммед ибн Саад; впрочем, он больше известен под своим старым родовым прозванием Ибн Мардениш, «сын Мартинеса». Человек необыкновенно энергичный и ни перед чем не останавливающийся, он в это смутное время уже в 540 (1146) г. сделался властителем Валенсии и мало-помалу присоединил к своим владениям еще Мурсию, Хаэн и др., так что в конце концов под его властью оказалась почти вся юго-западная часть полуострова. Можно себе представить, какое смятение должно было произойти в Андалузии, когда в эту свалку между альморавидами, арабскими испанцами, Махди и проч. вмешались еще, с одной стороны, Альфонс VII Кастильский, с другой – Абд аль-Мумии. Мы не в состоянии хотя бы в самых общих чертах изложить здесь эту борьбу между слабыми и сильными, заполняющую последующие десятилетия, и должны ограничиться упоминанием о событиях, имеющих более общее значение. Уже в 539 или 540 (1145) г. войска альмохадов высадились у Хереса и Кадикса, а в 541 (1147) г. они завладели Севильей, между тем как в том же году Альфонс VII занял важную крепость Калатраву, взял приступом при помощи генуэзского флота богатую Альмерию, не без согласия злокозненного Ибн Мардениша, в интересах которого было иметь христианский форпост против надвигавшихся альмохадов. В том же году португальцы завладели Лиссабоном, а в 543 (1148) г. Альфонс осадил в Кордове Ибн Ганийю, ставшего его вассалом, но не всегда исполнявшего его желания. Халиф Абд аль-Мумин с 541 по 544 (1147–1149) г. был слишком занят борьбой с мятежными берберами и поэтому не мог сосредоточить все свое внимание на Испании, но, несмотря на это, его войска завоевали в 543 (1148) г. Кордову, где Ибн Ганийя не в силах был удержаться между Альфонсом и альмохадами, а затем и Хаэн, хотя, впрочем, вслед за тем (544 = 1149 г.) мусульмане были вынуждены уступить арегонцам Лериду. Наконец, в 544 (1149) г., благодаря окончательному усмирению мятежных берберов, халиф был в состоянии с большею силой направить оружие против врагов веры, и притом одновременно в Испании и Африке. В конце 546 (1152) г. и 547 (1153) г. к государству альмохадов была присоединена Биджайя, давно потрясенная войнами с арабскими бедуинами и под властью последнего Хаммадита, Яхьи ибн Азиза, всецело отдавшегося женщинам, окончательно пришедшая в упадок, а в том же году (или же в 549 (1154/55) г.) и Альмерия была отобрана у кастильцев и генуэзцев, а Гранада – у распоряжавшегося там альморавидского наместника. Но едва ли не важнее этих приобретений мусульман была утрата, понесенная несколько лет спустя, в 552 (1157) г., христианами: смерть Альфонса VII, который до конца неутомимо воевал против врагов своей веры и под конец сделал ошибку, столь часто повторявшуюся испанскими королями, разделив королевство между двумя сыновьями, и этим значительно ослабил могущество христиан. И если эта ошибка не повлекла за собой особенно печальных последствий для испанцев, то причиною этому, по крайней мере отчасти, послужило возникновение в следующем, 553 (1158) г. знаменитого ордена рыцарей Калатравы, взявшего на себя почетную и многотрудную задачу – защиту границ против мусульман; быстро проявившаяся энергия этого ордена с каждым десятилетием достигала все больших успехов, особенно впоследствии, когда стала ослабевать сила альмохадских войск, о чем, впрочем, вначале не могло быть и речи.

Сын халифа, Абу Якуб Юсуф, посланный в 551 (1156) г. в Испанию, чтобы укротить последних строптивых князьков и продолжать войну против христиан, в 553 (1158) г. был разбит кастильцами у Севильи; Ибн Мардениш распространил свою власть и на Альмерию; но для могущественного халифа Абд аль-Мумина, при неостывшем пыле альмохадов, пока не существовало затруднений. И в Африке уже готовились к новому походу в Испанию, когда явились единоверцы с востока, призывая его на помощь: мусульмане Сфакиса и окрестностей в 551 (1156) г. возмутились против своего властителя Вильгельма I Сицилийского, и примеру их последовали Триполи и Кабис, но дальнейший ход событий был далеко не в пользу восставших. Абд аль-Мумии решил сперва направиться сюда. Со своим войском он в 554 (1159) г. пришел в Тунис и отобрал его у последнего из рода бену-хорасан, а к 555 (1160) г. окончательно вытеснил сицилийцев из оставшихся еще в их владении африканских областей. Еще в том же году мы видим неутомимого халифа в Андалузии. Со свойственным ему прирожденным чутьем солдата он оценил значение скалы Гибралтара и велел вновь возвести здесь перворазрядную крепость; после этого он отправился в Марокко, чтобы подготовить там решительный поход в Испанию.

Он начался в 556 (1161) г. с того, что альмохадские войска окончательно захватили весь запад до Вехи и Эворы и, с другой стороны, одержали победу над Ибн Марденишем и его тестем Ибн Хамушком, незадолго до того завладевшим Гранадой, причем вновь забрали этот город. Но прежде чем удалось воспользоваться этими удачами, в 558 (1163) г. умер прославленный халиф альмохадов, и, несмотря на то что возникшие раздоры среди христианских государств в Испании мало содействовали успехам испанцев в борьбе с мусульманами, происшедшие в Марокко волнения по поводу перемены на престоле обусловливали некоторые, хотя и незначительные, потери мусульман на испанской границе.

Преемник Абд аль-Мумина был не старший по сану из совета десяти; еще в 551 (1156) г. энергичному халифу удалось провести закон, согласно которому ему должен был наследовать сын, вместо второго члена первоначального совета десяти, каковым в данном случае являлся его тесть Абу Хафс Омар, действительно переживший его. Абу Хафс был такой же самоотверженный человек, как в свое время альморавид Абу Бекр; просто удивительно, как похожа жизнь этих двух людей, даже в подробностях. Он добровольно отказался от своих прав в пользу сыновей Абд аль-Мумина, в род которых с тех пор перешел наследственный халифат альмохадов, между тем как потомки Абу Хафса впоследствии вознаградили себя иным способом. Другой Абу Хафс, сын Абд аль-Мумина, одаренный превосходными качествами, также отказался от своих прав, и таким образом на престол марокканских халифов вступил брат его Абу Якуб Юсуф (558–580 = 1163–1184). Правление его и его сына Абу Юсуфа Якуба, по прозванию аль-Мансура (580–595 = 1184–1198), знаменует блестящий период владычества альмохадов, не только вследствие неизменно сопутствовавшего им военного счастья, но главным образом благодаря расцвету умственной жизни в Испании, поразительному после мрачного времени при альморавидах и под властью халифов, стоявших на почве строгой ортодоксии. Тем более что движение мысли особенно сказалось в самой подозрительной из наук – философии.

Естественный ход развития, идущего от непосредственного народного творчества к религии, затем к художественной поэзии и, наконец, к наукам, требовал, чтобы и последние пережили на Западе пору расцвета; а в том и состоит величие духа, что простым насилием нельзя подавить духовную жизнь. Между тем могло бы показаться, что тот упадок научных занятий, последствий которого не без труда удалось избегнуть благородному Ибн Бадже и от которого тяжело страдал еврейский поэт и философ-богослов Иегуда Халеви, остался без всякого влияния, если бы мы не знали, что появление первых альмохадов произвело в этой области благодетельный переворот. Система Ашари, положенная в основание богословской теории Ибн Тумарта, по крайней мере пользовалась философской диалектикой как средством, и иносказательное толкование некоторых мест Корана давало возможность ученым внешним образом примирять результаты философского мышления с текстом писания. Кроме того, благодаря противоположности с аль-моравидской ортодоксией, новые властители снисходительнее относились к представителям более свободного мышления, по крайней мере до тех пор, пока не сообразили, что эти последние представляют некоторую опасность с точки зрения их церковно-политических интересов. И могучий Абд аль-Мумин, точно так же как Абу Якуб, был человек с редким для берберов умственным развитием и широкою восприимчивостью к высшим интересам. Так, первый из них запретил обычное при альморавидах варварское уничтожение книг научного содержания и привлек самых выдающихся философов и естествоиспытателей к своему двору; Абу Якуб, по примеру отца, оказывал им защиту и покровительство и, кроме того, интересовался и художественными сооружениями: строил знаменитые здания в Севилье, из которых, во всяком случае, одно, большой минарет, законченный лишь в 593 (1197) г. при его преемниках[487] и известный теперь под именем Жиральды, сохранилось до нашего времени, хотя, впрочем, не совсем в первоначальном виде. При таких властителях и та система аристотельско-неоплатоновской философии, которая была перенесена на Восток Альфараби и Авиценной, могла стать предметом разработки со стороны испанских арабов Ибн Туфейля, Ибн Рушда (Аверроэс) и еврея Маймонида и вылиться в ту форму, в которой она затем перешла к христианским схоластикам Франции и Италии, и особенно в последней, но потеряла значение еще в XVI столетии. Первое место среди вышеупомянутых философов принадлежит знаменитому комментатору Аристотеля, Аверроэсу; но Ибн Туфейль представляет особенный интерес, как автор философского романа, самого старого из дошедших до нас на тему Робинзона; это история умственного развития Хай ибн Якзана, случайно попавшего ребенком на необитаемый остров и вскормленного там животными[488]. Не отставали и другие науки; еще ко времени альморавидов относится деятельность знаменитого врача Абу Мервана (у христиан Абумерон) из семейства ученых Ибн Зухров (Авенцоар), а к началу VII (XIII) в. относится путешественник Ибн Джубейр из Валенсии, давший описание своего паломничества в Мекку, которое имело большое значение для географии того времени. Правда, что при третьем Альмохаде, ревнителе веры Мамсуре, прошло золотое время научных исследований: он заключил в тюрьму Аверроэса и вообще возобновил гонение на все, что сколько-нибудь отзывалось вольнодумством, и с этого времени начинается упадок философии, достигшей высшей степени развития.

И во внешних делах западному исламу при альмохадах пришлось еще раз показать свою жизнеспособность. Права, что в первые годы своего правления Абу Якуб Юсуф, вследствие волнений среди берберов, не имел возможности энергично взяться за испанские дела; зато в 567 (1171) г. он уже был в состоянии лично явиться в Андалузии, с тем чтобы прежде всего положить конец упорной строптивости Ибн Мардениша. В непрерывных войнах, которые вел этот энергичный испанец (нередко при содействии христиан) против войск альмохадов, он уже до этого лишился значительной части своих владений; но, несмотря на это, он храбро защищался до тех пор, пока вследствие каких-то несогласий не перешел на сторону альмохадов тесть его, Ибн Хамушк, который, после потери Гранады, держался еще в Хаэне. После этого начался для Ибн Мардениша ряд неудач, вследствие чего вскоре вся его область перешла в руки альмохадов. Африканские войска осаждали Ибн Мардениша в Мурсии, когда халиф прибыл в Севилью, и близость его удвоила энергию осаждавших. В 567 (1172) г. упорный мятежник умер, а родственники его не решались продолжать оборону; таким образом, Мурсия сдалась, и, после двадцатипятилетней борьбы, вся мусульманская Испания была соединена под властью Абу Якуба. Он сам воевал с переменным счастьем, а после его возвращения в Африку (в 569 или 571 (1173/74 или 1175/76) гг.) один за другим его полководцы продолжали борьбу против Кастилии, Леона, Португалии, пока, наконец, в 578 (1182) г. Альфонсу VIII Кастильскому не удалось снова проникнуть за Гвадалквивир. Альфонс разграбил часть Кордовы и совершил опустошительные набеги до Гранады и Малаги, и несмотря на то, что наместник Севильи отомстил ему удачным набегом до Талаверы, халиф все же счел нужным еще раз лично взять на себя предводительство на войне. Прежде всего он направил свои силы против инфанта Португальского Санхо, но во время осады Сантарема у халифа (как говорят, вследствие несчастного недоразумения) оказалось мало войска, и он подвергся внезапному нападению со стороны врагов, причем сам был тяжело ранен, вскоре после чего, в 580 (1184) г., умер. И не тотчас удалось его сыну, Мансуру, отомстить за отца, так как в Африке, как всегда, при перемене на престоле произошли опасные осложнения. Среди восстаний, возникавших то в той, то в другой провинции этого государства, охватывавшего теперь пространство от Триполи до Марокко и Испанию, самые опасные были в Восточной Африке, где начал борьбу род бену-ганийя, происшедший от Ибн Ганийи, бывшего наместником альморавидов в Севилье; борьба эта продолжалась несколько десятилетий. Эти предприимчивые люди шныряли взад и вперед между Балеарами (которыми они когда-то управляли от имени альморавидов и которые они затем то отнимали у альмохадских наместников, то снова возвращали им) и побережьем Туниса, призывая к оружию против альмохадов своих личных приверженцев на островах и недовольных на материке; а так как на востоке все еще хозяйничали арабские бедуины, всегда готовые проявить свой буйный нрав, то восстания здесь не прекращались. Надо сказать, что при Мансуре наместничество в Тунисе, ставшем при аль-мохадах столицей Ифрикии, сделалось наследственным в роде Абу Саида, сына Абд аль-Муминова тестя Абу Хафса, по которому представители этого рода обыкновенно называются Хафсидами; и во главе совета альмохадов Абу Саид показал себя энергичным правителем этой провинции. Однако казалось, что без личного вмешательства халифа ему не справиться; поэтому Мансур предпринял против мятежников ряд походов и на время усмирил их. Затем он отправился в Испанию и положил здесь конец успехам христиан, которых они между тем достигли в 586–587 (1190/91) гг.; но вскоре он опасно заболел, а потом он снова вынужден был усмирять вспыхнувшие в Африке возмущения. После этого у него руки были развязаны: в 591 (1195) г. он вновь появился в Андалузии; 9 шабана 591 г. (19 июля 1195 г.) он при Аларкосе (Аль-Арк) наголову разбил кастильцев, покинутых своими леонскими и арагонскими единоверцами. Это сражение – одно из самых знаменитых во всей испанской истории; мусульмане на все лады восхваляют его, так же как битву при Заллаке, а на христиан известие о нем всюду произвело самое удручающее впечатление. Однако, несмотря на всю знаменитость, обе эти победы были одинаково бесплодны. На время была захвачена Калатрава и обратно завоевана часть Эстремадуры, – но осада Толедо (592 = 1196 г.) была так же безуспешна, как нападение на Алкалу, Уклэс, Хуэтэ и Куенсу (593 = 1197 г.), и еще прежде, чем Мансур был в состоянии собраться с силами для нового натиска, он был огорчен известием о новом опасном восстании бену-ганийя в Триполи и Кабисе и был вынужден возвратиться в Африку; таким образом защита Испании и со стороны альморавидов и альмохадов терпела неудачу, благодаря тому неблагоприятному обстоятельству, что все время им приходилось воевать на два фронта. До тех пор, пока у халифов и их альмохадов хватало силы и энергии, они выполняли эту трудную задачу и отражали наступление врагов справа и слева; но после почти семидесятилетней борьбы и те и другие начинают постепенно выбиваться из сил. Упадок альмохадов начинается с сына Мансура – Мухаммеда (593–610 = 1197–1213), которому не суждено было так прославить свое прозвище ан-Насир, «спаситель», как это сделали Саладин и Абдуррахман III. Несмотря на свою молодость, он был полон мрачных мыслей и подозрений и считал себя выдающимся человеком, не подозревая того, что он являлся просто-напросто куклой в руках своего негодного визиря Ибн Джами; и рядом с высокомерием он отличался особенною бесчувственною жестокостью, с которою всюду умел находить козлов отпущения, на которых вымещал последствия собственных ошибок. В 609 (1212) г., снова водворив в Африке внешний порядок, он из Севильи отправился вверх по Гвадалквивиру с огромным войском (говорят, в 600 тысяч человек) против Альфонса VIII Кастильского; притом он оставил храброго коменданта Калатравы, со всех сторон окруженного врагами, безо всякой помощи, а когда последний был вынужден сдаться на капитуляцию, и к тому же на почетных условиях, он не затруднился приговорить его к смерти. Но ему пришлось поплатиться за свое высокомерие: 15 сафара 609 г. (16 июля 1212 г.) при Навас-де-Толозе[489] Мухаммед был наголову разбит христианами, к которым он относился с насмешливым презрением, благодаря их малочисленности; а когда он убедился в этой неудаче, он не придумал ничего лучшего, как бежать сломя голову в Севилью, а затем в Марокко, тогда как его люди десятками тысяч падали под ударами испанских мечей.

Поражение это не было делом одного дня; оно исподволь подготовлялось раньше. Правда, что и христиане не особенно сумели воспользоваться этой победой и через несколько лет, вследствие голода и чумы, опустошивших Кастилию в 612 (1215) г., король был вынужден заключить мир. Но неудача, которою окончился поход Насира, предпринятый с такой огромной затратой сил, должна была отразиться на внутреннем состоянии государства альмохадов. С тех пор халиф проводил время в полном бездействии; а когда он в 610 (1213) г. 34 лет умер вследствие болезни и ему наследовал едва достигший 16 лет сын Юсуф аль-Мустансир (610–620 = 1213–1224), власть по-прежнему осталась в руках визиря Ибн Джами и альмохадских шейхов, вследствие чего не могло быть и речи о сильном правительстве. А между тем в нем-то и нуждалось государство более всего; неудивительно поэтому, что теперь уже с трудом удалось заставить Хафсида Мухаммеда, наместника Туниса, не особенно расположенного к визирю Ибн Джами, присягнуть новому халифу и что в 613 (1216) г. жившие к югу от Атласа, вблизи нынешнего оазиса Фигиг, бену-мерины, часть вытесненных альморавидами за горы зенатов, начали снова надвигаться на Телль и предпринимать разбойничьи набеги на эту культурную страну. При таких условиях умер Мустансир, а Ибн Джами, желая по-прежнему оставаться у власти, возвел на престол нового безвольного халифа, брата Мансура, Абд аль-Вахида, 620–621 (1224) гг. Но это возбудило неудовольствие наместников провинций, из которых почти все были сыновья Мансура, и один из них, Абдулла, провозгласил себя халифом в Испании под именем аль-Адиля. Когда об этом узнали альмохадские шейхи в Марокко, которые неохотно дали свое согласие при вступлении на престол Абд аль-Вахида, они низвергнули его и затем убили, а Ибн Джали сослали. Единство было нарушено, и государство быстрыми шагами пошло к упадку. Адиль (621–624 = 1224–1227) еще был в Мурсии, когда другой член его династии (или, по другим указаниям, Хафсид) Абу Мухаммед, известный под названием аль-Бейясий, по его наместничеству в Баэсе (Бейнса), в свою очередь, провозгласил себя халифом. К несчастью для Андалузии, именно в это время молодой Фердинанд III справился с целым рядом затруднений, которыми было обставлено начало его царствования; понятно, что он воспользовался удобным случаем и вмешался в спор. Стесненный Адилем, Бейясий воспользовался содействием испанского короля и, благодаря этому, разбил Адиля в 622 (1225) г. и уступил своему союзнику в виде залога своей верности Андухар и даже самую крепость Баэсу, да сверх этого сам Фердинанд завоевал Приего и Лоху в 623 (1226) г. После этого Адиль отправился в Африку, оставив в Испании наместником своего брата Абуль Ула; и между тем, как последний продолжал войну против Бейясия и христиан, Адиль застал в Марокко непримиримые раздоры среди альмохадов, многие из которых не соглашались признать его. Он был убит, а вместо него провозглашен Яхья, сын Насира; но его отказался признать Абуль Ула и сам выступил в качестве претендента под именем аль-Мамун. Ему удалось между тем победить и умертвить Бейясия, но с христианами он не мог сделать ничего; тогда андалузцы убедились в несомненной слабости альмохадов и Мухаммед ибн Юсуф ибн Худ, потомок Мустамина Сарагосского, восстал на востоке и в 625 (1228) г. завладел Орихуслой, Мурсией, Денией, Хативой (Шатиба) и, несмотря на поражение, нанесенное ему Мамуном в 626 (1229) г., захватил Альмерию, Гранаду и Малагу, между тем как в то же время в Валенсии провозгласил себя правителем потомок бену-мардениш, по имени Зейян. Национальное движение против ставшего ненавистным владычества адьмохадов приняло такие размеры, что Мамун потерял надежду на победу над ним; чтобы спасти для себя хоть Африку, он не постыдился заключить союз с Фердинандом, обещавшим за уступку десяти крепостей дать ему христианское вспомогательное войско с собой в Марокко. При помощи этого войска ему удалось прогнать из Марокко своего соперника Яхью; чтобы отомстить аль-мохадским шейхам за убийство своего брата, Адиля, он велел схватить и умертвить более ста из них и в то же время объявил отмену установленных Махди порядков и обычаев и возвращение к обычным формам простого суннитства. Словом, он произвел форменный государственный переворот, но на успех его не было никакой надежды, потому что разве только в столице он располагал средствами для проведения своих мероприятий. Хафсид Абу Зекерийя в Тунисе, согласно традициям своего рода твердо державшийся основных положений альмохадов, отказался признать новый порядок и велел молиться за Яхью, а после его смерти за Махди, желая этим показать, что он признает своим верховным главою только умершего основателя союза. А после того, как в войне из-за престола был убит сперва, в 630 (1232) г., Мамун, а затем, в 633 (1235) г., Яхья, сыну первого, Абд аль-Вахиду II ар-Рашиду (630–640 = 1232–1242), удалось добиться признания со стороны большинства населения только после того, как он дал обещание отменить изменения в основных законах, введенные его отцом. Но несмотря на это, энергичный и сильный Хафсид не изъявил покорности; а если наместник Ягмурасен, из рода бену-зейян, из зенатского племени Абд аль-Вад[490], от имени халифа захвативший в 633 (1235/36) г. власть в Тлемсене, и впоследствии не объявил себя формально независимым, то только потому, что не стоило труда: во всяком случае, он давно отменил альмохадские обычаи, которым зенаты никогда не придавали значения. Из Испании, где андалузцы продолжали борьбу с христианами, как-то раз, в 636 (1238/39) г., было получено известие о присяге платонического свойства, но в действительности эта страна погибла для альмохадов с того времени, когда Мамун отправился в Африку; словом, как бы одним ударом большое государство разбилось на четыре части. Но хуже всего было то, что потрясения, вызванные борьбой за халифат и государственным переворотом Мамуна, дали возможность разбойничьему племени бену-мерин образовать большой союз различных племен, которому уже удалось покорить значительную часть Магриба и обложить данью такие города, как Фец и Микнас[491]. Тщетно альмохады пытались остановить рост могущества Меринидов; как некогда зенаты были вытеснены альморавидскими санхаджами, а последние альмохадскими масмудами, так теперь снова настал черед нового поколения зенатов стать во главе народов Магриба. Все слабее становится сопротивление, которое еще оказывали халифы Али ас-Саид Мутадид (640–646 = 1242–1248) и Абу Хафс Омар Муртада (646–665 = 1248–1266) эмир аль-муслимину, как называл себя вождь Меринидов Якуб ибн Абд аль-Хакк. Под конец среди альмохадов снова возникают распри; Абу Деббус Мутамид, член господствующей династии, восстает против Муртады и устраняет его в 665 (1266) г. при помощи Меринидов; а через два года Якуб пришел из Феца (который еще при его предшественнике Яхье ибн Абд аль-Хакке в 646 (1248) г. был взят и избран столицей) в Марокко, а в конце 667 или в начале 668 (1269) г. Мутамид был побежден после отчаянного сопротивления. Последние альмохады бежали с сыном его Абд аль-Вахидом III Мутасимом в горы Атласа, откуда 150 лет тому назад появились их победоносные предки, и в 674 (1275) г. они были здесь уничтожены марокканским наместником Меринидов. Такова была судьба этой династии кочевников.

После падения альмохадов северное побережье Африки перешло к Меринидам в Феце, Зайянидам или Абдальвадитам в Тлемсене и Хафсидам в Тунисе. Я позволю себе только в общих чертах указать на развитие этих трех династий, которые захватывают период новой истории; они имеют мало значения со стороны общего положения ислама и достойны упоминания лишь в тех случаях, когда приходят в соприкосновение с западными государствами. Их судьбы слагаются по тем же законам, которые, как мы видели, в течение нескольких столетий дают решающее направление развитию этих стран. В худшем положении с самого начала находятся Зайяниды в Тлемсене. Благодаря своему положению между более сильными Хафсидами и Меринидами, они вынуждены подчиняться то одним, то другим, и едва ли они когда-нибудь были вполне самостоятельны. Более значительная роль выпала на долю Хафсидов в Тунисе. При Абу Зекерийе (624–647 = 1227–1249) и его сыне Абу Абдулле Мухаммеде аль-Мустансире (647–675 = 1249–1277) новое государство достигло чрезвычайно цветущего состояния; затем и оно пострадало от обычных споров из-за престола и разделов, а с 748 (1347) г. Мериниды стали беспокоить даже Тунис. Затем династия снова окрепла, несмотря на все возраставшее вмешательство со стороны христианских государств побережья Средиземного моря, особенно испанцев, пока наконец снова не настал упадок, и в 921 (1515) г., благодаря занятию Алжира лесбийским пиратом Барбароссой, был открыт доступ для османов. Между последними и испанцами Хафсиды еще некоторое время отстаивали свое существование, пока наконец в 982 (1574) г. Синан-паша в качестве турецкого наместника окончательно завладел Тунисом. Гораздо раньше погибли Мериниды. В первый период быстрого возвышения своего могущества они неоднократно вмешивались в дела Испании, затем они, как мы только что указывали, беспокоили Хафсидов; но в конце IX (XV) в., почти одновременно с изгнанием последних мусульман из Андалузии, власть переходит от главной линии в боковую. Последнюю, в свою очередь, вытесняют Садиты, потомки сосланного в Тафилельт (Сиджильмасу) атамана разбойников, выдававшие себя за потомков пророка (шерифов), и между 925 и 959 (1519 и 1553) гг. они завладели почти всем Магрибом. Последний представитель их рода умер в 1078 (1667) г.; вскоре после этого в 1080 (1669) г. снова шериф, на этот раз пришедший из Ямбо в Аравии, по имени Мулей (то есть маула, «господин») Али провозгласил себя «повелителем правоверных», и от него происходят еще ныне царствующие в Марокко «халифы». Их деятельность записана в летописях морского разбоя и сказывается в современном безотрадном положении страны: здесь больше, чем где бы то ни было, ислам погиб бесповоротно. Оставим это и бросим беглый взгляд на последнюю светлую точку в истории западных мусульман: на возникновение и расцвет королевства Гранадского.

Глава 3

Гранада

Казалось, что арабам Андалузии суждено было еще раз увидеть национального героя, и притом тотчас после восстановления независимости. После удаления альмохадов почти все наиболее значительные города перешли в руки Мухаммеда ибн Юсуфа ибн Худа. Касерес, Бадахос и Мерида на западе, Мурсия, Дения и Хатива на востоке, Кордова, Севилья, Гранада и Малага, наконец, кроме Альгесираса и Гибралтара, Цеута в Африке – все эти города в 626 (1229) г. были под властью этого передового бойца против нападавших с трех сторон кастильцев, леонцев и португальцев. Но прошло то время, когда ислам побеждал; даже общими силами провинции не в состоянии были бороться против могущественных христианских государств. Еще в том же 626 (1229) г. леонцы завоевали Касерес, в следующем, 627 (1230) г. Мериду, а в битве при Альханге мужественный Ибн Худ также потерпел поражение и был ранен, вследствие чего на время был обречен на бездействие. Это дало возможность португальцам занять Бадахос, а кастильцам несколько мелких крепостей; а когда в 627 (1230) г. вследствие смерти Альфонса Леонского вновь произошло соединение его престола с кастильским, инфанту дону Альфонсу в 628 (1231) г. удалось проникнуть до Хереса и вновь разбить выздоровевшего Ибн Худа, вышедшего ему навстречу. Этим была решена участь Андалузии. Мусульмане не привыкли терпеливо выжидать под властью раз избранного вождя и стали подыскивать другого спасителя; и действительно, одному честолюбцу, также Мухаммеду ибн Юсуфу, по прозванию Ибн аль-Ахмар, «сын красного», из рода бену-наср в Архони, удалось в своем родном городе поднять новое знамя. Он родился в 591 (1195) г., в год битвы при Аларкосе, и происходил из зажиточного старинного знатного рода, которым мог гордиться, так как он считался лучшим после рода самого пророка и происходил от Саада ибн Убады, предводителя его последователей, едва не избранного халифом после смерти Мухаммеда. И Ибн Ахмар решился сделать честь своему высокому происхождению: когда он, опираясь на многочисленных приверженцев, в 629 (1232) г. был провозглашен в Архони «султаном Андалузии» и принял прозвище «аль-Галиб Биллах» – «победитель Божиего милостью», он рассчитывал, что его знамена вернее поведут к победе, чем знамена Ибн Худа. Но если это не было просто-напросто уловкой хитрого и властолюбивого человека, рассчитанной на то, чтобы расположить к себе народ, с целью воспользоваться, во время общего крушения мусульманской Испании, его помощью для захвата лакомых кусков, то он, по всей вероятности, был крайне разочарован действительностью. Правда, что и Севилья восстала против Ибн Худа, к тому же под предводительством одного из родственников бенунасров, Абу Мервана аль-Ваджия; но, несмотря на то что они соединились, соперник нанес им в 631 (1233) г. поражение, после того как сам, уступая необходимости, заключил с Фердинандом III трехлетний мир. Желая самостоятельно владеть и Севильей и Кордовой, Ибн Ахмар, не задумываясь, вероломно устранил своего союзника в 632 (1235) г., однако это не пошло ему впрок, так как оба города вскоре за тем прогнали своих наместников. Между тем кастильцы завладевали одною крепостью за другою – по мере упадка сил у мусульман отвага христиан возрастала и достигла почти невероятных размеров, и однажды в темную ночь несколько рыцарей взобрались на стены восточного пригорода самой Кордовы. Застигнутые врасплох жители многолюдного[492] города до того растерялись, что смельчакам удалось продержаться до тех пор, пока подоспели подкрепления. Вслед за ними вскоре явился и сам король, желая решительно воспользоваться этим счастливым случаем, и затем была предпринята форменная осада самого города. Она длилась шесть месяцев, и в борьбе этой не на жизнь, а на смерть старая столица халифов была одинока; Ибн Худ не явился на помощь, связанный мирным договором или же какими-то хитросплетениями, а у Ибн Ахмара после своих неудач было довольно дела дома. Так Кордова, «светлая краса вселенной», пала в воскресенье 23 шавваля 633 г. (29 июня 1236 г.), пробыв 520 лет центром мусульманской Испании и культурным центром еще тогда, когда ей пришлось уступить политическое первенство Севилье. Часть жителей была взята в плен, другие были выселены. Мечеть, над которой трудились все властители начиная с Абдуррахмана I и кончая Альманзором, была обращена в христианскую церковь, а колокола святого Иакова Компостельского мусульмане должны были перенести на своих плечах к далекой гробнице святого (в Сантьяго) точно так же, как некогда они были принесены христианскими рабами в Андалузию.

Ибн Худ, влияние которого на народ в Андалузии все падало, был вынужден снова выпросить мир у кастильцев, чтобы только иметь возможность защищаться против Ибн Ахмара. Но теперь ему и это не удавалось. Счастье ему окончательно изменило в пользу его соперника. В 634 (1236/37) г. он был разбит при Эльвире, а вскоре затем, в 635 (1238) г., он был убит в Альмерии каким-то вероломным негодяем. Ибн Ахмар достиг своей цели: единственный из мусульман, который мог бы стать ему поперек дороги, был устранен. Но погибла и надежда на возможность решительного сопротивления христианам. Теперь и арагонцы собрались, чтобы захватить свою долю при дележе добычи; в 636 (1238) г. король Хайме I Завоеватель занял Валенсию, а Ибн Мардениш, не будучи в силах удержать ее, удалился сперва в Дению, а затем в Мурсию. Из этой крепости в 638 (1240/41) г. его прогнал сын Ибн Худа Мухаммед; но сам он в 640 или 641 (1243) г. вынужден был покориться кастильцам и принять их гарнизон в свой замок, и при таких условиях это княжество, из-за которого, кроме того, ссорились еще некоторые члены его рода, отчасти при содействии Ибн Ахмара, влачило жалкое существование до 668 (1269/70) г., когда было окончательно упразднено. Однако и Ибн Ахмару, подобно Худидам, сначала не удавалось сохранить для себя самостоятельное владение. Правда, он в 635 (1238) г. завладел Гранадой; но оказалось, что немыслимо остановить движение Фердинанда Кастильского. Непрерывно подвигаясь вперед, король в 641 (1244) г. взял Архону, родной город Ибн Ахмара, в 643 (1246) г. осадил Хаэн, и не было никакой возможности выручить этот город. Тогда Ибн Ахмар нашел достойный выход: он, который надеялся побеждать «милостию Божией», покорился противоположной воле Всевышнего, выдал Хаэн христианам и признал себя данником и вассалом Фердинанда. Этим он открыл себе возможность удержать за собой Гранаду, Малагу, Альмерию (которую, впрочем, еще предстояло занять) и их округа с Базой на востоке и Рондой и Гибралтаром на западе; но, чтобы доказать честность своих намерений, он должен был принять позорное участие в покорении Севильи его новым покровителем в 646 (1248) г. Несколько позже, в 649 (1251) г., пал Херос со всею Фронтерой, то есть с южными городами, составлявшими границу с христианскими областями. Испания погибла для ислама, за исключением лишь названных незначительных округов, которые с этого времени образуют королевство Гранадское, или лучше эмират[493], под властью «сыновей красного», или Насридов.

Мы были бы поражены, что страна по пространству меньшая, чем королевство Вюртембергское, сумела еще почти 250 лет бороться против христианских государств полуострова, с пространством в тридцать раз большим, если бы мы не знали, какое влияние на политический строй страны оказывает ее природа и стремление населения к обособленности. Христиане словно испугались той быстроты, с какой в каких-нибудь два десятилетия перешла к ним в руки почти вся мусульманская Испания, – с таким усердием они, после этих успехов, стали воевать между собою и со своими французскими и английскими соседями, стали подражать политике германских императоров и тому подобное. И кроме того, незначительная область мусульман (мы помним ее со времени Омара ибн Хафсона) в самом деле представляла естественную крепость, защита которой была возможна даже против неприятеля с значительным перевесом в силе. И надо отдать справедливость Ибн Ахмару и его потомкам до IX (XV) в., – они чрезвычайно искусно пользовались своим благоприятным положением в этой естественной крепости между Европой и Африкой: прежде всего в чисто политическом отношении. Если в Кастилии все обстояло благополучно, эмир мусульман был их покорнейшим слугою, и послы из Гранады являлись с данью, строго придерживаясь установленного срока. Но как только где-либо к северу от Гвадалквивира происходило возмущение недовольной знати, или спор из-за престола, или иные волнения, то при этом нечего было сомневаться, что в карманах у беспокойных звенели полновесные золотые монеты с арабской пометкой «чеканено в Альгамбре, в Гранаде» и с благочестивым девизом Насридов: «ла талиба илла’ллаху» – «нет победителя, кроме Аллаха». Если же какой-нибудь победоносный король, выйдя из себя, врывался через гранадскую границу, то умный эмир уговаривал своего меренидского единоверца в Феце, соблазняя его уступкой Гибралтара, Ронды или Альгесираса, перейти с войском через «ворота пролива» и напомнить о себе христианам, после чего «победитель Божиего милостью» снова начинает заигрывать с неверными, чтобы выжить союзника, у которого уже глаза разбегаются на Малагу, обратно в Африку. Недаром Насриды происходили от одного из старейших товарищей пророка: они никогда не забывали поговорку посланника Божия: «война – обман». Умилительно видеть, как хитрые арабы просто-напросто играют в мяч этими тремя городами, бросая их в руки то к одному, то к другому, причем христиане и берберы в простоте, по-видимому, не замечают, что мяч все снова возвращается в руки ловких игроков. Было еще другое обстоятельство, благодаря которому они держали в фактической зависимости Меринидов, воображавших, что они вправе с высоты своего могущества пренебрежительно смотреть на это ничтожное княжество. Дело в том, что по обе стороны пролива споры из-за престола были в порядке вещей и происходили довольно часто; поэтому для обеих династий представляло большое удобство то обстоятельство, что потерпевший неудачу претендент всегда мог легко спастись, переехав только через пролив. Так, мы нередко встречаем изгнанных гранадских принцев в Феце и даже у Хафсидов в Тунисе, и берберы оказывают гостеприимство этим пришельцам, не препятствуя им удаляться, когда им заблагорассудится. Не так поступали Насриды в Гранаде: они с умыслом поддерживали у себя по меньшей мере одного Меринида, если его только возможно было раздобыть, склонного заявить свои права на власть в Феце; и как только правитель по ту сторону пролива становился почему-либо неудобным, они тотчас пускали в действие соперника и этим вызывали в Африке своевременное восстание, а сами могли быть спокойны. Так здесь, как во многих местах, макиавеллизм был изобретен до Макиавелли.

Мы не можем, не выходя из пределов нашей задачи, хотя бы в общих чертах проследить все ухищрения этой политики; невозможно также вообще написать непрерывную историю королевства Гранадского, так как с конца VIII (XIV) столетия почти совершенно прекращаются наши мусульманские источники, а известия с христианской стороны (я не говорю об официальных актах) крайне ненадежны[494]; нам не известно даже в точности время царствования всех эмиров, а имена их точно установлены только недавно на основании редких надписей и монет[495]. Поэтому мы перейдем к тому, что известно достоверно и в то же время имеет историческое значение: мы дадим характеристику их управления и политики и в то же время остановимся на выдающихся явлениях из области литературы, мы выясним их заслуги в области искусства и будем присутствовать при их падении и изгнании мусульман из Андалузии.

Несомненно, что те средства, которыми пользовался Мухаммед I ибн Ахмар для завоевания своих владений, были очень двусмысленны и непатриотичны. Зато ему ставят в заслугу, что он, после заключения мира с Кастилией, добросовестно и притом очень успешно старался дать стране возможность забыть о страданиях, перенесенных ею во время войны, старался увеличить и упрочить справедливым управлением ее благосостояние. Очевидно, что это в высшей степени удавалось как ему, так и его преемникам. Несомненно, что Гранада, несмотря на свою незначительную величину, была для того времени очень богатая страна; ясно также, каким обстоятельствам она была обязана этим. Между тем как прежде, при завоевании христианами мусульманских округов, жителям их хотя отчасти позволено было оставаться в родной стране, Фердинанд III последовательно требовал выселения всех жителей. Понятно, что многие переселялась в Африку, но, вероятно, многие спасались в этот единственный в Испании уголок магометанской земли. И во всяком случае, этот уголок оставался единственным в Западной Европе, где изготовлялись ценные произведения промышленности, на Западе далеко еще не достигшей той высоты развития: тонкие ткани и роскошные одежды, красивое оружие, изящные украшения и вообще всякие произведения художественной промышленности, в течение ряда столетий достигшей высокой степени совершенства. Благодаря этому в страну притекали деньги, и правители покровительствовали такой промышленной деятельности; но не менее они покровительствовали и занятиям литературою и искусствами, что в Испании до вторжения берберов было понятно само собою. Отчасти это внимательное отношение совпадало с заботами об управлении и политике: мог ли в стране, где уже через несколько десятилетий после завоевания всякая официальная бумага составлялась в самом изящном и старательно отделанном стиле, где изысканная рифмованная проза, больше чем в любой мусульманской области, являлась средством для изложения мыслей всякого образованного человека, мог ли здесь кто-либо быть визирем и в то же время не оратором и не поэтом? Благодаря особенно счастливому случаю до нас дошла характеристика предпоследнего выдающегося писателя в Испании и Северной Африке, гранадского визиря Мухаммеда ибн аль-Хатиба из Лохи, характеристика, написанная пером последнего и самого гениального историка всех арабов, Абдуррахмана ибн Халдуна. Кто знает, что арабские ученые обыкновенно говорят друг о друге не с меньшим озлоблением и занимаются взаимной перебранкой не меньше, чем немецкие профессора, тот с истинным наслаждением, но в то же время с глубоким сочувствием прочтет рассказ о судьбе Ибн аль-Хатиба, как его передает Ибн Халдун, бывший когда-то его другом, а потом – соперником[496]. Он проявляет истинное благородство мысли, осторожно намекая на некоторые его слабости, но вместе с тем выражая участие к печальной судьбе выдающегося человека, как подобает сопернику, и этим избавляет себя от подозрения в дешевой лести. Бросим еще общий взгляд на отношения этих двух последних великих писателей западного ислама; это поможет нам также уяснить себе политические отношения между гранадским эмиром и африканскими государствами.

Ибн Халдун, происходивший из севильского рода, который, как мы видели, играл значительную политическую роль, родился в Тунисе в 732 (1332) г. Закончив свое многостороннее образование, он сначала поступил на службу к хафсидским властителям на своей родине, но уже в 753 (1352) г. оставил службу, как только ему представился случай отправиться в Магриб и таким образом удовлетворить и жажду знаний, и страсть к путешествиям. И в Феце его способности вскоре обратили на себя внимание руководящих кругов; царствующий султан Абу Инан назначил его своим секретарем, и, хотя Ибн Халдун со временем достаточно испытал неустойчивость положения при дворе, он все же занимал влиятельную должность при втором преемнике Инана, Абу Салиме, когда в Фец пожаловали высокие гости из Гранады: эмир Мухаммед V, низвергнутый с престола вследствие возмущения брата своего Измаила II, явился в сопровождении своего визиря, Ибн аль-Хатиба, чтобы воспользоваться гостеприимством Меринида, точно так же как последний перед вступлением на престол, в качестве беглеца, нашел гостеприимный приют в Гранаде. Абу Салим принял его очень радушно; эти выдающиеся личности познакомились друг с другом, и вскоре, когда Мухаммеду V понадобилась точка опоры для борьбы за свой престол, Ибн Халдун устроил так, что ему была уступлена принадлежавшая в то время Меринидам крепость Ронда, из которой Мухаммеду в самом деле удалось завладеть Гранадой. Когда же вскоре за тем положение Ибн Халдуна снова ухудшилось, он отправился в Испанию, где к нему отнесся очень предупредительно как Мухаммед V, так и сам Ибн аль-Хатиб. Особенное внимание ему оказывал эмир, в благодарность за оказанную ему услугу, а в 765 (1363/64) г. он был даже послан к Педро Грозному, кастильскому королю, в качестве посланника. Христианскому королю очень понравился этот умный человек, и он обещал возвратить ему старые родовые имения в Севилье, если тот пожелал бы поселиться в его стране; но Ибн Халдун отклонил это предложение.

Возвратившись в Гранаду, он с сожалением заметил, что всякие сплетни возбудили в Ибн аль-Хатибе ревность из-за его близких отношений к эмиру. Будучи человеком осторожным, он решил избегать любимца эмира; он попросил об отставке, получил ее в самой почетной форме и возвратился в Африку (766 = 1365 г.), где снова занимал должности при дворах Хафсидов, Абд аль-Вада и Меринидов. Таким образом он имел возможность получать самые точные сведения о судьбе своего соперника. То расположение, которым Ибн аль-Хатиб пользовался со стороны своего эмира, было вполне заслуженно; мы еще теперь ценим этого даровитого человека как стилиста, поэта и историка, и можно себе представить, каким неограниченным влиянием должен был пользоваться этот человек на слабого Мухаммеда V. Но эта-то слабость и погубила визиря: многочисленные завистники, которых, конечно, у него было довольно, неустанно клеветали на него пред лицом эмира, так что наконец Ибн аль-Хатиб почувствовал, что его положение поколебалось, и в 773 (1371) г. тайно покинул Гранаду и бежал к Абу Саиду, который с 768 (1366) г., после смерти Абу Салима, правил в Магрибе. Это обстоятельство дало гранадским царедворцам полный простор поддерживать против него обвинения, тем более что они могли опасаться его возвращения; они сумели убедить эмира в том, что он вольнодумец, презренный материалист, и Мухаммед V в конце концов пришел в ужас при мысли о своей прежней близости с таким человеком. Ибн аль-Хатиб, для которого такое мнение о нем его бывшего покровителя не было тайной, с такою же откровенностью отвечал на него и в конце концов посоветовал (если достоверно сообщение Ибн Халдуна, что не подлежит сомнению) Абу Саиду попытаться завоевать Андалузию. Это дало гранадскому эмиру последний толчок, и он потребовал выдачи Ибн аль-Хатиба сначала у преемника Абу Саида, Абд аль-Азиза, а после его смерти в 774 (1372) г. у визиря Ибн Гази, опекуна нового Меринида, малолетнего Саида; когда же и этот отказался, рассвирепевший Мухаммед V двинул в Марокко меринидского претендента, всегда бывшего на такой случай в Гранаде под рукой, и, чтобы довести переполох в Магрибе до последней степени, он снарядил в Цеуте еще одного претендента, Абуль Аббаса Ахмеда, в распоряжение которого он дал даже войско, под условием, чтобы он выдал ему Ибн аль-Хатиба, если бы его удалось поймать. И в самом деле, Абуль Аббасу удалось захватить столицу Фец в 776 (1374) г., и Ибн аль-Хатиб, не успевший вовремя удалиться, попал в плен. Желая оказать услугу своему гранадскому другу, Абуль Аббас тотчас велел предать его суду по обвинению в ереси и подвергнуть его пытке; но прежде еще, чем был произнесен приговор или решена его выдача эмиру, он был задушен чернью, ворвавшейся в тюрьму под впечатлением речей одного из его личных врагов, обвинявших его в безбожии. Незадолго до смерти, уже в тюрьме он сочинил одно из своих лучших стихотворений; предвидя свою судьбу, он заканчивает его так:

Скажи моим друзьям: «Он исчез, сын Хатиба, его более нет!» – но кто

не умирает?

Скажи тем, кто обрадуется этому: «Да, радуйтесь, если вы бессмертны!»

Ибн Халдун, настоящий ученый по природе, никогда не чувствовал себя связанным ни временем, ни местом, ни службой. Переходя от одного двора к другому, перенося тяжелые невзгоды, он все с большим усердием, спокойствием и беспристрастием наблюдал происходившие вокруг него события, и после смерти своего бывшего друга и соперника он еще не одним известием пополнил свою великую всеобщую историю, пока ему наконец выпало на долю в свите своего последнего господина, султана мамелюков в Египте, отправиться в поход против татар и попасть в плен к свирепому Тамерлану. Хан узнал о писателе и обошелся с ним примерно так, как Наполеон с Гёте; и арабский историк культуры держал себя при этом с достоинством. Получив вскоре после этого свободу, он возвратился в Каир, где и умер в 808 (1406) г., 74 лет от роду. Удивительная жизнь, полная воспоминаний, от Педро Грозного в Севилье до Тамерлана в Дамаске!

Но Насриды не ограничивались случайными войнами против кастильцев и интригами против своих добрых африканских друзей. Нам не пришлось бы много говорить о них, если бы, вследствие благосклонности судьбы (и хорошо бы, если б эта благосклонность сохранилась еще надолго), не дошло до нас создание этого удивительного рода, олицетворяющее тоску об утраченном величии и представление о мусульманской Испании, – Альгамбра. Давно стоял «красный замок» на крепостной горе в Гранаде, но только «сыновья красного» – как передают, прежде всего Юсуф I – задались целью создать эту чудную жемчужину сарацинской архитектуры, очарованию которой поддается всякий, кому дано видеть ее. Оно и понятно, тем более что даже изображения – слабое отражение действительности – пленяют чувство и мысль. Между тем как грация бесконечно извивающихся арабесок, тонких архитектурных линий производит впечатление очаровательного изящества, пустота покинутых роскошных зал и с нею величественный девиз Насридов «Нет победителя, кроме Бога», являющийся как бы основным мотивом всего и украшающий в тысячекратных, а все же не утомительных повторениях все стены, говорит о суетности земной жизни. А в темном пятне, омрачающем мраморный пол, в зале Абенцерагов, сказание[497] видит кровь знатнейших из знаменитого рода, павших жертвой коварства одного султана, в то время когда Гранада доживала последние дни.

Более двухсот лет сыновья Ахмара, несмотря на все превратности судьбы, устояли сами и удержали свое маленькое государство, пока наконец около середины IX (XV) столетия дело стало близиться к развязке. Единодушие и кротость никогда не были присущи этому роду; редко случалось, чтобы сын спокойно наследовал престол своего отца. Но в последней четверти IX (XV) столетия стало возрастать число дурных предзнаменований. Мусульмане, падкие на всякие приметы, объясняют страшным наводнением Дуэро, бывшим в 882 (1478) г., все бедствие, постигшее Гранаду. Но было два повода, которые проще объясняют его: раздоры в роде Насридов, проявившиеся с невиданною силой, и твердая решимость ревнительницы веры, Изабеллы Католической, которая в союзе королевств 884 (1479) г., так долго подрывавших силы друг друга в бесплодной борьбе, видела указание на необходимость изгнания неверных из пределов полуострова. Давно уже, как сообщают нам христианские писатели – мусульмане, сколько нам известно, мало писали об этих событиях, а если и писали, то почти все, вероятно, было сожжено по приказанию архиепископа Хименеса[498], – давно в маленьком государстве Гранадском возникла непримиримая вражда между двумя партиями, окружавшими трон Насридов, Абенцерагами и Зегридами[499], а эмир Абуль Хасан, от правления которого вначале ожидали лучшего, только еще подлил масла в огонь, сперва несвоевременною жестокостью, а потом эгоистическою нерешительностью. Кроме своей жены Аиши, он впоследствии женился на донне Изабелле, прекрасной христианке, перешедшей в ислам и принявшей имя Зорайя, «утренняя звезда»[500]. Но «утренняя звезда» явилась предвестницей гибели многих испанских мусульман. Естественно, что султан был больше расположен к своей молодой супруге, чем к старшей, и сыновья последней не ждали добра от отца, в последние годы своей жизни проявлявшего излишнюю строгость и самодурство; вследствие этого оба они, Абу Абдулла Мухаммед (у испанцев Боабдиль или il rey Chico – «маленький король») и Юсуф, бежали в Гуадих в 887 (1482) г. Жители этого города перешли на их сторону; отец, которому угрожало восстание, бежал в Малагу; в стране возникло междоусобие и «произошла борьба настолько отвратительная, что мы не будем рассказывать о ней; дело дошло до того, что отец убил сына»[501]. По-видимому, значит, Юсуф пал жертвою гнева Абуль Хасана; во всяком случае, после этого мы встречаем только Боабдиля, который продолжает вести борьбу против своего отца и брата его Мухаммеда, по прозванию ас-Загалл, «богатырь»; и это в то время, когда Фердинанду, мужу Изабеллы Католической, в 887 (1482) г. покорилась после нападения на нее близлежащая Альгамма, воспетая в одном из лучших староиспанских (а может быть, первоначально арабском[502]) романсов. Какого бы мнения мы ни были о последующем поведении Фердинанда, которое легко объясняется влиянием духовных отцов и фанатизма его супруги, мы не можем отказать ему в том, что он мастерски вел начатую им борьбу с целью изгнания последних мусульман из Испании. Он вел войну, точно разыгрывал шахматную партию. Сперва он двинул Боабдиля против Загалла, заместившего Абуль Хасана, вследствие его старческой слабости и вскоре за тем последовавшей смерти, потом, когда он увидал, что дальнейшая защита бесполезна, он двинул Загалла против Боабдиля, и при этом он возбуждал измученное население страны к восстанию обещаниями, которые он в точности исполнял до занятия Гранады.

Наконец в 892 (1487) г. пала Малага, которую до последней возможности защищал храбрый зегрид Хамет (вероятно, арабское имя его было Ахмед); затем был побежден неутомимый Загалл в 895 (1489) г., и, наконец, в 896 (1491) г. христианское войско окружило со всех сторон Гранаду. Изабелла пожелала присутствовать при торжестве, которое случилось благодаря ее силе воли, и прибыла в лагерь своего супруга; она назвала Santa Fe, «святая вера», город, образовавшийся из хижин осаждавших войск, как некогда при осаде Толедо Абдуррахманом III; и уже к концу года Боабдиль, доведенный до крайности, решился сдаться. Была составлена капитуляция, согласно которой мусульманам было обеспечено прежде всего отправление религиозных обязанностей; магометанский эмир позаботился выговорить у христианских королей то же право и для евреев. После этого он 1 раби I 897 г. (2 января 1492 г.) торжественно вышел из «ворот закона» навстречу врагам и передал им столицу и государство.

Боабдилю была назначена в ленное владение местность Айдарах в Альнухарах (Загалл отправился в Тлемсен, где впоследствии и умер). Когда он, по пути туда, на повороте дороги бросил последний взгляд на Альгамбру, он разрыдался, и, говорят, мать его Айша резко упрекнула его: «Плачь теперь как баба, так как у тебя не стало храбрости защищаться как мужчина!» Еще теперь испанцы называют это место «последним вздохом мавра». Но недолго несчастный изгнанник оставался в Айдарахе: при помощи пройдохи визиря его сумели в 1493 (898/99) г. уговорить отправиться в Фец, где он прожил остаток своих дней. О том же, как вообще христиане соблюдали капитуляции по отношению к маврам (не говоря уже о евреях), можно справиться в делах святой инквизиции; это тот же сорт христианства, который был проявлен вскоре за тем Пизарро и Альмагро по отношению к безобидным подданным инков. Вторая вдова старика Абуль Хасана, Зорайя, снова крестилась и приняла свое старое имя – Изабелла. Детям ее был дан испанский герб, в котором был вписан старинный девиз их рода: «ла талиба илла’ллаху». Более резкого приговора над собственными делами, лучшего пророчества о той каре, которая по их вине ждала их народ, не могли бы придумать католические короли: «Нет победителя, кроме Бога»! Он же есть истина.

Примечания

1

Геродот, кн. I, с. 136.

2

Страбон, с. 733.

3

Гораций, эпист. II, с. 112 и т. д.

4

«Хорошо рассчитанные и ловко выполненные убийства и всякие злые козни по отношению к другим народам, это, по мнению известного знатока, составляет собственно суть древней римской истории» (К.Э.А. Шмидт, Латинская фразеология, 1864). Однако достойные историки римской нации, и во главе их Цезарь и Саллюстий, сумели так серьезно разнообразить басню о волке и ягненке, что еще и теперь находится много неглупых людей, которые верят этой басне.

5

Гюлистан, с персид. подл, перев. Холмогоров, Москва, 1882.

6

В древности в состав персидского флота входили жители Малой Азии и финикияне, и, когда около 1740 г. могущественный шах Надир, прозванный «Наполеоном Востока», не считавший что-либо невозможным, пытался с бесконечными усилиями выстроить корабли на Каспийском и Персидском морях, дело кончилось куда более плачевно, чем предприятие Наполеона в Булонье.

7

Более мягкие натуры сохраняли известное объективное миролюбие и гораздо позже. Так, персидский историк VIII (XIV) столетия, принадлежность которого к шиитским воззрениям вне всякого сомнения, говорит с похвалой о лицах, удерживающихся «поносить товарищей пророка» (то есть первых халифов). См. Барбье де Мейнард о Хамдулле Мустауфи в Journ. asiat. sér. V, vol. X, p. 283–305. Только Барбье заходит слишком далеко, когда он выводит из этого заключение: «combien le fanatisme shiite est de fraîche date». Нам придется ниже отметить, что в середине IV (X) столетия торжественные проклятия Абу Бекра, Омара и Османа входили в официальное вероисповедание шиитов. Хамдулла изображает собой, таким образом, исключение, становящееся с течением времени все более и более редким.

8

См.: Шак. «Геройские сказания» Фирдусия (Берлин, 1865 г., с. 68). Оригинал этого стихотворения не был у меня в руках. В введении к «Шахнамэ» тот же поэт тоже превозносит Али перед всеми другими товарищами пророка, но уделяет несколько похвальных слов и Абу Бекру, Омару и Осману, вероятно, из желания оказать внимание суннитскому султану, которому он посвятил свое стихотворение.

9

Ибн аль-Асир, изд. Торнберга, VIII, с. 403.

10

Полак, Персия, Лейпциг, 1865, I.

11

Странствуя по Персии в 1867 г., Вамбери передает рассказ, подтверждающий ненависть эту к Омару и вместе с тем характеризующий непреодолимое влечение персов ко всякому остроумию – глупому или умному, как случится. Вамбери встретил жителя из Шираза, который написал себе на подошвах имя Омара, чтобы весь день хоть фигурально топтать ногами смертельного врага своей веры…

12

«Али вели алла». Собственно говоря, «вели» означает ближайшее лицо кого-либо – его друга или доверенного.

13

См. статью «Секта людей истины в Персии» В. Жуковского в Записк. Восточн. отд. императорского русск. археологии, общ., т. II.

14

Что в настоящее время в высших, образованных классах, включая сюда и духовенство, под маской вечной визготни: «Али и Хусейн» скрывается полнейшее неверие, не изменяет ничуть первоначального положения дела.

15

Из этого видно, что по отношению их к Сунне шииты довольно-таки неверно приравнивались к протестантам по отношению к католикам. Шииты отрицают суннитскую традицию только для того, чтобы заменить ее еще гораздо более дикой легендой, ничуть не думают настаивать на точном грамматически историческом объяснении Писания, а устраняют, в интересах аллегорического объяснения понятий и слов Корана, даже тот фактический материал, который, хотя и сильно помраченный, все же имеется налицо в ортодоксальной передаче. Однако, как все превратно понятые вещи, и это неподходящее сравнение до последнего времени упрямо повторяется известной партией и находит последователей среди мало сведущих людей. Если же вообще желали бы провести подобную параллель шиитизма с христианскими вероисповеданиями, то, как уже заметил старик Шарден, современник и жертва Нантского эдикта, следовало бы делать совершенно обратное сопоставление.

16

Происхождение этих прозвищ, по-видимому, нужно отнести к стремлению, чтобы Али и его потомки ни в чем не отставали в глазах публики от первых халифов, которые приняли почетные титулы, например Абу Бекр ас-Сиддик. Тут играли, быть может, роль и прозвания Аббасидов как аль-Мансур и т. д.

17

«Хамт» в Коране (34, 15) означает плод, имеющий горький вкус, который дают есть неверующим. Нужно предполагать, что в означенном случае прозвание Хасана II аль-Хамт должно означать, что он врагам своим должен показаться особенно неудобоваримым.

18

«Мешхед» означает буквально «место мученичества», отсюда и название Мешхед-Али, святыни в Неджефе (недалеко от старой Куфы), возведенной на предполагаемом месте, где находится могила Али, а также Мешхед – название всей окрестности. Шииты думают, что имам Рида был отравлен Мамуном.

19

Прозванная аль-Масума (охраняемая Богом от каждого нечистого прикосновения, то есть невинная, незапятнанная).

20

Слово, по произношению которого можно узнать принадлежность данного лица к известному племени или партии. См.: Книга Судей, 12: 6. (Примеч. ред.)

21

Первый известный мне подобный случай – похороны Бунда Адуд ад-Даулы, который в 372 (983) г. по сделанному им предсмертному распоряжению был похоронен в Неджефе: Ибн аль-Асир, IX, 13.

22

Носителями национальных традиций и обычаев являются особенно дехкане, то есть низшее земельное дворянство, значение которого сильно упало во время арабского владычества. Во многих местностях представители этого дворянства дошли до того, что занимали должности простых сельских старост, тем не менее они свято хранили воспоминания о лучшем прошлом.

23

Мы не говорим о языке научном, термины которого были все сначала арабские, потому что долгое время книги, трактовавшие догматы Корана, а также и вообще другие научные предметы, писались исключительно по-арабски. И в позднейшие времена до Сефевидов персы, за исключением истории, охотнее писали о научных предметах по-арабски, чем на своем родном языке, подобно тому как западноевропейские ученые в Средние века предпочитали писать на латыни.

24

Если можно доверять словам Бируни, весьма почтенного и надежного ученого более поздних времен V (XI) в., родом из Хорезма, то старинная династия, владычествовавшая на его родине, была иранского происхождения и даже во времена мусульманских наместников она продолжала пользоваться здесь чем-то вроде местного самоуправления.

25

Выше я ошибочно назвал турком Афшина, родом из Ошрусены. Мне дружески разъяснили, что он, несомненно, происходил из старинного иранского рода. Также и самое слово «Ихшид», которое я совершенно верно обяснил титулом «турецких предводителей в Фергане», находит объяснение в персидском языке. Отсюда следует, что, быть может, подобно тому, как сообщает Бируни относительно Хорезма, так и в Фергане во главе смешанного населения находилась маленькая династия иранского происхождения. Впрочем, наименование Тугдж, потомкам которого был затем дарован титул Ихшид, имеет все-таки турецкий облик.

26

«Нух» – арабское произношение библейского имени Ной (евр. Hoax).

27

По вышеупомянутому, более правильному положению следует исправить сообщенное мною об этих происшествиях. Особенно же я прошу вместо Мерва читать Нишапур. Тут, в столице Хорасана, Тахир и его потомки фактически имели свое местопребывание.

28

Седжестан (позже произносилось Сейстан – лежащий на юго-восток от Хорасана) представлял собой древний Сакастан, получивший название от народности саков, одного из тех северных племен, о вторжении которых в Ирак упоминалось нами выше. Значит, население страны не было персидского происхождения, хотя она издавна и весьма прочно вошла в состав староперсидского государства. Седжестан родил силача (техемтена) Рустема – самого могучего героя персидских легенд.

29

Сведение о последующих событиях отчасти противоречат друг другу; возможно, что волнения в Седжестане начались еще до 237 (851) г. и продолжались более или менее долго. Седжестан отделен от собственно Хорасана близлежащей горной страной Кухистан. Таким образом, сношения между двумя областями были весьма затруднены и тем самым открыт путь всяким вожделениям к самостоятельности со стороны Седжестана. Но вместе с тем нас сильно удивляет то обстоятельство, что при появлении вновь хариджитов и добровольцев около 245 (859) г. мы ровно ничего не слышим о каких-либо решительных мерах или действиях, предпринятых Тахиром. Он предоставляет область самой себе, пока восстание не добралось наконец до Херата и Балха. После убийства Мутеваккиля (247 = 861 г.) бездействие Тахира, хотя и ошибочное и неразумное, все же может быть, по крайней мере, объяснено желанием сохранить в целости силы Хорасана, чтобы в нужный момент противопоставить их все разрастающейся путанице в западных областях. Но до указанного года бездействие Тахира кажется просто непонятным. О событиях, сообщаемых нами в тексте, ничего не говорит историк Якуби (изд. Houtsma, II), который жил сам во второй половине III (IX) столетия, специально занимался историей Седжестана и Хорасана и писал о династии Тахиридов. Мы были бы вправе предположить, что такой писатель, который во всем остальном выказал себя заслуживающим полного доверия и очень знающим, должен был бы верно описать и эти события. Но у него в указанном месте нет ничего, кроме сообщения, что Якуб Саффар во главе добровольцев и с дозволения Мухаммеда ибн Тахира (значит, после 248 = 862 г.) сражался против хариджитов в Седжестане.

30

Последняя слабая попытка к этому произошла в 301 (914) г. в Седжестане, но не имела успеха.

31

С. Мирхонеда, Histoire des Samanides, р. de Frémery, Париж, 1845.

32

Кабул только после смерти Саффара вернул себе независимость.

33

Мелкольм, History of Persia, Лондон, 1815, IL

34

По другим известиям, особенно столь достоверного Ибн аль-Асира, Мансур умер только в 366 (977) г., я же считал нужным придерживаться Утбия, который стоял ближе всех к этим происшествиям.

35

По другим источникам, около 700 человек.

36

Или Зияд, по более старинному, но менее верному произношению, и вследствие этого род Мердавиджа назывался также зиядитами.

37

В некоторых округах Алиды держались еще гораздо позднее, но внешнее влияние их было уже очень незначительно.

38

Краткости ради прибавление «ад-Даула» опускается.

39

Точнее: ызз.

40

Год не совсем достоверен, потому что в сведениях, дошедших до нас в автобиографии Авиценны (Ибн Аби-Усейби, II, 2–4), встречаются хронологические затруднения.

41

Ламган – равнина, на которой находится нынешний Джелалабад.

42

Хан – старинный титул главы турецкого племени.

43

В зуль-каде или зуль-хиджже (1 октября – декабрь 999 г.). Более точное число указывается разно.

44

То есть персидскую и арабскую историю.

45

Он выдавал себя за потомка Саффаридов. Трудно решить теперь, было ли основательно его утверждение, которое должно было обеспечить ему более значительное влияние в Седжестане.

46

«Сын Сури» означает здесь потомка королевского рода Сури.

47

Современный высокоавторитетный писатель, лично бывший в Индии, аль-Бируни, сообщает, что Абул-Футух и его люди были карматами. Карматские и измаилитские посланцы далеко проникли на Восток в IV и V столетии; и если припомнить, что измаилитское учение о равной цене и значении всех религий весьма удобно для людей, которые должны жить среди языческого населения, то сведения Бируни едва ли могли бы подлежать другому истолкованию, кроме того, которое дано нами в тексте. Но дальнейшие сообщения того же писателя сбивают меня с толку тем, что, судя по ним, карматы, овладев Мультаном, «разбили языческие истуканы». Мы нигде не слышим, чтобы набеги карматов Бахрейна на материке распространились бы на восток за Хузистан, а морская экспедиция, например из Омана в Индию, которая должна была бы подняться вверх по всему Инду вплоть до Мультана, еще более невероятна. Впрочем, и позднее в Индии бывало довольно значительное число измаилитов; даже и в настоящее время секта эта, хотя теперь в форме совершенно безвредной, встречается в различных местностях, особенно вблизи Бомбея.

48

Отмечают как нечто совсем необычайное то, что во время правления султана Али ад-Даулы (493–508 = 1094–1115) мусульманское войско снова проникло до Ганга.

49

См.: Гюкерт, «Восточные легенды и сказания», Штутгарт, 1837.

50

Отец и брат Авиценны были измаилиты и приверженцы Фатимидского халифата: Ибн Аби-Усейбия. Ср. также: Nassiri Khosrau, Sefer nameh p. Schefer. Paris 1881. Introduct, p. II, XLII.

51

У Ибн аль-Асира, IX, 262, сказано «батинитские», что равнозначно с «измаилитскими». Но «товарищами» при дворе даже Бундов никоим образом не могли быть настоящие измаилиты. Нужно предположить, что слово это стоит в указанном месте в первоначальном смысле, означая аллегорический метод толкования Корана.

52

См.: Шака, «Легенды Фирдоуси», Берлин, 1869. Пусть позволят нам также напомнить стихотворение Гейне «Фирдоуси», производящее при всей своей странности такое сильное впечатление.

53

Прозвание это объясняется на разные лады: одни передают, будто бы султан Махмуд сказал ему однажды: «Ты обратил двор мой в рай «Фирдоус». По другим же передачам поэта прозвали так потому, что, сочиняя стихи, он имел обыкновение прогуливаться в парке (по-гречески Ttapàôsiaoç, «Фирдоус» по-персидски) благоволящего к нему наместника Туса. Оба объяснения производят несколько искусственное впечатление. Фирдауси (буква у произносится очень коротко, образуя один слог с буквами да) точное и более старинное произношение имени, но между тем у нас вошло в общее употребление произносить «Фирдоуси».

54

Его называют Исхак или Ахмед.

55

Илек умер в 403 (1012/13) г., а Тоган в 408 (1017/18) г.

56

Подробности этих событий не вполне достоверны; из противоречивых сведений, сообщаемых Ибн аль-Асиром (IX, 266, 267, 223) в «Табакат-и-Насири» и т. д. трудно вывести что-либо точно.

57

Есть две местности того же наименования: одна близ Исфахана, другая около Тебриза, здесь же говорится, вероятно, о последней.

58

Sefer Nameh, р. 96. Перев. 253.

59

См. более подробно у Герцберга «История византийцев» (№ 59, этого сборника с. 224). Самый город имел, конечно, византийский гарнизон.

60

Византийцы упоминают о неудачном нападении сельджуков на Эдессу в 1060 (452) г., о котором восточные историки не говорят нигде ни слова. Нужно полагать, что это был лишь незначительный набег, не имевший ровно никаких последствий.

61

Так гласит самое древнее сохранившееся сведение; более поздние сообщения указывают на 18 или 22 рамадана.

62

См. Герцберга, «История византийцев» (№ 59, этого сборника с. 238, 244). Впрочем, не следует забывать при этом и того, что наши братья-христиане крестоносцы, при взятии, например Иерусалима, держали себя чуть ли не хуже турок. С Куглером, «История крестовых походов» (есть русское издание Л. Пантелеева), следует в этом отношении сравнить Вейля, «История халифов», том III (Мангейм, 1851, с. 172).

63

Сообщают положительно, что Альп Арслан совершил молитву у гробницы имама Риды; его преемник Мелик-шах сделал то же в святынях Кумма, Неджефа и Кербелы (там же).

64

См. об этом, так же как и в последующих войнах византийцев с сельджуками, «Историю византийцев» Герцберга (№ 59). Арабские и персидские летописцы, внимание которых направлено здесь на восток, почти совсем умалчивают об успехах сельджуков в Малой Азии, так что по вопросу об этих военных событиях мы во всем существенном должны довольствоваться сведениями византийцев. Я тем менее считаю нужным распространяться об этих событиях, что они уже ясно и точно изложены у Герцберга.

65

Упоминаемый Герцбергом (с. 244) хищнический набег 1063 г., должно быть, был еще решен и подготовлен Кутульмишем, который до своего восстания был там военачальником.

66

По Герцбергу (с. 249). Мусульмане же, говоря об этом набеге, приводят 462 = 1069/70 г. О взятии же Меласгерда (Мамцикерта) Альпом-Арсланом в 1070 г. (Герцберг, с. 249) у них совсем не упоминается, вероятно, потому, что император Роман в следующем году обратно отнял у них город.

67

Об этом событии см. статьи бар. В.Р. Розена «Арабские сказания о поражении Романа Диогена Альп-Арсланом» в записках восточн. отд. Императ. русск. археологии, общества, т. I, 1886, с. 19, 189 и 243. (Примеч. ред.)

68

Говорят, миллион или полтора миллиона золотых. Весь мирный договор несколько неясен: бросается в глава отсутствие указаний относительно главного: будущей пограничной линии между двумя государствами. Расширение территории было необходимо Альп Арслану уже из-за одних его турок.

69

Это – верное произношение этого имени по Ибн аль-Асиру, X, 70.

70

Впрочем, только еще в 465 (1073) г. совершилось формальное причисление Иерусалима к государству сельджуков.

71

Во второй степени Сулейман был двоюродным братом Альп Арслана, отца Тутуша.

72

И позже у османских турок слово «ходжа» осталось титулом воспитателей принцев, часто становившихся при вступлении на престол своих учеников министрами.

73

«Хатун» означает по-турецки женщина и употребляется часто в смысле почтенного титула.

74

Впоследствии Ибн Саббах утверждал, что он арабского происхождения; но все-таки он был, по-видимому, природным персом. Во всяком случае, отец его жил в Рее. Я должен еще прибавить, что сведения о начале жизни всех троих страдают хронологической сбивчивостью, а потому являются сомнения в точности этих сведений. Тем не менее я считал возможным воспользоваться ими для моего повествования.

75

Заметим, что в 436 (1044/45) г. туркестанский владетель Богра-хан нашел нужным подвергнуть жестокому преследованию измаилитов, проникших в Трансоксанию (Ибн аль-Асир, IX, 358).

76

От персидских слов «алух», орел, и «амут», гнездо.

77

Недавно было высказано предположение, что, вероятно, эти райские наслаждения, ради достижения которых последователи измаилитского повелителя обращались в убийц, состояли лишь в чудесных сновидениях, вызываемых, как известно, употреблением опиума и гашиша. Это предположение не лишено вероятия.

78

Фида означает собственно по-арабски выкуп пленника, затем всякую крупную жертву, особенно же пожертвование собственною жизнью, отдаваемою для спасения другого или для достижения какой-нибудь благородной цели. Отсюда фидавий – таково точное произношение, хотя обыкновенно говорят «федавий» – это человек, который в данный момент готов пожертвовать жизнью для другого или для цели, указанной ему другим лицом.

79

«Батин» по-арабски означает внутреннюю сторону предмета в отличие от внешней, и измаилиты могут называться батинитами потому, что они считают свое аллегорическое толкование Корана (II, 293) уяснением внутреннего смысла божественного слова.

80

Шейх аль-джибаль, как называли его и позднейших повелителей Аламута, нередко также лиц, стоявших во главе сирийских ассасинов.

81

Год этот сомнителен, так как Ибн аль-Асир, которому мы обязаны этой датой (см.: Journ. as., V sér., II, 430), в другом месте (там же, II, 321), говоря о смерти Баркиярока (498 = 1104 г.), дает ему только 25 лет. Во всяком случае, это был старший из сыновей Мелик-шаха, как положительно утверждает тот же писатель (ed. Tornberg, X. 146). Год рождения Синджара также указывается различно, и рядом с 479 г. встречается 476 (1083) г.

82

Слова эти, как и прочие обстоятельства падения Низама, передаются весьма различно; я держусь древнейшего источника, Ибн аль-Асира, X, 138.

83

Если судить по тексту Ибн аль-Асира (X, 139), трудно снять с Мелик-шаха подозрение, что преступление было совершено с его ведома. Летописец, может быть, нарочно выражается неопределенно, говоря, что «вследствие этого он погиб жертвою (тайных) приготовлений», так как не хочет допустить такого постыдного поступка со стороны восхваляемого им Мелик-шаха. Вероятно, никогда не будет разъяснена тайна, которою окружена смерть как Низама, так и Мелик-шаха. Известно только, что убийцей первого был измаилит и, следовательно, посланец Хасана ибн Саббаха из Аламута; выгодна же была смерть визиря султанше Туркан-хатун и ее доверенному лицу, Тадж аль-Мульку, которых можно подозревать в тайном соглашении с смертельным врагом их врага. Мы не знаем, способны ли они были задумать отравление Мелик-шаха в союзе с ассасинами и с халифом Муктадием, давно настроенным против султана. Замечательное совпадение смерти султана с умерщвлением его визиря возбуждает подозрение, что Мелик-шах умер насильственною смертью ввиду тех угроз, которые извергал против обоих Хасан ибн Саббах несколькими десятилетиями раньше.

84

Нам неизвестно достоверно, кто из этого семейства был первым наместником Хорезма – Ануштегин или сын его Мухаммед, во всяком случае, получивший эту страну в 490 (1097) г.

85

Мы находим известие об этом эмире только у византийцев, которые не приводят дальнейшего его имени. О подробностях его отношений к грекам см.: Hertzberg, Geschichte der Bysantiner (Allgemeine Geschichte in Einzeldarstellungen, heransgegeben von Wilhelm Gucken, № 59, c. 275).

86

То есть «сыном школьного учителя»; говорят, что должность такового занимал его отец до поступления в военную службу. Семья эта принадлежала к туркменам; ее называют династией Данишмендов.

87

Так как Хасан ибн Саббах умер лишь в 518 (1124) г., то он жил более 100 лет; если же нет, что, конечно, сомнительно, то сообщения Мирхонеда (ср.: Notices et extraits; IX, Paris, 1813, с. 143, 1920), по крайней мере в главном, основаны на истине.

88

См.: Куглер, История Крестовых походов.

89

Куглер, с. 35, примет.; Hertzbergs Geschichte der Bysantiner (Allg. Gesch. v. Oucken, № 59, c. 277–280).

90

Луристаном называлась в то время, как и теперь, северная часть Хузистана. Название атабегов не ограничено этими четырьмя династиями (или пятью, так как Луристан распадался на две части), но могло быть приложено и ко всякому эмиру, который стоял во главе управления, заменяя собой несовершеннолетнего или слабого государя.

91

См.: Hertzbergs Geschichte der Bysantiner (Allgemeine Geschichte in Einzeldartellungen, herausgegeben von W. Oncken, № 59–72 и 19–21), и Куглера, История Крестовых походов.

92

Или только двенадцатилетнего.

93

В этом пункте не все источники согласны; убиение Тутуша приписывают еще некоторым другим, например одному офицеру Ак-Сонкора, также казненного по приказу Тутуша.

94

Или Салгура; произношение этого имени твердо не установлено.

95

Которого не следует смешивать с мосульским атабегом, носившим то же имя.

96

Имеется в русском переводе под заглавием: Гюлистан. С персидского подлинника перевел И. Холмогоров, Москва, 1882.

97

Однако государи Ширвана – Ширван-шахи, как их обыкновенно называют, – были персидского происхождения.

98

То есть страны к северу от Каспийского моря.

99

«Красный лев».

100

Смерть его отца Арслана некоторые относят к 571, другие к концу 572 или к началу 573 г. Последняя дата кажется мне более вероятною; во всяком случае, вступление на престол Тогриля произошло, вероятно, в начале 573 г.

101

Месяц и день битвы не вполне достоверны.

102

Мф., 4: 9.

103

Кутлер, Истории крестовых походов; главным образом cp.: Weil, Geschichte der Chalifen, т. Ill (Mannheim), c. 185, равно как ниже здесь.

104

По общепринятому мнению (см.: Weil, Gesch. der Chalifen, т. Ill, Mannheim 1851, c. 165, прим. 2; Вюстенфельд, Gesch. der Fatimiden-Chalifen, c. 275), Иерусалим был уже взят египтянами в 489 (1096) г. Я придерживался (II, 346) 491 (1098) г., взятого из другого источника, и буду придерживаться его и впредь.

105

В верности этого числа нельзя сомневаться, так как назван день недели (пятница); так как шабан имеет 29 дней, то по-арабски это число должно было быть выражено: «когда оставалось еще шесть дней месяца»; в тексте, однако, стоит «семь».

106

Это значит: крепость Кефа, кефа по-арамейски – камень, скала.

107

Куглер, История крестовых походов; Герцберг (Allgem. Gesch. in Einzeldarstellungen), Gesch. der Byzantiner (№ 59), c. 279.

108

Не надо смешивать его и Ортокидов того же имени.

109

Куглер, История крестовых походов.

110

Куглер, вышеуказан. сочинение.

111

Вейль (Geschichte der Chalifen, т. III. Маннгейм 1851, с. 289) не обратил внимание на тождество этого Калат (или Хисн) Джабара с местом, обозначенным здесь, и неверно понял относящуюся сюда фразу Ибн аль-Асира. Таким путем он приходит к тому, что Зенги умирает у него около Джезирет-ибн-Омара, тогда как на самом деле он умер на Евфрате.

112

Полностью это имя произносится: «Нуру-д-дини», конечные гласные в транскрипции, как и в разговором арабском языке, обыкновенно откидываются, причем буква а члена аль (произносимого перед д как ад), опускаемая при чтении с конечными гласными, восстановляется. Далее автор вводит чтение «Нуреддин», как более знакомое европейским читателям. (Примеч. ред.)

113

Дальше, по примеру Мюллера, введено общепринятое и общеизвестное чтение этого имени. (Примеч. ред.)

114

Cp.: de Goeje (de Гуэ), «Mémoires d’histoire et de géographie orientales», № 2, Лейден, 1864, c. 38.

115

Куглер, История крестовых походов. Бодуэн не только похитил скот, но убил также безоружных людей; таким образом, это было коварное нападение с целью убийства, а не простое нарушение перемирия.

116

Упомянутый у Кутлера еще другой поход (на Марата и его окрестности) упомянут только у Вильгельма Тирского (Вилькен, Gesch. der Kreuzzüge, Лейпциг, 1819), который считает завоевание этого города и некоторых других местностей исполнением плана Нуреддина, взлелеянного им гораздо раньше. Остается в сомнении, заключалось ли здесь дело также в том, как я предполагаю, чтобы положить предел захватам всегда готового воевать государя Иконки, или побудительная причина была иная; восточные источники хранят насчет этого полное молчание.

117

Ср.: Куглера, указан, соч. Дата 545 г. еще не установлена; по другим, это было только в 546 г.

118

Ибо на северо-западе дружественно расположенная к нему Малая Армения отделяла Антиохию.

119

Произносится также Керак; не надо смешивать с замком госпиталитов Карк в Ливанских горах; восточные источники называют оба Крак (Кутлер, История крестовых походов).

120

Ибн аль-Асир; ed. Tornberg XI, 225.

121

Ибн Абу Усейби, II, 201; de Саси «Relation d’Egypte par Abdallatif». Париж, 1810, с. 540 текста, 468 перевода.

122

Вейль, Geschichte der chalifen, т. Ill, Маннгейм, 1851, с. 334. Что он велел умертвить последнего халифа Фатимида, как говорит о нем христианин Вильгельм Тирский, едва ли вероятно.

123

Такова орфография слова по-арабски; звук первого и, однако, при выговоре несколько изменяется от предшествующего х, так что звучит почти как Хаттин. Поэтому в западных странах находим и последнее правописание, которое усвоил и Куглер в своей «Истории крестовых походов».

124

Ибн Абу Усейби, II, 176.

125

Выговаривать х твердо, как в слове: мох.

126

См. подробности у Кутлера, подробное и точное изложение которого и в дальнейшем ходе этой главы можно всегда сравнивать для дополнения. Замечу только, что, по исследованиям Гюяра (Un grand maître des Assassins an temps de Sa’adin, extrait du Journal Asiatique, Paris 1877, c. 46), Саладин чувствовал не меньшее почтение к ассасинам, чем они к нему, следовательно, заключение мира основывалось на обоюдном стремлении к нему.

127

Но не при самом короле Амори (Вейль, Gesch. der Chalifen, III, 351), который умер раньше Нуреддина.

128

Этот факт не окончательно установлен; он встречается в истории ассасинов в различных вариациях.

129

Другие упоминают 22 сентября, но, как кажется, это менее верно.

130

Для краткости я впредь буду ограничиваться приведением этих прозвищ, под которыми эйюбидские князья всего более известны, и считаю себя также вправе не приводить каждый раз титулов, которые в конце концов – вариации одной и той же темы.

131

См.: Куглер, указ. соч.

132

Официальные титулы Эйюбов, которыми они обыкновенно обозначаются, часто одни и те же у различных лиц; эти излишние прибавления только еще более затрудняют возможность разобраться в истории этой династии. Чтобы избежать смешения, в таких случаях прибавляют собственное имя.

133

Ср. у Куглера, указ. соч.

134

Я сохраняю принятое ныне правописание известной столицы турецкой Армении; первоначальное ее имя – Эрзен-ар-Рум, «Эрвен Рума», в противоположность Эрзингану, который назывался также Ерзен-Дияр-Бекр, «Эрзен Дияр Бекра».

135

Таков смысл арабских слов «Абульфиды» (Annal. Muslem. ed. Reiske-Adler. IV. Hafn, 1792); у него видно понимание этих событий, и потому ему можно доверять; к тому же он сходится с теми местами из Рейске, в которых тот приводит слова Никета и которые касаются этих событий.

136

Имена иконийских султанов, начинающиеся со слова «Кей» (персидское слово, обозначающее верховного короля), заимствованы из древнеперсидских сказаний, относящихся к «Шахнаме» Фирдоуси.

137

См. Куглера, указ. соч.

138

Ср. Герцберга, указ, соч., с. 339 и след.

139

Указ. соч. 386, 390.

140

См.: Houtsma «Ueber eine türkische Chronik» (Actes du 6 Congrès des Orientalistes, Leiden 1885, II, 1, c. 376 и след.), который из новых источников почерпает дополнения к раньше известному (Герцберг, указ, соч., с. 378 и след.).

141

За верность этих подробностей нельзя ручаться, но взятие в плен и его последствия достоверны. Сведения об убиении Давида, основывающиеся на гипотезе Фаллмерайера (Герцберг, указ, соч., с. 319 и след.), следует отбросить, как неосновательные; см.: Houtsma, указ, соч., с. 378 и след.

142

Houtsma, указ, соч., с. 360.

143

Мамлюк – арабское причастие, первоначально означавшее: «приобретен, куплен».

144

Это имя значит «жемчужное дерево».

145

Имя его дошло до нас в различных формах: Иелю Таши, Туши Талгунь, Туши Тайфу. Туши означает «предводитель».

146

Подробности этих событий далеко не установлены: в главном я следую Ибн аль-Асиру, XI, 53.

147

Этот поступок его еще не установлен окончательно, ибо вполне правдоподобный, но более краткий рассказ Ибн аль-Асира (в указанном месте) не совпадает в главных пунктах с нижеследующим подробным сообщением; следовательно, оба рассказа не гармонируют между собой и не могут быть удобно слиты в один. По первому, причина вторжения хатов – приглашение Атсиза; по второму – наступательное движение Синджара, призванного по сю сторону Оксуса на помощь государем Самарканда, после его поражения в 531 (1137) г., и поведение его относительно некоторых турецких племен Трансоксании, находившихся в дружеских отношениях с хатами.

148

Это имя обозначает будто бы в переводе «Великий хан», но объяснение это недостоверно.

149

Другие называют его Хасаном; эти два имени вообще часто перемешиваются, так как в арабских рукописях они мало отличаются друг от друга.

150

То есть нескольких, семь – круглым числом.

151

По другим известиям, согласно которым Бахрам не пережил этой катастрофы, сын его Хосрау-шах, искавший спасения в бегстве, хотя и на короткое время, вернулся в Газну.

152

Современная Газна (называемая также Гизни, Гизнин) находится приблизительно на расстоянии одной мили от древней и представляет из себя довольно жалкое поселение.

153

Raverty, указ, соч., с. 350, прим. 2.

154

Слово «таджик» есть не что иное, как древняя форма слова тази, служащее на персидском языке для обозначения всего арабского. Арабские граждане впоследствии употребляли его в противовес слову «дихкан», затем, после завоеваний турок, оно постепенно начинает прилагаться к арабско-персидским горожанам и усвоилось как турками, так и другими номадами, пока, наконец, оно не стало прямо обозначать персидских купцов, ремесленников и т. п. в землях османских турок. Ср.: Ohsson «Histoire des Mongols».

155

Это я считаю самой вероятной причиной недостатка рвения в тех самых войсках, которые за два года до этого побили «сожигателя мира» с его гурскими сорокопутами.

Автор сравнивает гуридов с сорокопутами. Об этих последних Брэм (Жизнь животных, СПб., 1870) говорит: «Несмотря на свою незначительную величину, они принадлежат к самым храбрым, кровожадным и свирепым птицам, которых мы только знаем… Они имеют странное обыкновение насаживать пойманную добычу на острые шипы. Всюду, где живет пара этих птиц, можно часто увидеть сохраненных таким образом насекомых. И даже маленьких птиц и пресмыкающихся; палач как будто тешится видом своей жертвы. От этой привычки и произошло немецкое народное имя Neuntödter – девятисмерть, которым называют этого разбойника». (Примеч. ред.)

156

Впредь я буду называть татарами всех тех турок в широком смысле этого слова, которые подобно каракитаям не принадлежат к отдельным племенам гузов и туркменов, перешедших на исламские земли, и всегда оговариваю, что при известных обстоятельствах они могли заключать в себе и монгольскую примесь.

157

Я обозначаю этим именем как гуридские племена, так и племена пушту.

158

Второй год не достоверен, как и многие нижеследующие. Противоречия в источниках вплоть до 590 (1194) г.; иногда данные разнятся на целые десятки лет. Несмотря на содержательность комментария к Табакат-и-Насири, составленного майором Раверти, чувствуется недостаток в систематической критике этой хронологии, в критике, не перечисляющей различные мнения о годах, а взвешивающей эти мнения.

159

Имя Муызз ад-дин он получил позднее, при восшествии на престол, до этого же его называли Шихаб ад-дин, имя, под которым он часто встречается в исторических сочинениях. У гуридов было в обычае (обычай очень неудобный) менять свое имя, делаясь самостоятельным государем; чтобы не перепутать их, я буду каждому государю давать исключительно то имя, какое он носил, будучи султаном.

160

Это самый недостоверный год, который я упомянул только по необходимости. Поэтому невозможно решить, кто должен был отступить из Газны: Хосрау-шах или Хосрау-мелик.

161

По всей вероятности, эти же гузы впоследствии (575 = 1179/80 г.) вторглись в Кирман.

162

И здесь числа, обозначающие год, колеблются между 579 (1183/84) и 583 гг.

163

Это племя уже во времена Махмуда гнездилось на афганских высотах; небольшое местечко Халдж (см. это слово у Якута), несомненно, ведет это прозвище от этого племени.

164

Вероятно, это тот же Гаур, столица одноименной провинции.

165

Теперешнего Андхоя, между Балхом и Мервом.

166

Как ни знаменит этот властитель, его имя не точно установлено. Наше правописание согласуется с наиболее заслуживающими доверия источниками, но не дает возможности объяснить его. Он более известен под именем Алтамш (по английскому правописанию Altumsh) или Алтмыш, но оба неверны. Ср.: Thomas, «The Chronicles of the Pathan Kings of Dehli», London, 1871.

167

Веру в появление антихриста перед Страшным судом мусульмане заимствовали у христиан.

168

А именно: через смерть; это предложение и следующее – излюбленные восклицания для выражения испуга и смирения.

169

Чингисхан – почетный титул, который он принял после того, как стал государем великого царства. Это слово переводится различно: некоторые считают, что Чингиз значит «несокрушимый», другие – «очень могущественный».

170

По свидетельству d’Ohsson (Histoire des Mongole, I, 172), который ссылается на «Тарих-и-Джехан-куша» Джувейния (последний писал лет через 40 после этих происшествий), этот поход против Гушлуг-хана состоялся лишь в 615 (1218) г., когда дипломатические столкновения между хорезмшахом и Чингисханом уже приняли роковой оборот. Окончательного суждения об этом еще нельзя себе составить, пока все источники не просмотрены в оригинале; пока я буду придерживаться изложения, данного в тексте, потому что до падения Гушлуг-хана хорезмшах, который и позднее ошибался насчет военных сил Чингисхана, не имел причин беспокоиться (d’Ohsson, с. 194) насчет возрастания монгольского царства. Замечу к моим цитатам из d’Ohsson, что его труд появился впервые в Гааге в 1834–1835 гг.; издание, лежащее передо мною, Амстердам, 1852, отличается только обложкой.

171

Об этих происшествиях сохранились различные сообщения, которые трудно согласовать даже в главных пунктах. Из них главных три: двух современников, Ибн аль-Асира, Мухаммеда из Несы, и Джувейни. Ибн аль-Асир написал относящуюся сюда часть своей книги в Мосуле, если уже не во времена Насира (Weul, Geschichte der Chalifen, III, 380, прим.), то при его преемнике, и очевидно старается умолчать о всякой виновности Аббасида в этой катастрофе и искать повода к ней (насколько позволяет это его честность) у хорезмшаха; Джувейни был чиновником у одного из внуков Чингисхана и, постоянно превознося монголов, естественно, также старался взвалить всю вину на противников. Но и на Мухаммеда из Несы нельзя полагаться, так как он был секретарем последнего хорезмшаха, Джелаль ад-дина. Из всех этих изложений историков, которые черпали из этих источников, самым достоверным кажется мне d’Ohsson в своей Histoire des Mongols I, почему я и придерживаюсь его.

172

Кажется, так звучало это имя, которое в этой форме значит: «С отметиной на носу»; см.: Edw. Thomas, The Chronicles of the Pathan Kings of Dehli. London, 1871, c. 90, прим. 1, и Dom, Caspia (Mém. de Г Ac. imp. d. sciences de St. Pétersbourg, VII серия, T. XXIII, Pétersbourg, 1887 c. 185 а). Факты, приведенные Томасом, мало говорят в пользу чтения этого имени: Мангубирти или Менгбирти, которого придерживаются d’Ohsson (а. а. О. с. 195, пр. 1) и Vambéry (у Дорна, с. 268); оно означало бы в переводе «дарованный небом» (ср. Феодор или Нафанаил).

173

По общепринятому рассказу, Мухаммед рассвирепел, услышав первую часть рассказа посла, и этот последний уже из боязни ханского гнева хотел успокоить его ответом, соответствовавшим его желаниям. Хотя это сообщение о Мухаммеде, судя по выписке д’Оссона (I, 204), исходит от Мухаммеда Несаи, я все же не могу признать его авторитетным. Если восточные государи, слишком много воображавшие о своей власти, в таких случаях трудно выносили правду, то все же едва ли правдоподобно, чтобы Мухаммед, в течение всей своей жизни выказывавший себя столь же умным и хитрым, сколько энергичным государем, действовал бы под влиянием слепой страсти в этом случае, где все для него зависело от полного раскрытия правды. С другой стороны, вполне понятно, что обманывать шаха было в интересах посла, которому надлежало вернуться к монгольскому двору и которого судьба зависела от него.

174

Против этого взгляда на политику Чингисхана можно возразить, что ему было несвойственно боязливо искать поводов к войне. Но, принимая во внимание настроение мусульман на западе, ему было выгодно свалить вину на шаха. Следует также обратить внимание на то, что в 620 (1223) г., когда уже выяснилась глубина постигшего ислам несчастья, Насер еще старался разрушить последние остатки Хорезмийского царства.

175

А не в Ирак, как утверждает Мирхонед (Histoire des Sultans du Kharezm, éd. Defrémery, Paris, 1842, c. 73). Мирхонед, делающий выписки из Джувейни, перепутал порядок событий, и поэтому прибавление его «в Ирак» совершенно беспочвенно; я заключаю это из сочинения д’Оссона, с. 206, где это событие происходит лишь после возвращения шаха в Бухару. И действительно, только таким образом можно согласовать его с ходом событий: я обратил на это внимание, чтобы показать, насколько мало можно тут доверять показаниям Мирхонеда.

176

Известное и у нас выражение «клянусь бородою пророка» свидетельствует о том, какое значение восточные люди придавали этому украшению мужского лица.

177

Русские историки пишут это имя Октай или Угедей.

178

Только таким образом можно объяснить себе путь второго – из Узкенда через Шаш (вероятно, это тот же Эшнасс, встречающийся у д’Оссона и фон Эрдмана) в Дженд. Таким образом, путь этих отдельных войск лежал из Кашгара по проходам Тянь-Шаня, что, однако, не исключает возможности, чтобы главное войско шло через северную степь между Балхашем и Аральским морем. Но это только предварительное предположение, которое я выражаю с тем большею осторожностью, что, по некоторым источникам, разделение войска произошло лишь на границе.

179

Не надо смешивать его с индийским Пенджабом, как, по-видимому, делает это Schiemann (Russland, Polen und Livland etc., Allgemeine Gesch. in Einzeldarstellungen, № 90). У последнего масса неточностей, быть может, они произошли оттого, что он руководствовался русским переводом Ибн аль-Асира, который был сделан Ильминским, вообгце-то заслуживающим доверия, а может быть, его ввели в заблуждение и другие источники. Число людей, погибших при взятии городов, им преувеличено. Даже если допустить, что население деревень искало спасения в городах, то все же не может быть и речи о том, чтобы в Мерве погибло 700 000 человек, а в Херате даже 1 600 000: действительному количеству населения в данных местностях в то время соответствовала десятая, самое большее пятая часть названных чисел. Известно, что в таких случаях, в особенности у восточных народов, цифры, больше чем что-нибудь другое, растут в молве до невероятных размеров.

180

Известия о падении Самарканда он не мог получить (как, на основании своих источников, утверждают d’Ohsson, I, 243, и v. Erdmann) до прибытия в Нишапур. А оно последовало 12 сафара 617 г. = 18 апреля 1220 г.; Самарканд же был взят только 1 раби = 29 мая того же года.

181

Так говорит d’Ohsson, I; но по Erdmann это случилось после взятия города (судя по хронологии, это менее вероятно). У последнего мы находим, что Самарканд был завоеван в год Змеи (1221); это противоречит другим известиям, да и не согласуется с его собственным рассказом о преследовании хорезмшаха. Отныне я не буду более указывать на разногласия в показаниях различных авторов, источники которых не напечатаны и, следовательно, делают проверку невозможной. Я должен всегда следовать тому, чья хронология заслуживает наибольшего доверия, но вместе с тем слагаю с себя всякую дальнейшую ответственность за эту часть своей книги. Приведенных до сих пор примеров достаточно, чтобы оправдать необходимость издания подлинных персидских источников.

182

См.: Шиман «Россия, Польша и Лифляндия» (Allgem. Geschichte in Einzeldarstehmgen, 90), с. 158 ff.

183

Это не был теперешний город Хива, как часто принято думать; он имел свое особое имя Гургендж или Ургендж и находился на одном из рукавов Оксуса, несколько восточнее Хивы.

184

Тождественность этого места с обозначенным здесь не вполне установлена, так как отдельные показания источников, опираясь на которые можно было бы высказаться определенно, слишком расходятся друг с другом. Чтобы понять господствующую путаницу, стоит только сравнить показание Raverty (The Таbakât-i-Nasiri, London, 1881, с. 288) с индийскими источниками и показания d’Ohsson (I, 294, 300) с персидскими. Из беспорядочных указаний Erdmann (с. 423) нельзя вообще создать какой бы то ни было хронологической последовательности фактов.

185

Майор Raverty (The Tabakât-i-Nasiri, London 1881, с. 261), не называя источников, которыми руководился, переносит эти события в местность, близкую к нынешнему Нил-Абу, ниже Пешавера; во всяком случае, дело происходило на верхнем Инде.

186

Ibn Abi Usseibia II, 26.

187

Бывший персидский визирь Мухаммеда и прежде друг упомянутого Фахр ад-дина, который, подобно некоторым из своих соотечественников – к чести мусульман, число таких негодяев не велико, – поступил на службу к монголам.

188

Тут преднамеренная двусмысленность: их пощадят или же окажут пощаду тем, кто будет при них.

189

Хаджиб – титул «камергер»; имя Барак встречается и в редакции Балак.

190

Год завоевания Кирмана Бараком не достоверен; см.: Houtsma Zeitschr. der Deutsch. Morgenland. Gesellsch. XXXIX, 400. Мне кажется, что первое его появление справедливо отнести к 619 (1222) г.; полной самостоятельности он достиг там в 623 (1226) г. после возвращения Джелаль ад-дина в персидский Ирак (см. за ходом текста).

191

Я не имею под руками сочинения Strandmann об этой династии, на которое ссылается Houtsma в указанном сочинении.

192

Может быть, даже раньше удаления Чингисхана на родину. В промежуток времени между уходом западной части монголов в Россию в 619 (1222) г. и последним нападением из Хорасана в 621 (1224) г. Мидия была предоставлена самой себе, и не лишено вероятия, что уже в это время эмиры и Гияс ад-дин снова завладели страною.

193

У русских историков Октай или Угедей.

194

Rachid ad-din (Histoire des Mongols, éd. Quatremère, Paris 1836, c. 225) относит эту битву, равно как все подчинение Рума, к 655 (1257) г. Собственно говоря, из отношений сельджуков с монголами вполне точно известно лишь то, что в 644 (1246) г. при выборе Гуюк-хана среди других послов и государей исламских земель в Каракорум явился и сын Кей-Хосрау, Руки ад-дин; по нельзя достоверно решить, в качестве ли посла от отца или претендента на престол. Находящиеся передо мной источники недостаточны для точного суждения.

195

Правда, Абуль Фида, IV, 473, сообщает, будто государь Халеба послал сельджукам несколько вспомогательных войск для борьбы с татарами, но они не могли быть многочисленны.

196

Или же наместнику Салиха Эйюба Египетского, посаженному туда последним в 643 г. после завоевания Дамаска; мы не знаем, которое из этих событий предшествовало другому.

197

Так, вероятно, следует понимать lettres de sûreté, упомянутые у Ohsson, III, 91; к сожалению, он не называет источника.

198

Таково общепринятое произношение; было бы правильнее говорить Менгке.

199

Юрт – древнее турецкое слово, обозначающее палатку, жилище, родину; всем известно, что оно сохранилось и до наших дней.

200

Число его воинов не обозначено; но, по дошедшим до нас сведениям, передовой отряд состоял из 16 тысяч человек, поэтому можно думать, что общее число солдат простиралось до 50–60 тысяч человек.

201

Собственно говоря, вполне понятно, что все сообщаемое историками о шиитских интригах, благодаря которым Хулагу будто бы склонился к походу на Багдад, заслуживает только иронического отношения. Во всяком случае, совершенно безразлично, прав ли суннит Абуль Фида, обвиняя шиитского визиря халифа в тайных сношениях с Хулагу; смотрящий на все с монгольской точки зрения Рашид ад-дин, также суннит, считает это, как кажется, клеветою. Хулагу никоим образом не нуждался в постороннем побуждении к завоеваниям, для которых он ведь только что выступил; но что он воспользовался шиитским настроением персов, чтобы обеспечить за собой помощь сведущих и опытных людей, – это естественно.

202

Я должен следовать французскому переводу d’Ohsson (Histoire des Mongole, I, с. XXV).

203

Уйгуры – одно из турецких племен, жившее на юге от Тянь-Шаня. Язык их – древнее наречие восточнотурецкого языка, на котором и теперь еще говорят в Кашгаре и его окрестностях: писали на этом языке письменами, заимствованными у христианских миссионеров, подражавших сирийско-несторианскому шрифту. Когда монголы покорили уйгуров, то, не имея в то время своей азбуки и не будучи в состоянии сделать свой язык удобопонятным для остальных турецких племен, они во всех письменных документах официального характера, необходимых в деле управления государством и сношений с другими державами, пользовались уйгурским наречием. Да и весьма возможно, что название «уйгуры» зиждется лишь на недоразумении.

204

Чалма – отличительный признак людей, сведущих в божественных законах (богословов, судей и т. д.), ибо они одни носили ее и в ежедневной жизни, между тем как светские лица носили остроконечные персидские шапки из овчины.

205

Об истории Золотой Орды см. Шиманна «Россия, Польша и Лифляндия» (Allg. Gesch. in Einzeldarstellungen № 90–92).

206

Эти отношения, поскольку они касаются Запада, очень подробно изложены в прекрасном сочинении W. Heyd, Geschichte des Levantebaudles, 2 Bande, Stuttgart, 1879.

207

Падишах – персидское слово; первоначально оно значило «защищающий (или могущественный) царь»; турки в числе бесчисленного множества других арабских и персидских слов заимствовали и это и до сих пор употребляют его в связи с именем султана.

208

«Источник Голиафа», к западу от Иордана, поблизости от Набуласа (Неаполис, Сихем).

209

С моей стороны было непростительным сказать, что Дамаск со времен Фатимидов и до наших дней не видел больше ни одного египетского наместника. Напротив того, он, как и вся Сирия, с 658 (1260) г. до османского завоевания (922 = 1516 г.) находился почти исключительно под египетским владычеством.

210

См. подробности у Кутлера, «История крестовых походов».

211

Теперь это имя выговаривают Калаун.

212

См.: Hertzberg, Geschichte der Byzantiner und des Osmanischen Reiches (Allg. Gesch, in Einzeldarstellungen, № 79), c. 472.

213

См. подробности: Куглер, История крестовых походов, изд. Л.Ф. Пантелеева.

214

Weil, Gesch. des Abbasidenchalifats in Egypten, Bd. I, Stuttgart, 1860, c. 341, его же Geschichte der islamischen Völker, Stuttgart, 1866.

215

У Weil, Geschichte der islamischen Völker.

216

См.: Куглер, История крестовых походов.

217

Бег (произносимое, смотря по наречию: бег, бек, бей) – общетурецкое слово для обозначения начальника, князя, между тем историки часто продолжают и в этом периоде употреблять перешедшее из арабского языка в персидский и отчасти в турецкий слово «эмир» наряду с специально монгольским «ноян», которое обозначает эмира высшего ранга.

218

«Однажды вечером ему спьяну показалось, что он видит черную птицу. «Прочь, черная птица, – воскликнул он; но как телохранители ни искали черную птицу, они не могли найти ее. Вдруг он закрыл глаза и, сидя на золотом троне, испустил дух». Hammer Purgstall, Geschichte der Ilchane, I.

219

Он принял при этом имя Махмуд, которое, однако, не сделалось общепринятым.

220

У этого государя была масса различных имен. Говорят, христианская мать его велела назвать его при крещении Николаем; позднее мы встречаем прозвище его Харбенде, «Слуга осла», которое он будто бы изменил при обращении в ислам на Худабенде «Слуга Бога»; как уже давно замечено, вероятнее, что первая форма есть прозвище, данное в насмешку и введенное в употребление персами. Кроме того, он носил исламское имя Мухаммед и т. д.; Олджайту – монгольский почетный титул «Благословенный».

221

См.: Malcolm, History of Persia, London, 1815, II.

222

У персов его также часто сокращенно называют Бу Саид. Арабский летописец говорит, что его имя не было простой кличкой, а действительным именем собственным (d’Ohsson, Histoire des Mongole, IV, 717), но y монголов это само собой разумеется; Абу Саид, «Отец счастливца», «Отец счастья» есть не что иное, как перевод имени его отца Олджайту на арабский язык.

223

Персидское слово «перванэ» (первоначально «прапорщик») обозначает то предводителя, то камергера, то министра; последнее значение оно имело у сельджуков Иконии.

224

Таково (по Якуту) верное правописание этого имени, обыкновенно выговариваемого Аблестин и часто, из приверженности к неправильной этимологии, коверкаемое так: Аблестан, Албостан, Элбистан (Herzberg Gesch. d. Byz., № 80 Allg. Gesch. in Einzeldarstellungen).

225

Ср.: Куглер, История крестовых походов.

226

Это могло означать также старшего и младшего Хасана. Имена этих двух – персидские, а Узун-Хасан – турецкое имя.

227

По другим источникам, Абу Саид будто бы поручил ему управление одною частью Малой Азии.

228

Этот титул ниже титула ильханов, и его не следует смешивать с ним, как это часто делают.

229

Их не считают прямо поддельными, но остается сомнительным, насколько единственный сохранившийся персидский перевод их соответствует оригиналу, написанному на восточнотурецком языке, и даже насколько этот оригинал лично написан или продиктован самим Тимуром.

230

У Schuemann, Russland, Polen und Livland.

231

Рядом с этой, самой употребительной формой передаются другие произношения, как Тамур, Темир и т. д., различия между которыми происходят отчасти от особенностей различных турецких наречий.

232

Это историческое преувеличение, так как Тимур прожил всего 71 мусульманский год (69 христианских).

233

Шииты отнюдь не разделяют отвращения суннитов к изображениям людей и зверей; так, в персидских рукописях, рядом с обыкновенными письменными украшениями и арабесками, часто встречаются всевозможные рисунки, в том числе тончайшие миниатюры; между ними также портреты исторических лиц.

234

Правильное произношение: Тимур-и-ленг.

235

Приводимые кроме этих почетные названия Сахиб-Киран и Джехан-гир («Владыка счастья» и «Завоеватель мира») я бы отверг, как введенные позже; это – персидские имена, Гур-хан – турецкое. О значении последнего слова см. прим.; неудачная мысль Хаммер-Пургсталля перевести его как «большой волк», к несчастью, ввела в заблуждение многих историков. Относительно этого следует поправить и Hertzberg (Gesch. der Bysantiner und des Osmanischen Reiches).

236

Хотя персидские историки из лести часто называют, например, Шах-Роха Хаканом.

237

S. Schuemanu, Russland, Polen und Livland, c. 266 и след.

238

Обыкновенно предполагается, что он был двоюродным братом Уруса; но см.: Howorth History of the Mongole, II, 1, London, 1880, с. 225.

239

He 1376 г. (Schiemann, указ, соч., вероятно, по Hammer-Purgstall, Geschichte der Goldenen Horde, Pest. 1840, c. 333). 778 г. хиджры, в котором произошла битва, продолжается с 21 мая 1376 до 10 мая 1377 г., и в конце 1376 г. был собственный поход Тимура; новое предприятие Тохтамыша приходится на весну 1377 = конец 778 г.

240

Schiemann, указ, соч., с. 271–270.

241

Цифры здесь снова сильно преувеличиваются историками. Это особенно очевидно выступает в следующих примерах: в показании, что при Ангоре сражались 800 тысяч солдат Тимура против 400 тысяч Баязида, и в еще более смелом заявлении армянского летописца, будто при взятии Дамаска участвовало 700 тысяч человек (Nève, Exposé des guerres de Tamerlan et de Schah-Rokh; Брюссель, 1860).

242

Точнее, Иссиг-Гель, «Теплое озеро», между горами, к югу от озера Балхаш.

243

Хизр есть персидско-турецкое произношение арабского имени Хидр. Отношения этого князя к Камар ад-дину, убийце его отца, неясны; после похода полководцев Тимура в 792 (1390) г., Камар ад-дин больше не упоминается, и по Хейдер-Рази (Notices et extraits XIV, Париж 1843, с. 479) Хидр по смерти этого узурпатора достиг господства над племенами бывшего Кашгарского ханства. Но у Шереф ад-дина (Deguignes, Allgemeine Geschichte der Hunnen und Türken, übers, v. Dähnert, Bd. IV, Greifswald, 1771) предводителем джетов и принадлежащих к ним племен является в 791 (1389) г. уже Хидр, а в 792 (1390) г. снова Камар ад-дин; значит, между этими племенами должно было произойти на некоторое время разделение, причем одни повиновались молодому Хидру, а другие Камар ад-дину.

244

По другим данным, 784 = 1382 г.

245

Cp.: Schiemann, Russland, Polen und Livland.

246

Конечно, уже Берекай принял ислам, который и в племенах собственно Золотой Орды в то время также одержал верх уже везде. Но особенно к востоку от Волги большинство так называемых татар были, вероятно, язычниками.

247

Казн – персидско-турецкое произношение арабского кади, «судья». Его отец был судьей при Артепе и пользовался большим влиянием при дворе этого последнего; по смерти его он вместе с несколькими другими сановниками возвел на престол его малолетнего сына Мухаммеда и затем сам умер, оставляя свою должность Бурхан ад-дину. Когда затем Мухаммед умер, не оставив потомков, хитрый кади сумел мало-помалу подчинять себе остальных вельмож страны и в конеце концов принял даже титул султана.

248

Подробности см. у Hertzberg, Gesell, der Byzantiner und des Osman. Reiches, c. 436, причем можно сравнить с дополненным при помощи монет сборником Stanley Laue Poole, The Successors of the Seljuks in Asia Minor (Journal of the Royal Asiatic Society, New Series, Vol. XIV. London, 1882).

249

Осман есть персо-турецкое произношение арабского имени Усман, в котором буква «с» соответствует по произношению английскому th.

250

Баязид есть несколько измененное турецкое произношение арабского имени Абу-Язид.

251

Коюн значит по-турецки овца в общем смысле французского mouton; вследствие этого можно встретить это имя переведенным на немецкий различно, как Schaf, Widder, Lamm или Hammel; так как дело идет о геральдическом животном, следует предпочесть Lamm. Кара значит черный, ак – белый.

252

S. Rasmussen, Annales Islamismi. Hauniae, 1825, и cp. Deguignes. С данными о первом жилище Черных Ягнят согласуется заметка об их битвах с трапезундскими византийцами (Hertzberg, указ, соч., с. 468).

253

То есть Черный Мухаммед, как после Черный Юсуф.

254

Thomas von Medzoph по Nève, Exposé des guerres de Tamerlan, Брюссель, 1860, с. 35 и след.

255

Nève, указ, соч., с. 44.

256

Это место армянского летописца показывает, что Weil (Geschichte des Abbasidenchalifats in Egypten. Bd. II, Stuttgart, 1862, c. 30) несправедливо изменяет название Ван, также переданное у Шереф ад-дина в Вастан. Напротив, у него следует позже (с. 46) вместо Вана ставить скорее Авниг, если только можно положиться на показания Nève, в чем я не сомневаюсь.

257

Нужно думать, что оно стояло на высокой скале.

258

То есть чтец Корана, благочестивый мусульманский богослов, вероятно, имам тамошнего прихода.

259

Недалеко от северного конца озера Ван; Тимур, может быть, расположил здесь свою главную квартиру.

260

Мусульмане имеют сборник молитв, в которых всевозможные религиозные темы сделаны предметом воззваний, составленных по большей части из изречений Корана. Молитва, к участию в которой имам призывал правоверных, и была одной из молитв такого рода, касавшаяся ужасов дня Страшного суда.

261

Второе пришествие Иисуса как начало Страшного суда заимствовано мусульманской эсхатологией у христианства.

262

Здесь рассказы не согласуются; по другим, убиение татар произошло по заранее сделанному уговору.

263

Он состоял из 3000 или 6000 человек.

264

Defrémery, Mémoire sur la destruction de la dynastie des Mozaffériens (Extrait du Journal asiatique), Париж, 1845, с. 1.

265

Арабское Шейх, персидское Пир или Ходжа, первоначально все три значившие «Старик», со времени монгольской эпохи часто употребляются также как титулы князей и других вельмож.

266

В Фергане, между Узкендом и Хокандом в долине верхнего Яксарта (так же надо читать и у Weil, Geschichte des Abbasidenchalifats in Egypten, II, 32, 33, вместо Оксуса).

267

Теперь Царев, в устьях Волги на верхней Ахтубе, неподалеку вниз от того места, где эта последняя отделяется от Волги.

268

15 раджаба по обыкновенному календарю соответствует 18 июня; но так как днем недели приводится понедельник, то, значит, арабский счет, как это очень часто случается, неверен и настоящее число есть 19. Впрочем, по одному рассказу, битва продолжалась три дня, значит, и отсюда можно, быть может, обяснить неточность даты. Как уже замечает Charmoy, 18-е было днем битвы при Belle-Alliance, происшедшей на 424 года позже.

269

Подробности об этом передаются различно и до дальнейших сведений должны считаться весьма сомнительными.

270

О ближайших обстоятельствах его смерти мы не знаем ничего определенного. Что ему собственноручно отрубил голову сын Тимура, тогда семнадцатилетний Шах-Рох, есть наглая выдумка его придворного, Шериф ад-дина; также и рассказ Ибн Арабшаха не очень правдоподобен.

271

Cp.: Schiemann, Russland, Polen und Livland.

272

По некоторым показаниям, также в Армении (Weil, Geschichte des Abbasidenchalifats in Egypten, II; но cp. с армянским писателем y Nève, Expose des guerres de Tamerlan et de Schah-Rokh, Брюссель, 1860). Эти сведения очень недостоверны и должны быть исследованы в отдельности при помощи сирийских преданий (Bebusch, Rerum seculo quiuto decimo in Mesopotamia gestarum liber, Бреславль, 1838).

273

То есть молитва в мечетях за победителя, которая заключала в себе признание его новым повелителем со стороны населения.

274

S. Thomas (The Chronicles of the Pathan Kings of Dehli, Лондон, 1871). Нам действительно передают, что Хизр-хан послал в 814 (1411) г. депутацию к сыну Тимура, Шах-Роху, для принесения присяги верности (см.: Notices et Extraits, XIV, 1, Париж, 1843); между тем это содержит мало противоречия сказанному в тексте, как и тот факт, что многие из остальных индийских князей старались отклонить от себя нападения Тимура тем, что объявили себя его вассалами; это значило, что цари покорились бы, если б только он по другим причинам не жаждал войны во что бы то ни стало. Панегиристы Тимуридов, конечно, всегда стараются придать чисто формальным выражениям вежливости более глубокий смысл, чем они действительно имеют. Подобное стремление имеет и рассказ Абд ар-Раззака в Notices et Extraits.

275

Так пишет это имя Weil, во всяком случае следуя свидетельству своих арабских источников. В единственном подлиннике, имеющемся в моем распоряжении, «Vita Timuri» Ибн Арабшаха, ed. Manger, I, я нахожу Илюк или Эйлую, у Hammer, Geschichte des osmanischen Reiches I, 293, стоит Кара Юлук, что он переводит как «черная пиявка», между тем как пиявка по-турецки значит не юлук, а сюлюк. Я не в состоянии установить точно форму и значение этого имени.

276

См.: Hertzberg, Geschichte der Byzantiner und des osmanischen Reiches.

277

Hertzberg, указ, соч., с. 524.

278

Hertzberg, указ, соч., с. 526; восточные источники, во всяком случае, не дают об этом никаких сведений. Факт этот сомнителен, cp. с Hammer, Geschichte des osmanischen Reiches I, 618, Weil, Geschichte des Abbasidenchalifate in Egypten II, 81, np. 4. Имя Эртогрул, во всяком случае, есть только предположение v. Hammer.

279

Хотя по Weil (Geschichte des Abbasidenchalifats in Egypten, II, 97) об этом требовании и послушании султана повествуют только персидские историографы, и то и другое вполне правдоподобно по общему положению вещей. Тимур, который в тот момент уже взял Смирну, едва ли вернулся бы на восток, не достигнув формального покорения мамелюков.

280

По Weil (указ, соч., II, 92) эта форма имени кажется сомнительной. В единственном имеющемся у меня подлиннике в жизнеописании Тимура Араб-шаха оно звучит, как приведено выше.

281

Именно арабские источники, которым, может быть, не следует доверять в этом случае, так как возможно, что сообщенное в тексте обещание Тимура было выдумано для более сильного заклеймения его гнусности. У перса приведено 27 зуль-када = 9 июля.

282

На этот раз их было выстроено всего-навсего сто двадцать.

283

Я не думаю, чтобы при переговорах имелся в виду продолжительный мир с Баязидом (cp.: Weil, указ. соч.). Мы видим, что Тимур еще позже предпринимает завоевание Китая, и по прежнему опыту он не мог рассчитывать удержать даже только Западную Персию в ненарушимом владении, пока Ахмед ибн Увейс и Черные Ягнята находили поддержку в Османах.

284

Подробности у Hertzberg, Gesch, der Bvz. u. des osrnan, Reiches, c. 529.

285

Точная дата не установлена; см.: Weil, Geschichte des Abbasidenchalifats in Egypten II, c. 95.

286

См. подробности у v. Hammer, Geschichte des osmanischen Reiches, I, 317 и след. Weil, указ, соч., II, 96.

287

14 шабана соответствует 9-му, а не 8-му, как приводит v. Hammer, указ, соч., с. 335. При этом надо заметить, что днем недели приведен четверг, который приходится, напротив, 13 шабана, соответствующее во всяком случае 8 марта, так что последнее, может быть, надо все-таки считать верным числом.

288

См.: Hertzberg, указ, соч., с. 527.

289

Имя этого царевича Тимур заимствовал из шахматной игры, которой он, по-видимому, как раз был занят, когда ему объявили о рождении сына. Рох, первоначально название баснословной птицы (на Западе ее называют «Птица Рок»), обозначает и ту фигуру шахматной игры, которую мы называем ладьей (отсюда выражение рокировать), а шах-рох называется такое положение фигур, при котором ладья нападает на короля (шах, отсюда название – шахматная игра).

290

Тимур

_____________

Джехангир – Пир Мухаммед

Омар-шейх – Халиль

Султан Мираншах

Шах-Рох

291

Это имя означает: «Радость государства».

292

Впоследствии он добровольно подчинился Шах-Роху, который снисходительно принял его, вернул ему его куклу и заботился о существовании этой влюбленной пары. Последняя продолжала, однако, трагически смотреть на свою судьбу: когда в 814 (1411) г. умер Халиль, то Шади-и-мульк заколола себя кинжалом около его погребальных носилок.

293

Хорошо известное слово мирза – сокращенное эмир-задэ, «от эмира рожденный» – «Сын эмира», то есть Тимура, которого просто называли эмиром. Позднее всех его внуков и, наконец, каждого принца княжеской крови называли мирза. Но это слово, по крайней мере согласно нынешним правилам языка, в этом смысле употребляемое, должно стоять после имени собственного; если же оно ему предшествует, то оно обозначает лишь нечто вроде нашего «Благородие» и служит титулом для людей научно образованных. Значит Мухаммед мирза «Его высочество принц М.», а мирза Шафи «Его благородие Шафи».

294

Чтобы не смешивать его с позднейшим знаменитым князем того же имени, я буду называть его Бабур I. Самое распространенное, хотя и менее точное произношение этого имени Бабер; оно означает «лев».

295

См. начало его у Schuemann. Russland, Polen und Livand (Allg. Gesch, in Einzeldarstellungen, № 91).

296

Это название объясняют различно. По-турецки оно значит сам-господин и может обозначать племя победителей в противоположность побежденным. Но в то же время – это часто встречающееся имя собственное, между прочим это имя одного из наиболее выдающихся ханов Золотой Орды, отца Джанибека. Этот Узбек царствовал в 712–741 (1312–1340) гг., и восточные народы даже производят от него название узбеков, подобно тому как османы называются так по сыну Эртогрула Осману. См. подробности у Howorth, History of the Mongols, II, 1, London, 1880.

297

«About the year 1455» Howorth, указ, соч., II, с. 689; «en huit cent soixante» (1456) Aboul-Ghâzi, Histoire des Mongols et des Tatares p. le Baron Desmaisous, t. II, St. Pétersbourg, 1874, c. 201; j. 867 der Hegira (1462–1463) Deguignes, Allg. Gesch. der Hunnen und Türken übers, v. Dähnert, В. IV, Greifswald, 1771. Я привожу это только как пример того, чтобы показать, как и тут невозможно утверждать что-нибудь определенно, не имея новых источников.

298

Или скорее в 1468 = 872–873 гг., если это действительно было в год Крысы (About-Ghazi, указ. соч.).

299

Сокращенное эмир.

300

Поэтому обыкновенно, согласно персидскому обычаю, его называют Хусейн Бейкара (точнее, Хусейн-и-Бейкара), вместо арабского Ибн «сын такого-то», ставя эти имена прямо рядом друг с другом, причем второе надо представлять себе в родительном падеже, чтобы обозначить происхождение.

301

Эти обстоятельства еще очень мало выяснены; некоторые указания можно найти у Weil, Geschichte des Abbasidenchalifats in Egypten, t. II, Stuttgart, 1802, в указателе под названием Hamza Ibn Kara Ielek und Usun Hasan. Некоторые из хронологических данных у Deguignes, Allgem. Geschichte der Hunnen und Türken, übers, v. Dähnert, В. III, Greifswald, 1769, прямо невозможны, но показывают, как может здесь ошибиться даже такой справедливо пользующийся известностью писатель.

302

Сравнив дошедшие до нас известия Deguignes, указ, соч., III, 327, с. IV, 98, мы увидим, что в них масса противоречий, которые невозможно распутать; арабские данные, приведенные у Weil, указ, соч., с. 338, помогают также лишь постольку, поскольку это указано в тексте. Что, собственно, стало с Хасаном и остальными членами царствующей династии Кара-Коюнлу – из этого недостаточного материала выяснить нельзя.

303

Полоса земли к югу от верхнего Оксуса, отчасти совпадающая с прежним Тохаристаном.

304

Изложение Weil (Geschichte des Abbasidenchlifats in Egypten, II, 339) не совсем соответствует действительности.

305

По-арабски: «Чудо времени».

306

Часто его называют также Шахи-бек (вместо этого в некоторых местах попадается правописание Шейбек).

307

См.: Hertzberg, Gesch, der Byz. und des osman. Reiches (Allg. Gesch. in Einzeldarstellungen, № 79).

308

Ibid, c. 547.

309

По некоторым известиям, он умер уже в 826 (1423) г.

310

Более точное правописание – Берис-бей, но указанный в тексте выговор соответствовал языку египтян. Бей, разумеется, то же, что бек, или бег и есть лишь более мягкое произношение позднейшего времени; теперь, как известно, говорят прямо Бэ.

311

Встречается и правописание Зуль-кадр; Судвадр (Hertzberg, Gesch. der Byz. und des osman. Reiches, № 80 Allg. Gesch. in Einzeldarstellungen) – османо-турецкое произношение этого слова.

312

Согласно турецкому произношению Рамазан.

313

См. подробности последующих событий у Hertzberg, указ. соч.

314

Так говорят арабские источники у Weil, указ, соч., II, 311, прим. 1, 1463 (Hertzberg).

315

Не сестры; см.: у Weil, указ. соч. II, 311, прим. 1.

316

Malcolm, History of Persia, I. London, 1815, c. 493.

317

Теперь обыкновенно называемое Бейшехр-Гёль; оно находится в Пизидии и у древних называлось Коралис.

318

Терджан и доныне название одной из боковых долин слева Кара-Су (Черной воды, то есть западного Евфрата), почти в самой середине между Эрзерумом и Эрзинганом; по всей вероятности, на маленькой речке Терджан-Су, по ней протекающей, находилось и местечко того же имени.

319

Cp.: Hertzberg, Gesch. d. Byz. und des osman. Reiches (Allg. Gesell, in Einzeldarstellungen, № 80, c. 662).

320

Hertzberg, указ, соч., с. 658.

321

Подробности у Weil, Geschichte des Abhasidenchalifats in Egypten, II, 346.

322

Cm.: Hertzberg, указ, соч., с. 666.

323

Судя по расчету, 23-го; см.: Weil, Geschichte des Abbasidenchalifats in Egypten, II, 423.

324

Правда, Багдад, который впервые достался в руки Сулеймана I в 941 (1534) г., еще целое столетие был яблоком раздора между турками и персами, пока первые в 1048 (1638) г. не упрочили за собой этого завоевания.

325

Это время очень сомнительно. Рассчитали, что год смерти этого человека приходится на 735 (1334/35), но это плохо согласуется с известием о столкновении его сына с Тимуром, которое самое раннее (ср. след, с., прим. 1) могло бы произойти в 788 (1386) г. Правда, сообщенный об этом в тексте рассказ, быть может, только выдуман, чтобы ярче оттенить значение этого святого и в то же время объяснить любовь турецких племен к его потомкам. Во всяком случае, два поколения в VIII в. и пять в IX представляют достаточную хронологическую путаницу.

326

Это прозвище попадается в позднейшее время довольно часто (приблизительно со времени Крестовых походов).

327

То есть согласно общепринятому способу выражения, из Малой Азии. Соответственно этому, 804 (1401) г. – первый возможный срок для приведенного события. Если же допустить возможность, что Рум обозначает здесь вообще «запад», то тут дело могло идти и о туркменах, захваченных в плен во время прежних армянских походов.

328

Xайдер – арабское слово, означающее «лев»; как известно, и теперь лев изображается на персидском гербе, а «хайдери» – «львиный» во времена господства его потомков довольно часто употребляется вместо «королевский, персидский».

329

Ср.: в Encyclopaedia Britannica, 9 Ed., Vol. XVIII, Sp. 634 b.

330

Арабские можно найти y Weil, «Geschichte des Abbasidenchalifats in Egypten», II, персидско-турецкие – у v. Hammer, «Geschichte des osmanischen Reiches», II.

331

Так говорит Malcolm, History of Persia, vol. I, London, 1815, c. 499. По v. Hammer, «Geschichte des osmanischen Reiches» II, 340, Ибрахим в 913 (1507) г. еще жив, но всецело подчинен своему брату.

332

Внешнее звуковое сходство этих имен часто подавало повод смешивать их или считать за одно и то же. Но арабско-персидская форма для Сефевидов, сефеви, то есть человек, принадлежащий к этому роду и происходящий от человека этого имени, не имеет ничего общего с известным суфий (мистик, дервиш), или Софи, часто встречающимся в рукописях Запада.

333

Ремесленники и торговцы еще и теперь в Туркестане персидского происхождения, так называемые таджики.

334

См.: Hertzberg, Gesch. der Byz. und des osman. Reiches (Allg. Gesch. in Einzeldarstellungen, № 80).

335

V. Hammer, Geschichte des osmanischen Reiches, II, 639.

336

Или, по другому выговору, Чалдиран, к востоку от озера Урмия по направлению к Тебризу.

337

См.: V. Hammer, Gesch. des osmanischen Reiches, II.

338

По одним указаниям, ему было десять, по другим – 14 лет.

339

Но не Тебриз (Hertzberg, Gesch. der Byz. und des osmanischen Reiches, c. 677); правда, во время всех трех войн османы заходили и дальше Тебриза, но в конце конецов за ними остались только земли вплоть до нынешней персидско-турецкой границы. К тому же столицею Сефевидов был уже более не Тебриз, а более защищенный от нападения врагов Казеин.

340

«Слуга Бога».

341

По крайней мере, если можно доверять указаниям Malcolm, History of Persia, I, 565.

342

Этот город, который прежде стоял на материке, находился на острове только с 700 (1301) г., когда царствующий в то время шах Ормуза должен был бежать туда от войск ильхана Газана.

343

Malcolm, History of Persia, I, 547.

344

Так как эти мемуары сами по себе в высшей степени интересны потому, что раскрывают перед нами мысли и поступки необыкновенно выдающихся людей, то читателю, быть может, будет приятно познакомиться с некоторыми их переводами. Я назову: The Mulfuzat Tummy, translated by Ch. Stewart, London, 1830, 4; Institutes Political and Military by Timour, transi, by Davy, ed. by White, Oxford, 1783, 4; Instituts politiques et militaires de Tamerlan, par L. Langlès, Paris, 1787, 8; Mémoirs of Zehir-ed-din-Mohammed Baber, transi, by J. Leyden and W. Erskine, London, 1826, 6; Mémoires de Baber, trad, par A. Pavet de Courteille, 2 vol., Paris, 1871, 8; Memoirs of hte Emperor Jahangueir, transi, by D. Price, London, 1829, 4.

345

Мулла – народное произношение арабского «маула», «господин» и обыкновенный титул персидского и восточнотурецкого духовенства.

346

Таково верное произношение этого слова, которое пишут обыкновенно Ghulzu, но часто смешивается и с названием турецких Халдж. Это – множественное число от единственного Гилзай.

347

Имамами называются владетели Омана, потому что они имеют еще связь с Карматами, владевшими восточным аравийским берегом в V (XI) в.

348

Чтобы не быть несправедливым, я должен заметить, что Ага Мухаммед имел право ненавидеть человечество: когда он еще был ребенком, один из родственников Надир-шаха, споривший из-за его наследства, сделал его евнухом, чтобы подкосить влияние могущественных каджаров.

349

Название Индустан или Индостан («Земля Инда») обозначает в узком смысле местности, ранее всех сделавшиеся мусульманскими, преимущественно всю долину Ганга и Джумны с соседними областями. Но так как в то же время оно со своей древней столицей Дихлы (Дели) составляет переднюю страну всей мухаммеданской Индии, то в более широком смысле можно приравнять его к этой последней; во всяком случае, под «государем (мухаммеданской) Индии» мы всегда подразумеваем падишаха индостанского.

350

Так как один из его внуков только короткое время номинально царствовал, то их обоих обыкновенно не считают за особую династию.

351

Лодий – афганский род, к которому принадлежали как этот, так и позднейшие афганские цари Дели.

352

Обычное в Индии произношение арабского Искандер (Александр).

353

Рана есть титул наследственных глав раджпутанского союза.

354

Сам Бабур, по-видимому, не хотел ручаться за эту цифру, так как он ясно замечает, что такой высокой ее «полагали» или «определяли по слухам». Я считаю ее очень преувеличенной: не надо забывать, что большая часть войска Ибрахима сражалась в это же время на востоке с мятежниками Джонпура.

355

Это место существует до сих пор: оно лежит в нескольких милях к югу от Сетледжа по железной дороге из Лахора в Дели.

356

Иезуит du Jarric «горько жалуется на его упрямство и сообщает, что неутомимый рассудок этого человека никогда не удовлетворялся одним ответом, но постоянно спрашивал дальше». Плохо, очень плохо; он, пожалуй, не удовлетворился бы даже семью мировыми загадками новейшего естествознания. См.: Graf F. А. V. Noer, Kaiser Akbar, I, Leiden, 1880, c. 4851.

357

Чье царство, того в царстве и вера.

358

При дальнейшем изложении мы должны будем больше, чем в предыдущих отделах этого сочинения, опираться на руководящие работы выдающегося историка. Р. Дози (R. Dozy), знаменитый голландский ориенталист, к сожалению умерший в 1883 г., большую часть своей жизни посвятил одной задаче – разъяснению той путаницы, которая была внесена в историю мусульманской, а отчасти и христианской Испании до начала VI (XII) столетия, главным образом недобросовестным испанским писателем Конде. Невероятные небылицы, которые он преподносил не знавшим языка историкам начала нашего столетия, выдавая их за цитаты из арабских историков, субъективно несколько оправдываются судьбою его и его книги (cp. Pascual de Gayangos, The History of the Muhammedan Dynasties in Spain, Лондон, 1840–1843); но печальным последствием этого было то, что все исторические сочинения об Испании, кроме сочинений Дози, негодны в тех частях, которые основаны на материалах Конде. Только Дози обеспечил правде победу по всем пунктам, изданием большого числа оригинальных источников, своими «Recherches sur l’histoire et la littérature de l’Espagne» (3 изд., Лейден, 1881) и, наконец, своей «Histoire des Musulmans d’Espagne justin’ à la conquête de l’Andalousie par les Almoravides» (4 тт., Лейден, 1861).

359

Название Андалус, которое в мусульманскую эпоху применялось ко всей Испании, покоренной исламом, сперва принадлежало только тому широкому выступу, на оконечности которого расположены Гибралтар и Тарифа.

360

Понятно, что арабские племена переселились в Испанию не целиком. Слово это я употребляю всюду для обозначения находящихся в мусульманском войске и принадлежащих к соответствующим племенным группам, которые, впрочем, с течением времени, путем естественного размножения могли разрастись в целые племена.

361

Гуадалете – прибрежная река, впадающая у Кадикса в океан.

362

Правда, что Суваба (Ибн Халдун, булакское изд. 1284 г.), как впоследствии и Юсуф, обратился в Африку к Абдуррахману ибн Хабибу за инвеститурой, которую оба и получили, но несомненно, что это была лишь пустая формальность.

363

Dozy, Histoire, IV, с. 12.

364

Провинция Рейя занимает область Малаги и Арчидоны; название это, по всей вероятности, происходит от латинского названия этой местности – Regia Malacitana.

365

Эльвира (точнее, Ильбира) – буквально древняя Illiberi; но у арабов этим именем первоначально обозначается провинция, а затем оно перенесено на ее столицу, теперь несуществующую, которая, собственно, называлась Кастилия и лежала на 1У2 мили к северо-западу от Гранады. Последняя, собственно, и есть прежний город Illiberi, уже раньше переменивший это название на нынешнее – значение этого имени не установлено – путем преобладания какого-нибудь народного названия. Эльвира сильно пострадала во время междоусобных войн V (XI) столетия и пришла в окончательный упадок после того, как жители ее большею частью переселились в более укрепленную Гранаду.

366

Ярама – правый приток реки Таго, к востоку от Мадрида.

367

Ср.: A. F. V. Schack. Poesie und Kunst der Araber in Spanieu und Sicilien. Berlin, 1865.

368

Не смешивать с нынешним Торроксом (на берегу моря, к востоку от Малаги).

369

Ajbar machmuâ, dada à luz pur D. Emilio Lafuente y Alcantara (Coleccion de obras arâbigas que publ. la R. Academia de la Historia I). Мадрид, 1867.

370

Имя Убейдуллы.

371

Я извиняюсь перед читателями в том, что употребляю на наш вкус не совсем изящное, но зато сильное выражение.

372

По календарю 9 зуль-хиджжи в этом году пало на 14 мая. Но Дози при переводе на христианское летосчисление всюду, где по арабским источникам число и день недели расходятся не более чем на один или на два дня, отдает предпочтение дню недели, и я считаю нужным следовать ему в этом по особой причине. Но я в подобных случаях всюду буду ставить вычисленное число в скобках, рядом с действительным, как это сделал выше.

373

Обыкновенный выговор слова «Аль-Масара» – «место для прогулок» – свободная площадь или нечто в этом роде вблизи столицы, которая могла бы быть в случае чего обращена в предместье.

374

Dozy, Histoire, I, 389. Сам Дози, впрочем, не утверждает, что такая организация была бы возможна.

375

Абд аль-Мелик ибн Омар ибн Мерван ибн аль-Хакам, по Маккари, племянник Абд аль-Азиса, то есть внук халифа Мервана. Но так как последний родился во 2 (624) г., а Абд аль-Мелик в 155 (772) г. был еще жив (см.: Gayaugos, History of the Mohammedan Dynasties in Spain, Vol. II Лондон, 1843, по Ибн Азарию, изд. Dozy), – по-видимому, это указание не заслуживает доверия. Впрочем, другого Мервана Ибн аль-Хакама, о котором здесь могла бы быть речь, я не знаю. По всей вероятности, недостает одного или нескольких членов в той генеалогии, к которой относится известие Маккари. Приводимые дальше анекдоты об Абд аль-Мелике находятся у Маккари II, 40 и след.; более старые историки, говоря о войне 156 (773) г., не называют его имени, но все же рассказ Маккари можно соединить с их известиями.

376

Историческая достоверность рассказа может быть подвергнута сомнению (cp.: V. Schak, Poesie und Kunst der Araber in Spanien und Sicilien); но он превосходно характеризует тот образ, который Абдуррахман принял в воспоминании своего народа.

377

Бембецар – приток Гвадалквивира, между Кордовой и Севильей.

378

Он хотел этим сказать: самый храбрый герой из всех происшедших из племени курейшитов арабских владетельных родов.

379

Когда по повелению Аббасидов всюду преследовали и убивали Омейядов.

380

Присяга эта была учинена по приказанию его отца Мервана еще при жизни последнего.

381

Вероятно, тогда уже Овиедо.

382

Людовику Благочестивому было тогда едва 15 лет; он родился в 778 г.

383

По-арабски Аль-Ушбуп, от латинского Olisipo, путем преобразования первого слога в член аль- (ср. Аль-Урбус, II.); или сокращенное Лишбун.

384

В испанском произношении, как известно, Сайт Яго – имя национального святого, от которого оно перешло на целый ряд городов.

385

Уламы – богословы-законоведы.

386

Слонов, собственно, не было в Аравии; редко случалось, что через Мекку или Медину проводили слона из Африки или из Персии.

387

То есть именно Малик, как высший авторитет дли своей школы.

388

Вряд ли мы преувеличим, если предположим, что цифра народонаселения была 200 тысяч.

389

Историческую достоверность, допускающую, правда, всякие сомнения, подробностей этого события, напоминающего, сверх того, другие исторические сказания, подвергают сомнению v. Schack, Poesie und Kunstder. Araber in Spanien und Sicilien. Berlin, 1865.

390

По другим известиям – более 5000, что, конечно, невозможно. Уже казнь 700 человек указанным способом, без того чтобы возбудить сомнение у остальных вследствие долгого ожидания, была достаточно трудной задачей.

391

То есть Мурсия как «область Феудимера»; владетели ее были все еще испанцы, хотя тогда уже, может быть, а в III (IX) столетии наверно, уже перешедшие в ислам, ср.: Dozy Histoire.

392

Ас сагр аль-ала; ас-сагр аль удна – нижняя граница, со стороны Леона; средняя граница – ас-сагр аль аусат, со стороны Кастилии. Разумеется, что я употребляю слово «Арагон» в его теперешнем значении, а не для обозначения только еще возникшего средневекового государства того же имени.

393

У Dozy «Recherches I, 212» не совсем понятно, с самого ли начала и без затруднений ли Хакам решился на признание независимости семейства Каси или после тщетной попытки добиться их покорности.

394

Как замечает Dozy (Histoire, II, 99), причина этого разрыва неизвестна. Но не в связи ли он с возраставшими несогласиями между кордовскими факихами, которые жили душа в душу с ренегатами, с одной стороны, и христианами – с другой? В 198 (814) г. главный зачинщик кордовского восстания – факих Яхья бежал в Толедо к союзным ренегатам и христианам; теперь тот же Яхья поднял травлю на кордовских христиан; это легко могло отразиться на отношениях между мусульманами и христианами в Толедо. Ср. также: Histoire, II, 161.

395

Калат, а в соединении со следующим словом «кала» означает замок, крепость; поэтому Калат-Рабах значит «замок Рабаха», Калат-Эйюб – «замок Эйюба» (Калатайюд, к югу от Сарагосы), Алькала = Аль-Кала – «замок».

396

Правда, что между ними лежала еще область Гвадалахара, правитель которой был на стороне Кордовы; но область эта была слишком мала, чтобы оказывать серьезное влияние на ход главнейших событий.

397

Джезира значит остров, а полное имя: «зеленый остров».

398

Это «он» еще в современном испанском языке употребляется для выражения значительности предмета или личности; например, «дата» – «кинжал», «датой» – «большой кинжал»; в старое время это окончание часто прибавлялось к арабским именам, как бы в виде почетного титула.

399

Дози в введении к его изданию Ибн Азари (Лейден, 1848–1851).

400

Название это – искаженное Monte Sacro; место это лежит к северо-востоку от Гранады – Эльвиры.

401

По-арабски «аль-гарб» – «запад» (от того же корня, что и Аль-Магриб).

402

Точной даты мне не удалось найти, но приводимая мною, сообразно с последовательным ходом событий, по всей вероятности, близка к истине.

403

Аль-Хамра – «красный» (замок). Высказанное раньше предположение, что название этого знаменитого дворца находится в связи с прозвищем последних королей Гранады – «Бену-ль Ахмар» (то есть «сыновья красного»), ошибочно. Мы видим, что уже в III (IX) столетии существовал и сам замок, и это название.

404

Булах, нынешний Агвилар.

405

Вероятно, 16 апреля = 3 мухаррема, по Дози. Ибн Азари говорит, что Абдулла выступил из Кордовы 1 сафара =15 мая.

406

Это имя, как и другие испанские имена, например Леон, Паскуаль и проч., часто встречаются у ренегатов, конечно несколько видоизмененные; арабы пишут: Лоб, Лохон, Башкуваль.

407

У Дози в Histoire, II, 320, примет. 8, как и в введении к Ибн Азари, с. 50 – обозначено 14 января, и в своих Corrections sur les textes du Bayano’l-Mogrib etc. (Лейден, 1883), где он точнее обозначает дошедшую до нас магометанскую дату, он не изменил христианскую. Но по таблицам Вюстенфельда, как и по «Art de vérifier les dates», 277 г. начался 25 апреля 890 г., значит, четверг 22 рамадана приходится на 7 января 891 г.; по всей вероятности, тут маленький недосмотр со стороны Дози. 23-е число, приводимое арабским историком, представляет одну из неточностей обозначения дат (о которой мы говорили выше), следовательно, 7 января и есть тот день, о котором идет речь.

408

The Talisman, Chap. XXVII.

409

Хаджиб, собственно, соответствует камергеру. В Испании это титул великого визиря.

410

Приводимый у Дози 909 (296/97) г. (Histoire, II) мы не находим в датируемом им месте из Ибн Халдуна Булакского, изд. IV; это тот же год, в котором Абдулла Шиий освободил Убейдуллу из плена в Сиджильмасе. Возможно, что Ибн Хафсон вошел в сношение с Убейдуллой тотчас после его побед над Аглабидами; но едва ли можно утверждать, что это произошло в том же году.

411

Дози, Histoire, II.

412

A. Fr. V. Schack. Poesie und Kunst der Araber in Sicilien, Berlin, 1865. I, 51.

413

То есть золотых.

414

Из сопоставления числа домов с цифрой населения мы заключаем, что в счет вошли не дома, как хозяйственная единица, а отдельные строения, которых при одном доме может быть несколько.

415

Сакалиба, как их называют арабы, вставляя букву «к», как и в немецком слове – Sklav.

416

По различным источникам, от 4 до 13 тысяч.

417

Иоанном фон Герцем, в дошедшей до нас биографии которого мы находим немало интересных и важных замечаний по поводу порядков в Испании того времени. Ср.: Дози, Histoire, III.

418

Cp.: v. Schack, Poesie und Kunst der Araber in Spanien, Berlin, 1865, II.

419

Шент-Эстебан (или Каштер-Морош, то есть Кастро-Морос), по верхнему течению Дуэро.

420

Слово «Риф» у арабов обозначает плодородную низменность вообще, а в частности прилагается в Северной Африке к узкой северной береговой полосе между Тетуаном (Тетавином) и устьем реки Молухи. Это область известных в нашем столетии пиратов Рифа (которая, следовательно, не имеет ничего общего с рифами – скалистым островом).

421

Направления похода нельзя точно установить, так как нам неизвестно положение Мутонии, места битвы, но вероятнее всего, что этот набег был совершен на места соседние с только что опустошенными христианскими округами.

422

Это древняя Калагуррис; следовательно, на этот раз название это не имеет ничего общего с арабским Кала.

423

Арабское слово («кудра») обозначает борьбу с полною уверенностью в успехе.

424

Более подробное изложение взаимных отношений христианских государств, их внутренних порядков, междоусобных войн и проч. см.: Н. Prutz, Staatengeschichte des Abendbandes im Mittelalter, т. II.

425

То есть арабам, как потомкам Измаила, сына Агари.

426

Каид – дословно «предводитель», обыкновенно обозначает у испанских арабов генерала или адмирала; различие сухопутного войска от флота соблюдалось только для низших степеней; начальники же назначались безразлично в войско и во флот.

427

Здесь мне пришлось, не без больших колебаний, отступить от Дози. Он говорит 1) в Histoire III о неудавшейся высадке Талиба в 955 (344) г. и 2) там же о разграблении Сусы, Мерсаль-Хараза и Табарки Ахмедом ибн Налом в 958 (347) г. Как на источники он ссылается 1) по-видимому, на ибн Азари, т. III (дело в том, что цитата его относится к началу параграфа, а другой ссылки нет) и 2) на Ibn Khaldoun, Histoire des Berbers, t. II, de la traduction; cm. Ibn-Adbâri, t. II; но надо сказать, что y Ибн Халдуна прямо сказано: «Ан-Насир, властитель Испании, тотчас (то есть в 344 г.) доверил своему клиенту Талибу начальство над флотом и послал его к берегам Ифрикии. Не будучи в состоянии сделать высадку, благодаря сопротивлению, оказанному ему войсками аль-Муызза, Талиб удалился; но, возвратившись в те же места в следующем году (то есть, значит, в 345-м) с флотом, состоявшим из семидесяти кораблей, он поджег Мерсаль-Хараз, опустошил окрестности Сусы и разгромил округ Табарки». (То же и в истории Фатимидов IV, 46, Булакск. изд.) Это тот же поход, о котором говорит Ибн Азари, II: «И в 345 году Талиб, начальник Насирова флота, разграбил береговую полосу африканской области шиитов». Но под 347 г. в цитированном у Дози месте Ибн Азари (II) нет ничего, кроме подробного описания событий, происшедших в Кордове после того, как каид Ахмед ибн Нала, на основании повеления халифа от 1 мухаррема, 8-го того же месяца, покинул столицу, а после этого только сказано: «И в джумаде II того же года (в августе – сентябре 958 г.) было получено донесение начальника флота Ахмеда ибн Нала из города Азлана (см.: Дози, Corrections sur les textes du Bayan etc., Лейден, 1883) округа Тлесена, который сообщал» и т. д. (следует донесение о походе Джаухара, ср.: Мюллер, II). Всякого другого автора я заподозрил бы в том, что он спутал экспедицию Талиба в Сусу с походом Ахмеда к побережью Тлемсен, снаряженным для защиты прибрежных владений Омейядов против Джаухара; но Дози я не позволяю себе заподозрить в этом, пока еще не исключена возможность предположить, что другие источники, на которые он случайно не сослался, дали ему достаточное основание обвинить Ибн Халдуна в смешении. Правда, что все-таки осталась бы разница между Дози и Ибн Азари в приводимых годах: 344 и 345.

428

Маккари, I.

429

Он, конечно, имеет в виду лунный год; по такому расчету он прожил 73 года, а процарствовал 50 лет.

430

Cp.: V. Schack, Poesie und Kunst der Araber in Spanien und Sicilien. Berlin, 1865. 1, 40; R. Gosche, die Alhambra und der Untergang der Araber in Spanien (Vortrag) Berlin, 1854. S. 16. Книга Schack написана с большим умом и очень увлекательно: богатый материал обработан положительно художественно и вместе с тем вполне научно; книга Gosche в беглом и остроумном обзоре этого богатого материала дает живое представление о предмете. В моем изложении я выдвигаю на первый план политическую историю, поэтому я могу только вскользь коснуться этих вопросов, тем более я советую обратиться к двум названным сочинениям, в литературном отношении превосходным.

431

Арабы называют его Романом: но так как посольство было в 338 (949) г., то это, вероятно, был Константин VII, преемник Романа, изгнанного уже в 944 г.

432

Дози, Histoire, III, 109.

433

Надо сказать, что Мусхафий был родом бербер; но в противоположность к «славянам», арабов, берберов и испанцев, представителей гражданского управления, можно назвать «арабской» партией.

434

То есть солнечных лет; он родился в 327 (939) г.

435

Мухаммеду ибн Абу Амиру тогда было 37 лет, и у него уже было несколько подраставших детей. Нам неизвестно имя упомянутого здесь; впоследствии одного из его братьев постигла такая же участь.

436

Вероятно, он получил это прозвище за свою скупость.

437

Собственно, «одаренный (Богом) победой».

438

Дата эта не достоверна, хотя очень правдоподобна.

439

Шериф значит «благородный»; и этот титул на западе обыкновенно принадлежал потомкам Мухаммеда, как в Персии сейид или имам-заде.

440

По-арабски Колумрийя, латинское Conembriga.

441

Не в Коране (Дози, Histoire, III), а в преданиях пророка, как сообщает мне мой друг Dr. Snouck Hurgronje (например, у Бухарин, в главе «Джихад»).

442

Μήκινεóν κακóν εν κείμενον

443

Эту часть войска я далее, для краткости, буду называть просто «славянскою». Понятно, что под начальством «славянских» генералов кроме христианских наемников были и испанско-арабские войска, тогда как берберы обыкновенно являются без примеси других элементов.

444

Арабы называют их одним словом: Мулук-ат-таваиф, «короли разъединенных племен»; этим словом они называют, например, Диадохов Александра Македонского.

445

Собственно, «святая Мария ибн Разина» (Шент-Марийят-ибн-Разин).

446

Как ни чудовищна нам может показаться эта мысль, но мы должны сказать, что после подавления мусульманского восстания в Альпухарре очень набожный христианский священник в записке (поданной Фердинанду Католику) высказал убеждение, что «позволительно и полезно убить всех морисков». См.: V. Schack, Poesie und Kunst der Araber, II.

447

По арабскому произношению Ишбилийя.

448

Я должен здесь обратить внимание на некоторое хронологическое затруднение, которое Дози (Histoire, IV и Note А.), по-видимому, упустил из виду. Он решился предположить, что появление лже-Хишама и смерть Хаммудита Яхьи произошли в 426/27 (1035) г., но в это время, согласно его же указанию (там же), подтверждается Ибн Хаддуном (изд. Булакское IV), Измаил вовсе не был еще властителем Толедо, которым он завладел лишь в 427 г. Правда, что 427 г. начинается 1 ноября 1035 г., но невозможно допустить, чтобы в течение одного месяца (ноября) произошли завоевание Толедо Измаилом, его поход в Калатраву (подтверждается Аббад. II), бегство лже-Хишама в Севилью и события, за которыми последовала смерть Яхьи. С другой стороны, другая дата, о которой может быть речь по поводу этих событий, начало 429 г. (конец 1037 г.), также неправдоподобна; дело в том, что когда после смерти Яхьи кади угрожал войною Зухейру Альмерийскому, последний просил помощи у Хаббуса Гранадского; но Хаббус умер в июне 1038 г. (Дози, IV); что все вышеупомянутые события могли произойти с ноября 1037 до июня 1038 г., мне также кажется сомнительным. Но во всяком случае, это скорее возможно, чем примирение дат, указанных в начале примечания; несмотря на это, я и здесь на основании печатного материала не решаюсь высказаться решительно и придерживаюсь в тексте, как и всегда, Дози.

449

Но еще не халифом, как сообщает (несомненная описка) Дози, Histoire, IV. Этот титул он принял только в 440 (1048/49) г., ср.: там же, с. 66, и Абд аль-Вахид, History of the Almohades, изд. Дози, с. 45, строка 13; 49, 2; Ибн аль-Асир, изд. Торнберга IX 197, 2; 198. 7 (очевидно, что оба пользуются Хумейдием, ср.: Gayangos, History of the Mohammedan Dynasties in Spain, II, Appendix, с. XVIII, XXII).

450

По Дози, Histoire, IV, в 1041 (432/33) г.; в 434 (1042/43) г., по Ибн аль-Асиру, изд. Торнберга, IX, и по Ибн Халдуну (у Gayangos, History of the Mohammedan Dynasties in Spain II; в издании булакском, IV, стоит 438 г. (sic!)). Дози, быть может, имел в виду только приблизительное обозначение по Абд аль-Вахиду, History of the Almohades, 2 ed., и Хумейдию (у Gayangos, II, App. XIX); единственная верная дата – по-видимому, подтвержденный Ибн Бассамом год смерти Неджи – 434 (1043; Hist. IV).

451

Впрочем, не установлено, было ли нападение со стороны христиан до или после возмущения Измаила; но ввиду близкого совпадения по времени этих двух событий я позволил себе установить причинную связь между последними и малодушием Мутадида, которое иначе кажется неожиданным (ср.: Дози, Histoire, IV); впрочем, я должен сознаться, что для объяснения первого из названных событий, пожалуй, достаточным основанием является неустойчивость мусульманских князей, о которой речь впереди.

452

Подробнее об этом у Дози, Recherches sur l’histoire et la littérature de l’Espagne, II.

453

См. подробнее об этом в ясном и сжатом изложении: A. v. К. Kremers. Ibn Chaldun und seine Culturgeschichte des islamischen Reiches (в записках историко-филологического отделения Императорской академии наук в Вене; т. 93, 1879; издано также в виде отдельного оттиска).

454

По-арабски Ас-Сахра (собственно серовато-красноватая) – «пустыня», «степь», множ. число: Ас-Сахара. Сахель, как теперь называют западную половину, специально «песчаная пустыня».

455

Так называют культурную страну севера в отличие от самой горной цепи Атласа и пустыни с ее оазисами.

456

Сенегал – переделка из слова «Аснагеп» или «Сенаген», берберское множественное число от слова «Санаг», то же, что Санхаджа (de Siam, Histoire des Berbers par Ibn Khaldoun, т. II, Алжир, 1854).

457

Ибн аль-Асир, издание Торнберга, приводит несколько обяснений ношения лисама, однако все они более или менее неправдоподобны. Это особая повязка, закрывающая все лицо, кроме глаз.

458

Сообщаемые ниже данные относительно появления альморавидов до 460 (1068) г. мною взяты у Ибн Халдуна (по вышеупомянутому переводу de Slane, II), а отчасти из «Рауд аль-Киртас», «Бумажные луга», летописи Ибн Абу Зера, изданной и приведенной Торвбергом под заглавием Annales Regum Mauritaniae, Упсала. В последующих ссылках я называю это сочинение просто «Киртас»; в данном случае они гораздо более сходятся с Ибн Халдуном, чем с Ибн аль-Асиром, рассказ которого представляет существенные отступления. Но мы, конечно, не в состоянии точно восстановить истинный ход событий; вследствие этого я прошу смотреть на дальнейшее изложение только как на приблизительное указание на положение дела. Особенно ненадежны года событий до 450 (1058 г.), так как здесь мы встречаемся с существенными разногласиями между «Киртасом» и Ибн Халдунон.

459

Ифрикия – «Африка», нынешний Тунис.

460

Или рабиту; значение этого слова обясняет de Slane (Histoire des Berbers, I), говоря, что рибат первоначально означает сторожевой дом или укрепление (ср.: впрочем, по поводу объяснения de Slane, в словаре Лэна: rabata III и ràbit), каких немало было во многих местах на границах области ислама для защиты их против неверных. В такие рибаты удалялись люди, которые подвиг усердной молитвы хотели еще усугубить участием (действительным или только по виду) в «священной войне»; поэтому впоследствии название «рибат» получали удаленные от населенных мест скиты, назначенные только для мирного подвижничества. Впрочем, рибат Абдуллы, как видно будет из дальнейшего изложения, имел характер действительного военного форпоста ислама в области неверных.

461

В сочинениях западных историков имя Ташфин пишут нередко неверно или сбивчиво. Наиболее верная транскрипция этого имени Таш(е)фин (Tâsch(e) fîn), с едва произносимою гласною между шиф. У арабов гласную эту можно изобразить либо буквою «и», либо «у», почему мы и встречаем то Ташифин, то Ташуфин, а так как в Магрибе в то время а уже произносилось как ä (è = s) или даже é, то Дози, например, был прав, когда он писал Téchoufîn. Но В. Schirrmacher, например, в своей достойной «Истории Испании» (Heeren-Ukert, XLII, 2 В. IV Gotha, 1881) не понял транскрипции Дози и пишет Teschûfin.

462

Здесь я следую Дози (Essai sur l’histoire de l’Islamisme, trad, par Chauvin, Лейден, 1879), который довольно основательно приводит в связь факты, дошедшие до нас в ничтожном количестве.

463

Это я заключаю особенно из того, что он не сумел в достаточной мере воспользоваться достигнутыми им и его воинами успехами в Испании.

464

Собственно, название это пишется «Маарракуш», а выговаривается «Маррекош», отсюда испанское Marruecos, а затем наше Марокко.

465

Не позже, потому что в этом году умерла Зейнаб (см. в тексте). По Ибн аль-Асиру (IX, 428, изд. Торнберга), у которого мы не находим приведенный выше хотя и не достоверный, но характерный анекдот, Абу Бекр умер в 462 (1069/70) г., будучи общепризнанным (следовательно, и Юсуфом, хотя бы формально) главою альморавидов, и Юсуф в этой роли был просто его преемником. На основании различных источников можно строить различные предположения о действительном ходе событий.

466

В последующем изложении столкновений между византийцами и мусульманами в Италии и Сицилии я кое в чем отступаю от Herzberg (Geschichte der Byzantiner), основываясь на Amari, Storia dei Musulmani di Sicilia. Vol. II, Fireuze, 1658, которым Herzberg, по-видимому, не пользовался. Более старые источники, которыми он пользовался, ввели его в заблуждение, особенно на с. 225, где он приводит одно и то же событие, но в двух различных вариантах: здесь достаточно заметить, что Ахмед-Акхаль и Абулапхар – одно и то же лицо (Amari II), а вместо Абукаб должно быть Абу-Хафс (Амари II). В изложении некоторых других подробностей мне также, не без основания, пришлось отступить от него.

467

Между Россано и Котроне, у Тарентского залива.

468

Впоследствии выговаривалось как Буджайя; теперь у французов Бужи, у итальянцев – Буджия.

469

В этом и состоят те «чрезвычайные полномочия» (Herzberg, указ, соч., с. 185), которые выражаются в титуле Тадж ад-Даула, «венец царства» (а не Аид (?) ад-Даулет); cp. Amari, II, 348.

470

См. подробнее об этом у Herzberg «История Византии».

471

Ср.: А. V. Cremer. Geschichte der herrschenden Ideen des Islams, Leipzig, 1868.

472

Пусть читатель вспомнит, что у магометан, как и у евреев, свинья считалась самым нечистым животным.

473

По-арабски «сейид», в западном произношении «сид» – «господин», весьма употребительный титул властителей и вождей. В женском роде то же слово произносится «ситта».

474

Кампеадор, как теперь известно, значит просто борец, который, по обычаю того времени, вызывал между двумя стоявшими друг против друга войсками на единоборство самых сильных бойцов, как то делали Гильдебрант и Гадубрант.

475

См.: Дози, Recherches, Лейден, 1881. II.

476

Избранные стихотворения его приведены в переводе у v. Schack, Poesie und Kunst der Araber, I.

477

Относительно этой даты см. у Schirmacher, Geschichte von Spanien, IV, 83, Anm. 2. Превосходная книга Ширмахера, составляющая продолжение начатой в собрании Heeren Ukert истории Испании Lembke и Schafer, свободна от пагубного влияния Condes и в общем служит вполне надежным пособием, тем более что автор с большим трудом изучил часть арабских источников в оригинале. Мешают только, если не считать отдельных, редко встречающихся промахов, многочисленные ошибки в транскрипции арабских имен, которые нередко даже подают повод к недоразумениям, хотя вполне простительны, если принять во внимание, что автор – не ориенталист.

478

«Эмир мусульман»; полного титула халифов «эмир аль-муминин» альморавиды не приняли, так как они, в качестве правоверных суннитов, признавали, хотя бы номинально, багдадский халифат Аббасидов.

479

Согласно «Киртасу» в 515 (1121) г., что, однако, не вяжется с борьбой Али в шаввале 514 (1120) г. в Марокко с Махди Мухаммедом. «Киртас», к сожалению, нередко сообщает неточные даты; последняя дата, судя по другим указаниям, достоверна, но в таком случае, конечно, первая не верна.

480

Тумарт, по-видимому, переделанное на берберский лад имя Омар.

481

Мне кажется, что Ширмахер (Gesch. Spaniens, IV) ошибается, настаивая, вопреки мнению de Slane, на том, что Ибн Тумарт застал там самого Газзали. На «Киртаса», конечно, нельзя положиться, но Абд аль-Вахид прямо говорит, что Ибн Тумарт познакомился с Газзали в Сирии. Это невозможно, так как в 500 (1106) г. Газзали уже покинул Сирию, между тем как Ибн Тумарт в 501 (1107) г. только еще собрался в путь, и притом сначала направился в Кордову. Из этого следует заключить, что указание это не основано на положительных данных, но является просто чьей-либо догадкой; кто-нибудь, может быть, слышал, что Газзали в 500 г. был в Сирии, не зная при этом, что в том же году он снова покинул эту страну. Остается еще чисто теоретическая возможность, что Ибн Тумарт мог встретить Газзали в Багдаде, где тот вторично преподавал в Низамии, но, вероятно, самое короткое время (см.: Gosche, Ueber Ghazzâlis Leben und Werke. Abhandlungen der Akademie zu Berlin, 1858); но нет никаких указаний на то, что это действительно случилось. Что Абд аль-Вахид «ближе стоял к событиям» (Schirrmacber, О. С.) – это верно, однако это не помешало тому, что и в остальном его рассказы об Ибн Тумарте местами носят несомненно сказочный характер. Нельзя согласиться и с тем, будто система Ашари «считалась еретической». Правда, что та школа староверов, которая, подобно западным маликитам, без всяких рассуждений зубрила предания, считала систему Ашари еретическою; но уже Низам аль-Мульк запретил публично проклинать ашаритов (Ибн аль-Асир X, изд. Торнберга). Чтобы не нагромождать здесь примечаний, я впредь не всегда буду мотивировать свои отступления от Ширрмахера.

482

Cp.: W. Spitta, Zur Geschichte Abu’l-Hasan al-Asch’aris. Leipzig, 1876.

483

См.: Дози, Essai trad. p. Chauvin, c. 373 и след.; источником служит Ибн аль-Асир (у de Slane II, изд. Торнберга X).

484

То есть исповедание единства Божия. Словом этим часто кратко обозначается сущность главного догмата мусульман, в смысле «вероучения ислама» вообще; но здесь смысл его в ашаритском противопоставлении понятия единства Бога старому ортодоксальному представлению о руках, о лике Божием и проч.

485

Это по Ибн аль-Асиру (изд. Торнберга), X, 407, и по «Киртасу», с. 157 перевода; в 522 (1128) г., по Ибн Халдуну (de Slane) II, 173. Первые даты и здесь также нередко приводят к противоречиям и требуют дальнейшего исследования.

486

Mozarabe – испанская переделка арабского слова «муста’ариб», что приблизительно значит «арабизированный».

487

Cp.: V. Schack, Poesie und Kunst der Araber II; начата была постройка при Абу Якубе (Schirrmacher, Geschichte von Spanien, IV). Понятно, что можно допустить и более раннее возникновение нижней части Жиральды, единственной сохранившейся в прежнем виде (верхняя часть была перестроена христианами), у. Schack.

488

Эта же тема разработана была и ранее другими философами, например, Авиценной (Ибн Аби Усейбия II), но, вероятно, их труды погибли. Книга Ибн Туфейля несколько раз переводилась на европейские языки; так, например, «Der von sich selbst gelehrte Welt-Weise… herausgeg. von I. G. P., Frankfurth und Nürnberg, Bey Peter Conrad Monat, 1726».

489

Или Хисн-аль-Укаб, «орлиный замок», как называют это место арабы.

490

Абд аль-Вад, вероятно, берберское сокращение часто встречающегося имени Абд аль-Вахид.

491

Испанцы пишут Mequinez.

492

Указание на то, будто число жителей в Кордове того времени было более миллиона, несомненно, преувеличено. Даже в период расцвета оно не было более 500 тысяч.

493

Ибн аль-Ахмар присягнул сперва Ибн Худу, потом багдадским Аббасидам, затем, наконец, тунисским Хафсидам; после смерти Абу Зекерийи он сам принял удобный титул эмир аль-муслимин, «властитель мусульман», правда звучавший гораздо величественнее, чем соответствующее действительности звание «слуга неверных».

494

Мы приведем классический пример того, как мало заслуживают доверия даже самые точные известия западных летописцев о мусульманских делах. Об участи Загалла мы имеем очень подробное известие по христианским источникам (см.: Miguel Lafuente Alcantara, Historia de Granada, Гранада, 1846), согласно которым этого несчастного князя после бегства из Испании у Меринидов в Феце постигло несчастье: он был ослеплен и кончил жизнь нищим. О нем же Маккари сообщает (и дон Мигуэль не упустил из виду это известие), что он бежал из Испании в Оран и Тлемсен; а в Тлемсене несколько лет тому назад найден, несомненно, принадлежащий ему надгробный камень, внешность которого показывает, что он не мог принадлежать слепому нищему; см.: de Longpérier в Journal des Savants, 1881.

495

Впервые это сделал Pascual de Gayangos в Memorial historico espanol t. X, no de Longpérier, указ. соч. Сочинение Паскуали мне недоступно, но de Longpérier перепечатал родословную Насридов, которая находится также в полном соответствии с данными монет у Fr. Codera у Zeidin, Tratado de numismatica arabigo – espanola, Мадрид 1879. Мы приводим имена и время правления всех эмиров (при этом мы обозначаем перерыв законного престолонаследия вследствие дворцовых переворотов и тому подобного (*), а наследование не по прямой линии, различные периоды правления одного и того же эмира, свергнутого и затем вновь возведенного на престол, мы обозначаем посредством a, b.): 1. Мухаммед I 629–671 (1232–1272); 2. Абу Абдулла Мухаммед II, аль-Факих 671–701 (1272–1302); 3. Абу Абдулла Мухаммед III701—708 (1302–1309); *† 4. Наср Абуль Джуюш 708–713 (1309–1314); 5. Абуль Валид Измаил 713–725 (1314–1325); 6. Абу Абдулла Мухаммед IV 725–733 (1325–1333); *†. 7. Абуль Хаджжадж Юсуф I 733–755 (1333–1354); 8а. Абу Абдулла Мухаммед V 755–760 (1354–1359); *† 9. Измаил II 760–761 (1359–1360); *† 10. Абу Абдулла Мухаммед VI (у испанцев – El Rey Bermejo) 761–763 (1360–1362); 8b. Мухаммед Г 763–793 (1362–1391); И. Юсуф II Абу Абдулла 793–798 (1391–1395); 12. Мухаммед VIF, 13. Юсуф III (до 1423 г.?); 14с. Мухаммед VIII, аль-Хайсар el Rey Izquiredo, 1428 г.?; *† 15. Мухаммед IX, ас-Сагир, Маленький, до 1428; 14d. Мухаммед VIII1428-1432; *† 16. Юсуф XV (1432); 14е. Мухаммед VIII835-849 (1432–1445); *† 17. Мухаммед X, аль-Ахнав, Кривоногий, 849–859 (1445–1454); * 18. Саад (известный только по монетам); 19. Абуль Хасан Али до 887 (1482); 20. Мухаммед XI Абу Абдулла (Боабдиль, el Rey Chico) и *† Мухаммед XII аз-Загалл.

496

См.: Ибн Халдун, Histoire des Berbères, trad, par de Slane, т. IV, Алжир, 1856.

497

Рассказ о предательской казни Абенцерагов в том виде, как он обыкновенно приводится в старых исторических сочинениях, действительно можно считать только сказанием. Все попытки более или менее обосновать его исторически довольно сомнительны, так как его можно по произволу усмотреть во всех тех случаях, когда эмир велит казнить нескольких человек: ср. Gayangos, History of the Mob. Dynasties in Spain; Miguel Lafuente Alcautara, Historia de Granada, III, а для распространенного предания Modesto Lafuente, Historia General de Espana, IV, Madrid, 1869. При этом дон Модесто, по моему мнению, напрасно упрекает дона Мигуэля за отступление от старого сказания Perez de Hita: если вообще Абенцераги когда-либо были казнены, то это было, несомненно, не дело Боабдиля, главными приверженцами которого, по показаниям добросовестных летописцев, были именно Абенцераги. Едва ли вообще когда-нибудь удастся выяснить действительную историческую подкладку этого сказания (cp.: v. Schack, Poesie und Kunst, II); однако одно выражение единственного магометанского современника, который нам сообщает об этом событии (Müller, Die letzten Zeiten von Granada, München, 1863), по-видимому, указывает на Абуль Хасана, как думает и дон Мигуэль.

498

К тому, что v. Schack (Poesie und Kunst der Araber, II) говорит о сожжении арабских книг христианами, мы приведем еще на память следующее: когда меринидский султан Абу Юсуф Якуб в 684 (1285) г. между прочим вмешался в испанские дела и при этом достиг некоторых успехов, он при заключении мира потребовал выдачи арабских рукописей, найденных в завоеванных городах. При этом Санхо IV оставил для просвещения своих подданных сочинения, касавшиеся истории, медицины и т. и., и осчастливил Меринидов главным образом богословскими сочинениями. С каким бы удовольствием этот благородный князь послал все сочинения в Фец, где они, по всей вероятности, сохранились бы и до нашего времени, если бы он мог предвидеть, что со временем одержимый религиозным фанатизмом Фердинанд не только прогонит мавров, но и сожжет их сочинения.

499

Говорят что Абенцераги – потомки бывшего визиря Ибн Серраджа («сын седельника»), а Зегриды – люди из Загра, пришедшие в Гранаду. И то и другое возможно, но недостоверно; у мусульман мы находим на это лишь намеки.

500

Собственно, по-арабски: Сурайя. Перевод этот произвольный, но соответствует смыслу, так как на Востоке сулящее благодать и благословляющее созвездие Плеяд, обозначаемое именем Сурайя, является таким же желанным, как мучимому долгою ночью северянину свет Утренней звезды.

501

Müller, указ. соч.

502

См.: Gosche, Die Alhambra und der Untergang der Araber in Spanien, Berlin, 1854.

Content

Август Мюллер
История ислама. С основания до новейших времен

Том 3

Книга первая Новая жизнь на Востоке

Глава 1 Персидская нация

Глава 2 Возникновение персидских государств

Глава 3 Саманиды и буиды

Глава 4 Султан Махмуд из Газны

Книга вторая Кочевание турок

Глава 1 Сельджуки

Глава 2 Турки, ассасины и крестоносцы

Глава 3 Разложение Сельджукского царства

Глава 4 Нуреддин и Саладин. Западная Азия во время Крестовых походов

Глава 5 Восточные государства и предвестники катастрофы

Книга третья Нашествие монголов

Глава 1 Чингисхан и Хулагу

Глава 2 Ильханы и мамелюки

Глава 3 Тамерлан

Книга четвертая Конец средневекового Востока и новое время

Глава 1 Наследие Тимура и Османское царство

Глава 2 Новая Персия и ханства

Глава 3 Великий Могол

Том 4

Книга пятая Утверждение и расцвет арабского государства в Испании

Глава 1 Курейшитский сокол

Глава 2 Арабы и испанцы

Глава 3 Кордова

Глава 4 Регентство и междоусобная война

Книга шестая Берберы и вытеснение ислама из Западной Европы

Глава 1 Севилья

Глава 2 Берберы в Африке и Сицилии; альморавиды и альмохады

Глава 3 Гранада

Примечания